Бестолковки левой пяткой

I. КОЕ-ЧТО О ПУТЕШЕСТВИЯХ ВО ВРЕМЕНИ.

Содержание:

* Тени прошлого, туман грядущего

* Тени прошлого, туман грядущего

Иван Сергеевич собрал в своём гараже Машину Времени. Это он её изобрёл. Сегодня, в день генеральных испытаний, он взял на работе выходной без содержания.

Позади – множество прочитанных книг по разным наукам (ведь, построить такую Машину, это не топором вязанку дров наколоть – тут разные знания нужны), бессонные ночи, два заслуженных трудовых отпуска и почти все выходные. А также, вся заначка и проданный «Жигуль» в придачу. Какие-то детали он покупал в магазине, другие – на рынке у фарцовщиков, ну а те, которые не мог купить (были и такие, уникальные), мастерил сам. Что-то точил, что-то паял, соединял, скручивал, в общем, как положено, без халтуры. Для себя ведь, делал.

В это своё «дело всей жизни» он никого не посвящал. Да и как отреагируют соседи? Или панику поднимут и позвонят, куда следует. А друзья? Скажут, что он чокнутый, да на смех поднимут. С женой, конечно, он поделился. Но что может ответить баба? «Лучше б крышу в доме починил. Просиживаешь в гараже днями и ночами. Я уж и забывать стала, как ты выглядишь»… И тому подобное. С некоторых пор, в знак протеста видать, перешла спать по ночам в другую комнату. Ну, да и шут с ней. Образумится когда-нибудь. Как только у него всё получится – заговорит по-другому.

В общем, всё было готово к генеральным испытаниям. Компактный термоядерный реактор работал, как часы (вот, соседи бы о нём узнали – вой бы поднялся… И участкового бы позвали, если чего не хуже). Катушки генерировали темпоральное поле в режиме холостого хода. Радиаторы отопления – тоже не отказывали. Путешествие во времени (согласно расчётам, конечно) потребляет прорву энергии, и Иван Сергеевич опасался, что может замёрзнуть. Как в фильме «Назад в будущее»… Система управления, собранная из старой транзисторной военной электроники и нескольких компьютеров «пентиум» из утиля, не давала пока поводов для беспокойства, пусть и считалась самым слабым местом во всей конструкции. За корпус можно вообще не бояться. Сделан он из половины железнодорожной цистерны, добротной, немецкой ещё времен войны, у которой толстый металл склёпан частыми рядами заклёпок толщиной почти в два пальца. Люк герметичный, кварцевый иллюминатор – тоже. Шумовая защита, тепловая защита, магнитные экраны – всё это было предусмотрено. Электропроводка надёжна, освещение работает, аптечка и аварийный запас кислорода находятся там, где надо. Видеокамера, компас, стопка бумажных карт, запас воды, сухой паёк, бинокль, верёвки, набор инструмента и запчасти разложены аккуратно по полочкам и ячейкам в алюминиевом шкафу и тщательно закреплены.

Сегодня Иван Сергеевич передвинул Машину Времени в другой угол гаража, который до этого долго пустовал. Не хватало, если, отправившись в прошлое, Машина окажется на том же месте, где она стояла вчера. Чем могло обернуться такое обстоятельство, если Машина из настоящего вдруг «сплавится» с той, которая из прошлого. Ядерный взрыв? Аннигиляция? От гаража уж точно ничего не останется. Сейчас Машина крепко стояла на сварной кольцевой опоре, как у межпланетной станции «Венера-9».

Сколько возможностей может дать путешествие в прошлое? Выигрыш в лотерею, результаты, которой уже знаешь. Это самое первое, что приходит на ум. Спасти мальчика, который утонул в реке прошлым летом. Уже лучше. Вернуться назад и предупредить о еще не случившейся авиакатастрофе. Тоже благое дело, только вот, сработает ли? Иван Сергеевич вовсе не был против таких дел. Но, рисковать сразу отправляться так далеко, пока еще рано. Начинать надо с малого, остальное он обязательно сделает, но уже позже. Пока что задачей был только вчерашний день. Один маленький шаг.

Что он там забыл? Ну, например, сегодня с утра он никак не мог разыскать связку ключей: от подвала, от склада на работе… Он хорошо помнил, что держал эту пресловутую связку в руках, но вот, куда дел потом, никак не мог вспомнить, сколько не напрягал память. Как раз, полезная прикладная задача, которую можно совместить с испытаниями аппарата.

Итак, время «ч». Иван Сергеевич вышел из гаража, окинул взглядом двор. Летний день в самом разгаре. Татьяна на работе. У соседей – тоже тишина. Чем меньше посторонних глаз – тем лучше (а то, вдруг бабахнет – вся округа в панике). В общем, самое время начинать.

Иван Сергеевич вернулся в гараж и закрыл на засов ворота изнутри. Залез в Машину, плотно закрыл за собой люк и сел в кресло с высокой спинкой, раньше стоявшее в кабине грузовика. Кресло удобное. Иван Сергеевич пристегнулся ремнями, еще раз перепроверил работу всех систем и устройств, выстроил ручку в положение «1 день» и потянулся к рычагу, под которым краской по трафарету было выведено «прошлое».

Вот оно, эпохальное событие. Первое в истории путешествие во времени. Всегда так с открытиями, которые меняют мир? Прямо так, в тесном пыльном гараже, закрытом на засов изнутри, спрятавшись от чьих-то глаз? Никаких цветов и оркестров, взмывающих в небо воздушных шаров и салютов, никаких перерезаний ленточек и пафосных речей с трибуны.

Иван Сергеевич глубоко вдохнул, потянулся к рычагу и опустил его в положение, где красной краской по трафарету была выведена надпись «прошлое». Машина загудела низким гулом, каким гудит обычно большой электрический трансформатор. Кабина перед глазами расплылась, строки на мониторе компьютера расползлись будто масло на сковородке, а затем слились в большую надпись: «Перемещение завершено. Прибытие. Дата и время прибытия: 1 день в прошлом, 13:45».

Иван Сергеевич выдохнул. Пошевелил руками, повертел головой по сторонам, даже ущипнул сам себя. Кабина вокруг него выглядела точно так же, как и раньше, лампочки на приборной панели оптимистично мигали зелёными огоньками. За иллюминаторами царил полумрак, как и обычно бывало в гараже, когда там не включали свет. Те же стены и полки, тот же рабочий беспорядок. Иван Сергеевич расстегнул замки ремней, встал на ноги, крутанул руль затвора и толкнул люк наружу.

В гараже царила ватная тишина. Первое, что отметил Иван Сергеевич, знакомого запаха пыли и смазки как не бывало. Сквозь оконное стекло под самым потолком внутрь проникал бледный ровный свет; теней как будто бы не было. Машина Времени, на которой прибыл Иван Сергеевич, была здесь единственной. «Вчерашней» не осталось и следа. Возможно, Машины здесь нет, потому что она как бы находится вне времени, не является его постоянной величиной. Во всяком случае, так он размышлял.

Подойдя к выходу (своих шагов он так и не услышал), он потянулся к деревянной балке засова, но промахнулся. Рука прошла сквозь дерево, ровно как, и сквозь металл ворот. Гараж превратился в призрак. Иван Сергеевич шагнул сквозь ворота.

Вокруг него был тот же двор, тот же дом. Середина дня, а свет на улице какой-то тусклый, будто небо затянуто облачностью, хотя Иван Сергеевич прекрасно помнил, что погода вчера была солнечной. Да и сейчас на небе ни облака, но само оно едва голубело, было практически белым. Яркий фасад дома из красного кирпича, трава, деревья, забор – всё потускнело, будто кто-то хорошенько всё выстирал отбеливателем.

Иван Сергеевич вышел за двор (прямо сквозь калитку). Безмолвная пыльная дорога. Соседская машина из красной стала едва розовой. Цифры на номерном знаке оказались настолько размытыми, что прочесть их никак не получалось. По-прежнему не было ничего слышно: ни щебета птиц, ни криков ребятишек, ни вопля бензопилы, которой сосед весь вчерашний день распиливал дрова. Иван Сергеевич пожал плечами и вернулся в свой двор. Зашел в дом. Всё вроде бы оставалось на месте. Вчера (то есть, «сегодня») жена после обеда устроилась в кресле перед телевизором, пережидая дневную жару под кондиционером.

Татьяна Анатольевна действительно сидела в кресле и смотрела телевизор. Но на экране кроме серых «мурашек» не было никакого изображения, будто отключили антенну. При этом, жена внимательно в этот экран смотрела. Руки её лежали на подлокотниках.

– Танюша, – осторожно позвал Иван Сергеевич.

Никакого ответа он не услышал.

– Танечка, – повторил он уже громче.

Жена его как будто бы не слышала. Он коснулся её плеча и к своему ужасу обнаружил, что рука прошла будто сквозь воздух. Он остановился перед женой и посмотрел её в глаза. Она его не видела.

Ему вдруг стало страшно. Что если в Машине что-то сломается, и он не сможет вернуться обратно. И останется навсегда в этом мире, населённом призраками прошлого. На лежащей на столике газете невозможно было прочесть ни одной буквы. Только частые серые пятнышки на месте букв текста, и пятна темнее и крупнее на месте заголовков.

Иван Сергеевич стремглав выскочил из дома. Голова его кружилась, а сердце часто стучало. Он простоял так на дворе минуту, пока не отдышался. На несколько мгновений оглянувшись, он вернулся в Машину. Внутри неё всё было в порядке. Лампочки по-новогоднему успокаивающе перемигивались. Монитор показывал, что все параметры по-прежнему в пределах нормы и устройства работают исправно. Задраив люк, и усевшись в кресло, Иван Сергеевич попытался полностью успокоиться и собраться с мыслями.

Что он здесь только что увидел, и как это можно объяснить? Все эти призраки, замыленные буквы… И почему он не встретил самого себя?

Должно быть, размышлял он, материальные объекты в прошлом перестают существовать, как бы растворяясь во времени, уходя в то будущее, которое только должно случиться. И информация исчезает вместе с ними. Остаются одни лишь тени. Парадокс «убитого дедушки», следовательно, невозможен, поскольку человек из будущего никак не может воздействовать на прошлое. Ведь, невозможно потрогать призрака. Принцип космической цензуры в действии, понял он. В прошлом остаётся только эхо того, что свершилось. Остаются только тени.

Иван Сергеевич подумал, что такое объяснение вполне совпадает с тем, что он здесь увидел.

Он запустил Машину. Снова знакомый гул магнитов, снова родной шорох работающих устройств.

Куда теперь?

Он повернул ручку на одно деление и снова двинул рычаг к надписи «прошлое». Еще один день назад…

Краски мира в прошлом были еще тусклее. Всё было практически серым, будто Иван Сергеевич попал в черно-белое кино. Постройки и растительность были теперь совершенно монохромными, а небо почти белым. Тишина казалась еще тише… Людей здесь он уже не встретил.

Ещё день назад…

Здесь все рукотворные предметы стали прозрачными, превратившись уже в настоящих призраков. Мир стал бестелесным.

Минус три дня…

Минус четыре…

Пятый день в прошлом не встретил Ивана Сергеевича ничем кроме голой земли и пыли, которую нёс неосязаемый ветер. Небо сливалось с горизонтом, будто границы с землёй больше не было.

Дальше в прошлое Иван Сергеевич отправляться не решился. Вдруг земля тоже исчезнет, и Машина Времени просто провалится в серую бездну. Такую опасность он считал реальной, поскольку все его предыдущие предположения сбылись.

Значит, или возвращаться назад, или отправится вперёд.

О потерянных ключах он уже успел позабыть.

Новая настройка. Рычаг повёрнут к надписи «будущее».

Машина задрожала. Снова, уже ставшая привычной, дезориентация вперемешку с лёгкой морской болезнью. В иллюминаторах зияла темнота. Иван Сергеевич снова забеспокоился, хотя система управления отчитывалась, что задача выполнена. Ночь? Нет. Счётчик показывал 12:00 следующего дня.

Он щёлкнул тумблером, включая наружные прожектора. Лучи светили в никуда и растворялись в кромешном мраке. Высвободился из ремней и прильнул к стеклу. Ничего не разглядеть. Он подождал ещё.

За окном по-прежнему ничего не менялось.

Иван Сергеевич находился в замешательстве, пытаясь сообразить, что произошло. Он застрял между временами?

Выйти наружу? И пропасть насовсем?

Но с другой стороны, как он узнает, что случилось, если так и останется сидеть здесь, ничего не делая? В конечном итоге, первопроходец он или нет? К тому же, прекрасно понимал, на что идёт, запустив Машину Времени.

Он распахнул люк и шагнул в темноту.

Вокруг ничего не было, корме корпуса Машины и горящих прожекторов. Даже почвы под ногами он не видел. Будто стоял на каком-то невидимом основании.

Иван Сергеевич рискнул сделать шаг от своего транспорта. Потом ещё. Быть может, он наткнётся на стену гаража. Но нет. Никаких препятствий он не встретил. Ещё несколько шагов.

Как далеко он сможет уйти? Машина Времени висела в темноте, опираясь ни а что.

Ни звука. Запахов тоже никаких нет. И слишком прохладно.

Иван Сергеевич пошел дальше. Ничего кроме тьмы. Будущее еще не наступило. Земля еще не появилась, постройки еще не созданы. Он понял, что отправляться дальше вперед по стреле времени, нет никакого смысла. Нет ни прошлого, поскольку того, что было в настоящем, уже нет, ни будущего, потому что в нём настоящее ещё не наступило. Информация в прошлом исчезает, а в будущем – еще не появилась. Пустота и темнота. Есть только Настоящее, и ничего более. «Прошлое» и «будущее» – всего лишь абстракции. Умозрительные категории, которых, на самом деле, не существует, и не может существовать.

Что ж, пора возвращаться.

Удался ли эксперимент? И да и нет. Путешествия во времени технически возможны, и Иван Сергеевич своими глазами видел тому доказательства. Но вот, ничего там нет. Нельзя вернуться в прошлое и убить дедушку. Нельзя спасти утонувшего мальчика. Невозможно слетать в будущее и подсмотреть результаты лотереи, а потом вернуться назад и зачеркнуть выигрышные номера до начала тиража.

Иван Сергеевич побрёл обратно к открытому люку. Он поднял глаза вверх, будто мог там что-то увидеть…

И увидел.

Сначала он не понял. Вроде во тьме загорелась звезда.

Показалось?

Нет, точно зажглась. За ней ещё одна. И ещё.

Звёзды появлялись всё быстрее, и скоро уже всё небо было ими усыпано.

Надо подождать ещё…

Небо постепенно светлело. Звезды начали тускнеть. Дальше, вроде бы, появилась земля. Сначала это была просто тень, более тёмная, чем небо, но потом почва под ногами становилась всё отчетливее. Он стоял на твердой поверхности.

Еще немного погодя глаз различил как будто бы траву. Вот силуэт косой крыши прорезал молочную белизну новорождённого неба. Вот появились окошки, калитка, частокол деревянного забора. Вот он гараж. Вот листва становится зелёной. Появлялось Настоящее. Оно, как будто, догоняло будущее, которое ещё не свершилось.

Послышался тихий щебет. Шелест ветра. Потом стук молотка в чьём-то дворе. Голоса.

День набирал силу. По небу ползли облака, иногда закрывая Солнце.

Гараж стоял на своём месте. Дом тоже. На верёвке, натянутой меж железных кронштейнов, болталось бельё. Грядки с картошкой – там, где надо. А вот, и Татьяна, выходит из дома с корзиной выстиранной одежды в руках.

