Бездонная бочка Маргаретти

Глава 1

Должность старшего катальщика бочек на производстве столь ценных для каждого хозяйственного человека того времени изделий занимал Паоло. Он проработал в бондарном производстве много лет и считался мастером своего дела. Паоло гордился своей работой и, встречаясь даже с незнакомыми людьми, обязательно находил возможность упомянуть о своем высоком положении и о высоком доходе, который он получал. На производстве он познакомился с Антонио, который, как и Паоло, был бондарем и членом братства. Антонио укладывал по кругу клепки и молотком набивал железные обручи на заготовки. В собранном, но без дна, виде он передавал их в другой цех для обжига.

Благодаря своей должности, Паоло помог Антонио стать младшим катальщиком. Их породнило общее увлечение: страсть к поглощению горячительных напитков, что привело к тому, что Антонио оказался под влиянием Паоло, который с упорством, в угоду своей жадности, опустошал все, что имело в себе алкоголь и попадалось под руку: кружки, глиняные кувшины самых разных форм и размеров, кожаные бурдюки, жбаны и другие емкости. Почти вся тара города прошла через Паоло. Вечерами его занимало только вино и пиво, ведь теперь всегда было с кем. Наличие этой нездоровой привычки не могло не дойти до его коллег по цеху. Вскоре Паоло пришлось врать на работе, утверждая, что больше не займется этим постыдным делом, и, будучи старшим катальщиком при всех сделал зарок и обязался быть примером.

Работа младшего катальщика не была обременена сложными задачами, и Антонио, безумно довольный этим обстоятельством, стремился изо всех сил проявить себя на новом месте. Он уже имел определенную репутацию в братстве. Его считали опытным мастером, но любителем приложится к крепким напиткам, не брезгуя этим даже на рабочем месте. Поэтому сближение Антонио с Паоло на производстве никого не удивило.

В дневное время они трудились, перемещая бочки из цеха в цех. А вечером, получив заслуженную оплату, наполняли все те же бочонки алкоголем, утаскивали их в укромные места: в безлюдные сады, парки или, укрывшись в промерзлом здании от укоров чужих и знакомых лиц, и упивались напитком до отвала. Тем самым продвигали стремление нежелательных для них обстоятельств наступать.

Падение друзей тянулось долгие годы, и все, кто окружал Антонио и Паоло, становились свидетелями их медленного погружения в бездну. Когда зимой спрос на их труд снижался, а ближайшие дубовые леса опустели, Антонио и Паоло, ведомые привычкой, все больше упивались. Они одалживали деньги у знакомых, уверяя, что вскоре расплатятся, ведь бочки ждут своего часа, а плата за них почти на подходе. Жизнь их свелась к блужданию по темным улочкам и садам.

Время текло, словно вода из прохудившейся кадки, неотвратимо и неумолимо. Мир вокруг преобразовывался, менялась мода, и даже традиционные дубовые изделия сменили свой угловатый силуэт на обтекаемые формы. Они стали более компактными, с округлыми линиями. Бережливые люди научились экономить не только время, но и пространство, и благородные материалы, которые почти исчезли из окрестных лесов. То, что еще оставалось, охранялось от вырубки, не подходя по возрасту, поскольку для создания бондарных изделий обычно использовали только старый дуб. На производстве, где прежде громоздкую бочку ворочала целая команда, теперь хватало двух человек. Антонио и Паоло, некогда незаменимые, стали всё реже приглашаться на работу, пока их имена не исчезли из штатного расписания, появляясь лишь в редкие дни авралов, когда не хватало рук.

Тогда друзья нашли новое, неожиданное применение своим многолетним навыкам. Они стали зарабатывать, создав арену отчаянных трюков, безумный аттракцион на крутых горках. Забираясь внутрь бочки, они скатывались с различных склонов. Каждый спуск становился платой за грядущий день, а скудный заработок позволял покупать лишь дешевое пойло — жалкую тень былого вина.

