Безумие в цвете охры

Глава 1

Великая Сарийская империя пала в 1898 году. С той поры на бывших её землях воцарился хаос и анархия. Разнообразные политические группировки, экстремисты и террористы, мародёры и иностранные шпионы вовсю хозяйничали на её развалинах, тяня одеяло на себя. Вероятно, для великой страны всё было бы потеряно, если бы на рубеже веков группа офицеров-патриотов, заслуживших во время Великой Войны почётное место в генштабе, не взяли всё в свои руки ради спасения нации. Железной рукой наводя дисциплину, руководствуясь интересами народа и только народа, они выметали из государство всё то не чистое и порочное, что ввергло его в пропасть.

В 1900 году, в знаменательную дату рубежа эпох они провозгласили создание Валусской республики, призванной раз и на всегда покончить со всеми распрями в стране. Руководствуясь своим богатым опытом, применяя всю свою исключительную, невероятную энергию они смогли освободить значительные территории, отбили восток центрального района близ столицы и всю северную область. Однако, несмотря на это, на всенародное сплочение, на могучую силу армии, заключающейся в строгом порядке и невероятном мужестве солдат, на всеблагое и премудрое управление Отцов Государства значительные территории на юге и весь запад оставались под управлением иностранных интервентов, желающих расчленить нашу страну и стереть память о великом валусском народе. В самом же центре страны, в некогда великом городе Самар-Нашаде, хозяйничали проклятые бандиты-сатанисты, избравшие для своего тоталитарного, диктаторского режима символ: Красную звезду на черном фоне – символ эзотерики и Повелителя подземной пучины. Проклятые культисты голодали, запертые в предместье города, голодали, но не сдавались неминуемой гибели, ибо понимали, что справедливый, божий суд Великих Отцов будет страшнее любого истощения. На западе постоянно происходили стычки с войсками иноземцев и сворами сатанистов, и посему для безопасности простых граждан там всегда был объявлен военный режим, а для жителей пограничных регионов даже выписывался двойной паёк.

Север же, в отличие от центра, никогда не подвергался нападкам ненавистников. Защищенный с запада пустыней, а с севера горами он, тем не менее, имел важнейшее стратегическое значение, ведь там, у высоких хребтов, находились залежи полезнейших ископаемых, используемых в электронике и продаваемых единственной дружественной державе через восточную границу в обмен на столь необходимые медикаменты и прочую продукцию, производство которой невозможно наладить в военное время.

Всё это маленький Северн знал, потому что учился на одни пятерки, потому что всегда знал, что главное – это учёба. Так говорили Великие Отцы и мальчик им верил.

Вместе с отцом Северн переехал на север совсем недавно, пару месяцев назад. Город находился на особом, секретном режиме, и посему его со всех сторон окружал сетчатый забор, чтобы никакие шпионы не пробрались к ним. По краям периметра стояли смотровые башни, на которых круглые сутки дежурил гарнизон с целью защиты обитателей селения. Город этот находился далеко от фронта, и посему им выдавали даже не паёк, а только половину пайка: всё на благо солдат. Сперва ребёнку было сложно терпеть мерзкую резь в животе, вечно преследовавшую его, однако скоро он привык и даже понял, что это очень полезно, поскольку помогает ему воспитывать силу духа.

Ходил мальчик в единственную в городе школу, в единственный в городе класс. Там не было того, что было в столице: не было торжественных, патриотичных гимнов, потому что не было ни граммофона, ни учителя музыки. А был у них старый сторож Сураль, который за неимением учителей вёл у них все уроки до одного. Северн немного грустил, что на занятиях по его любимой математике вместо решения уравнений они учили таблицу умножения, и, конечно, он тосковал по гимнам, которые любили все дети, однако ради дела Отцов Государства он был готов потерпеть.