Иван Сергеевич, расплывшись в улыбке, пошел навстречу жене, будто не видел её целую вечность (хотя, по его биологическим часам прошло от силы часа три).

– Танюша, давай-ка я тебе помогу…

Он уже собирался перехватить из её рук корзину, как в тот же момент получил мокрым полотенцем, которым Татьяна с размаху его огрела по шее.

– Ты где болтался всю ночь?! Я с ног сбилась. Разыскивали тебя с участковым и мужиками по всей округе. Думали, напился, да захлебнулся в какой-нибудь канаве. Нагулялся, скотина? Доволен? Ты обо мне хоть каплю подумал?..

Иван Сергеевич не чувствовал боли. И крик в свой адрес тоже не слишком-то разбирал.

Снова дома. Он обнял жену.

– Ну… не ругайся, – почти ласково произнёс он. – Всё хорошо. Вот он я – живой, здоровый.

– Думала, уже всё, пропал, – сказала она, уткнувшись мужу в плечо. Как будто, успокоилась. – Где ты был?

– Всё равно не поверишь…

– Опять ты со своим чёртовым драндулетом… Когда ж ты уже успокоишься? Седина вон в волосах, а всё как маленький, копаешься в этих проклятых железках. – Татьяна гладила его по голове, уже забыв о вспыхнувшем гневе.

… Ключи нашлись. Связка лежала под тумбочкой.

Машина Времени оказалась бесполезным изобретением. От этого было немного грустно, да и потраченного времени тоже жалко.

Впрочем, подумал Иван Сергеевич, нет худа без добра. В прошлом он всё-таки побывал. И в будущем – тоже. Ну и пусть, что всё вышло не так, как он ожидал – Машина, ведь, работает!

Остановится на этом? Хмм… ни в коем случае.

Сверхсветовой двигатель – вот это будет сенсация! Космический корабль с тахионной тягой. Теория гласит, что тахионы – частицы, которые движутся обратно во времени. Так что, если кое-что подправить в Машине, так она и для этих целей сойдёт. Теперь Иван Сергеевич точно знал, чем заняться дальше.

Не с сегодняшнего дня начинать, конечно. Пусть Татьяна немного успокоится…

II. КОЕ-ШТОВЫЙ КИБЕРПАНК

Содержание:

* AI

* Светлое будущее

* Смартфонпанк

* Ctrl+X

* Здравствуй, мама...

* AI

Год 2028-й.

Образец художественного произведения, прошедшего тест тьюринга на отсутствие нейрогенерации...

"Ы. Ыыыыы. Ыыыы. Блядь..."

Вдохновлено: https://author.today/post/956007

* Светлое будущее

Весь сегодняшний день он провёл дома. Ел, пил пиво, курил, играл в компьютерные игры.

Вчера он был занят тем же самым.

Роботы делали за него всё. И за всех людей на Земле – тоже. Они строили, лечили, мыли, чистили, убирали, стирали, работали на заводах, ухаживали за людьми. Варили пиво, снимали фильмы, создавали компьютерные игры. Всё, чтобы человек не тратил силы на удовлетворение своих потребностей, чтобы человек жил счастливо.

Работать людям теперь – запрещено законом. Работа – для роботов, на то они и называются «роботами».

С тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, и роботы-воспитатели проводили его из «детского сада» в его новую, построенную специально для него, квартиру, он не занимался ничем другим, кроме как ел, пил пиво, курил, играл в компьютерные игры. И завтра он займётся тем же самым.

* Смартфонпанк

1984. Ждали в будущем: Неон и киберпанки.

2026. Будущее наступило: Светодиоды и телефончикзадроты.

* Ctrl+X

– Мне так хорошо с тобой, – мурлычет она на ухо, и пальцы мягко скользят по его шее. – Может, продолжим в другом месте?

– Тебе здесь не нравится? – Он демонстративно оглядывает пространство зала. Музыка исходит со всех сторон и отражается от подсвеченного сводчатого потолка, украшенного потрясающей живописью. Элитное шампанское и что-то ещё, заметно крепче, и также не дешевле, льётся рекой. При желании можно закинуться и чем-то, обладающим заметно большей молекулярной массой, способным доставить тебе ощущения, изысканней обычного алкогольного опьянения. Надо только знать, у кого спросить. Есть заведения круче, конечно, но и это – далеко не самого низкого толка.

– Нравится, но слишком много посторонних глаз вокруг. Я бы предпочла более уединённую обстановку.

Он знаком с ней всего-то неполный час, а события развиваются даже стремительнее, чем он ожидал. Даже имя не успел спросить…

– Хорошо, – кивает он после недолгих раздумий. – Раз ты так хочешь – будь по-твоему.

День сегодня выдался просто прекрасный: удачная сделка, принёсшая ему неплохой «навар», да и её апофеоз здесь, на верхнем этаже Райского Дворца»… Ему не очень-то хотелось отсюда уходить, но раз девочке захотелось чего-то погорячее, не стоит ей отказывать.

Двадцать этажей вниз, к земле, в прозрачном лифте, из которого открывается потрясающий вид на ночной город. Надо было сводить эту симпатичную особу, что виснет сейчас на нём в тесной кабине, на чердак, показать ей всё это с высоты птичьего полёта, так, романтической атмосферы ради. Но, если обошлось без этого – то также, неплохо.

Улица встретила свежестью после прошедшего недавно дождя. Хотелось дышать полной грудью.

Он повёл её к парковке, где ждала его недавно приобретённая тачка.

– WildMax45? – услышал он своё имя, ещё не успев коснуться дверной ручки.

– Верно, – отозвался он, подняв взгляд на человека, появившегося из темноты.

Высокий, в безупречно сидящем на плечах чёрном пиджаке.

– Служба Безопасности Центра, агент С-600117, – представился тот, демонстрируя раскрытую ладонь с идентификационным клеймом. Автоматически высланный запрос вернулся подтверждением: незнакомец именно тот, за кого себя выдаёт.

– Чем могу быть полезен, эээ… агент? – Он переглянулся со своей пассией, будто хотел выведать у неё, что к чему. Та ответила молчанием, недоуменно хлопая ресницами.

– Вы задержаны.

– Прошу прощения, но на каком основании? – По спине, при этом, пробежал морозец.

– На основании ордера, выданного Верховным Отделом блюстителей Несомненного Закона.

– Меня в чём-то подозревают?

– В преступлении против Системы, – уверенно заявил агент.

Чего я мог такого натворить, что столь серьёзная инстанция мной заинтересовалась? – мысленно спросил он себя. Обычно Отдел не рассматривает ничего мельче, чем терроризм. Ничего даже отдалённо похожего он и помыслить не мог, не то что совершить…

– Прошу прощения, но видимо, произошла какая-то ошибка… – пробормотал он вдруг предательски осипшим голосом.

На лице «пиджака» появилось скучающее выражение:

– Вам, думаю известно, что столь серьёзные заявления не делаются без тщательной проверки. Ошибки исключены.

– Но, я действительно ничего не совершал! – запротестовал он.

– Все так говорят, – протянул агент и тут же сменил интонацию, произнеся дальше, уже категорично, не приемля никаких возражений: – Протяните руку. Именем Закона… – принялся декламировать он речь, которую обычно большинству обывателей доводилось слышать лишь в кино.

Запястье обхватил тонкий браслет, испускающий зловещее синеватое свечение.

– У вас есть ровно минута. Можете, например, попрощаться со своей дамой.

Слова застряли в горле.

Этого не может быть!

Агент театрально поклонился с плохо скрываемой насмешкой на физиономии. И взорвался тысячей птиц, в которых в одно мгновенье превратилась его фигура. Птицы, шумно хлопая крыльями, взмыли в темноту ночи.

Не в силах сойти с места, он глянул на «подругу». Та опасливо попятилась, в следующую секунду готовая повернуться и побежать сломя голову прочь.

– Это ошибка, – потрясённый, повторил он. – Нелепая ошибка.

По лицу было видно, что она не верит. Минута стремительно таяла. Что сказать на прощанье? Что-то подсказывало: они видятся в последний раз.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Юнона-Х, – прошептала она одними губами, отозвавшись скорее от испуга.

Он попытался улыбнуться:

– Спасибо за сегодняшний вечер.

Браслет на его запястье засветился ещё ярче. Заложенная в него программа переноса запустилась.

** *

Камерой это место называть отказывались наотрез. Называли просто «комнатой», хоть это слишком громко сказано о кубическом пространстве в приведённых «два на два на два с половиной» с минимумом полигонов, чьё количество чётко рассчитано на то, чтобы узник находился лишь у границы сенсорной депривации, но не переступил её. Теоретически, отсутствие оптических, звуковых и тактильных раздражителей могут навредить взаимозависимой нейросетевой архитектуре, что была стержневым компонентом любой отдельно взятой личности. Опасность исключалась, зато напряжённого дискомфорта – сколько душа пожелает. Нельзя же допустить, чтобы нарушитель здесь прохлаждался, иначе забудет, где и за что находится.

Доступ к внешнему миру ограничен полоской интерфейса, который превращается в символьную таблицу, чтобы вручную ввести какое-нибудь сообщение наружу. В ином случае запрос можно произнести просто голосом, но не факт, что тебе на него ответят.

Итак, сохранены здесь только монотонные поверхности стен, векторы верха, низа и направления, заменяющие ощущение гравитации и инерцию. Текстуры человеческой фигуры и одежды тоже остались, видать, из гуманитарных побуждений – могли ограничиться лишь одномерным транспондером индивида. Камера предварительного заключения – веешь простая и не требующая никаких ресурсов. Достаточно отсечь каналы доступа и дело с концом. Кормить узника не надо – цифровая копия с голоду умереть не может в принципе, воздух – тоже излишек. Остальное и вовсе – роскошь.

Адвокат материализовался посередине помещения вместе со столом и двумя стульями. Руки сложены в замок поверх крышки стола, синий пиджак отливает зеленью орнамента на лацканах, белая как арктический ледник рубашка, полосатый галстук, причёска волосок к волоску, очки без оправы – в общем, аватар сработан по архетипу профессиональной принадлежности, прямо, буква в букву.

– Наконец-то я вас дождался, – произнёс WildMax45, почувствовав хоть какое-то облегчение. – Есть новости?

– Каких новостей вы ждёте?

– Ну, конечно же, тех, которые могут меня обнадёжить.

– Вы считаете, что в вашей ситуации могут найтись факторы, которые облегчат ваше положение?

– Не понимаю.

Адвокат извлёк из нагрудного кармана карандаш и задумчиво постучал кончиком по столу.

– Видите ли, предъявляемое обвинение очень серьёзно. И у меня есть большие сомнения, что я в силах помочь вам выйти сухим из воды.

– Но ведь я не сделал ничего противозаконного.

Адвокат с явным сомнением посмотрел ему в лицо:

– Собранные следствием улики, тем не менее, говорят об обратном.

– Послушайте, я не хочу сказать, что я непогрешим как ангел, но то, что на меня можно насобирать – просто какие-то мелочи. Те мелкие проступки вроде содействия к получению доступа к некоторым ресурсам и нежелательному, но никем не запрещённому контенту – лишь детские шалости, на основании которых даже административное дело не состряпать. С каких пор Блюстителям есть дело до такой ерунды?

Блюстители были у всех на слуху в последний раз аж во времена инцидента с Омикрон-кластером. Однако ж, то событие, с тысячами безвозвратных жертв и полным обрушением огромного ломтя базовой памяти Эдема, не шло ни в какое сравнение с его мелкими махинациями

– Блюстителям есть дело до всего, – рассудительно напомнил адвокат. – Но, вы правы, всякими мелочами заниматься они не станут. Но, надеюсь, вы понимаете, в чём вас обвиняют?

– Проясните тогда, раз уж у меня не хватает на это ума.

– Вас обвиняют в распространении кода, влияющих на базовый конструкт личности. На саму основу, заложенную в каждого индивида. Программы, которые вы продавали, способны изменить сам образ мышления, на то, если так можно выразиться, что делает человека человеком. Представьте, чем опасно, если кто-то начнёт думать не как человек, а как совершенно иное существо? А в том случае, если личностей с такими изменениями станет много, то это радикально повлияет на безопасность Структуры. А это уже напрямую касается сферы интересов Блюстителей.

– Но ведь никакого кода, влияющего на мышление, я не распространял.

– Повторюсь, улики говорят об обратном.

– Значит, меня подставили?

– Не могу сказать об этом прямо.

– А вы как думаете?

– Думаю, что улики неоспоримы. Я не сомневаюсь в справедливости предъявляемых вам обвинений.

– Тогда, какого, собственно, чёрта, вы сюда пришли? Я ведь плачу вам не за то, чтобы вы согласно кивали головой на любую предъявляемую мне чушь.

– Хмм, – Адвокат расслабленно оперся на спинку кресла. – Видите ли, все ваши финансовые ресурсы заблокированы, счета арестованы. Посему, вы просто физически не можете мне за что-то платить. Моя работа оплачивается Системой, но никак не вами.

– Значит, всё шито белыми нитками…

– У вас есть право думать что угодно.

– Выходит, как представитель защиты, вы – фигура чисто номинальная.

– Думаю, для меня нет надобности повторять вам по многу раз одно и то же.

Он почувствовал вдруг, как силы его покидают.

– Значит, шансов у меня никаких? Мне грозит высшая мера?

– У вас есть возможность смягчить наказание. Хоть и небольшая, но есть.

– Как?

– Признаться во всём. В таком случае, я могу попытаться апеллировать к решению суда. Например, высшую меру могут заменить некоторым сроком, когда базовые ресурсы, используемые для хранения конструкта вашей личности, будут частично использованы во благо Структуры.

– А мне, тем временем, придётся пребывать в состоянии полоумного имбецила, не способного даже сосчитать пальцы у себя на руке?

– Так или иначе, срок этот конечен. К тому же, тот «полоумный имбецил» особо не станет задумываться о том, куда он тратит своё время. Думаю, для вас этот период пролетит незаметно, и вы даже не осознаете, что с вами произошло, когда целостность к вам вернётся. Вроде того, как лечь спать и снова проснуться. Согласитесь, это гораздо лучше, чем Высшая Мера.

** *

– Подсудимый, встаньте. – Судья говорил беспристрастным, прямо-таки, равнодушным тоном, как робот, читающий запись на магнитной ленте. Чёрная мантия бесследно проглатывала дневной свет. – Суд предоставляет вам последнее слово.

Он поднялся со скамьи. От зала его отделяла прозрачная перегородка – невидимая, но непроницаемая. Конечно, его слова ничего не изменят, но он считал своим долгом высказаться.

– Я невиновен, ваша честь, несмотря на те слова, что были произнесены в этом зале. То преступление, в котором меня обвиняют, я не совершал, но ни одна из инстанций не приняла этот факт во внимание. Я всю жизнь был уверен, что на свете есть справедливость. Справедливость с большой буквы. Но теперь моя вера мертва. И раз уж так случилось, то вердикт о моей судьбе пусть останется на совести тех кто его принимал. Надеюсь, что она по прошествии времени перерастёт у кого-то из вас в вину. И кому-то из вас всё-таки придётся раскаяться в вершимой вами несправедливости.

Он думал, что вызовет у обвинителей хоть толику эмоций. Но ответом ему были каменные лица статуй.

Судья выпрямился во весь рост, раскрывая красную книгу, которую держал в полусогнутой руке.