Постоянные головокружительные виражи, усиленные жадным пристрастием к алкоголю, порождали затмения памяти. Иногда друзья не могли вспомнить, чем занимались вчера, а порой и несколько часов назад. Все растворялось без следа. Их речь сжималась до нескольких слов и неразборчивых звуков, понятных лишь им двоим. Деньги утекали в никуда, оставляя их бездомными скитальцами. В поисках крова они приволокли бочку в укромный закоулок. Забившись внутрь, Паоло и Антонио делили сон, прижавшись друг к другу в тщетной попытке согреться. Однажды, проснувшись раньше, Паоло застыл, увидев, как Антонио, подобно медведю в зимней спячке, жадно лизал и обсасывал дубовую доску, стремясь высосать из дерева последние капли забытого хмеля. Но очередная попойка стерла это видение из его памяти. Друзья источали один и тот же запах и носили одинаковую поношенную одежду. Различить, кто из них Антонио, а кто Паоло, становилось все труднее. Антонио уступал лишь в росте и имел больше седых волос.

В те дни, когда работы совсем не хватало, Антонио выкатывал на площадь свою бочку, показывая заготовленные движения с ней. Он азартно спорил с прохожими о том, как далеко сможет укатиться, разогнавшись самостоятельно, без помощи склонов и иных лукавств. Когда маленькие зрители собирались вокруг, он радовал их забавными миниатюрами, хоть порой дети бывали чересчур жестоки к Антонио в силу своего возраста и беззаботности. Паоло имел больше самоуважения и не разделял эти способы заработка. Он коршуном кружил вокруг Антонио в ожидании очередной подачки, которую Антонио иногда получалось выпросить. Люди прозвали Антонио «Маргаретти», ибо он с умением извлекал маржу из всех проходящих мимо него и великолепно исполнял женские роли в своих театральных постановках, представляясь то Королевой Марго, то юной Джульеттой Капулетти. Его обветренное лицо, багровое от выпивки, и въедливый смрад вызывали невольный ужас, особенно у самых юных. Каждый ребенок в городе знал Антонио. Родители, стремясь усмирить непокорных отпрысков, грозили заточить их в бочку вместе с Маргаретти за непослушание. Имя Антонио Маргаретти стало упоминанием о бедственном положении, символом грядущей нищеты.

Друзья не переставали топить печали в вине, катясь все глубже в бездну запоя, пробивая одно дно за другим. Однажды, продрогнув до костей от дождя, Антонио не обнаружил Паоло на привычном месте. Не сильно тревожась за судьбу друга, Антонио продолжил влачить жалкое существование со своей верной, обитой звериными шкурами бочкой. Паоло отсутствовал уже несколько месяцев, и когда, наконец, возник на пороге их убогого жилища, его слова об опасности обрушились на Антонио ледяным шквалом. Паоло выглядел на удивление свежим, но испуганный взгляд и лихорадочный блеск в глазах выдавали его тревогу. Доверяя Паоло, Антонио без колебаний согласился бежать. Вскоре Паоло поведал о том, где пропадал: его насильно вывезли, заперли в комнате и регулярно избивали в обществе таких же несчастных, как и он сам. Антонио не смутило, что, несмотря на месяцы, проведенные в заточении, Паоло выглядел лучше, чем прежде — без единой царапины, целым и невредимым. Словно неволя пошла ему на пользу.

По городу пошли слухи, будто Антонио и Паоло видели высоко в горах, вдали от суеты и соблазнов. Другие же шептали, что они обрели достойную работу, их дни полны спокойствия и счастья. А в сердце города, там, где Антонио, подобно Диогену Синопскому, являл миру зрелище крайнего аскетизма, водрузили бронзовую бочку. Каждый прохожий, почитая это своим долгом, бросал в нее монетку, тихо произнося: «На здоровье, Маргаретти».

