Благость

Глава 1

Вы когда-нибудь целовались в церкви? Не во время вашего венчания, конечно, а просто зайдя туда обычным будним днём, спрятавшись в укрытии высокой колонны или хора, обступающего неф по бокам. Или вы из тех, кто считает подобное богохульством? И Маря так говорила. Но спустя пару дней уже сама тащила меня в Petrikirche, лютеранский приход на Малой Конюшенной, ставший нашим тайным местечком. Мы пристрастились заходить туда чуть ли не каждодневно и уединяться на дальних скамьях, невидимые ни для кого, кроме самого Бога.

Надеюсь, Он не сильно гневался на нас за то, что мы там делали... Всё-таки, любовь — это благо. Он сам говорил людям любить друг друга. Лично мне всегда казалось, что Он радуется нам. Но Маря полагала иначе. Считала наши маленькие проказы чем-то запретным. Отчасти и я соглашался. Но, всё же, каждый раз, прижимая её к деревянной стенке органа и продираясь носом сквозь закрывающие шею каштановые волосы, я не мог не разводить в душе руками под укоризненными взглядами святых Анны и Петра, которым эта церковь посвящена.

Кстати, о её волосах. Тогда она пользовалась шампунем с ароматом берёзы. И вот однажды, вынырнув из очередного погружения в эти лесные чащи, я спросил:

— Помнишь тот момент в Библии, когда Мария, дочь Лазаря, омыла Иисусу ноги своими волосами?

Не отрывая от меня своего хитрого взгляда, Маря покачала головой:

— Я не читала Библию.

На самом деле она тогда не успела договорить, потому что я прервал её поцелуем.

— Как ты думаешь, — спросил я, оторвавшись от её никогда не крашенных губ, — какой запах был потом у её волос? Это ведь ноги Иисуса, они наверное пахли чем-нибудь особенным. Ладаном, или вроде того.

— Ты что, дурак? — запрокинула от смеха голову Маря. Мне нравилась её дурашливая манера смеяться. — Такие шутки у тебя...

— Так я не шучу, — ответил я вполне искренне.

Поначалу мы вообще-то побаивались целоваться в этом священном месте и делали это нерешительно, украдкой. Но мне нравилось чувствовать себя эдаким дьяволом-Мефистофелем, который с Богом "на "ты" — при всём моём уважении к христианству. Нравилась сладость запретного, и в то же время меня возмущало это ханжеское "В церкви нельзя!", или "Ты что, мы же в церкви!". Я не вижу ничего плохого в поцелуях. Люди ведь от любви целуются.

Кстати, с любовью всё было не так просто... Маря постоянно вспоминала своего бывшего. Не могла забыть его, страдала, плакала по ночам. И говорила об этом мне.

Сначала я пытался делать вид, будто мне всё равно. Но потом понял, что обманываю себя, и её рассказы всё же оставляют заметные следы на теле моего самолюбия. И всё же я никак не мог взять в толк, как в этом существе, наглухо, словно жертва изнасилования, застёгнутом в овечье пальто-тулуп, совмещаются способность носить ментальный траур по бросившему её парню с одной стороны, и целоваться взасос со мной уже на второй день нашего знакомства — с другой.

Порой меня посещало подозрение, будто я повстречал не девушку, а дьявола. И это он — а не я его! — совратил меня в церкви, заставив совершать богохульство. И это он выносил мне мозги и заставлял тратить на него уйму свободного времени. А если я не делал этого — обижался (надо сказать, очень мило). Настолько мило, что ради этого дьявола я готов был стать сатанистом самого крайнего толка.

Как-то сидели мы с ним в хоре, целовались. И тут заходит в зал темноватый молодой человек в костюме, с какими-то кипами в руке. Мы притаились. Но он прошёл через неф, не заметив нас, сел за орган и разложил бумаги, которые оказались нотами, перед собой. Мы с Марей переглянулись. Органист заиграл "Весну" Вивальди. Эта мелодия узнаваема с первых нот, вы все её знаете. Маря сжала мою руку крепче, буквально вцепилась в рукав зимней куртки:

— Это же она! Она! — не сдерживала она громкого шёпота. — Моя любимая!

Я с умилением взглянул на своего чертёнка. Она говорила мне ранее, что услышала эту мелодию где-то давно и пыталась найти в интернете; долго не могла, но, в конце концов, у неё получилось, и с тех пор она заслушала её "до дыр".

Под поспешные аккорды мы перебрались поближе к органу, оставаясь незаметными, и сели почти за самой спиной у поглощённого божественными нотами музыканта. Мы сидели в обнимку и даже почти не целовались, радуясь такому совпадению — любимая музыка Мари, и в церкви! Будто специально для нас. Будто чей-то ласковый подарок...

— Мне друг давний всё написывает, — сказала мне Маря, когда мы зашли в один из следующих дней в Petrikirche.

— Какой друг? И что он говорит? — попытался я сделать безразличное выражение лица, хотя в душе захотелось послать её со всеми её историями на месте.

— Давний... Пишет, что всегда любил меня. И теперь, когда узнал, что парень от меня ушёл, видимо, хочет подкатить, — констатировала Маря, толкая увесистую дверь. Она и сама была не в восторге от таких поклонников.

— Скажи ему, что я теперь с тобой.