Именно с готовностью к стойкому сопротивлению всем невзгодам будущего он поднялся ранним утром, чтобы отправиться в школу, к знаниям и просвещению. Приведя себя в порядок у умывальника и собрав поношенный, и, честно сказать, почти развалившийся портфель, принадлежавший ещё его отцу, он прошёл сквозь квартиру к отдаленной прихожей. Квартира у них была скромная, даже аскетичная, зато ярко являющая всем окружающим истинную любовь к Великим отцам. Из всей мебели у них был только шкаф, в котором хранились немногочисленный вещи семейства, полка, на которой расположились пособия по радиостроению, нужные отцу в работе, и старенькое собрание притч и легенд «Князь Саврасии», посвященное выдуманному князю не менее выдуманной страны Саврасии, карающему злых и награждающему добрых, рукомойник, в который отец вчера налил воды из скважины, продавленный диван, на котором спал Северн, диван, на котором спал отец, стол, две табуретки, настенный шкафчик и великое сокровище, самое ценное, что было в этой квартире, а может даже в доме. Старый, пузатый телевизор, весь покрывшийся пылью, с молочно-белым экраном, непроницаемый для любопытного взгляда папы. Телевизор был единственной отрадой для них, единственной наградой за все их лишения (не считая, конечно, помощи Отцам Государства), даже несмотря на то, что он не работал.

Когда они заселялись, мистер Пануни, дородный и чрезвычайно важный господин, с объёмнейшим пузом и густым голосом сказал отцу:

— Вот ваши апартаменты, прошу располагаться и чувствовать себя как дома. Убранство, конечно, небогатое, но ведь здесь оно и не нужно. Всё самое необходимое есть, а остальное, - Пануни махнул рукой. – остальное потом приложиться.

В ответ на вопрос отца насчёт телевизора комендант города ответил:

- Ах, можете оставить его себе, он всё равно не работает. Тем более инструкция у него на аргианском, электричество в дом не проведено, а телеканалов у нас сроду не было. Может на детали разберете, вы же техник, оно вам нужно.

Но разве могли такие мелочи остановить в своём стремлении заядлого любителя техники и электроники?

И вот, уже почти полгода отец Северна носится по всему городу, собирая запчасти, бьётся над переводом иностранных закорючек и добивается от администрации проведения электричества в квартиру. И всё это время телевизор, такой желанный и такой недостижимый, соблазнительно поблескивает своим полированным экраном, скрытым на время под вязанной тряпочкой, гордо высившийся на побуревшей тумбочке, пока мальчик ждёт, когда же он увидит свой первый настоящий эфир.

Гулко отдавались на тёмной лестнице шаги школяра. Подъезд освещали тусклые лучи утреннего солнца, неспособные разогнать тьму, охватывавшую пролёты. Воздух в подъезде был неприятный, спёртый какой-то, с непонятным, неприятным сладковатым запашком, тянувшимся из подвала. Выйдя из черноты многоквартирного дома, он был ослеплен оранжевым сиянием зари, разгоравшейся с каждым часом всё сильнее и сильнее. Идя по гравийной дороге, Северн обернулся, чтобы окончательном попрощаться с домом. Потрескавшиеся от времени стены, выкрашенные в цвет тёмной охры, охватывало растение, цветы которого почти непрерывно исторгали из себя тяжелую пыльцу, уносимую от зарослей совсем не далеко, метров на десять-двадцать. Достигал это сорняк своими побегами высоты второго этажа, запуская отростки в окна несчастных жильцов. Почти каждый день дворники, отряженные из пограничной военной группы, контролировавшей въезд в город, косили это дикое, необузданное бедствие, однако от этого было мало толку, ибо на следующий день стебли этого чуда природы вновь отрастали. Цветки растения тоже были цвета охры.