– Провозглашается приговор, – громко заговорил он. – Именем Эдема и нерушимости Структуры, руководствуясь статьями Несомненного закона, суд приговорил: в связи с обвинительным вердиктом обвиняющей стороны, гражданина WildMax45 признать виновным по статье пятой, пункту первому Несомненного Закона и назначить ему высшую меру наказания в виде изгнания из Структуры, без права апелляции.

Осуждённый, вы признаны виновным во внедрении запрещённого кода, который напрямую влияет на основополагающую концепцию личностей из предоставленного обвинением списка, то есть в особо тяжком преступлении. Ваша личность будет загружена в биологический носитель памяти за пределами Структуры. После чего стержневая база и все элементы конструкта вашего индивидуума будут удалены из всех доменов Структуры навечно, без права повторной перезаписи в её ячейки памяти. Если же это произойдёт, то есть, если вы попытаетесь заново загрузить свою память в сердечник Эдема, то Отдел блюстителей будет наделён правом уничтожить все её элементы без дополнительного судебного разбирательства. Иными словами, вы приговорены к изгнанию из виртуальной среды Эдема и отныне его врата навечно для вас закрыты. Осуждённый, вам понятен приговор суда?

– Да, понятен.

– В таком случае, решение суда принимается окончательным и обжалованию не подлежит. Процедуру приведения приговора в исполнение призываю начать немедленно. На этом судебное заседание объявляю закрытым.

Удар молотка, отразившийся в этот момент от стен зала, поставил последнюю точку в его судьбе.

** *

На что похоже Ничто?

На тьму, без чувств и мыслей, на кромешную тишину и отсутствие движения. На пустоту. Нет, на Пустоту. Там нет ничего и все эти байки с путешествием по туннелю к свету и ангелам – полная ерунда. Это похоже на смерть, хотя, кому вообще известно, на что похожа смерть?

Он не мог определить, сколь долго продлилось пребывание в этом самом Ничто – секунду или вечность – но то, что он задаётся таким (да и каким угодно другим) вопросом, значит, Ничто отпустило его. И теперь вокруг него Нечто. Оно тоже похоже на темноту, но кроме неё, всё же, что-то есть. Точно, есть!

Шевеление пальцев. Боль, которая не является ощущением, а скорее, наблюдением за ощущением. Фантомные голоса, доносящиеся до слуха сквозь вязкую толщу чего бы то ни было.

Дальше – свет. Яркая точка, где-то в дальнем углу сознания.

Сознания?

Чьи голоса?

– Перестань светить прямо в зрачок! Не хватало эпилепсии. У него мозги ещё не встали на место. Нейроны не обзавелись нужным количеством связей, а в них проклятая уйма информации. Как впихнуть за раз новорождённому пятьдесят томов энциклопедии. А он в каком-то смысле и есть новорождённый. Представляешь, какая чехарда у него в голове творится?

Слова. Значение их непонятно.

Свет погас. Снова темнота. Но уже не Ничто.

** *

Толстый резиновый коврик смягчил падение. Чёрный такой квадрат – первое, что он увидел в новой жизни. Чьи-то руки грубо схватили его за плечи и перевернули на бок. Попытка вдохнуть закончилась надсадным кашлем. Он выплюнул безвкусную жидкость.

– Дыши!

Теперь получилось – воздух наполнил лёгкие, отчего сплошная муть в глазах стала ещё плотнее. И снова захлебнулся.

Те же руки подняли его на ноги и поволокли куда-то. Слышно, как чьи-то ноги хлюпают по воде. Положили, на что-то мягкое, опять повернули на бок. Снова болезненный кашель и снова той же самой вязкой жидкостью.

Расплывчатая пелена перед глазами постепенно фокусировалась в стены, потолок, предметы вокруг, подвижные серые пятна становились человеческими фигурами.

Кто вы такие?

Он попытался подняться, но хватило только на то, чтобы перевернуться и едва не упасть.

– Эй, аккуратнее. Без резких движений. У тебя сил ещё маловато.

** *

Он приходил в себя и снова проваливался в забытьё.

Незнакомый человек приходил к нему, осматривал, заглядывал в зрачки, там – надавливал, тут – постукивал, что-то колол инъектором. Всегда один. Потом молча уходил.

** *

Мужчина появлялся регулярно. Прокалывал ему руки иглами, от которых тянулись трубки, присоединённые к банкам, закреплённым на высоком штативе. Уходил. Возвращался, меняя порожние склянки на полные и снова уходил.

Однажды он пришел не один. Рядом был другой мужчина, одетый не в белый халат как первый, а в серую куртку.

– Это – мой? – спрашивал «второй».

– Ваш, – отвечал «первый».

– Когда будет готов?

– Подождите недельки полторы. Будет как огурчик. Тогда и заберёте.

– Полторы недели? Долго.

– Ждали-то дольше.

– Тоже, верно.

** *

Мужчина в белом снова вернулся.

– Как себя чувствуете? – спросил он.

– Не скажу, что хорошо. – Слова давались тяжело, язык еле ворочался.

– Непривычно, правда?

– Кто вы?

– Считайте, что я – врач. Остальные подробности пока ни к чему.

– Что это за место?

На лице мужчины появилось странное выражение, похожее на усмешку.

– Реальность.

Он вспомнил суд.

– Это ошибка. Я не должен здесь находиться.

– Вопрос вне моей компетенции, – ответил врач. – Моя задача поставить вас на ноги. Не более того. Я пришлю медсестру. Она принесёт вам одежду и что-нибудь поесть. Вы ведь проголодались, не так ли?

– Это тело… – взгляд опускается на руки. – Оно настоящее?

– Настоящее.

** *

«Медсестра» принесла ему одежду – простую больничную пижаму синего цвета: штаны и рубаху.

– Как дела у нашего «новорождённого»? – просияла она.

– Пытаюсь привыкать к новой жизни, – отозвался «новорождённый». Что толку-то ей жаловаться?

– Оденьтесь. Я подожду за дверью, если стесняетесь.

– Будьте так добры.

Она вышла из палаты и через минуту вернулась, когда он был уже одет, теперь с хромированной банкой в руках.

– Попробуйте поесть, – сказала она, доставая из встроенного пенала ложку и перекладывая содержимое в тарелку, которая только что была крышкой у той же банки. Розоватая субстанция с консистенцией соплей на вид не внушала доверия. – Ваше «детское питание».

Он всё же отважился взять ложку и зачерпнуть. Голод – совершенно новое для него чувство – заставил.

– Как вам завтрак? – спросила она.

Какая-то сладковатая бурда.

– Отвратительно.

– К сожалению, ничего тяжёлого вам принимать в пищу пока нельзя. Ну, ничего, совсем скоро окрепнете, привыкнете и сможете уплетать всё, что только душа пожелает.

Медсестра, пожалуй, симпатичная. Конечно, с красотой Юноны-Х ей не сравниться, но может, «по эту сторону» все такие?

Управившись с едой, он отставил тарелку на крохотный столик у изголовья койки.

– Как я здесь оказался?

– Тело вырастили в фабрикаторе «Биобанка». Системотехники загрузили вашу личность в него. Вот и всё. Хотите, кстати, на себя взглянуть? В коридоре есть зеркало. Я помогу вам выйти из палаты. Устрою, так сказать, прогулку.

Она помогла ему подняться и вывела под руку в коридор. Из зеркала на него смотрел совершенно незнакомый человек. Должно быть, о таких мелочах, как внешнее сходство с прежним виртуальным конструктом, здесь не особо заботились. Кожа гладкая и розовая, как у новорождённого, кем он, собственно, и был. Волосы на голове только начинают отрастать – так, белый пушок.

Зеркало закреплено на стене рядом с окном. За окном – буйство зелени в разгар летнего дня. Пейзаж выглядел неухоженным, меж крон проглядывались прутья ограждения, которое, казалось, не защищает ни от кого. Мощёные дорожки средь травы представлялись беспорядочными проплешинами: за двором, похоже, давно никто не следил.

– Нам можно выйти туда?

– Почему бы нет? – Медсестра наблюдала за ним с интересом. – Думаю, инфекций можно не бояться – доктор залил в вас столько всяких снадобий, что ничего вас не возьмёт. Свежий воздух будет полезен. Идёмте.

Он осознал, что впервые в своей жизни видит не дискретные квантованные текстуры, а настоящее небо – всеобъемлющее и непрерывное. Понравилось. Только, он не мог понять, стоит ли ему этому радоваться. За оградой просматривались верхушки строений.

– Кто был тот человек, который приходил с доктором?

– Александр Михайлович? – Она продолжала поддерживать его за локоть. – Ваш «покупатель». Он возьмёт вас к себе на поруки.

«Возьмёт на поруки», – мысленно повторил он. Значит, и здесь его считают преступником.

** *

Того человека врач называл просто «Михалыч». Явился он утром (неясно какого дня, но точно утром – время суток определять он уже научился) с большим свёртком в охапке. Одет просто, выглядит просто, вообще, слишком простой. Режущий глаза контраст с Эдемом, где каждый старается быть ярче и вычурней любого, кто находится рядом.

– Можете забирать, – резюмировал врач.

WildMax45, при этом, чувствовал себя каким-то товаром с блошиного рынка. Недаром Михалыча медсестра назвала «покупателем».

– Одели бы поприличней что ли, – поморщился тот.

– Это уже ваша забота, уважаемый. Свою задачу я выполнил.

– Ладно. Держи. – Михалыч протянул свёрток. – Переоденься. Специально по твоей мерке подбирал. Не сэконд-хэнд – всё новое.

Врач проводил их до крыльца.

– Садись, поехали, – сказал Михалыч, указывая на дверь со стороны пассажирского сиденья, сам, при этом, усаживаясь за руль.

Машина выглядела потрёпанной – были видны царапины и ржавчина на корпусе, лобовое стекло потрескалось – но двигатель работал исправно, да и ход оказался на удивление плавным, учитывая, что их путь с самого начала пролегал по дороге, чьё асфальтовое полотно состояло сплошь из трещин, выбоин и вмятин.

– Куда вы меня везёте?

– В город.

– Зачем?

– Я там живу.

– Это весь ответ?

– Тебе интересно узнать что-то ещё?

Путь пролегал вдоль просеки, которую, по-видимому, за пытались кое-как ухаживать, чтобы растительность окончательно не поглотила дорогу, но не очень успешно. Ветви иногда царапали крышу машины, некоторые участки приходилось просто объезжать. Из-за верхушек деревьев выглядывали многоэтажные постройки, которые ветшали уже долгое время. Окна потускнели или вообще отсутствовали, где-то видны просевшие крыши, у некоторых зданий обвалились целые этажи.

– Мне нужен помощник, – сказал Михалыч, не дождавшись ответа. – Будешь жить у меня. Кормёжка, одежда и ночлег – с меня, пока не научишься заботиться о себе сам.

– Вас назвали «покупателем». Попахивает рабством.

– Ничего подобного, – обиделся водитель. – Это взаимовыгодное сотрудничество. Я подал заявку по квоте на распределение сотрудников. Вот, наконец, дождался. Добро пожаловать в реальность, так сказать.

– Как мне вернуться?

– Обратно в Медцентр? Чего ты там забыл?

– Нет. В Эдем.

– Забудь об этом. Я читал вердикт Суда. Если даже умудришься каким-то способом «выгрузиться» в Эдем, для тебя это станет самоубийством. Тебя тотчас же «сотрут». Так что, придётся тебе привыкать жить здесь.

– Это дело сфабриковано. Нужно доказать, что я невиновен. Я не совершал того преступления.

– Все так говорят, – усмехнулся Михалыч.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

– Останови.

– Хочешь выйти? Хорошо, я не возражаю, – он нажал на тормоз. – Только вот, мне интересно, сколько ты сможешь здесь прожить в одиночку? Подозреваю, максимум, дня три. После этого тебя найдут где-нибудь в канаве и самое полезное, что можно будет от тебя получить, так это удобрения, после того, как твой труп сожгут. Это не тот безопасный мирок, в котором ты жил недавно. Это первое. И второе: нет смысла искать справедливости там, где её нет. Дело действительно сфабриковано. И сделано это с подачи высших инстанций. Это часть договора между той стороной и этой. Всё серьёзно, по крайней мере, лично для тебя. Сомневаюсь, что вернувшись, ты обретёшь безопасность. Насколько легко уничтожить закодированную на электронном носителе личность, ты знаешь сам. Дороги назад нет. Ну, так что? Идёшь?

Тишина длилась целую минуту.

– Поехали.

– Вот это – другое дело. Тебя как зовут?

– WildMax45.

– Это же никнейм. У вас там, в Эдеме, имена-то дают?

– В них нет надобности.

Михалыч задумался.

– Буду звать тебя Максимом, – сказал он.

** *

Город состоял из пустынных улиц и брошенных домов. Молчаливые многоэтажки с пустыми проёмами окон, магазины с выбитыми витринами, неухоженные площади с пробивающейся сквозь покрытие травой, бывшие раньше парками. Промышленные здания громоздились на периферии скелетами древних ископаемых. Собак на улицах можно было встретить чаще, чем людей.

Михалыч обустроил своё жизненное пространство в двухэтажном кирпичном здании, состоящее из трёх подъездов. Кроме него в доме никто не жил – квартиры пустовали, во многих были выбиты окна и двери. Впрочем, обстановка в занимаемой им квартире, выглядела лучше, чем Максим ожидал. Чисто и уютно, хоть и без особых излишеств. Электричество подведено от дизельного генератора, питьевая вода насосом подавалась из скважины.

– Ты так и живёшь?

– Неплохо, кстати, если брать в сравнение многих обывателей в здешней округе, – отозвался Михалыч, делая вид, что не заметил иронии.

– И так везде?

– Да. Ожидал увидеть что-то иное?

– Честно сказать, я считал, что жизнь «в реале» ненамного отличается от того, к чему я привык в Эдеме.

– Ну что ж, придётся теперь раскрыть глаза пошире.

– Много людей осталось на Земле?

– Никто не знает. Думаю, несколько миллионов на всём шарике. В общем, негусто.

** *

С рассветом Михалыч приготовил на газовой горелке завтрак. Варёная крупа, редкие кусочки мяса, грубый хлеб, свежие овощи. Всё выставил на складном столике.

– Спасибо, – кивнул Максим (как же трудно привыкать к этому имени), пододвигая ближе к себе пластмассовый поднос.

– Учись готовить самостоятельно. Я не всегда могу оказаться рядом. Как на вкус?

– Не скажу, что еда для гурманов.

В ответ он услышал только короткий смешок.

– Ты говорил, что я буду тебе помогать. Чем ты занимаешься?

– Тем же, что и все остальные. Не даю этому миру умереть. Ну и, немного пытаюсь сделать его лучше.

– Вот уж где есть над чем работать.

– Ешь, лучше, давай – набирайся сил. Теперь для тебя это жизненная необходимость, а не лишь один из способов получить удовольствие. Кстати, сегодня у тебя последний выходной. Завтра начнёшь полегоньку вливаться в общественно-полезную деятельность.

Жизнь действительно становилась другой. Придётся привыкать к тому, что ему нужен сон и пища, просто чтобы поддерживать жизнедеятельность организма, чувствовать боль, холод, голод, усталость, о которых в Эдеме он и помыслить не мог. Что воздух, которым он дышит, еда и вода – не поток цифрового кода, лишь имитирующего всё это, и воздействующий на переключение нужным образом лишь виртуальных триггеров в подпрограммах его электронного эрзаца личности. Всё по-настоящему. Он по-настоящему может заболеть, его могут по-настоящему загрызть насмерть голодные собаки, что бродят стаями по пустым городским улицам. За кусок хлеба и тарелку супа придётся трудиться, не покладая рук. А вместо весёлых вечеринок «Райского Дворца», которые до недавнего времени были чуть ли не серой обыденностью, он получит рассказы Михалыча по вечерам, истории в бумажных книгах с пожелтевшими страницами, да изредка, кинофильмы на экране дряхлого ай-пада с разбитым экраном. Что придётся свыкнуться с фактом, что в одиночку ему не выжить и, следовательно, придётся как-то налаживать отношения с немногочисленными окружающими его людьми.