Глава 2

После долгого скитания в горах друзья наткнулись на пещеру, где жил мудрый отшельник, владеющий секретами врачевания душевных недугов. Мудрец выслушал их историю и согласился помочь, но поставил условие: три месяца полного воздержания, питаясь лишь травами и родниковой водой. Отшельник заставил их испить горькую настойку, опалив нутро, она избавила от пагубной зависимости. Долгими часами, склонившись у костра, Антонио и Паоло внимательно слушали наставления мудреца. Горы сурово испытывали, проверяя на прочность их дружбу и силу воли. А взаимовыручка, не позволяя оступиться и упасть в пропасть отчаяния, связывала их. Время текло неспешно, мелким горным ручейком, и вот, спустя три месяца, Антонио с Паоло вышли из пещеры другими людьми.

Друзья вернулись в город. Слухи об их чудесном исцелении множились и обрастали небылицами. Паоло, чистосердечно раскаявшись, предстал перед братством бондарей. Заручившись их поддержкой, он вернулся к бондарному ремеслу, поселившись в доме родителей. Антонио же не удостоился подобного доверия. Клеймо прошлого жгло его, и работы в городе для него не нашлось. Он был вынужден покинуть родные места, отправившись на строительство замка, что возводился неподалеку, куда его устроили по старой дружбе хлопоты Паоло.

Антонио был мастеровым человеком, но лень ржавчиной разъедала его талант. Прибыв на стройку и отработав несколько дней, он решил использовать полученный жизненный опыт, чтобы помогать другим зависимым людям, предлагая им поддержку и советы. Он делился своей историей, вселяя надежду на перемены, поддерживал словом и делом, напоминая, что выход есть всегда. Казалось, Антонио обрел новый смысл жизни. Его яркие выступления, прежняя развязность, но теперь проникнутая сочувствием, его старый и потрепанный, но все еще громкий и уверенный в себе голос находили всё больше единомышленников.

Вернувшись в город с туго набитым монетами мешочком, Антонио не выдержал. Темная сторона его натуры одержала верх, и он потянулся к гибельному зелью. Городское общество, в котором он хотел быть принятым, отвернулось от него. Ему недоставало лоска, светских манер. Он говорил слишком громко, перебивал собеседников, превращая беседы в балаган. Наделенный острым умом и смекалкой, Антонио, увы, не обладал тонкостью, изяществом и лицемерием. Он швырялся деньгами, осыпал людей дорогими подарками, пытаясь купить их расположение, преследуя лишь собственные корыстные цели. От него постоянно исходил тошнотворный смрад перегара. Лицо выдавало его, краснея и приобретая вид изумления и слабоумия при опьянении. Временами он пытался привести себя в порядок, но это было лишь мимолетное усилие, неспособное стать привычкой.

При первой же возможности Антонио сбежал с города. Он скитался с цыганами, спал в грязных ночлежках, в притонах или на кладбищах. Его одежда стала походить на жалкую накидку. Он то что-то шептал, то внезапно срывался на крик. Память его напоминала книгу, из которой вырваны целые страницы. Он долго подбирал слова, словно искал их не в своей голове, а где-то вовне, сверля пустым взглядом собеседника.

Пустой карман и наступившие холода вновь привели его на стройку замка. Часть которого уже была обжита прислугой. Там, увлеченный работой и временно огражденный от соблазнов, Антонио воспрял духом. Работая с деревом, украшая его коваными деталями, и облагораживая внутренний двор, он чувствовал себя на своем месте.