Мальчику особо не хотелось смотреть на эту гадость и вместо него он начал любоваться далекой вышкой передачи, крепко сбитой из чугунных подпорок, колонн, труб и желобов. Что и как это вышка передавала Северн не знал. В отличие от других вещей про это в школе не рассказывали. Всё время своего пребывания здесь он любовался этим крепким творением человеческого мышления и усердия, символом несгибаемости и стабильности. Каждый день он, идя и уходя из школы, рассматривал это массивное строение, запомнил и проникся каждой деталью его крепкого, неприступного духа. Ни разу за всё время он не заметил в башне хоть малейшего, крошечного изменения, ни разу его память не подвела его. Кроме этого дня.

На самой вершине вышки алел красный, алый огонёк. Периодически он мигал, не часто, раз в минуту, словно старался что-то привлечь. Мальчику эта перемена совсем не понравилась, он словно разочаровался в старом друге. Чтобы отвлечься от этого мерзкого предательства, он начал смотреть под ноги, но там виды были не лучше. Отвратительная, выцветшая трава и бледная дорога, которая несмотря на свою серость отдавала каким-то непонятным оттенком. Со страхом он понял, что и трава, и его путь окрашены в мерзкий цвет охры.

Придя в школу, он, не раздеваясь, потому что было не зимнее время, направился в класс. Там опять пьяный Суваль собирал детишек в кучку, чтобы разобраться, все ли пришли, или кто-то снова прогуливает. Дисциплинированный и ответственный Северн не понимал, как можно вот так относиться к учёбе. Два раза сторож начинал счёт и два раза сбивался, после чего чертыхнулся и бросил это занятие.

После того, как все расселись по своим местам, охранник начал урок истории. На ней как всегда рассказывали о невероятных достижениях непревзойденных Отцов, о подлости врагов наших, о глупости старого руководства – выродившейся династии султана, продавшаяся со всеми потрохами лживым союзникам, которые при первой же возможности предали нас. После этого, к большому неудовольствию Северна, он начал рассказывать о последних слухах, связанных с фронтом, которые страшнейшим образом очерняли Великую армию и непосредственно Отцов. Мальчик понимал, что Суваль – алкоголик, что его мозги всецело пропитались спиртом, что учит он их только потому, что хороших учителей нет, или они все в столице, однако, вопреки всему этому возмущение от уродливой натуры этого подлеца перевешивали все рациональные мысли. Если этот старик не прислушается к нему опять, то Северн как добропорядочный гражданин и верный сын Великих Отцов будет вынужден рассказать всё мистеру Пануни.

Следующим уроком после истории было рисование. На удивление в школе была бумага, и были даже кисточки со стаканами, однако совершенно не было красок… Кроме охровой.

Мальчик рисовал, рисовал усердно и долго, хоть испытывал давящее отвращение к собственному творению. На холсте вырисовывалась дорога, мерзкая опавшая листва и тёмная, аморфная фигура, возвышавшаяся на склоне холма. Северн с ужасом скомкал незаконченный рисунок и выбросил его в мусорку.

Учёба продолжалась, за рисованием пришла математика, а за ней и биология. Время летело быстро, он его почти не замечал, хоть честно пытался усердно учиться, как бы это не было трудно. Однако, несмотря на все его усилия, ему это не удавалось: он находился в странном оцепенении, словно это всё был сон, иллюзия. Когда последний урок закончился и отгремели задвигаемые стулья, несчастный школьник отправился домой.

Всё оставшееся время он занимался всякими глупостями. Иногда он ловил себя на том, что совершенно не понимает, что делает. Пялится в стену, ходит кругами по квартире, словно завороженный. В конце концов он попытался прочитать «Князь Саврасии», но не сумел. Буквы путались перед его взором, вились и съёживались, прыгали и расплывались. Разозлившись, он закинул строптивую книгу куда подальше и пошёл спать.