Всё серьёзно. И это вгоняло Максима в настоящее уныние. И назад ничего не повернёшь. Не перепрыгнешь из надоевшей локации в другую в мгновенье ока. Не нажмёшь кнопку перезагрузки, чтобы всё наладить.

– О каких договорённостях с Эдемом ты говорил? – спросил он, отодвигая пустые тарелки.

– Это называется Соглашением Спасения.

– В чём оно заключается?

– В чём? – задумчиво вторил Михалыч, отправляя посуду в раковину и проверяя температуру воды в бачке. – Пожалуй, лучше тебе посмотреть своими глазами на кое-какие вещи. Чистая посуда сегодня – с тебя. После, можешь собираться. Немного прокачу тебя. Поглазеешь на местные достопримечательности.

** *

Дорога заняла почти три часа лишь с парой непродолжительных остановок. Один раз Михалыч остановил машину, чтобы заправить бак топливом. Во второй раз – у магазина, помещавшегося в ветшающем здании с запылёнными стёклами и выгоревшей на солнце вывеской, чтобы приобрести кое-какие хозяйственные мелочи. Путь пролегал по пустынной магистрали с прорастающими то и дело из трещин в асфальтовом полотне пучками травы. Однообразный пейзаж иногда разбавлялся островками жизни: одинокое строение здесь, сгрудившиеся кучкой жилища из морских контейнеров, между которыми натянуты верёвки с трепетавшим на ветру бельём. Но, в основном, окружающий его мир был заброшенным захолустьем. На Максима казалось давил контраст между здешними пустошами и тем изобилием деятельности, к которому он привык в Эдеме. Сколько пройдёт времени, прежде чем он привыкнет к этой убогой жизни и перестанет скучать по цивилизации, из которой был изгнан? С каждым днём в нём таяла надежда на то, что он сможет вернуться обратно. Может, легче будет, если он перестанет думать об ушедшем прошлом?

– Ты «родился» в Эдеме?

– Да, – отозвался Максим. – Моя личность была сконструирована в соответствии с архетипом гражданского населения.

– И ты не был ребёнком?

– Почему же? Был. Личность не становится сразу «взрослой». Нужно время, чтобы она правильно сформировалась, набралась необходимого опыта. Но это не столь долгий процесс, как у людей биологического происхождения. Даже «родители» у меня были, точнее, опекуны.

– Имитация детства?

– Да. И, насколько я понимаю, очень даже натуральная имитация.

– И в школу ходил?

– Ходил. Но, целью было не просто накопление знаний – их можно получить прямой загрузкой в память. В большей степени, для формирования индивидуальности. Своего «я», так сказать.

– Значит, вы пока ещё предпочитаете быть людьми…

– В основном. Правда, имеют место социальные и индивидуальные эксперименты. Кто-то меняет образ собственного восприятия и отражения, кто-то погружается в столь экзотическую коллективную среду, что она уже кажется совершенно нечеловеческой. Вроде пришельцев с других планет, если б таковые существовали.

– Ага, понимаю.

– Но, всё ж, на это есть ограничения. И Блюстители за этим очень внимательно следят. Вмешиваются, если определённая формация, по их мнению, грозит стать общественно опасной. Меня обвинили в чём-то подобном, хотя я ничего такого и не делал.

Ландшафт из разросшихся зелёных насаждений под конец пути сменился на степную равнину с пятнами растущего в беспорядке кустарника средь необъятного ровного фона охры выгоревшей травы. Дорога здесь была ровнее, что говорило либо о хорошем качестве покрытия, либо о том, что ею мало пользовались. Компанию им составляли покосившиеся решетчатые металлические опоры, с которых срезали все провода и с траверс свисали лишь остатки керамики разбитых изоляторов , да старые дорожные знаки, чья краска истлела настолько, что невозможно было определить их назначение. Михалыч свернул влево, правя в сторону индустриального комплекса, простиравшегося в ширину всего горизонта. Машина миновала чудом сохранившийся мост через безымянную речушку и, минут десять спустя, подъехала к ограждению из провисшей сетки. Ворота, распахнутые настежь, представляли собой ржавую пустую раму.

Михалыч остановил машину у границы застройки. Ряды одинаковых одноэтажных зданий с плоской кровлей, каждое поперечником в сотню метров, расположились правильными рядами, пересечёнными бетонными полосами проездов, подобно клеткам огромной шахматной доски. Многие из построек представляли собой чёрное пепелище. Обгоревшие стены, провалившиеся крыши, покорёженные пламенем конструкции технических эстакад. На фасаде ближайшего из зданий читалась вывеска буквами, каждая высотой метра три под изрядной инсталляцией в образе буквы «О».

«Омикрон-кластер», прочитал Максим.

– Вот, в таких штуках, вы и обитаете, – произнёс Михалыч, направляясь к воротам. – Считаете это настоящей жизнью?

В ответ Максим пожал плечами:

– Какая разница, если все ощущения человека, в итоге, это поток электрических сигналов?

– Наверно, никакой.

Они вошли в здание. Их встретили протяжённые ряды решетчатых колонн от пола до потолка, плотно набитых цифровой аппаратурой. Обугленные корпуса серверов стояли друг на друге, залитые чёрными потёками застывшего пластика, переплетённые почерневшей проволокой, оставшейся от шин подключения. Суперскоростные и ультраёмкие устройства хранения и передачи данных превратились теперь в ни к чему не годный хлам. Пол усыпан мусором, сажей и пеплом. Пыльная взвесь в проходах искрилась в дневном свете, что проникал через прорехи в крыше здания.

– Изрядный тут был пожар, – прокомментировал Михалыч, выбравшись из машины и остановившись всего в нескольких шагах. – Полыхало так, что небо ночи три светилось, и дым висел в воздухе такой плотный, что днём царили сумерки. Дата-центр выгорел вместе со всеми серверами и рабочими станциями. Слышал, в Эдеме по этому поводу была большая шумиха.

– Структура потеряла огромный массив памяти, – подтвердил Максим. – Одна из самых больших катастроф в истории. Трагедия. Сотни тысяч личностей, закодированных в облачных хранилищах, потеряны полностью. Экономический ущерб был колоссальным. Диверсия?

– Кто знает, – пожал плечами Михалыч. – Но, сомневаюсь. Самая вероятная версия – короткое замыкание в питающей электроподстанции. Ветхое всё – вот и выходит из строя. Это, скорее, закономерное событие, чем случайное стечение обстоятельств. Итог погони за лёгким счастьем, пусть и иллюзорным, но, как ты сказал, какая разница? Вот вам и она – разница.

** *

– Сначала всё казалось прекрасным, – говорил Михалыч, ведя машину по пустынному шоссе, когда они пустились в обратный путь. – Искусственный рай, виртуальный мир, лучше, чем реальность. Сначала люди осторожничали, подключались к виртуальной среде лишь временно, но постепенно, эта новая, цветущая жизнь начала тянуть в себя всё большие человеческие ресурсы. Народ бросал работу, дома, семьи. Те, кто был осторожнее, оставлял свои замороженные тела в криогенных хранилищах, на случай, если придётся вернуться. Другие, очертя голову, расставались с настоящей действительностью навсегда. Зачем тратить время и силы на то, чтобы устроить свою жизнь здесь, если там есть всё уже готовое и в яркой обёртке? Постепенно, вместе с загруженными в базы личностями, туда же переместилась и их деятельность. Экономика ушла в Эдем. Некоторые управляли оттуда промышленными мощностями в реале. Но, со временем, забросили всё это. Фабрики останавливались, промышленность рухнула. Даже обслуживающий персонал серверных станций, и тот попрощался с немытой действительностью. Все понадеялись на безупречность автоматического обслуживания, что роботы будут следить за исправностью «железа». Роботы ломались. Оказалось, что надёжнее человеческих рук ничего нет. Но, под конец до этого никому уже не было дела – все бежали в Рай лишь потому, что на земле с обвалом инфраструктуры выживать стало чертовски трудно. Вот ты, например, будучи «там» хоть на минуту задумывался над тем, как весь ваш мирок действует и сколько для этого нужно сделать?

– О таких подробностях, точно нет, – признался Максим.

– Естественно, что людей, – продолжал Михалыч, уже и не думая о том, слушает ли его Максим или нет, – живых людей, на Земле осталось слишком мало, чтобы обеспечивать надёжность материального обеспечения Эдема. Да и кому он здесь стал нужен, если забота о хлебе насущном у людей встала во главу угла? Огромные дата-центры с их серверами работают теперь на честном слове, да на остатках тех ресурсов, что были заложены раньше. В итоге всё и стало таким, как ты сейчас видишь. Занимательный контраст, не находишь? В общем, всей системе осталось недолго, если продолжить ничего не предпринимать. Тут-то умные головы из вашей виртуальной реальности и зашевелились, понимая, что всё пойдёт прахом, если не наладить сотрудничество с «живыми».

– И я, получается, один из объектов этого «сотрудничества»?

– Вроде того. Здесь нужны рабочие руки. Следить за оборудованием, что-то ремонтировать, обслуживать криогенные хранилища (тела, по-прежнему, застрахованы). Ждать, пока вырастут наши дети, слишком долго. Вот стороны и нашли выход. Чьи-то души вернут в размороженные тела, чьи-то загрузят в искусственно выращенные организмы, как в твоём случае. Мы получаем, если и не готового специалиста сразу, но уже взрослого человека, которого нетрудно чему-то научить. Плюс сложные математические решения, необходимые нам технические расчёты, новые формулы удобрений, лекарств и технологию их производства. Ну, и забота о нашем собственном выживании в этом мире, тоже вопрос не последней важности – для того тоже нужны люди. Нам надо отстраивать Землю заново. Эдем, в свою очередь, получает исправную работу собственного «железа». Поодиночке не выжить ни одной, ни другой стороне. Это ясно, как день. Поэтому, Эдем возвращает нам то, что когда-то забрал.

– И я по несчастью, оказался в списке на возврат?

– Кто знает, по несчастью ли? Ты бы предпочёл забвение как альтернативу? Сомневаюсь, что инцидент с «Омикрон-кластером» последний.

– Почему именно я?

– С этим вопросом тебе лучше обратиться к «своим». Всё, что я сделал, так это подал в Департамент заявку о необходимости помощника. Ну, а верхи Эдема рассудили по-своему. Официально кандидатов не подбирают – это слепая лотерея: так мне объяснили, во всяком случае. Ну а дальше, решили все юридические тонкости. В твоём случае – сфабриковали дело, чтобы выселить тебя из виртуальной среды. Думаю, пока это будет так. Когда процесс приобретёт более массовый характер и скрывать дальше такие вещи будет невозможно, вероятно закрепят переселение граждан Эдема «на твёрдую почву» каким-нибудь законодательным актом.

– Вот, значит, как, – вздохнул Максим.

– Да, не убивайся ты так. Привыкнешь. И может быть, поймёшь, что твой случай – привилегия, а не наказание. Кому в жизни хоть раз выпадает возможность стоять у истоков нового мира? Здесь всё в наших руках, и перспектива развития просто огромна. У нас есть многое для того, чтобы построить рай здесь, на земле. В отличие от Эдема, это – не тупик. И ещё одно. Ты теперь – настоящий.

** *

Новая жизнь. Какой она будет? Конечно же, не лёгкой прогулкой. Но всё ж, это и его шанс сделать мир лучше, и добиваться всего придётся своими силами.

Пришло утро.

Максим, покончив с завтраком, принялся готовиться к своему первому рабочему дню. С чего-то ведь надо начинать. Взял в руки тяжелый ящик с инструментами, и заспешил к машине, которую Михалыч только что подогнал к крыльцу.

* Здравствуй, мама...

– Здравствуй, мама. Прости, не заглядывала к тебе долго. Что-то очень много забот последнее время… глядишь, туда-сюда, и день прошёл, что не замечаешь. Ну, да, для родной матери всегда можно найти время... Дочь у тебя никудышная, знаю-знаю…

Глядя в глаза матери, Лиза опускается на абсолютно ровный серый пол Зала, сбрасывает с плеча рюкзак, кладёт его рядом с собой, подбирает ноги под себя. Краем глаза она видит и других посетителей, расположившихся на полу где-то вдалеке и негромко беседующих со своими близкими. Несоблюдение тишины, годами царящей в стенах Храма Вечности – серьезное нарушение, грозящее навсегда встречать нарушившего наглухо закрытыми воротами – даже карточки посетителя можно лишиться… потом, попробуй её восстанови.

– Мне самой хочется чаще с тобой видеться, но это, к сожалению, не всегда удается. К Храму через Сеть не подключиться. Чего такая конспирация – ума не приложу. Могли б с тобой общаться часами, когда я, например, лечу в самолете, или занимаюсь чем-то дома. Как дела? Да, знаю, что всё размеренно, спокойно, как обычно, в общем… У вас там совсем ничего не происходит, понимаю так.

– Давай, тогда я уж о себе.

– Не беспокойся насчёт меня – всё хорошо. Вот, с Родиком решили, наконец, сойтись. Руку с сердцем предлагает. Мы приходили сюда с ним, если помнишь, конечно… ах, да, ты ж ничего теперь не забываешь. Кажется, он тебе даже понравился. Одиннадцатого числа свадьба. Жаль, тебя там не будет. Обещаю, поделюсь с тобой записями – порадуешься… Так сказать, будет и тебе кусок торта со свадебного стола.

Лиза секунду оглядывается по сторонам. Помещение зала настолько огромно, что кажется, будто потолок сходится с полом аж у дальней стены. В полутьме видны столбы матового белого света, сквозь которые иногда проходят блюстители храмового покоя – молчаливые священники в серых одеждах.

– Папа будет. Редко с ним сейчас видимся, но обещал быть обязательно. Вернётся из этой своей подводной колонии в Тихом океане. Один будет. Только без тебя... И дядя Костя будет с тётей Мариной. И много кто ещё… Новое счастливое время, которое ты не захотела с нами разделить.

– Помню себя совсем маленькой. Вокруг мир таких больших взрослых. Ты держишь меня за руку, я в том фиалковом платьице с чёрными вставками. Берег речки, ивы, солнце сквозь её листву, тяжёлая чугунная ограда набережной, небо – чистое-чистое…

Она скажет ещё довольно слов. Надо чем-то заполнить лимит, установленный на каждое посещение. Заполнить пустоту.

– Это была реальность, мама. Как жаль, что тебе в ней чего-то не хватило. В нас ли дело? Чего мы не смогли тебе дать, раз ты решила от нас уйти? Что не смогли повернуть в этом времени вспять?

Она опустит голову, дождется, пока высохнут слезы. Потом скажет на прощанье:

– Пора идти. – Встанет с голого пола, закинет рюкзак на плечо. – Хотелось побыть с тобой подольше, но еще много дел на сегодня в мире живых. – Она попытается улыбнуться. – Не скучай тут. Как только смогу, обязательно тебя навещу ещё. Я люблю тебя, мама. До встречи…

Она пойдет к выходу, стараясь ступать как можно тише, чтобы звук шагов не был слышен. Она пройдёт мимо таких же, как и она, занявших место сидя на полу, посетителей. Прошествует сквозь призрачный туман шёпота и шорохов одежды.