Однажды зимним вечером управляющий представил Антонио графу, владельцу замка. Это был богатый молодой аристократ, недавно потерявший любимую жену. Антонио предстал перед господином у большого пылающего очага. Ему предложили выпить, и Антонио понесло. Он рассказал о своей жизни, местами приукрашивая ее, многое теряя в водовороте воспоминаний, порой забывая о чем говорил или намеренно умалчивая о некоторых событиях. Его пустой, выжженный алкоголем взгляд, показался дворянину каким-то пророческим. Антонио, уже не вполне владея собой, вызвался поговорить с его покойной женой, уверяя, что обучался этому искусству высоко в горах, где практики общения с духами сохранились с древних времен. Граф, впечатленный или просто отчаявшийся, ухватился за эту возможность и согласился на спиритический сеанс. Антонио, под действием вина, начал бормотать бессвязные фразы, трястись и закатывать глаза, изображая одержимость духами. Он говорил голосом, искаженным хрипотой и эхом, выдавая себя за умершую супругу графа. Сбивчиво пересказывая известные ему факты из их жизни, он пытался убедить его в своей подлинности. Граф, ослепленный горем и надеждой, поверил каждому слову, осыпав Антонио золотом и почестями. Во время следующего сеанса Антонио, изображая дух жены графа, смог внушить ему мысль о том, чтобы тот более не вызывал ее в мир живых, а остаток жизни и состояния посвятил заботе о его подданных, горожанах и особенно о нуждающихся и бездомных.

Антонио вернулся в город. Встретившись со старыми приятелями в братстве, он снова одарил всех подарками, уверяя, что изменился, а те, кто чувствовал исходящее от него зловоние, тактично молчали. Старые друзья безуспешно искали в нем прежнего Антонио, находя лишь раздувшегося от гордыни Маргаретти. Куда бы ни бежал Антонио, как бы ни пытался забыться в хмельном угаре и утонуть в собственном падении, эхо Маргаретти всегда преследовало его, предлагая легкие пути, усыпляя совесть, даря взамен ложную самоуверенность и ощущение безнаказанности. Для Антонио имя Маргаретти стало символом обмана и низости, напоминанием о том, как легко можно потерять себя, поддавшись искушению легкой наживы. Трезвый, он ненавидел эту часть себя. Пьяный — презирал малодушие, не позволяющее ему с ней расстаться.

Вскоре слава о прорицательных способностях Антонио разнеслась по округе. Люди, потерявшие близких, стекались в город, надеясь на встречу с ушедшими душами. Маргаретти стал желанным гостем, теперь его осыпали подарками. Казалось, он нашел свое призвание, купаясь в лучах славы и богатства. Но ложь всегда оставляет свой след.

В разгар очередного спиритического сеанса, когда Антонио, искусно имитируя голос усопшей дочери богатого купца, вытягивал из него последние монеты, в зале внезапно погасли свечи. Наступила зловещая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием собравшихся. В этот момент, холодный, женский голос, совершенно не похожий на те, что Антонио использовал ранее, произнес: «Лжец! Обманщик! Я здесь!».

Антонио парализовало страхом. В кромешной тьме он чувствовал, как взгляд десятков глаз пронзает его насквозь. Свечи зажглись вновь, являя взорам бледные, испуганные лица. Купец и его дочь якобы которую вызывал Антонио, смотрели на него с ненавистью и презрением. Слухи о шарлатанстве Маргаретти достигли и их ушей, и они решили разоблачить обманщика.

Позор был нестерпим. Антонио бежал из города, преследуемый проклятиями обманутых и разочарованных. Он лишился всего: денег, репутации, и, что самое страшное, остатков самоуважения. Он снова оказался на самом дне, в одиночестве и нищете.

Скитаясь по дорогам, Антонио нашел приют в заброшенной часовне. В тишине и уединении он начал переосмысливать свою жизнь. Он понял, что ложь и обман приносят лишь кратковременную выгоду, а в конечном итоге разрушают душу.

Глава 3

В убежище, коим служила полуразрушенная, Богом забытая часовня, в те редкие дни, когда солнце согревало холодные камни, мысли Антонио воспаряли ввысь. Обустроив свой скромный быт, он погрузился в долгое уединение, нарушаемое лишь появлением редких отшельников и бродяг, приносивших с собой обрывки городских новостей.