Северн долго пытался заснуть, ёжился и крутился, меняя позу. Вскоре он провалился в непонятный, странный бред, мучавший его до самого рассвета. Ему виделись невыразимые фантасмагории, бурление цвета и звука, из-под которого временами прорывалось что-то отвратительное, склизкое, бесформенное и мягкое. Иногда из этих образов рождались жуткие фигуры с кривыми лицами, иногда бесконечно длинные змеи и неправильные, многомерные многоугольники. Весь этот кошмар непрерывно сопровождал шум, но такой тихий и низкий, что мальчик его не замечал, он был целиком сосредоточен на визуальном содержании. Но самым страшным были те моменты, когда цветистый хаос заканчивался, и вместо него, из тьмы проступало нечто иное. Мерзкий скрежет железа, резкие контуры и отвратительный неестественный красный свет. Он словно прожигал бедного ребёнка, растворял его сущность. Всё начиналось с легкой щекотки, потом переходило в зуд, преобразовывалось в боль, жгучую и неприятную. Плоть истончалась, кожа прохудилась, и вот уже лучи нездорового алого цвета насквозь просвечивают бренную груду мяса. Более не было боли, было только чувство какой-то осквернённости, пустоты. Всё теряло свои очертания, смыслы. Его душа таяла, оставляя только мерзкий, липкий свет. Остатки бренного тела испарялись, пропадали, а вместе с ним и сознание Северна, его естество становилось ничем, исчезало. Вместе с разумом умирал и мир вокруг. И вот, когда от него уже ничего не оставалось, когда он по-настоящему рассеивался, именно тогда всё начиналось сначала и шло по кругу снова и снова.

Мальчик проснулся от первых лучей рассветного солнца. Они пробивались сквозь маленькие, грязные окошка и били прямо ему в глаза. С трудом он поднялся с кровати: дух его подкосила эта ночь. К счастью, как часто бывает со снами, он быстро забыл прошедшую ночь, пришёл в себя и занялся обыденным утренним ритуалом.

И вот он снова идёт в школу, будто бы ничего и не произошло. Вдали всё так же возвышается башня. К большому сожалению Северна огонёк на её вершине никуда не делся. По пути он поздоровался с дядей пограничником, тщательно срезавшему стебли непокорного сорняка.

Часы в школе снова пролетели незаметно. Теперь мальчишка уже не пытался сопротивляться сонливости и усталости: прямо на уроках он бессовестно спал, вопреки окрикам проклятого старика. Ему совершенно неожиданно пришло понимание, что совершенно не обязательно всегда слушать правила, и что иногда ими стоит пренебречь, когда они очевиднейшим образом не оправдывают себя. Какой толк стараться, когда учитель у тебя Суваль?

Когда уроки кончились, Северн вместе с двумя приятелями отправился на речку. Имён их он никогда не знал, в школе все называли их по кличкам: Рыжий и Толстый.

Речка у них в городе была даже не речкой, а очень широким ручьём, берущим своё начало в дальних горах и втекавшему в болотце за городом. Из всего пространства водной глади им был доступен лишь крошечный участок, обнесенный с трёх сторон забором. Скорее всего его специально оставили, чтобы дети могли заниматься хоть чем-то в не учебное время. Вода была холодной, и достигала только уровня пояса, да и то не всегда. Однако, несмотря на это, дети провели на ней весь день, резвясь и играя до самой темноты. Игры в воде произвели на них самый благой эффект, и они разошлись по домам в приподнятом настроении.

К моменту, когда Северн расстался с друзьями, сгустились непроглядные сумерки. Ничего нельзя было разглядеть в кромешной черноте, и он даже испугался, что не сможет вернуться домой. Оглядываясь по сторонам, он вдруг разглядел блестевшую вдали тропу, сотканную из красного, кровавого света. Завороженный этим явлением, он побрёл к ней, едва отдавая отчёт тому, что он делает. В противостоянии со светом тьма словно бы стала ещё непроницаемее, так что ребёнок видел только нечёткую, неясную тропу из пурпурного сияния, проступавшую из окружавшей его бездны, пучины.