Аватар материнского профиля-загрузки проводит её взглядом, вряд ли содержащим смысл. Облик, влитой в хрустальную призму высотой четыре метра, шевельнётся струясь, сделав вид, будто расставание отзовётся печалью. На самом деле, матери плевать. Сейчас, как и тогда, десять лет назад.

Уйти из семьи, оставить детей, которые по большому счёту, никогда ей не были нужны… Место в электронном сердечнике Рая, купленное на последние деньги… только оно лишь могло спасти никуда не годную наркоманку от окончательного исчезновения. Кто-то считал, что она того не стоит. Возможно, были правы. Отец был иного мнения… Можно спасти хотя бы душу, или скорее, тот выцветший палимпсест, который от неё остался под слоем… Под слоем чего?

Служители Храма оберегают эти остатки в котле с электронным кайфом, который варят для неё программы. Всё ж, что-то большее, чем просто небытие… Вечность в симулированных грёзах, созданных для теперь уже цифрового конструкта того, что с натяжкой по ту сторону можно обозвать личностью.

Лиза выйдет из врат, не оборачиваясь, быстрым шагом пересечёт площадь, окружающую серый небоскреб Храма Вечности. И вослед ей посмотрят миллионы глаз Обращенных…

III. КОЕ-КАКИЕ ВАРИАНТЫ КОНЦА СВЕТА

Содержание:

* Репортаж

* Оборванцы

* Репортаж

– Буквально через несколько минут в эфир выйдет последний в истории нашей телекомпании репортаж. Называется он «Кирдык Земле»…

* Оборванцы

Странный какой-то был этот лох. Филя заприметил его ещё часа полтора назад и с того момента не спускал с него глаз. Кой чёрт занёс этого чувака сюда, в этот ветшающий спальник? Гуляет себе по раздолбанным дорожкам сквера, за которым не было ухода, пожалуй с тех времён, когда Филя ещё и не родился. Судя по прикиду, мужик сошел не с низшей ступени социальной лестницы. Дядя при деньгах. Весь шмот с иголочки и явно дорогой. Почему-то он предпочитает белое – пиджак, брюки, туфли. Как будто специально светится, чтобы его заметили. Только вот, почему один? Лох совсем страх потерял, или с головой совсем не дружит. Или настолько уверен в себе, что может позволить чувство собственного превосходства даже здесь. Лишний раз и вертухаи побаиваются сюда заглядывать. А тут, вот этот. Может, охрана где-то прячется? Та, нет, конечно. За целых полтора часа они, так или иначе, себя бы выдали. Значит, один. Крепким сложением не отличается, и на спортсмена не похож. Те, обычно, начинают бычиться и норовят сразу сунуть в морду; Филя предпочитал таких обходить стороной, поскольку с ними слишком хлопотно, хоть у него всегда в кармане находится «бабочка», как средство самозащиты. Этот же, вроде как, лёгкая добыча.

Глупо, конечно исключать, что дядя может оказаться весьма серьёзным человеком, но… Кто там тебя найдёт, если подойти аккуратно сзади, приложить его хорошенько по голове, да быстренько смыться. Он даже и знать не будет, кто же это его так…

– Побудь-ка на стрёме, – негромко распорядился он, обращаясь к Цыпе, кивая при этом в сторону вереницы проржавелых железных гаражей, выстроившихся у края обрыва, за которым начинался глубокий, поросший густым кустарником, яр.

– Ага, – согласно кивнул Цыпа, улыбаясь щербатым ртом. Выглядит он так, что без смеха и смотреть на него не получается. Худой, как швабра, потёртая кожанка с отрезанными рукавами болтается на костлявых плечах, что на твоём огородном пугале. Рожа выглядит перекошенной из-за того, что однажды незнакомый детина хорошо к ней приложился, свернув Цыпе нос набок и вмяв внутрь половину челюсти. В больничку Цыпа не пошёл – зажило так, как есть.

– Гляди в оба. Тип какой-то странноватый. Вряд ли что-то неожиданное выкинет, но будь настороже. Так, на всякий случай.

– Ага, – повторил Цыпа и метнулся по засыпанной опавшими листьями тропинке, что отходила от сквера в сгущающийся сумрак голой неухоженной поросли.

Мужик в белом, меж тем, остановился у посеревшей от времени деревянной скамьи, повертел головой по сторонам, поглядел на голые прутья ветвей, нависающих над ним, глубоко втянул носом воздух, пахнущий сыростью и древесиной. Потом сел. Вид у него, при этом, был какой-то очень уж счастливый.

Неужто совсем уторчался? Вполне годная версия. Закинулся, и теперь, когда мир зацвёл розовыми красками, пошел, куда глаза глядят. Такое обстоятельство, честно признать, не очень. Договориться с человеком, который ушёл от реальности куда-то в точку, будет ой как трудно, а тем более вызвать у него чувство страха. Ну, да ладно. Если тот совсем уж неадекватен, то не вспомнит, что с ним произошло, даже если его раздеть и разуть. Так что, далеко не всё потеряно.

Вокруг ни души. Разве что вороны подозрительно поглядывают, да иногда каркают с верхушек деревьев, где собираются устроиться на ночлег.

Убедившись, что и Цыпа испарился на позицию, Филя решительно направился к скамейке, где сидел ничего не подозревающий «кошелёк».

– Здорово, друг, – засунув руки в карманы свободных джинсов и остановившись перед чуваком в белом, начал Филя. – Закурить не найдётся?

Лох поднял на Филю взгляд, будто бы только заметил его присутствие. Явно, подозревает что-то, но решил включить дурочку.

– Здравствуй, мил человек. Извини, не курю.

– Что за район такой, – посетовал Филя. – Одни некурящие вокруг. Интересно, правда?

Мужик в белом ничего не сказал в ответ. Только пожал плечами. Обычно, фраера в таких случаях уже начинают напрягаться. Но этот выглядел всё так же спокойно. Похоже, присутствие Фили его ни капли не колышет. Озадаченный этим, Филя, всё ж, решил продолжать. Уселся на скамейку рядом, натренированным взглядом заметив вдетую в воротник белой рубашки брошь с крупным голубовато-прозрачным камнем в золотой оправе и перстень похожего фасона на пальце левой руки. Скорее всего, дешевая бижутерия (это, пожалуй, стоит проверить), но выглядит он с ней, ну прямо, как аристократ. Вполне себе ухоженный: причёсан волосок к волоску, ногти аккуратно пострижены, должно быть, в маникюрном салоне.

– Ладно, не парься, это я просто, к слову. Чтоб разговор завязать. – Филя порылся в кармане, достал пачку и сунул сигарету в рот, потом протянул открытую пачку «аристократу». – Угощайся.

– Я же вам ответил, что не курю. – Голос человека звучал при этом вполне мягко.

– Точно, что ль?

– Точно.

– Ну, как хочешь, – протянул Филя, возвращая сигареты обратно в карман. Кончик той, что была во рту, поджег огоньком зажигалки. Затянулся и, запрокинув голову, выдохнул дым в прохладный воздух.

Итак, Филя перешел к делу. Положил человеку руку на плечо, готовый в любой момент, если тот вздумает заартачиться, превратить «дружеские» объятья в удушающий захват.

– Послушай, друг, тут ситуация такая… Один хороший человек попал в больничку… Очень хороший человек, – подчеркнул Филя. – Дело серьёзное, и попал он туда надолго. Так вот, мы с корешами собираем средства ему на передачку. В общем, это что-то типа подарка. Для такого человека нужен хороший подарок. Так вот, нужно ему помочь, понимаешь? Скрасить, так сказать, для него унылые будни. Ему будет приятно, и он будет очень благодарен.

– Помочь хорошему человеку – это благое дело, – согласно кивнул лох.

– Вот то-то ж, – почти ласково пропел Филя. – Вижу, что понимаешь. Но у нас немного не хватает деньжат, на то чтобы эту передачку собрать. Ну и лекарей взгреть надо, чтобы хорошо лечили. Так вот, я хочу спросить, сможешь ли ты нам помочь?

– И чем я могу ему помочь? Что за «передачка»?

– Да, ты не парься об этом. Мы с корешами разберёмся сами. Просто, будет достаточно небольшой суммы. Ты ведь не пожалеешь малость ради благого дела.

– Конечно. Только, я не совсем понимаю, о чём вы?

Он так и будет продолжать гнать дурочку? Филю это начинало слегка раздражать. Но голосом своим он, всё же владел, продолжая всё тем же елейным тоном:

– Я же говорю – немного деньжат не помешает.

– Вы просите меня, чтобы я дал вам денег? – Артист из этого типа, пожалуй, выйдет великолепный. Непонимание выглядело столь натуральным, что Филя готов был ему поверить.

– Правильно.

Лох выражал искреннее сожаление:

– Извините, но у меня нет денег.

– Не надо меня обманывать, друг. У так хорошо одетого человека наверняка в кармане найдётся несколько купюр. Я не прошу много. Сколько сможешь, и всё.

– Я вас не обманываю, мил человек. Они мне без надобности.

Филя немного согнул руку в локте, совсем чуть прижав шею мужика. Несильно – только, чтобы почувствовал.

– Послушай, как тебя звать? – Он решил, что объяснение будет последним, и если тип и в этот раз не поймёт, то Филя сунет ему кулаком в фанеру. Тогда он, пожалуй, станет понятливей.

– У меня много имён.

Видимо, индивид попался борзый. Определённо напрашивается, чтобы Филя ему хорошенько втащил. Так, для улучшения понимания.

– Слушай, я ведь, вежливо к тебе обращаюсь. Сечёшь?

Филя повертел головой по сторонам, собираясь уже исполнить задуманное. Чёрт принёс эту старуху. Трухлявая кляча откуда-то нарисовалась, прогуливая на поводке тощую собачонку. Если увидит, как Филя разводит этого несчастного, то обязательно сдаст его первому же менту. Лишние глаза тут не к месту.

– А давай-ка, немного прогуляемся, – предложил Филя, сделав интонацию немного настойчивей. – Подышим свежим воздухом. Расскажешь мне про свои имена.

– Очень хорошо, – с готовностью согласился «аристократ», вставая со скамьи.

Филя зашагал через сквер, так и не убрав руку с плеча мужчины. Он знал здесь все тропы и уже заприметил путь, которым уведёт мужика подальше от чужих глаз.

– Ну, и как же тебя зовут? – продолжал он заговаривать зубы несчастному лоху.

– Эль Элион, Адолаи, Эль Рои, Эль Шаддай, Эль Олам, – принялся перечислять тот. – Элохим, Яхве…

– Постой-ка, – перебил его Филя. – То есть…

– Бог.

Филя при этом, чуть не поперхнулся. Потом, сообразив, наконец, с усилием сглотнул язвительный смешок. Точно, издевается, сука. Ну что ж, раз хочет неприятностей, скоро их получит.

– Бог?

– Ну, да.

Этот хрен точно уторчался. Парня несёт вовсю. И он, похоже, искренне верит во всю ту хрень, что говорит. С дурки сбежал?..

– И что же ты забыл в нашем гадюжнике, уважаемый?

– Решил посмотреть на мир, который створил, так сказать, изнутри. Глазами людей, детей моих.

– Вселился что ли в кого-то?

– Зачем? Просто принял людское обличие, да сошел на землю.

– Турист, значит… И что, чудеса творить можешь? – Теперь Филя искренне потешался над этим двинутым. Крыша у него течёт основательно. Издеваться над болезными, конечно, нехорошо. Но что уже поделаешь, раз он, дурашка, сюда забрёл?

– Пока ещё нет. Нужно время, чтобы обрести силы. Пока только привыкаю к этому телу. Так что, способностей у меня не больше, чем у обычного люда. Может, дня через два-три, некоторые из даров начнут ко мне возвращаться. Слышал о длани господней, пожалуй?

– Ага. И давно ты здесь?

– Нет же, говорю. Всего-то полдня.

Деревья в посадке росли всё гуще. Даже несмотря на то, что все листья уже опали, ветви погружали округу в почти непроглядный сумрак.

– И как же ты мир сотворил, если ничего не можешь сделать?

– Да так. Просто его придумал. В привычной мне ипостаси это очень легко. Стоит только вообразить – и всё готово. По сути, мир этот существует только покуда я его «думаю».

– Чёт, больно ты простоват для создателя Всего.

– Поменять обличье – всё равно, что заново родиться. Начать, как говорится, с нуля. Но, видишь ли, я взрослею. И тогда с чудесами будет всё в порядке.

Впереди показался край гаража. Обрыв терялся за полосой кустарника. Темнеющее небо проглядывалось сквозь скрюченные костлявые пальцы ветвей. Филя для надёжности ещё раз оглянулся по сторонам, пропустив при этом «аристократа» впереди себя. Рука в кармане коснулась гладкого металла, кисть сомкнулась на тонкой рукоятке «бабочки».

– А сейчас, значит, чудес не будет? – процедил сквозь зубы Филя.

Человек остановился и, обернувшись, виновато улыбнулся. Он открыл было рот, чтобы добавить что-то ещё. Но в этот момент рука Фили выскользнула из кармана, пальцы натренированным движением обнажили лезвие.

Нож легко вошёл в живот жертвы. Лох, похоже, не сразу понял, что произошло. Он удивлённо посмотрел вниз, на руку с ножом, потом поднял взгляд на своего убийцу. Совершенно молча. Филя резко выдернул нож и снова ударил «аристократа». И снова…

Жертва, слабея, осела на колени, по-прежнему не в силах поверить в произошедшее.

– Зря ты решил мне мозги канифолить, друг, – спокойным голосом произнёс Филя. – Не люблю я этого.

Мутнеющий взгляд жертвы застыл на лице убийцы. А потом «аристократ», по-прежнему, не издавая ни звука, повалился набок.

Цыпа появился из-за края гаража в тот момент, когда Филя пытался снять с недвижного пальца жертвы перстень.

– Ты что, порезал этого типа? Нафига?

– Он меня, сука, утомил. Вёл себя неправильно.

– И что теперь делать? Это же мокруха! Делюга самая настоящая.

– Перестань языком лязгать. – Филя разглядывал перстень. – По ходу настоящий камушек, а? Прошерсти карманы лучше.

Цыпа опасливо подошел к остывающему телу.

– Пусто. У него, в натуре, нет никаких денег. Даже банковской карточки нет! И телефона – тоже.

– Ну, за это и поплатился. – Филя снял с шеи мертвеца брошь. – Ну, да ничего. Хоть, за побрякушки что-то выручим. – Выпрямившись, он похлопал своего подельника по плечу: – Да не бзди ты. Всё будет нормально. Надо только спрятать этого. Скинем жмура в овраг – там никто его вовек не разыщет.

– Может, коцапеты с него снять?

– Ты дурак совсем? Нафига они тебе?

* **

– Я же говорил, что всё будет хорошо. – Хоть Гундосый, как пить дать, заплатил за побрякушки гораздо меньше, чем он, на самом деле, стоили, Филя был доволен суммой, которая находилась теперь в его кармане. Прожженный барыга, ничего не поделаешь. Начал скулить, что золото придётся отправить на переплавку, а камушки распилить на части, а потом возиться с их огранкой, а посему сумма не может быть больше, чем он уже заплатил. Вариантов, на самом деле, других-то и не было. Товар слишком уж бросался в глаза, и никому другому сбагрить его не получилось бы.

– Не надо было его валить. Просто припугнуть хорошенько, он и сам бы их отдал. Или уж, на крайняк, втащить ему хорошенько, да и хватит на этом. Теперь его хватятся, а нам где-то гаситься придётся.

