Безмолвный Ковчег

Глава 1

«Людское любопытство, в особенности ненасытная жажда дерзких учёных, редко внемлет предостережениям, оставленным своим потомкам представителями минувших эпох. Словно мотыльки, влекомые роковым пламенем, авантюристы от науки осмеливаются ступать туда, где сама природа наложила печати запрета. Между тем, обращённое к грядущим поколениям послание из бездны веков подобно дрожащему сиянию фонаря в лабиринтах забытых культов — оно лишь подчёркивает непроглядный мрак, окружающий человечество со всех сторон. Этот слабый свет, хоть и указывает нам дорогу, но одновременно напоминает о тех непостижимых ужасах, что притаились за следующим поворотом».

Профессор Эбенезер Уинтроп Хартвелл

Заведующий кафедрой сравнительной антропологии и археологии Колумбийского университета.

Люций Трой вернулся из Африки вчера вечером — удивительно бледный, несмотря на свой медный загар, сильно похудевший, с дрожащими руками и лихорадочно горящими глазами. Однако в голосе его звучала всё та же одержимость, что и пять лет назад, когда он отправился в свою первую экспедицию по Ливийской пустыне на поиски затерянных городов забытых цивилизаций.

— Джон, ты должен срочно взглянуть на это, — заявил Люций, едва мы обменялись крепким рукопожатием. — Тот самый артефакт из Чада, о котором я тебе телеграфировал из Понта-Делгада.

Из потрёпанного кожаного портфеля Трой достал свой походный дневник — блокнот с выцветшей обложкой, пропитанной пылью чужих земель. Его дрожащие пальцы развернули пожелтевшие страницы, обнажив скрипящие листы с набросками некоего кубического объекта.

Дневник лёг на стол между нами.

Я принялся изучать рисунки и сразу же признал ценность находки:

— Поздравляю! Это на самом деле весьма интересный артефакт, друг мой!

— Обнаружен в сети пещер к северу от озера Чад, в месте, которое туземцы называют «Эль-Хаджар аль-Маут» — «Камень Смерти». Я нанял рабочих, чтобы расчистить завал в одной из подземных галерей, за которым оказалась сокрыта древняя гробница. Мы вскрыли находившийся там саркофаг, но внутри не было никаких останков. Там лежала лишь шкатулка, вытесанная из чёрного вулканического стекла. Настоящая головоломка. Открыть её без применения грубой силы не представлялось никакой возможности — один неверный удар мог разбить ларец на мельчайшие осколки. Очевидно, что надписи на гранях куба являются подсказкой к тому, что находится внутри. Но тексты я не смог прочесть. Лишь отдельные слова — это очень древний диалект, смесь прото-берберского и чего-то... совершенно незнакомого. Всё, что я понял — речь идёт о некоем «Безмолвном Ковчеге», хранящем великую тайну...

Линии рисунков в дневнике были неровными, словно дрожащая рука Люция едва удерживала карандаш. Неужели мой друг был настолько перевозбуждён, делая эскизы? Может, дефекты были следствием плохого освещения или корабельной качки?

Лишь некоторые символы были мне понятны с первого взгляда — клиноподобные знаки, напоминающие ранние семитские письмена, но с ужасающими искажениями. Я попытался воспроизвести пару слогов, только вот прозвучали они словно карканье ворона.

— Так ты сможешь разобраться? — с надеждой в голосе вопросил Люций.

Я кивнул, ещё не понимая, во что ввязываюсь.

— Было бы лучше, если бы ты сразу принёс шкатулку сюда, в университет, — заметил я. — Нисколько не сомневаюсь в твоих художественных способностях, но прямое изучение объекта может сильно облегчить...

— Её украли, — оборвал меня Трой.

— Как? Когда?

— В понедельник, вчера. Кто-то похитил часть моего багажа в порту Нью-Йорка, пока я ловил такси. Всё, что у нас сейчас имеется, — мои рисунки. Умоляю тебя, Джон, помоги с переводом. Если эта шкатулка будет продана за границу, например, в Веймарскую республику, то все лавры открытия присвоит какой-нибудь Фробениус. Эти германские стервятники вывозят из Африки всё, что представляет хоть какую-то историческую ценность! Я не могу оставить это просто так! Мы должны опубликовать расшифрованные надписи первыми и зафиксировать факт обнаружения этого артефакта нами, Колумбийским университетом!

— Ты уже сообщил в полицию?

— Да, чёрт побери. Первым делом. И у меня сложилось впечатление, что копам совершенно плевать на потенциальную научную ценность украденного артефакта. Они чуть ли не смеялись мне в лицо! Какое унижение!