Сначала он шёл по ней осторожно, будто боясь провалиться в глубины мрака, однако скоро этот самый мрак начал давить на него так невыносимы, что он не выдержал и побежал. Когда он достиг своего подъезда всё будто бы прояснилось, и очередное помрачение отступило, освобождая место для спокойной и беспристрастной реальности. Отворив дверь подъезда, он скрылся в его тёмном зеве.

В квартире было светло: яркий огонь масляной лампы разгонял тьму. Пройдя по коридору в главное помещение, он увидел собственного отца, скрючившегося у телевизора, копавшегося в его жутком механическом чреве, самовольно переменявшем в нём что-то, наивно надеясь его воскресить. Лицо его отца в тот момент было отвернуто от проёма коридора, однако если бы его можно было различить, то наверняка можно было б увидеть дикое, нездоровое выражение, застывшее на нём в жуткой гримасе возбуждения и азарта. Отец Северна тихо покряхтывал и улюлюкал, что могло вызвать у постороннего человека ужас, но на мальчика уже не производило впечатления. Где-то на краю сознания он подумал, что раньше его папа не был таким, что раньше он был спокойным, рассудительным, даже слегка циничным человеком. Что интерес его хоть и был сильным, но не являл в себе столь много болезненности, был простым и понятным: любитель техники встретился со сложнейшим произведением науки. А сейчас…

Дитя прошло в свою комнату мимо обезумевшего, да, точно обезумевшего человека, улегся на кровать и почти сразу провалилось в сон. Его даже не беспокоили кошмары, он спал хорошо и крепко.

Проснувшись на утро, Северн не сразу вспомнил, что сегодня у него выходной и он может остаться в доме. Положив на место свой портфель, он прошёл в зал, где вновь увидел своего отца. Тот уже не прижимался к сложному продукту электроники, а, довольно отдуваясь, сидел на диване, смахивая со лба трудовую испарину. Он слегка потянулся, когда мальчик вошёл в помещение. С улыбкой на лице и в глазах он сказал, что он наконец-то смог починить эту рухлядь, что все его усилия не были зазря, что он даже договорился об электричестве с мистером Пануни и что он ждал только его, своего любимого сына, чтобы вместе с ним разделить радость от первого в жизни просмотра телевизионной программы. И вот, стоя там, посреди комнаты, Северну подумалось, что вовсе его папа не безумец, что он всего лишь хотел насладиться вместе с сыном столь значительным благом цивилизации. Испытывая общий душевный подъём, он вместе с отцом подошёл к телевизору.

Соблазнительно, заговорщически сверкал экран. Серел в неверном свете корпус. Свисала тряпочка, спасавшая аппарат от пыли. Даже тумбочка, стоявшая под машиной, казалось какой-то… значительной.

Отец Северна осторожно откинул тыльной стороной ладони ткань и дрожащим пальцем нажал на кнопку включения. Белый шум затмил ранее беспросветную поверхность экрана. Почти минуту мерзкое шипение вливалось в уши страждущим. Вскоре старый радиотехник чертыхнулся, словно бы вспомнил что-то, но потом старая антенна наконец-то уловила сигнал. Из-под мерзких, чёрных пятен на белом фоне стало проступать что-то многоцветное, невообразимое. Поток самых разных красок, нагромождение всех цветов и оттенков. Они степенно проплывали мимо, не задерживаясь. Мальчик смотрел за этим бурным представлением, разинув рот. Казалось, никогда он такого ещё не видел. Спустя пару минут течение цветов начало ускоряться, и всё быстрее и быстрее проносились по экрану пятна малинового, салатового, пурпурного, бурого, тёмно-фиолетового и алого оттенков, не позволяя задержаться ни на одном из них надолго. Почти мгновенно течение цветов стало молниеносно, да так, что ни один из них в отдельности различить было невозможно.