За дверью начиналась толстокаменная винтовая лестница этажа в три, ведущая на хоры. Маря шла впереди, как обычно, медленно, ступень за ступенью, а я терпеливо следовал и супился угрюмо у неё за спиной.

— Он говорит, — остановилась Маря посреди пути и обратилась ко мне, — что ты просто хочешь меня трахнуть. А у него настоящие чувства.

— Возможно, возможно, — лукаво улыбнулся я, поднявшись до Мари и приобняв её за фигуристую талию.

— Но он ошибается, — отодвинула она меня пальчиком.

— Ты так думаешь?

— Да. Ведь трахнуть хочу я тебя.

Минуты три мы терзали друг друга на винтовой лестнице, и это был самый горячий поцелуй за всю историю наших отношений (если их можно так назвать).

Тогда я впервые поразился количеству потенциальных партнёров, которые крутятся около девушки. Я как-то внезапно осознал, что вот он есть я, с которым эта девушка обжимается в лютеранском приходе святых Анны и Петра; кроме меня у неё есть ещё бывший, которого она до сих пор любит и по которому проливает каждую ночь слёзы; а кроме нас двоих есть ещё куча друзей и знакомых разной степени дальности, которые в любой момент могу занять моё место в точности так же, как я занял место того самого бывшего. И не сказать, чтобы это осознание повергло меня в какие-то сильные переживания. Я вообще стараюсь не переживать.

Даже когда она написала мне, что беременна, я почти не испугался.

— Ага, — равнодушно ответил я.

— На самом деле я ещё не уверена в этом. Просто посмотри на мой живот, — она прислала мне на телефон фотографию своего пузика, — в последнее время он чуть надулся. Я дико волнуюсь.

— Ну не знаю. Я же в тот раз не кончал в тебя...

— Ну а вдруг?! Всякое может быть.

Я задумался. Закрадывалось подозрение, что это мог быть её бывший, но я не стал ничего говорить.

— Купи мне, пожалуйста, по пути тест на беременность, — попросила Маря. В полдень мы снова встречались в Petrikirche.

Ну что ж, мне нетрудно. По дороге на Невский зашёл в аптеку и взял тест за сто шестьдесят один рубль — не дорогой, который за пятьсот, с показателем срока, а подешевле, как и просила Маря; но и самый дешёвый, за шестьдесят, брать не стал, ибо скупиться не люблю.

Я шёл и думал обо всём этом. Мы ведь встретились с ней почти случайно. Пол года знали друг друга по интернету, но не общались. Вдруг оказалось, что она тоже из Питера. Встретились. Рассказывала мне, как страдает по бывшему, ну я решил поддержать. Так поддержал, что на второй день уже срывали друг с друга одежду. Она меня целует, а сама плачет. Я спрашиваю, мол, чего плачешь, глупенькая? А она говорит: забыть его не могу. Мне дико становится, злюсь; но и ругать не могу. Я ей никто, да и сам ничего серьёзного к ней не чувствую. Значит, требовать не могу с неё. А что остаётся? Да ничего. Вот и ходим вдвоём, обнимаемся. Нам, вроде, и хорошо вместе, и она говорит, что "хочет быть моей". Говорит так, а сама в тот же вечер слёзы льёт по бывшему. Как же осточертело! Послать её, что ли? Не могу. Во-первых, потому что сам привязался. Во-вторых, нужен я ей. Пропадёт без меня. Несу ей тест этот, как архангел Гавриил, а сам что делать — не знаю. Да не беременна она! Напридумывала себе. А вдруг, всё же?.. Но нет, это я уж нервничать начинаю. Да и в презервативе я был всё время. А что, если и беременна? Почему такая паника? Это что, плохо разве? Ну, подумаешь, родится ребёнок. Это счастье же. Боюсь ли я ответственности родительской? Нет, не боюсь. Будет трудно, да. Не привыкать. Буду отцом. А почему я отцом? Может, это бывший её. Или тот, третий. А, может, ещё кто? Чёрт ногу сломит в этих друзьях! Смешно аж. Назвал бы проституткой, да язык не поворачивается. А ведь так и есть. Одного любит, с другим трахается (со мной), третьего около себя держит. Как же можно любви этой доверять? Она ведь и меня любить будет, а спать с другим. Да и не только она... Неужели они все такие? Прости, Господи! Прости, Господи! Какая мне разница? Я же мужик. Знай, делай своё дело; а там — как получится.

Так дошёл я до скромной церквушки на Малой Конюшенной, отворил привычные двери, поднялся по винтовой лестнице, где любил тискать свою овечку, смотрю — она там сидит, на скамье. Оглянулась на меня, ждёт. Свет из окон непривычно так падал, белесый весь. Весна уж пришла, снега нет почти, Солнце топит — ярче некуда. Весь неф с колоннами светом залит, орган пустует без своего музыканта, и мы вот в тишине стоим. Подошёл к Маре и обнял её, бедненькую. Я-то пускай переживаю, но со мной, кроме переживаний, ничего не случится. А ей всё это в себе носить. Мне вдруг так светло стало на душе. И глаза у неё такие добрые-добрые, непорочные, как у ребёнка. Я за щеку её взял, большим пальцем поводил по ним, а она улыбается на весеннем свету. И вдруг музыка где-то, и нежный хор:

Ave, Maria, gratia plena, Dominus tecum.

Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus.

Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus nunc et in hora mortis nostrae.

Amen.