– Да, не хватятся. Блудень какой-то. Я ему и под шкуру влезть пытался. А он ни в какую. На развод не вёлся. Включил дурочку – дескать, он Бог и пришёл сюда в людском обличьи. И сказал, что мир существует только потому, что он его, как бы, воображает. Представляешь? Или за дурака меня держал, или на самом деле не от мира сего был. И жало такое непонятливое состроил. Если сбежал из дурдома, то уж точно никто нас искать не станет. Просто спишут чувака – типа висяк, и дело с концом. Никто им заниматься не захочет. Так что, не парься, Цыпа.

– Так, ты болезного порешил?

– Вроде того.

– Нехорошо, – угрюмо произнёс Цыпа. – Грешно это. Можно было просто кукушку встряхнуть, да и хватило бы на этом.

Филя чуть не подавился от смеха.

– Бросай этот кисляк. Да на тебе самом клейма негде ставить, а ты тут о святости заговорил! Ещё всплакни по этому фраеру. Слушай, я отвалил тебе половину добычи, так что, будь добр, не возбухай. Идём, лучше, в ларёк зайдём, затаримся бухлом, да жрачкой. Всё-таки, удачный день сегодня, надо это отпраздновать.

* **

Они неплохо покуражились в этот вечер. Филя расщедрился и снял такси, гоняя таксиста из одного конца города в другой по злачным ресторанам. В итоге, утомившись, отправились с Цыпой посмотреть на ночной город с высоты местной возвышенности.

Сидя прямо на высохшей траве, филя вдруг расчувствовался, проникшись монументальностью представшего пред его очами зрелища. Тысячи огней, пересечения обрамлённых электрическими огнями дорог, сетки кварталов, проплешины парков… Густая облачность, что нависала над землёй минувшим хмурым днём, теперь почти рассеялась. В ночи мигали звёзды, а полная луна то выглядывала, то вновь пряталась за обрывками облаков, несущихся лихорадочным галопом. Ветер дул прохладный, но не пронизывающий насквозь, и зябко не было совсем.

– Жизнь прекрасна, – философски отметил он, прихлёбывая дорогое пойло с витиеватым названием, которое, сколько ни силился, никак не мог выучить.

– Ага, – согласился Цыпа, который тоже наслаждался моментом. Вот, ради такого можно позабыть обо всём остальном на свете. – Ради таких минут и стоит жить.

– Я сейчас слезу пущу, – заржал Филя, с размаху, совсем по-дружески хлопнув кореша по плечу.

– Не, я серьёзно. Ну, ты понимаешь, жизнь…

– Гы. Понимаю. Может, махнём к девочкам? Зря я бомбилу отпустил.

– Да, ну их на хрен. Задолбали эти шмары. Мне и тут хорошо, без них.

– Ладно. Мне тоже не сильно охота. Им только бабки нужны, больше ничего.

Теперь пришло время Цыпы расхохотаться:

– А чего ты от них хотел? Большой и чистой любви?

– Во-во. – Филя полез в карман за сигаретами. Сегодня это «Джордж Карелиас». – Слушай, Цыпа, а хотел бы ты зажить другой жизнью? Ну, там, свой островок в океане, домик у воды, собственная обслуга? Такое вот пойло каждый день. – Он красноречиво покачал перед собой бутылкой в вытянутой руке. – Или чего ещё получше, а?

– Да, брось ты блевотину всякую нести, – начал было Цыпа, но почему-то осёкся.

Дескать, ага, размечтался.

– Ты чего такой замороженный сегодня, Цыпа?

– Смотри. – Он указывал куда-то в небо.

– Что ты там увидел?

– Луна исчезла.

– Чего?

– Луна. Только вот была в небе, а теперь её нет. – Голос при этом был таки, будто Цыпа не на шутку испуга.

– Слушай, это сегодня день такой, что ли? Один уторченный попался. Теперь ещё и ты…

– Не, я серьёзно.

Филя поискал взглядом в небе Луну.

Но не нашел.

– Может, её и не было? – Нет, вроде бы. Он хорошо помнил, что Луна была. – Или была? – Филя почувствовал предательский холодок, пробежавший по спине.

– И звёзды, вон, гаснут.

Теперь Филя уже засомневался, что тот его разыгрывает.

– Правда что ли?

Он вгляделся в звёздное небо. Вот, погасла одна. За ней ещё… Филя потёр глаза. Не сказать, что они здорово сегодня накидались. Чувствовал он себя вполне трезвым.

Звёзды и впрямь исчезали. Вот ещё погасли несколько штук. И огни на горизонте будто бы потускнели.

Прямо на глазах дальнюю часть города окутывала тьма. И была она столь кромешной, что казалось, будто там не остаётся ничего вообще. Даже не пустота. А что-то ещё более глубокое.

Ничто.

Филя неосознанно попятился на четвереньках, доходя при этом каким-то появившимся вдруг шестым чувством, что толку будет ни на грош. Под задницей шуршала сухая трава.

– Ты, по ходу, сука, – дрожащим голосом выдавил Цыпа, – настоящего Бога прирезал.

Филя с трудом сглотнул комок в горле.

Городские огни продолжали гаснуть. Темнота неумолимо подбиралась к ним.

Мир исчезал…

IV. КОЕ-ЧТО О ПРИШЕЛЬЦАХ ИЗ КОСМОСА

Содержание:

* В это дождливое утро

* В это дождливое утро

Конца этому дождю нет. И края – тоже. Что ж за проклятье такое? Который день без остановки. То припустит, то успокоится, но с неба всё равно что-то, да капает. То потухнет, то погаснет. Ага, вон и она, эта помятая таратайка, краска на белых боках с полосами проступающей ржавчины. Городской транспорт, гордо звучит... лицо города. Да стой же ты! Куда выруливаешь? Бегом, по лужам – за ним! Стой же, говорю! Ага, хрен ночевал. Водила глухой что ли? Да ничего подобного. Слышал стук по жестяному боку, ведь, сволочь – аж рука отсохла. Не мог не услышать. И в зеркальце ж, падлюка, видел. Нет. Двери захлопнул, тронулся. Я же здесь, ты, маймуна веришвило… Ну и чёрт с тобой. На твоей совести, пускай… если, конечно, таковая у тебя есть.

Ладно. Чего уж делать? Вперёд ­– шлёпая по лужам. Не обходя, не перешагивая, напролом. Плевать уже – промокли насквозь кроссовки, будто снял их, да воды в них зачерпнул, а потом обратно на ноги натянул. Зонт не взял. Тут дождевик бы впору – собирался, ведь, в него закутаться. Ну и что, что в нём выглядел бы как настоящий бомж? Всем плевать вокруг, на самом деле. И его забыл тоже. Вниз по лестнице, дожёвывая бутерброд на ходу, сквозь потустороннюю тьму лестничной клетки, рискуя шагнуть мимо ступеньки, да сверзиться вниз. Только, когда по улице бежал – вспомнил и про зонт и про дождевик. Поздно уже возвращаться было. Знал бы что водила автобуса вот так «кинет», обязательно б вернулся.

Проспал, вот и получай. Даже будильник не услышал. Или услышал, но сквозь сон как-то… послал его, будильник этот, да перевернулся на другой бочок. А потом с распахнутыми от ужаса зенками: «Аааа, мамочки!» Чёрт бы вертел этих менеджеров телеэфира. Финал Кубка на глубокую ночь задвинуть! В полвторого только отключился. И чего ради смотреть-то было? Продули, ведь, всухую продули… И за что эти кривоногие лентяи хлеб свой едят, коли по мячу как следует попасть не могут? Лучше б до полуночи убаюкался, влез бы Настёне под бочок, да погрелся бы, вместо того, чтобы глаза таращить на никчёмных этих (а кто-то ещё и в тотализаторе на них свои кровные ставит… дурачьё). Сейчас бы не нёсся сломя голову через весь этот урбанистический апокалипсис.

Ну, что за погода… Лето, доченька. Папа, как же – дети в снежки играют, на санках с горы катаются, снежную бабу, вон, лепят… Вот такое хреновое, доченька, лето. Ждали весны, а оно, до конца мая – тот же февраль. Только-только тулупы с шапками по шкафам на долгое хранение отправили. С начала года солнечных дней – по пальцам пересчитать. Сыро, зябко, серо, сумрачно, мрачно даже. Когда же на этой планете выглянет Солнце?!! И зелень долгожданная, хоть и проклюнулась, наконец, никак не спешит радовать, только мешает, вбирая в себя сырость.

Затор на Менделя. Мёртвый. Поворот на Двадцать Второго Партсъезда – тоже наглухо. С чего бы? А, вот оно что! Ливневая провалилась к хренам. Даже асфальт просел у бордюров. Мужики из «аварийки», под дождём, вытаскивают из будки летучки погнутые рамки оградок. Жёлтая краска отшелушилась уже вся. Синие спецовки с блестящими полосками на спинах и штанинах. Матерят, поди, на чём свет стоит – и дождь этот, и градоначальника заодно. У того-то нормально всё. Раздал разрешений, чтобы гружёные фуры по центральным улицам разъезжали. Какая же ливнёвка выдержит, когда над ней днём и ночью грохочут эти тридцатитонники? Раньше через город их не пускали. А теперь – тьфу!.. Набил карман – отдуваться ж не ему. Всё одно, мужикам этим в грязюке копошиться, с лопатами наперевес. Терпи, стисни зубы – родина тебя не забудет…

Я всем расскажу, до чего довёл планету этот фигляр ПэЖэ!

Ага, застрял и «мой» автобус. Заглох, бедолага. Хорошо, что не успел на него. А то бы два часа в нём же и трясся, преодолевал огрызок карты, который пешком – минут за двадцать. Раскрой очи, узри положительную грань мироздания. Будь оптимистом! Нет, хуже уже не будет… Да, будет, будет! Какой стороной не поверни – всюду жопа. О! Теперь завестись норовит. Коптит, что твой паровоз. Чёрный дым из выхлопной, облаком, как исчадие вонючего Тартара. Вот уже и на своих двоих обогнал его. А, впрочем… Вон, двери открылись. Сжалился, что ли? Иль, наоборот, обрадовал пассажиров, что дальше никто никуда не поедет. Таки нет. Бегом к нему. Через лужу, одним махом, на нижнюю ступеньку, на зависть любому чемпиону мира по прыжкам в длину. Ну-ка, давайте-ка, уважаемые сограждане и согорожане, уплотняйтесь – места в середине ещё вон сколько, нечего тискаться у самых дверей: надо, чтоб они как-то захлопнулись.. Т-а-а-к, схватился за поручень, теперь чутка поднажать. Ну, уж извините, уважаемая – в общественном транспорте все равны, и тяготы с лишениями надлежит выносить всем одинаково, поровну, так сказать. Одна же лодка. Кому не нравится – такси всегда к вашим услугам. Слушай, мужик, ну не надо так ко мне прижиматься – а то подумают все, что ты часом того, этот самый, который… Если не подумают, то я это вслух объявлю, будешь знать. Ага, тронулись, поехали. Сыро, душно от спёртого воздуха, гарью по всему салону, но все согласны, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Тяжко идёт, ползком почти, двигатель стонет от натуги, но ведь, едем же! Даже свет в уголке окна сквозь сумрак брезжит.

Но, недолго музыка играла. Рыдван то трогается, то замирает, то снова дёргается на полшага вперёд, не дальше. Пердит в пробке, как престарелый мерин, а потом и вовсе глохнет. Опять. Щёлкает стартер. Снова. Никак. Ещё… Ну, давай, родненький. Ну… Нет, на этот раз всё печально, о чём водитель с некоторым запозданием сообщает. На колбасу коня пора, если он туда пригодится… то есть, в металлолом. Умерла, так умерла.

У живого конгломерата из пассажиров, этого коллективного бессознательного, есть своя инерция. Долгую минуту никто не двигается с едва ль не штурмом завоёванных мест. Однако, постепенно доходит, что всё, сдохла лошадь. Хорош был мерин, да выбился из сил. Коллективный организм изрыгает свой авангард через распахнутый проём. Я в том самом авангарде – выскакиваю, как семечко из взбесившегося огурца. Дать слегка в сторону, чтобы не оказаться затоптанным полуразумной массой.

Ладно. Судьба такая.

Перемахнуть через ограду, да снова на тротуар.

Дальше, сто метров напрямую, по лужам под сыплющейся с неба водой. Запрокинешь голову, капли рассыпаются на тебя как метеоры из радианта.

– Смотри, куда прёшь!

– Извините…

– Глаза зашиты, что ль?…

– Да иди ты…

Так, теперь вправо. До разметки перехода ещё топать сколь. Через дорогу напролом, пока транспорт не двигается с места. Так, вот… Твою мать, ты-то откуда взялся? Слепой? И на полной скорости тут несёшься. Едва не переехал. И окатил по пояс. Сволочь. Тачка дорогая – и всё можно, значит? А на людей начхать. Дурак красное любит. Вот тебе – средний палец загранично-буржуйский, коль не нравится кукиш исконно-русский. Всё равно вдогонку не побежишь. Да, заткнись уже…

Фух, перешёл-таки. Выживание в городской черте – тот ещё квест.

Ага, вот и нужный проулок. Траву бы кто скосил, а то тропинки не видать меж ней. Мимо гнилого забора, обойдя кучу сваленного хлама, по грязюке опять… Умудрись ещё не поскользнуться, и прямо в эту жижу... Ну что за убожество? Средневековье какое-то. А на другом конце шкалы – умная среда, дата-центры по сотне гигаватт на каждый, робот-пылесос что-то вынюхивает посреди квартиры, да Алису костерит по матери, а та ему тем же метром – из умной колонки вещает. Будущее наступило – только оно неровным слоем размазано.

Зеркальный фасад «главной» – вон там, за спиной. А здесь – трущобы, узкие собачьи ходы, стены пятиэтажек с ободранной промокшей штукатуркой. Пакет с мусором лишь бы никто из окна прямо сию секунду не выбросил, да на голову... «Where the streets have no name» само звучит в голове, не выкинешь оттуда. Зло как-то звучит… Сколько набежало? Без пятнадцати восемь. И стоило вот, нестись сломя голову сквозь весь этот природный катаклизм? Лучше б из дому не выходил. Ума не хватило начальству позвонить, да соврать что-нибудь. Мокни теперь; потом до конца дня обсыхать будешь – дураку наука.

Передышаться под козырьком крыльца. Хорошо хоть обёртку сигаретной пачки не вскрыл. Не промокла. Зажигалка только отсырела. Ага, запустилась, всё-таки, только мозоль на большом пальце теперь саднить будет. Дым какой-то едкий – не совать бы сигарету в рот, пока дыхание не успокоилось. Ни сладости, ни радости, получается. И намокла, всё-таки…

– Места другого не нашёл, где коптить? Прямо в форточку несёт, паразит ты эдакий!