И тут из всего этого странного нагромождения начало проступать очертание чего-то вполне конкретного и понятного. Словно трупная язва, посмертное вздутие проявлялось оно на фоне первозданного хаоса света. Формы его были неестественны и неправильны: словно жалкая восковая пародия на человека. Вытянутое, прямоугольное тело и грибовидная голова. К собственному ужасу, Северн осознал, что оно непрерывно дёргается, извиваясь в неизъяснимой муке. Из странного звона, раздававшегося в квартире, начали вырываться кошмарные, искаженные, нечеловеческие крики. Такие крики могло бы издавать существо, заживо распиливаемое пополам, животное, с которого сдирали кожу. Но самым невыносимым было то, что совсем скоро в темной, уже совсем отчетливой фигуре начали вырисоваться контуры «лица». Как-то отчужденно мальчик понял, что падает. Холодный пол столкнулся с его парализованным телом, выбив из него последний дух. Но несмотря на это, теряя сознание, он успел увидеть рыло этого невыразимо уродливого существа. Успел увидеть его глаза.

Рассохшиеся доски неприятно липли к его, Северна, рукам. С трудом поднявшись на локтях он осмотрел поверхность вокруг себя. Вся она была залита отвратительной, тёмной жидкостью, густой и едкой. Даже его ладони и те были ей запачканы. Отряхнув их, он осмотрел пространство вокруг. Всё было как обычно. Охровые стены с простым, геометрическим рисунком стояли на месте. Светло охровый потолок нависал над буро-охровым полом. Охровый диван и охровый стол напоминали ему…Напоминали ему о деле, которое он обязательно должен выполнить. Ведь к ним идут гости!

Он встал и прошёл в прихожую, в лучах рассвета казавшуюся серой, почти не охровой. Схватившись за ручку двери, он два раза провернул ключ в двери и приоткрыл дверь. Площадка этажа казалось ему такой же, как и всегда: грязной, нечистой и запыленной. С разочарованием рассматривал он это неприглядное зрелище, эти закоптившиеся охровые стены и даже хотел уже закрыть дверь, но тут услышал звуки. Равномерное хлюпанье, склизкие шлепки по бетонному полу. Не без доли восхищения он смотрел, как по лестнице прямо к нему ползёт черная, бесформенная масса, вытягивавшаяся к очередной ступеньке, переваливавшейся через неё и продолжавшей свой путь далее. Какая грация была в этих простых, грубых судорогах! На всё протяжении лестницы гость оставлял за собой блестящий, полупрозрачный охровый след, отмечая тропу этого существа. Когда же оно наконец-то достигло этажа, мальчик открыл дверь нараспашку, приглашая дорого посетителя внутрь. Гость вполз в квартиру, не удостоив Северна и самым никчёмным телодвижением, что его несколько обидело. Впрочем, он не унывал, ведь понимал меланхолическую натуру массы. Пройдя в зал, ребёнок увидел, что эта субстанция тянется к столу, пытаясь влезть на него. Горькое осознание промелькнуло в голове, тяжёлое понимание того, что надо сделать. Сначала он подумал, что это необязательно, что он может обойтись и без этого, но потом мучительная резь в желудке напомнила ему, что вот уже три дня они с отцом не получали паёк, потому что последний вместо своих обязанностей занимался телевизором.