— Люций, это не столько твоя личная потеря, сколько преступление, совершённое против нашего университета. Обратись к профессору Хартвеллу. Он в хороших отношениях с мэром Уокером — оба любители слушать джаз в подпольных клубах. Наш мэр способен надавить не только на полицейское начальство. Ходят слухи, что Уокер покрывает бутлегеров, а значит, имеет связи с мафией. Я уверен, что гангстеры найдут похитителей куда быстрее, чем ленивые нью-йоркские «быки».

— Спасибо за совет, Джон. Так и поступлю — после разговора с тобой сразу побегу на кафедру к Эбенезеру. Остаётся только надеяться, что проклятые воры не станут ломать шкатулку ради её содержимого, а сообразят, что эта древняя вещь стоит гораздо дороже в запечатанном виде... Так и что с переводом? Не хочешь рассказать мне, какие тайны начертаны на этом артефакте?

Я рассмеялся.

— Друг мой, посмотри на все эти научные труды, — я указал рукой себе за спину — там находилось два книжных шкафа в человеческий рост. — Дай бог, если этих книг будет достаточно для расшифровки, и мне не придётся переезжать в Библиотеку на Пятой авеню.

— Сколько времени это займёт? — нетерпеливо выпытывал Трой.

— Не жди результата раньше, чем через месяц.

— Так долго? Даже я сумел понять некоторые слова, а ты всю жизнь потратил на мёртвые языки…

— Мало разобрать отдельные слова. Даже твой романтически окрашенный «Безмолвный Ковчег» скорее следует читать как «сосуд, о содержимом которого нельзя говорить». Чувствуешь разницу?

— Ладно, не буду спорить со специалистом, — тяжело вздохнул Люций. — Хорошо, тогда я оставляю дневник тебе, а сам пойду к Хартвеллу, попрошу помощи с поисками воров.

— Буду ждать тебя в эту субботу у себя дома, — улыбнулся я другу. — Приходи на ужин к шести, попрошу Элизабет приготовить твоего любимого жареного гуся.

Мы встали с кресел, пожали друг другу руки, после чего Люций поспешил на кафедру сравнительной антропологии и археологии.

Я же принялся изучать его рисунки...

Признаюсь, эта задача настолько меня захватила, что я всю неделю вместо лекций давал студентам рутинные задания, вроде изучения грамматических структур шумерских клинописных табличек, а сам в это время усердно занимался переводом надписей на артефакте, обнаруженном Люцием.

Расшифровка занимала у меня всё время с раннего утра до позднего вечера. Элизабет была явно расстроена тем, что я задерживался в университете допоздна. Однако супруга относилась к моей работе с пониманием, и ни одного упрёка от неё я не услышал.

Продираясь сквозь дебри неизвестного диалекта, я сверял символы с похожими из известных мне мёртвых языков — аккадским, угаритским, даже с таинственными письменами из руин Йемена. Но чем глубже я копал, тем яснее становилось: часть текста была написана на языке, не принадлежащем известным мне культурам. Похоже, то был тайный шифр, понятный в незапамятные времена лишь горстке посвящённых.

Вот что мне удалось перевести к нашей субботней встрече:

Тем, кто придёт в [...] после нас. Не тревожьте [Безмолвный Ковчег], не ищите встречи с [Неизведанным?]. Обращение к [Пустоте? Бездне?] закончится [...] гибелью [мира?]. Нет и никогда не было ничего, кроме Повелителя [Пустоты? Бездны?] Сот-Аммуна. Вне времени, вне пространства, вне [...] пребывает Он, великий Клубок Щупалец, чьи бесчисленные спирали [...] пронзают [ничто? бездну?].

Каждое Щупальце есть [предопределённость? судьба?], и на Конце каждого [мир?], сверкающий, как искра в вечной ночи. Не милосердие держит [миры?], а лишь [грёзы? сон?]. Сот-Аммун наблюдает, как [муравьи?] ползают в [стеклянном сосуде? сфере?], не ведая, что одно Сжатие — и наступит тьма, и всё обратится [...].

Сны Сот-Аммуна [суть?] реальности [...]. Всякая тварь, всякий [мир?], всякая искра разума — лишь отблеск Его грёз. Но сон Его непостоянен. Когда пробуждается Он [миры?] гаснут, как огонь на ветру.

Мудрецы и безумцы искали Лик Его, но [...] и нет у Него лика. Он есть лишь Бесконечный Узел, сплетённый из Щупалец и [Пустоты? Бездны?]. Те же, кто узрел Его [...] в видениях, вскричали и ослепли, были [изгнаны? стёрты?] из всех [миров?].