Однажды, обходя свои скудные владения, вооруженный лишь длинной палкой, в надежде выудить из земли хоть что-то съестное, Антонио наткнулся на группу заблудившихся путников. Сперва их отпугнул его дикий облик, но, осмелев, они поведали о долгом пути на юг в поисках сытой жизни, об изматывающих конфликтах, терзавших их земли. В этот миг в черством сердце Антонио зашевелилась тоска по дому. Закутавшись в длинную серую хламиду, когда-то дарованную ему графом, и прихватив последний запас горьких кореньев, он отправился в родные края.

Когда Антонио вернулся в город, увиденное поразило его. На площади, его любимом месте, где раньше возвышалась Медная бочка, теперь раскинулся огромный роскошный шатер, подобный тем, что знатные вельможи использовали для своих увеселений. Он был поистине исполинских размеров. Веревки и колья, расползшиеся во все стороны, словно щупальцы спрута, вместе с деревянными шестами и жердями превратили шатер в гигантскую тень, поглотившую добрую половину площади. Приблизившись, Антонио узнал, что шатер воздвиг граф, дабы предоставить кров и лечение обездоленным. Взгляд Антонио упал на герб, гордо реющий на флаге. Закутавшись плотнее, пряча лицо в тени, он нырнул в гущу толпы, жадно ловя обрывки чужих разговоров. Его нутро, отравленное зловониями подворотен и склок, болезненно откликалось на вновь возникшее дыхание толпы. Он чувствовал: случилось нечто важное. И что-то внутри него, словно зверь, почуявший запах крови, требовало наживы.

Граф действительно уделял большое внимание благотворительности и общественным проектам, частично компенсируя потерю жены строительством больниц, школ и приютов.

На суетливой площади мальчишка, юркий воробей, налетел на невзрачную фигуру, закутанную в серые лохмотья. Из складок ткани вырвались иссушенные, черные от земли и копания в ней руки, перехватывая ребенка, спасая от неминуемого падения. Подняв испуганные глаза, мальчик увидел склоненное над ним лицо, скрытое тенью накидки, и прошептал одними губами: «Маргаретти…». Антонио вздрогнул, словно от удара, отшатнулся и растворился в толпе. Эта случайная встреча напугала его не меньше, чем мальчишку. Имя, которое он столько раз пытался похоронить, снова нашло его.

В поисках пристанища Антонио обратился к Паоло. Мать Паоло, Лючия, святая женщина с неземным терпением, несла бремя не только бестолкового Паоло, но и его старшего брата Сальваторе, похожего на Паоло лишь внешне. Сальваторе, ленивый, давно переваливший за сорок лет увалень, считал мир несправедливым лично к нему, находя в этом оправдание собственной никчемности. Лючия, ведомая безграничной добротой, приютила Антонио в своем доме.

Приняв благосклонность Лючии, Антонио поселился в их скромном жилище. Дни потекли размеренно. По утрам он носил воду и колол дрова, а вечерами молча сидел у очага, слушая, как трещит огонь. Он быстро влился в этот незатейливый быт, разделяя с хозяевами скудный стол. Благодаря бережливой Лючии он сменил свои лохмотья на поношенную одежду братьев и впервые за долгое время почувствовал, что не совсем чужой.

Паоло, простодушный и наивный, смотрел на Антонио с восхищением, будто видел в нем героя из уличных баек: старого друга, повидавшего мир. Он всё чаще говорил о том, как важно хорошо одеваться, и без устали тратил деньги на изысканные наряды, предпочитая лишь голландское сукно, несравненное по качеству, как он твердил всем подряд. Антонио, лишенный собственных амбиций, словно иссохшая губка, впитывал эти манеры, заполняя пустоту внутри себя жалким подобием чужой жизни.