Какая-то растрёпанная лахудра в засаленном халате, из окна первого этажа. Чего пялишься? Вылупила тут свои глаза толстожопые. Ладно, чёрт с тобой. Да, свою уже форточку закрой, Фрося. Полчаса кудахтать вдогонку теперь будешь? Скучна житуха, поди, а тут, на тебе – событие! Мужик на крыльце закурить вздумал. Ладно, отвали, не буду тебя слушать, хотя мог бы с искренней радостью в душе свидетельствовать твои трепыхания. Ступеньки раздолбанные, бетон выкрошился весь, не зацепиться бы штаниной за арматуру, да не соскользнуть носом вниз…

Неужто, лить тише стал? Правда, толку теперь – весь до нитки. Путь в узком простенке меж двумя хрущобами – одна сплошная лужа. Да, плевать уже, собственно. Шлёп, шлёп, хлюп, бульк. Даже вплавь можно, разницы нет. Пустырь меж кварталом и 2-й Промышленной на возвышении немного, а то разлилось бы болото. Интересно, автобус завёлся, да уже доковылял? Или, я раньше? Вон и забор родной видать. Ворота родные, рыжей грунтовкой крашеные. Бетонный «кирпич» конторы – тоже родной. Всё оно – родное. А как иначе, если на работе вся жизнь и проходит? А дом – что он там? Так, только лишь ночевать туда ходишь. Еле ноги волоча приползти, разогретый ужин в себя затолкать, не вспомнив про вкус, в ванне раскиснуть, да на боковую. А утром – подъём, тревога, сорок пять секунд, кофе одним глотком, бутерброд на ходу, и снова, в это осточертевшее «родное». Так и жизнь вся – только глазом моргнуть успеешь, как год закончился. Моргнёшь ещё раз – следующий прошёл.

Восемь ровно.

Прошмыгнуть во двор через проём меж стеной и приоткрытыми откатными воротами. С заднего входа меньше вероятность, чем с парадного, наткнуться… Вот, сторож в дождевике корячит раму ворот. Здорово, Михалыч. Ну вот, проскользнул незаметно, называется.

– Здравствуйте, Семён Касьяныч…

И чего ему не сидится в кабинете? Сидел бы на втором этаже – сухо, тепло, секретаршу чайку сообразить озадачил, да в телевизор глядел. Нет же, высунулся воздухом подышать. Ходит под зонтиком, да суету средь работяг наводит – не дела ради, а так, для той же суеты… Развлекается.

– Ну-ка, подь сюда, друг ситцевый.

Не получилось мимо проскочить.

Ладно. Всё равно вляпался. Физиономии придать виноватый образ, ссутулиться, дескать, прошу понять и простить. Башку пеплом посыпать не забудь, да лучше вообще, спиной приближаться.

– Во сколько надобно на работу с утра приходить?

– Так это… автобус сломался…

– Я что-ли за тебя должен твоих гоблинов по двору гонять? Это я твою зарплату сейчас за тебя зарабатываю! Так, во сколько?

– Ммм… за четверть часа до начала рабочего дня…

– Когда?!

– За четверть…

– За час, вообще-то! В семь утра ты должен здесь как веник шуршать! И твоим гастарбайтерам положено с тех же семи утра наёбывать! А они вместо этого жопы просиживают на лавке в бытовке, видите ли, у них рабочий день ещё не начался, и они, посмотрите-ка, имеют право!..

Можно подумать, ты им сверхурочные за это платишь. И мне – тоже. А если вспомнить, что с твоих концертов с танцами на столе, простите, планёрок, полдевятого вечера только уходишь, и тоже бесплатных (или, надлежит вдобавок из своего кармана приплачивать за сие зрелище – так, наверно?).

– Ну… вообще-то, они правы…

Аж поперхнулся. И зонтик едва не выронил. Даже глаза выкатываться из орбит начали с явным запозданием. Пока импульс до мозжечка дошёл, продравшись сквозь бетонную плиту когнитивного диссонанса. Сигнал, не иначе, вверх через космический спутник шёл, а потом обратно... Неужто, прямая связь с небесами барахлить начала? А то, что он оттуда, с небес – то видно, как на всех окружающих будто на грязь из-под ногтей смотрит. Хари Кришна. Хари Семён Касьяныч. Это у всех директоров сплошь заковыристые имена с фамилиями, что ль? Или они себе такие псевдонимы берут, будучи в картельном сговоре. Вот, босс соседней конторы, тоже – Марк Иннокентьевич. Ещё через два двора – Вилли Яцекович. Отцы-основатели, блин. Посередине между ними – Павел Александрович. Надо было к нему работать устраиваться: и имя с отчеством не из ряда вон, и мужик, по слухам, вполне адекватный. А то, который год уж у этого мудилы в батраках.

А что? Интересно наблюдать, как августейшая рожа всё сильнее краснеет. Хоть какие-то цветные краски посреди всеохватной серости бытия – ай да, Семён Касьяныч, вот, волшебник настоящий. Если б ещё радугой твоя физиономия цвела, так вообще… впрочем, вот и радуга: от розового к пунцово-красному, и до оттенков фиолетового даже. Да, не нервничай ты так, слюни во все стороны летят. Ещё инфаркт, не дай бог – как мы все потом без тебя, кормилец ты наш?

Что-то зябко стало, как ветерок подул. Вот, не схлопотать бы простуду. Дождь, оказывается, успел утихнуть. Вода, падающая с неба, всяко теплее воздуха была. Только мелкие капли ещё сыплются себе, наверно, не проснувшись. Чего смотришь-то? Закрой уже свой зонтик, а то народ за спиной посмеиваться будет.

– Сегодня работаешь бесплатно! Вот тебе мой штраф!

О! Программа, наконец, тормозить перестала. Перезагрузилась операционка, видать.

На визг, вообще-то, переходить совсем необязательно. Рядом же стою, и на слух пока не жалуюсь.

– С чего бы это?

– Нарушение трудовой дисциплины – знаешь что такое?

– Знаю. Но… наказание рабочим временем, вообще-то запрещено.

– Кем запрещено? Чем запрещено?

-- Трудовым кодексом, вообще-то...

– А засунь-ка ты его себе ...

Вообще-то, толстая книжка...

Снова дыхание перехватило? Не ожидал такой наглости? Ну, я понимаю, конечно.

– Да ты… Да ты… Ах ты, смелости набрался? Сейчас я тебе приготовлю смелости! Как мозги Железному Гомосеку… Дровосеку! Вот, прямо сейчас, организую тебе пиздюлей! Свежих! Из печки только что! Разговоры он разговаривать со мной вздумал…

Ох, чего это я, правда? Совсем почву под ногами чувствовать перестал. Нельзя же так с тем, с чьих рук хлеб ем. С тем, у кого основная статья экономии – это твоя зарплата, твои отпускные и твои условия труда. Негоже так, с кристальной совести человеком, что сколотил стартовый капиталец на воровских схемах и взятках. Ух ты, сколько всего во мне накопилось.

– Как считаю правильным, так и разговариваю.

– Да, я научу тебя маму любить! Я тебя… уволю к хренам собачьим!

Пока помалкиваю.

– Думаешь, не уволю? Незаменимым себя почувствовал? Так, я тебе тайну открою – не бывает незаменимых людей. Вон, за забором, столько таких, как ты – любого выбирай.

Ага, вижу. Весь забор обоссали, соискатели ваши.

Озирается по сторонам. Те, кто в поле зрения, заинтересовались, когда громкость повысилась. Лучше не на людях…

– Ну-ка, пойдём за мной…

Да, нечего меня за рукав хватать, Касьяныч. Знаю дорогу.

А что, тепло-то в конторе. Светло, сухо – по домашнему совсем. Ковровую дорожку на лестнице б не запачкать.

Привет, Леночка. Ногти покрасить успела, пока шеф во дворе свирепствовал?

– Согреть вам чаю, Семён Касьянович?

– Согрей, Леночка.

Еле тон удерживает. Разнервничался, бедненький. Может, подсказать Леночке, пускай сверху корвалольчику в чай накапает?

– Заходи, давай.

Это он уже мне.

Поди, на ходу уже гневную речь в голове подготавливает. Сейчас, варежку раззявит, да выльет полный ушат. Орать будет, как ошпаренный. Думает, что право имеет. Нет уж, на, выкуси. Не имеешь ты никакого права. А если чего, то могу и в морду сунуть, если раздразнишь. Я, всего лишь, наёмный работник. А ты – всего лишь покупаешь мой труд за деньги. И ни хрена я тебе, выходит, не должен.

Пока звенят чашки и блюдца на подносе, шеф возьмёт вежливую паузу.

– Спасибо.

И мне угощение перепадает. Возьму, надкушу вот эту конфету. Гулять, так гулять.

– Спасибо Леночка. Прикройте дверь с той стороны, будьте добры.

Прямо эталон вежливости.

Стоит ли слушать, что будет произнесено дальше? Пожалуй, лишнее – все слова сколько раз услышаны и давно выучены наизусть. Расставляй их в произвольном порядке, да наблюдай, в какую мозаику они складываются. Порой выходят замысловатые эпистолярные узоры. Запить конфетку чаем – вкусная, у начальника губа не дура… Склоняюсь в сторону директорского стола, снимаю со стопки верхний листок бумаги – ручка всегда с собой, вдетая в нагрудный карман – и, без паузы: «прошу… по собственному…» и так далее, в общем. Не промочить бы рукавом – документ как никак. Число, автограф, разумеется, прилагаются.

Немая сцена. Наверно, Касьяныч нимало огорчён таким поворотом. Не самим фактом заявления, а тем, что такая жирная тирада пропала всуе.

– Эт чего такое? – Театрально развалившись в кресле, Касьяныч держит листок в вытянутой руке, будто страдает дальнозоркостью.

– Там всё изложено.

– Угу. – Кивает. – Сколько ты у меня работаешь?

– Шесть лет… в следующем месяце должно быть.

Скомканный лист по баллистической траектории летит в корзину.

– Иди, работай.

Ни хрена ты не угадал. Беру ещё один лист. Переписываю всё – буква в букву.

Та же сцена повторяется, будто заснятая на камеру и воспроизведённая по кругу.

– Обиделся, что ль? – Косится он на меня из-за своих очков.

А ты как думаешь, Касьяныч?

– Так решил – и всё. – (Шестой год, день в день, мне кровушку сворачиваешь. Хватит, пожалуй. Сыт тобой по горло).

Скомканная бумажка трёхочковым броском попадает точно в цель. Меткий, хоть и в очёчках. Эта игра в пинг-понг, чувствую, может продлиться до глубокого вечера. Как-то противоречит это «очереди за забором».

– Послушай, друг любезный. Это, конечно, хорошо, что у тебя характер есть. Но и меня понять надо.

– Вот как?

– Всякое бывает. И радости и скандалы. Как в семье – сечёшь? – Аж расплылся отеческой нежностью. Папа! Наконец, я тебя нашёл. Всю жизнь по свету скитался, ночами спать не мог, всё мечтал встретить, наконец, отца родного. Дай-ка я прильну к твоей жилетке, поплачу. – Вся эта фирма. Мы все запряжены в одну повозку. Вместе тянем, общими усилиями. И мой вклад в это есть. И твой – причём, тоже немалый. Все мы делаем одно дело. Семейное дело. Ведь мы здесь все – одна семья.

Вот, я – башка дурья. И чего ж, откровение такое, в неё не приходило. Очевидно же всё. На поверхности, прямо. А я, слепой какой-то… Раскрыл глаза. Спасибо! В ножки кланяюсь. За ум, за разум, за грамоту. Кирилл с Мефодием не смогли научить, а ты, погляди-ка, смог!

Наверно, в эту самую секунду полагается в обморок упасть. Что там под стулом – коврик мягкий? На голый пол падать не буду – отшибить себе чего можно…

Семья, значит. Только, довольствие в семье распределяется по-разному. Кому – мясо, кому – капусту, кому – голубцы, а кто – и бульончиком обойдётся. В обществе равных есть те, кто равнее остальных.

Не упал. Но слезу рукавом утёр – не сдержал чувств.

Тогда, так…

Можно ещё сдать назад. Причём, Касьяныч именно «за» такой оборот событий. Сколь бы ни говорил, но исчезновение моей фамилии из штатного расписания таки доставит трудностей, пусть в отдалённой перспективе они окажутся исчезающе малы. Но, так или иначе, придётся что-то решать, кем-то затыкать образовавшуюся вдруг дыру в штатном расписании. Решаемо, конечно, и не катастрофа нисколько, однако ж, обычная лень справляться с проблемой пока определяюща. Зачем что-то делать, если можно не делать? Только, что я получу взамен? Повышение зарплаты – да ну, смеётесь что ли? Самое большее, что принесёт мне сей демарш, да реши я после остаться, так это недельку-другую относительного спокойствия. А за ними – снова по накатанной за сколько лет колее: выволочки, штрафы, ни выходных тебе, ни проходных.

Взвешивать какие-то «за» и «против»… Конечно, придётся искать себе работу. Конечно, личный бюджет на какое-то время «просядет». Конечно, надо будет начинать всё с нуля. Альтернативой – продолжить гнить на той же должности без каких-то перспектив к повышению, трудиться, опустив голову в пол…

Да идёт оно всё! Во всяком случае, есть шанс всё изменить.

Переписываю всё заново. И на стол – пред ликом секретарши:

– Будьте добры, поставьте штампик о регистрации заявления, с сегодняшним числом. И копию сделайте, пожалуйста…

Это твоё заднее слово? – Задн́éе не бывает!

«А и хрен с тобой». Сдался Касьяныч… размашистым росчерком по бумаге.

– Свободен!

Действительно, свободен. Аж камень с души.

Да – на эмоциях. И скверная погода, конечно же, повлияла. Тем не менее, подобные решения не следует обдумывать долго. Сделал – и всё тут. Иначе, сомнения примутся давить в противоположную сторону и, в итоге, перевесят.

Счастливо оставаться, Семён Касьяныч. Это не всё, конечно. Ещё отчётность предстоит закрыть, дела передать, с обходным листком побегать. Но, не сегодня. Может быть, завтра. Шеф, вероятно, подумывал влепить мне двухнедельную отработку, но передумал. Во первых весьма велика вероятность, что я вздумаю качать права. Да и толку от такого работника… Кормить его две недели, когда он, в лучшем случае, всеми силами будет только создавать вид какой-то деятельности. А толку – только лишь вред.

Вниз, по лестнице, дверь настежь. За нею – свобода. Теперь уже по-настоящему.

Дождь перестал. Небо – оттенки серого; мазки, клубы, наросты – всё оно на манер компьютерной графики, реалистично, но всё равно фотошоп. Земля – мокрый асфальт, даже там, где никакого асфальта нет. Блики росы, скромная редкая зелень там, где рядком высажены кустики. Давно не стриженые. Совсем скоро Касьяныч вызовет сторожа, да устроит ему головомойку.

А вот, собственно, и сам сторож. Уже без дождевика.

– Тебя чего, Касьяныч уволил, что ль?

У него что, прямое шпионское наблюдение за директорским кабинетом? Я ведь только что оттуда…

– Сам уволился.

– Ааа. Всё-таки, решил, что хватит…

– О тож.

– Ну, удачи тебе.

– Бывай. – Небрежный взмах рукой и за ворота, через границу. Границу, прочерченную между «до» и «после».

Шесть лет, чёрт возьми! Заметный такой ломоть жизни.

Ну, да ладно. Лучше не забивать себе этим голову. По меньшей мере, сегодня – не надо. Лучше с завтрашнего дня начать – свежей будет. И вопросы: «а что потом?», или «куда теперь?» – тоже «на потом»!

Шлёп, шлёп по лужам, уныло опустив голову. Кончилась эпоха… Ну, нет! Выше нос. Перед тобой – необъятное будущее. Бесконечное пространство решений! Хотчешь – сторожем на овощебазу. Хочешь – кассиром в магазин. Хочешь – дворником. Хочешь – подмастерьем у сантехника, хочешь – помощником штукатура, хочешь – подсобником у каменщиков. Да и чего? Все профессии нужны, все профессии важны!