Храните [Безмолвный Ковчег] в тайне. Не позволяйте [...] открывать [Безмолвный Ковчег]. Внутри [Пустота? Бездна?]. Узреет глядящий в [Пустоту? Бездну?] гибель свою и своего [мира?].

Перевод я сопроводил зарисовками некоторых, не поддающихся пока расшифровке символов, в тех местах, где они должны были стоять. Внизу поставил дату, число, свою должность и подпись. Всё-таки этот документ я создавал на рабочем месте, в рабочее время, и он однажды ляжет в основу исследования культа Сот-Аммуна.

— Классическая тёмная религия из давно ушедших эпох, — прокомментировал я, когда Люций закончил читать черновую версию перевода. — Заметь, из уважения к тебе, я оставил термин «Безмолвный Ковчег». Пусть так именуется этот артефакт. К финальной расшифровке я сделаю соответствующую сноску.

Мы сидели в гостиной, в ожидании ужина. Наши бокалы были наполнены «кагором от анемии» — в нынешние времена вполне себе законный способ купить приличное вино в аптеке по рецепту.

— Вот спасибо, но что, по-твоему, хранится внутри этой шкатулки? — спросил озадаченный Трой.

— Возможно, там ничего и не хранится, — я развёл руками. — Подобные страшилки использовались жрецами и шаманами во многих культурах исключительно для контроля племён. Мол, внутри ларца есть некое страшное зло, а избранные охраняют от него мир — слушайтесь их и подчиняйтесь. Эдакий «Ящик Пандоры».

— Нет, там определённо что-то было. Я несколько раз осторожно тряс шкатулку. Там лежит что-то тяжёлое. Возможно, круглое или овальное. Оно перекатывалось внутри.

— Это ничего не меняет, друг мой. Лучше расскажи, как движутся дела с поиском пропавшего артефакта?

Люций вздохнул и отпил вина.

— Мэр пообещал Хартвеллу, что задействует свои связи, но пока новостей нет. Эбенезер ждёт меня в понедельник в университете. Может, к тому моменту что-то прояснится... — Трой на мгновение умолк, а затем продолжил. — Вот ты говоришь «это ничего не меняет», а на самом деле воры могут решиться вскрыть ларец, ну а вдруг там драгоценный камень стоимостью в целое состояние? Шкатулка будет разбита, выброшена и, скорее всего, потеряна навсегда.

— Драгоценный камень? Скорее, кусок спрессованного в шар навоза, окаменевшего от времени. Подобные находки не раз случались в Египте, где скарабеи считались священными жуками. Знать прятала их дерьмо в ларцы, украшенные драгоценностями.

— Фу, как грубо, дорогой, — бросила мне проходившая мимо нас Элизабет, которая несла в столовую сыр и хлеб.

Я виновато пожал плечами.

— Что ж, может быть и так, — поджал губы Трой. — В любом случае, я напал в Чаде на след некоего тайного культа, о котором пока что никому не известно. Если исходить из твоего перевода — кто-то из этих чудиков дал слабину и заглянул внутрь коробки. После чего их бог со странным именем наказал всех причастных.

— Сот-Аммун, — подсказал я.

— Верно, он самый. Стёр ослушавшихся и всякую память о них в наказание.

— Метафорично — да. На самом деле, мы можем только догадываться, что именно случилось в тех краях в незапамятные времена. Ты не представляешь, насколько беден перевод, что я тебе дал. Это лишь выжимка, черновой набросок, финальная версия займёт не месяц, как я представлял себе, а может, даже год или более. Там довольно сложное послание, наполненное смыслами, расшифровка которых зависит от глубокого исследования доброго десятка других исчезнувших культур и мёртвых языков. Сносок на исторические источники будет столько, что страница, которую ты держишь в руках, в итоге превратится в книгу.

— Целую книгу? Ты не преувеличиваешь?

Я собрался с мыслями и начал объяснять:

— Давай сперва разберём первичный, поверхностный смысл послания. Тот безумный смельчак, кто отважится открыть ларец, найдёт внутри некий предмет, что позволит ему увидеть божество за пределами нашего Бытия — Сот-Аммуна — возможно, олицетворение первородного Хаоса, из которого возникают миры. Некий первоисточник, по воле которого рождаются звёзды и планеты. Да и вся вселенная целиком развивается, как сновидение этого божества, согласно тексту послания... Тот, кто узрит Сот-Аммуна, тем самым совершает преступный акт, нарушающий бесконечный сон Творца. Тогда Сот-Аммун перестаёт самозабвенно грезить, а затем это зловещее божество уничтожает источник беспокойства и всё, что с ним связано. Оцени размах — уничтожает всю вселенную, откуда любопытствующий родом!