Слухи о щедрости графа, построившего шатер, дошли и до хижины Лючии. Паоло загорелся желанием воспользоваться благодеянием аристократа и убедил Антонио составить ему компанию. Сальваторе увязался за ними. Прибыв на площадь, они увидели нескончаемую очередь страждущих, тянущуюся ко входу в шатер. Паоло, проталкиваясь вперед, утянул за собой Антонио, а Сальваторе поплелся позади, робко извиняясь перед теми, кого они задевали. Оказавшись внутри шатра, друзья поразились масштабу предприятия. Сотни людей сидели за длинными столами, уплетая горячую похлебку. Граф, облаченный в простую одежду, лично обходил столы, разговаривая с нуждающимися и выслушивая их истории. В какой-то момент его взгляд встретился с глазами Антонио. Граф на мгновение замер, словно пытаясь вспомнить, где видел это лицо. Затем, пожав плечами, он отвернулся и продолжил свой обход. В сердце Антонио зародилась надежда. Он пообещал себе, что больше никогда не позволит Маргаретти взять над ним верх.

С подачи Паоло Антонио вернулся к бондарному ремеслу. Время потекло своим привычным тяжелым шагом: день за днем, удар молотка за ударом, и вот уже он на своем старом месте торопливо и небрежно, без должного усердия складывал грубые кленовые клепки в ряд, стягивая их обручем. Бросая косые взгляды на коллег, работал вполсилы, словно отбывал повинность. Инструменты были разбросаны, работа выполнялась с задержками и изъянами, сопровождаясь лишь злобным зубоскальством над всеобщим трудом. В глубине души Антонио жаждал лишь одного: богатства и признания, почета, которого, как ему казалось, он был достоин. Но вместо того, чтобы стремиться к этому, он делал все, чтобы вызвать отторжение и презрение окружающих. Возрождение ремесленника даровало Антонио скудное, но стабильное пропитание, вернуло ощущение хрупкой независимости, иллюзию власти над собственной жизнью. Внешне он преобразился, но не предпринял ни малейшей попытки усмирить задремавшую в нем тьму.

Сальваторе относился к этому с отвращением. Ему было противно не только подражание Антонио своему брату, но и изменившийся облик города, где теперь толпились бродяги и переселенцы из дальних герцогств, разбивших свои лагеря и стоянки вокруг. Он слонялся по окрестностям, страдая от того, что Лючия теперь превозносила Паоло, а он, старший сын, оставался в тени, даже ниже Антонио. Помня прежние темные дела Антонио, Сальваторе видел в нем корень всех бед. Он пытался убедить Лючию и Паоло, что Антонио опасен, что за маской добродушия скрываются мрачные замыслы. Но Лючия, поглощенная заботами о доме, не слушала его предостережений, а Паоло лишь отмахивался, считая брата вечным ворчуном и завистником.

Твердо решив высказать ему все, Сальваторе настиг Антонио на горном склоне, откуда вся панорама города была видна до последней крыши. Внизу мерцали огни площади, будто рассыпанные по темноте монеты.

Сальваторе обрушился на Антонио, обвиняя его во всех грехах: в нашествии чужаков, в голоде, в безработице, в богатствах, утекающих в бездонную пропасть. Но Антонио, казалось, не слышал ни слова. Он стоял неподвижно, устремив прищуренный взгляд на мерцающие огни.

Сальваторе умолк, пораженный полным отсутствием реакции. Он ожидал злобной перепалки, взаимных упреков, но наткнулся на непробиваемую стену равнодушия. В этом молчании таилось нечто зловещее, ледяное.

— Богатство… — вдруг прошептал Антонио, облизывая пересохшие губы, словно пробуя слово на вкус.

Щедрость графа не вызывала в Антонио благодарности, лишь разъедающую зависть и злобу. Благотворительность графа казалась ему лишь прикрытием для каких-то темных дел.

Сальваторе похолодел. Перед ним стоял уже не просто жалкий подражатель, а человек, охваченный неутолимой, всепоглощающей жаждой. Он видел, как алчность и презрение к окружающим искажают лицо Антонио, как в его глазах плещется безумие. Антонио расхохотался, и этот смех был далек от былой добродушности. В нем слышались злобный триумф и презрение ко всему вокруг. Сальваторе отступил еще дальше, чувствуя, как страх сковывает его движения. Он пытался подобрать слова, но они казались бессмысленными и ничтожными перед этой разверзнувшейся бездной алчности и ненависти.