Когда Северн сел за стол гость уже был на нём, извиваясь и сжимаясь в предвкушении того, что будет. Столовые приборы были приготовлены, мальчик схватился за столовый нож, который был заляпан какой-то гадостью и поднёс к боку существа. Ещё секунду он колебался, однако быстро справился с собой, перехватил нож для удобства и с остервенением вонзил его в чёрную плоть и провёл, делая продольный разрез. На удивление оболочка гостя оказалась достаточно плотной, что осложняло процесс, вынуждая мальчишку ещё несколько раз провести ножом, углубляя уже имеющуюся дыру. Вдруг существо съёжилось, ужавшись с двух концов, после чего резко содрогнулось всем своим чёрным, матовым телом. На секунду Северн испугался, что сделал что-то не так, однако существо быстро пришло в норму, не производя уже никаких движений. Успокоившись, он продолжил прерванное занятие. Он вонзал нож в мертвеца ровно до тех пор, пока из вертикальной прорехи прямо посредине туши не начала литься блестящая чёрная жижа. В этой жиже копошилось что-то неясное, крутилось и сжималось. Что-то живое. Отвернувшись от этого соблазнительного зрелища, он посмотрел в окно. Через него он любовался охровыми домами, обступивших дорогу с двух сторон, охровыми холмами и тёмно-охровыми горами, усыпанных к вершинам светло-охровым снегом. Но самым красивым из всего этого было строение из бурого металла-башня передачи. Её скрипы и скрежет складывались в неповторимую мелодию, необычайно успокаивавшую ребёнка. А на вершине этого стального пика блестела алая звезда, столь прекрасная и восхитительная, что невозможно описать словами. Она была одновременно похожа и на красную розу, и на дальнюю путеводную звезду, и на победное знамя, и на огонь в камине.

Осмотрев всё это великолепие, мальчик отвернулся, возвратившись к прерванной трапезе.

Послесловие

Никто в точности не знает, что произошло на улице Охровая 12 в точности. Единственные два человека, побывавшие там после таинственного исчезновения семьи Катаров, это комендант города Пануни и безымянный пограничник. Второго уже не встретишь в городе, его отправили ещё дальше на север за горы, видно, чтобы не болтал. Пануни же был нем как рыба, его вид всецело утверждал об абсолютной нормальности всего произошедшего, как будто оно было в порядке вещей. Но это только видимость. Под фасадом внешнего спокойствия, любезности и уверенности скрывалась надломленная душа, самую малую долю которой он показывал только в кругу своих близких, каждый из которых скорее бы умер, чем рассказал кому-то истину. Почти каждый…

Неясным образом весь город в течение первого месяца узнал об истории произошедшего. Можно было б все рассказы о ужасах, встреченных в квартире семьи, списать на обычные сплетни. Но если они действительно являются простыми слухами, то почему комендант перевёлся в другой город, даже несмотря на то, что ему сулили более мелкую должность?!

В квартире семьи Катаров мистером Пануни, зашедшем отчитать радиотехника, уже три дня не появлявшегося на работе, за безделие, была встречена жуткая бойня, какой даже ветеран кошмарной Окопной войны никогда не видел. Всё убранство жилища было в полном порядке, все вещи, кроме одной, находились на месте, даже следов борьбы было не видно. А был там, как бы ни сложно в это поверить, расчлененный труп отца семейства, с разрезанным от рёбер до пояса животом, выеденным нутром и пустыми провалами на том месте, где раньше были глаза. И был там совершенно обезумевший звереныш, заляпанный с ног до головы кровью, высасывавший, когда Пануни пришёл, глазные яблоки собственного отца. Каким-то невероятным образом он смог отделить конечности от тела обычным столовым ножом, для чего понадобилось бы как минимум пару часов кропотливой работы. С ужасом комендант попытался остановить это существо, однако, как только рука его коснулась плеча ребёнка, он отскочил, ошарашенный, ощутив неестественный, болезненный жар, исходивший от него. Находясь на грани безумия он выскочил из квартиры, и вернулся туда только с пограничником, с коего взял слово, что он никогда и никому не расскажет о том, что увидит внутри. К тому моменту, когда они вернулись, мальчик был уже мёртв. Быстренько замотав тела отца и сына в брезент, они вывезли их за город и похоронили где-то в дальних лесах. Через неделю пограничника из окружного гарнизона перевели в столицу. Через месяц исчез мистер Пануни.

А телевизор-то что? Телевизор пропал…