Люций поднял листок с моим переводом и уточнил:

— Зачем тогда стирать конкретного нарушителя спокойствия, если его Бытие будет уничтожено целиком? В твоей расшифровке идёт «были изгнаны из всех миров». Что значит — из всех?

— По всей видимости, этот тайный культ полагал, подобно британским астрофизикам Эддингтону и Джинсу, что наше Бытие может быть не единственным. Что существуют несколько версий космоса и планеты Земля. Получается, Сот-Аммун убирает причину своего пробуждения из всех вариантов мироздания. Метафорически, конечно. Тут начинается чистой воды философия. Придётся поднимать очень много источников, чтобы избавиться от метафор, мистики и прочей шелухи.

Люций понимающе кивнул.

— Ну да, весь этот текст может быть иносказанием, — согласился он. — У тайного культа мог быть правитель, который не хотел, чтобы его лицо было известно простым людям или низшим служителям культа. Когда появлялся такой свидетель, лицезревший главу, его убивали и, скорее всего, уничтожали даже поселение, откуда он был родом. Так сказать, в назидание.

— Вот видишь, дорогой мой Люций, сколько смыслов может скрываться за коротким таинственным предостережением на чужом языке, — рассмеялся я. — Мы, учёные, должны не просто строить теории, а искать истину. Поэтому я и предупредил тебя, что точный перевод займёт немало времени. Исследование должно быть исчерпывающим, не терпящим множественных трактовок. Зато наши с тобой имена войдут в историю, когда мы, совместными усилиями, представим миру уникальную культуру и её мистические традиции. Ты ведь не против, что я претендую на соавтора в твоём исследовании тайного культа Сот-Аммуна?

— Против? — возмутился Трой. — Да я настаиваю, чтобы ты занимался этим артефактом в первую очередь и тебя не отвлекали на другие проекты! Я ещё в прошлую среду общался с деканом Хоуксом, чтобы заранее уточнить планы касательно твоей занятости! Неужели ты думаешь, что я имею наглость просто использовать тебя, твоё время и твои знания?

— Да я шучу, просто подначиваю тебя, — я подмигнул другу. — Герберт Хоукс сразу сообщил мне о новом направлении работы. Едва он увидел твои рисунки, как сразу одобрил это исследование...

Я резко замолчал. Вечерние тени, отбрасываемые июльским солнцем, словно сжались.

Я бросился к окну, Люций последовал за мной. На Морнингсайд-Хайтс надвигалась неестественная тьма — не густые тучи, не ночная тьма, а словно небо от горизонта затягивалось чёрным бархатом.

Внизу на улице люди замерли, уставившись вверх.

Птицы рухнули на мостовую.

Затем что-то случилось со звуками — они исчезли. Гул города стих, будто кто-то выдернул вилку из розетки мироздания.

Где-то в столовой удивлённо воскликнула Элизабет.

В этой мертвой тишине стены моего кабинета стали медленно покрываться инеем. Словно наш мир терял свою энергию, предчувствуя надвигающийся контакт с Пустотой, лежащей за пределами космоса.

— Они открыли шкатулку! — тонким, неестественно визгливым голосом воскликнул Люций. — Джон, воры открыли шкатулку!

Наступил момент откровения. Словно поражённый молнией, я осознал, что не было никаких метафор в предостережении из минувших эпох.

Тайный культ существовал. Подтверждением тому был ларец с загадочным содержимым. Но существовал и Сот-Аммун! Иначе никак нельзя было объяснить происходящее с городом!

Мы с Люцием обменялись взглядами, полными ужаса и отчаяния.

Когда я обернулся, окно больше не выходило на улицу. За стеклом колыхалось нечто — бесконечное переплетение тёмных нитей, каждая из которых заканчивалась мерцающей точкой...

Страница с переводом, посвящённым забытому африканскому культу Сот-Аммуна, была обнаружена в июле 1930 года среди бумаг, оставленных в заброшенной квартире на Клермонт-авеню. В архивах Колумбийского университета нет никаких упоминаний о профессоре Джоне Уайте, специализирующемся на мёртвых языках. Комментируя найденный текст, президент университета Николас Мюррей Батлер заявил, что данный перевод является «дешёвой мистификацией и чьим-то глупым розыгрышем».