Вон, и небо понемногу проясняется. Проталины (иль проплешины? – нет, лучше, проталины) голубенькие на фоне обрыдлой серости. Может, солнышко изволит выглянуть. Ну, хотя бы на минуточку. Ну, хотя бы на пять. Ну, пожалуйста… Нет, не слышит. Прячется за нагромождением туч. Что ж, будем радоваться тому, что имеем.

Назад – другой дорогой. Не через пустырь. По твёрдому, поблескивающему сыростью асфальту, что тянется по аллее, где насажены без всякого ритма неаккуратные деревца. Вдоль половины промышленного района, что огибает дугой половину города. Тиски, что сжимают на шее рабочего класса несчётные Касьянычи.

Вот и ветерок. Не зябкий уже – похоже, одежда успела немного просохнуть в кабинете начальника… Бывшего начальника, следует уточнить обязательно. Даже приятно так. Прохладно.

По ту сторону проезжей части тянется заводской сквер. Вопиющий контраст аккуратности в сравнении с неухоженностью остальной промзоны. Эй, хрен из рукомойника – несёшься в своём рыдване по лужам на полной скорости! Люди ж ходят, или совсем ослеп? Очевидно, человека радикально меняет руль и кресло. Ладно, успел отскочить, чтоб с ног до головы не окатил. Какой это по счёту за сегодня?

Такие события долженствует отмечать в рюмочной. Но заруливаю в кафешку при кондитерской – взгляду приятней: этакий накрытый косой крышей аккуратный бревенчатый домик, которому по всем законам физики и лирики положено быть весьма уютным изнутри. Да и с утра «начинать», как-то не в моих правилах.

Итак, привалившись к стойке улыбаюсь девчонке, декламируя заказ.

– Карточкой расплачиваться будете? – спрашивает.

– Нет – деньгами.

Но, во внутреннем кармане пусто. Пальцы шарят по скользкой ткани, и нужную бумажку нащупать не получается. Выворачиваю карман. Действительно – пусто. Лезу в другой – точно помню, что прятал наличку… Нет. Ничего.

Не иначе в автобусной давке нашёлся какой-то шакал. Вряд ли можно было что-то заметить в такой толкотне-то. Сумма, вообще-то, слёзы, но всё равно, обидно.

Карточка, тем не менее, на месте. Расплачиваюсь ею.

Кофе. Сдоба.

Приятный желтовато-оранжевый сумрак, подсвеченный фонариком с искусственным пламенем. Тени танцуют по морёному дереву. Оттенки тепла. Всё равно, что морозной ночью укутаться в тёплое одеяло. Но, всё ж, лучше на воздухе. Пусть и сыровато там, но вдохновляюще свежо.

Скамейки вдоль тротуара – все свободные. Хоть в этом какой-то плюс. То, что не совсем просохли – это, собственно, ничего страшного.

Кофе – прелесть. И сдоба – тоже недурна. Учитывая, что завтрак был таким себе, перкусить сейчас очень даже в радость. Конечно, я не какая-то там толстуха, что всякий раз снимает стресс сладостями. Но, разве стоит себе сейчас отказывать?

Телефон мелкой лихорадкой дрожит в кармане. Экран голубеет морским пейзажем. «Настюшенька»

– Толик?

– Привет, милая.

Что-то срочное? Я просил её не звонить без веской причины, когда нахожусь на работе. О моём увольнении она, ведь, ни слуху, ни духу. Неужто, то самое женское чутьё включилось?

– Уже проснулась.

– Давно уж.

– Что-то стряслось?

– Ничего. Просто решила узнать, как твои дела. – Вроде, тревоги в голосе не слышно. Заскучала, не иначе? Порой настроение такое накатит, ни с того ни с сего, так что, нет причин ей напоминать. Можно и простить, особенно, учитывая, что я сейчас не занят нисколько.

– Отлично дела… – Рассказать ей? А, впрочем, чего тянуть? – Вот, с работы только что уволился.

– Как это, уволился?

– Очень просто, – отвечаю весело. – Написал заявление. Завтра пойду за «обходным» и на расчёт.

– А причина в чём? С начальством повздорил?

– Не без того. Но, не то главное. Понял, что всё, хватит терпеть. Пора новое местечко подыскивать. Так сказать, сменить обстановку.

– Думаешь, на новом месте будет по-другому?

– Всюду есть свои заморочки, конечно. Но, на новом месте они будут точно другими.

– Здравое решение – поменять одну лямку на другую. Какая разница, тогда?

– На то и придумали Юрьев День.

– Придумал, куда пойдёшь?

– Нет ещё. Дай хоть воздуха вдохнуть.

– Возвращайся и извинись перед руководителем. Может, обратно возьмёт…

Вот те на. А я на поддержку, честно сказать, рассчитывал.

– Хочешь, чтобы я пирожком сейчас подавился? Кажется, ты меня не поняла немного. Или, не слушаешь, что я тебе говорю.

– Толик, послушай…

– Никуда я не вернусь. Всё! С конторой Касьяныча я завязал. Окончательно и бесповоротно. И вспоминать о нём не хочу даже.

Подозрительно долго длящаяся пауза.

– Я не о том…

– А о чём. Да, не переживай ты так, солнце моё. Найду я себе работу. Может, лучше, чем эта. Вообще, любая из них – лучше…

– Толик, я ухожу.

– Куда собралась?

– Не в смысле «куда»… Я совсем ухожу.

Что-то мозги соображают туго.

– Не понимаю…

– Говорю, ухожу совсем. От тебя.

– Знаешь, у меня тоже весёлое настроение сейчас. Но эту шутку – никак не пойму. Ни под какое настроение.

– Я серьёзно.

Чёрт возьми…

– Послушай, милая, я так и не пойму, что ты хочешь мне сказать?

– Что сказала – то и хочу. По буквам: у-хо-жу от тебя.

– Блин, да что стряслось-то?

– Ничего не стряслось. Я долго думала. Теперь поняла, наконец, что – надо так сделать.

– Но, всё хорошо же было. Если я обидел чем, то извини. Только, не пойму, чем я так умудрился…

– Ничем не обидел. Спасибо тебе за всё, но всему когда-то приходит конец. Отношениям – в том числе. Они себя исчерпали.

Чувствую, как желудок изморозью покрылся.

– Послушай, солнце моё, я не знаю, какая муха тебя укусила. Но, давай, сделаем так… Ты дождёшься – я вернусь домой, и мы обо всём поговорим. Как следует всё с тобой обсудим.

– Не имеет смысла. Я собрала вещи. Ключи от квартиры найдёшь в почтовом ящике.

– Да, в чём дело-то?! Ты встретила кого-то?

– Господи, нет! Я долго думала. И пришла к такому решению уже давно.

– Насть, давай подождём, тогда, день-другой. Ты успокоишься – не знаю, что на тебя нашло, и тогда…

– Никаких «тогда». Это не объяснить словами…

– Но, почему вот так, с бухты-барахты.

– Это взвешенное решение. Я не стану его менять. Прощай…

– Перестань…

Но, на «том конце провода» уже мёртвая тишина. Пытаюсь набрать номер, но потом передумываю. Дошло, наконец. Всё, что положено было, произнесено. Нечего добавить. Поговорили, короче. Всё понял. Вернее, ни черта не понял. Но, какая теперь разница?

Мир вокруг застывает, твердеет, становится вновь холодным и внезапно чужим. Нереально как-то. И небо будто бы цвет поменяло.

Кусок в горло не полезет теперь. Пересохло совсем. Бросаю надкусанную сдобу обратно в пакет, его – в урну. Остаток кофе – одним большим глотком, и бумажный стаканчик – следом в ту же урну.

Поднимаюсь со скамейки и шагаю вдоль сквера. Неважно, собственно, в каком направлении. Куда глаза глядят – того достаточно. У самурая нет цели – есть только путь. Пустую консервную банку бы под ноги – вот бы пнул её от души. Но по асфальту только сбитая непогодой листва – мокрая, к тому же. Не пошуршишь ею, как осенью, а до неё далеко ещё.

Чувствую себя айсбергом, угодившим в тёплое течение. Вот, шестилетний пласт жизни-работы обрушился, вот, три года с Настёной отвалились и канули в пучину.

И всего за тридцать секунд все пять стадий…

Отрицание. Ну, ни фига ж себе, жизнь поиздеваться сегодня решила.

Гнев. Настина ремарка о том, чтобы вернуться, извиниться перед боссом, и снова впрячься в те же поводья, что-то, да значит, помимо эмоций, вызванных неожиданностью моего откровения по той части, что я уволился? Или, её напугала неопределённость нашего финансового состояния? Если дело только в этом, тогда – скатертью дорога. Этим, кстати, объясняется и то, что она не удосужилась мне что-то объяснить. Долго думала она… Ах ты, расчётливая стерва… а такой прикидывалась тихоней. Так, вот с кем мне выпало счастье последние несколько лет делить кров, тепло и хлеб.

Торг. Уже миновал.

Опустошение. Появилось, но медленно отползает.

Принятие... А, и хрен со всем этим! Радуйся малому. Хотя бы тому, что погода налаживается. Растягиваю дурацкую улыбку (ну и пускай она дурацкая – всё равно никто не видит – мало кому интересно бродить здесь сегодня) – и, как ни странно, становится гораздо легче. Наверно, существует какая-то обратная связь с центром радости. Тебе радостно – улыбаешься. Ты улыбаешься – и становится радостно.

Шагается теперь вполне себе бодро. Ноги сами несут. И мир начинает, вроде, играть свежими красками. Даже невольно насвистываю что-то себе под нос.

Суета какая-то. Причём, сильно неподалёку.

Автомобильная сирена, вязнущая в мокрой листве крон, мигалки, что просвечивают меж частокола стволов посадки. Голоса. Слишком много суеты вдруг. И откуда столько людей сразу объявилось – только что, ведь, ни души… Стряслось что-то, не иначе. И голос из громкоговорителя: «Просьба соблюдать порядок и сохранять спокойствие. За помощью обращаться…». Что там, по ту сторону аллеи? Авария, иль кого-то инфаркт треснул? Вряд ли авария. Да, слышно было, как покрышки юзом по асфальту, но глухим «дуф» не подытожилось. Не видать отсюда. Стоит ли подходить? Ну, как же… интересно, ведь. Человек с десяток уже собралось. Смотрят в небо. Какая-то тётка, при этом, безостановочно крестится и беззвучно шлёпает губами – разумеется, «господи, спаси и сохрани». Большинство, по классике, повынимали телефончики и снимают на камеры что-то интересное где-то вверху. Электрик в проводах, что ль, запутался? В общем, я – туда же, раз из-за деревьев не разглядеть объект столь живого внимания.

Осторожность не помешает, так что, выглядываю из-за ближайшего ствола. Потом уже выхожу на проезжую часть, где собрались зеваки. И смотрю вверх…

Да ну…

Не попенять на недосып никак – уже бодренький, сколько времени прошло уже. И в рюмочную не заходил тоже. Тереть глаза – а толку от этого? Да и со зрением всё в порядке до сего момента всегда было. Разве что головой тронулся. Так, не я один, получается. Маловероятно оно, помешательство это.

Огромные они такие. По форме как «дыни», какими в регби играют. Низко, уже вон, облака вокруг себя разгоняют. Плавно опускаются, неспешно так, по строгой вертикали, как стержни ядерного реактора в активную зону. Каждый с полкилометра высотой, не меньше, будет – размер и пропорции относительно низкой облачности легко определить. Вон как, целые махры тумана по ним стелятся, да расступаются потом. Чёрные, блестят гладким углём. И геометрический узор по изгибам, прорисованный синим электрическим свечением. Бесшумно так снижаются, будто вокруг глицерин, а не сырой утренний воздух. На чём держатся глыбы-то такие? А говорят, что антигравитация – штука невозможная. Или, на чём другом они «на плаву» держатся-то? Никакой разницы, конечно – висят, не падают, и всё тут.

Нет, ничего такого на Земле не бывает. Значит, откуда-то «оттуда». Из космоса, не иначе. Глазам не верится. Но, похоже, по-настоящему всё. Не сон. Вот, шлёпнул обеими пятернями себя для верности – больно, теперь вот щёки мелко щиплет.

Неужто, инопланетяне? Космические корабли? А что же это? Какие есть ещё правдоподобные версии, позвольте спросить? Вот уж, понимаю эту тётку. Не захочешь – вспомнишь боженьку, да креститься начнёшь.

Ага, кажется, остановились. Точно! Зависли неподвижно, сотни метров до земли не доставая. Много их – выстроились стройным порядком. Всё небо заполонили там, где это небо доступно увидать. Даже, сумрачней вокруг стало.

Ждут чего-то? Или, это мы дождались? Первый Контакт, и всё такое… Не взрывов, ни лазерных лучей, ни зелёных человечков, толпами десантирующихся из этих вот «летающих тарелок». Но, тревожно как-то, всё равно.

На часах только чуть за десять утра перевалило, а сколько напастей уже. Проспал, промок, автобус заглох, снова промок, мелочь из кармана стырили, с работы попёрли (сколь ты себя не тешь, будто сам – а попёрли ведь), Настя собрала вещи и ушла. И вот эти теперь… Общевселенский заговор настоящий – против меня одного.

Чего вас сюда нелёгкая принесла-то? Чего вы тут забыли? Жила планета себе спокойно (или, не совсем спокойно, но – без вас), и я вместе с нею. Чего надобно? Вас-то только не хватало.

Да, пусть смотрят. Ну и что, что скажут, дескать дурак какой-то, шлёпает по лужам, голову задрал к небу, орёт во всю глотку, да кулаком пришельцам грозит. Да, утро у меня сегодня такое. Нервы после такой череды событий у кого угодно сдадут. Да и, разве не имею я на то права? Стресс у меня сегодня изрядный – понимать надо.

И, ведь, день только-только начаться успел…

V. КОЕ-КАКИЕ СОБЫТИЯ В СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЕ

Содержание:

*Железнодорожники

* Под бирюзовым сияньем Земли, в лунной пыли...

У нас тут катастрофа. Биологическая. Локального масштаба. Или, глобального… Зависит от точки зрения.

Локального – потому что смертельным вирусом заразились всего девять человек. А глобального – потому что это девяносто процентов населения Луны. Десятый – я. И повезло в этом мне только лишь потому, что я задержался у Большого Лунного Телескопа, которому отправился менять аккумуляторы. В общем, пока я там возился, на Базе бушевала эпидемия.

Всему виной радиация. Теоретически, конечно. На луне много всяких факторов… Но самое правдоподобное объяснение – это то, что из-за неё какая-то плёвая простуда мутировала, и из сущей ерунды (самое большее на что способной, так это сделать своего носителя промышленным производителем соплей, да и то, лишь на день-другой) превратилась в не знающее жалости чудовище. Во всяком случае, именно так всё объяснил Марк, наш врач.

Первым захворал Аполлон Александридис, специалист по «решению конфликтов в малых изолированных социальных группах», проще говоря, психолог. Обладатель важной профессии для нашей Базы, поскольку группу нашу можно считать малой и находятся её элементы в тесном контакте довольно длительное время. Конфликты в таком сообществе неизбежны и кому-то их обязательно надо решать, чем он и занимался с вполне удовлетворительным результатом.

Так или иначе, команда наша функционировала, никто никому не вгрызся в горло из-за оставленной не в том месте зубной щётки или разбросанных по комнате носков, и в этом была отчасти его, Аполлона, заслуга.

Началось у него всё с тех самых «обычных» соплей, дальше дело обернулось высокой температурой, лихорадкой… и через четыре дня всеми обожаемый «исцелитель людских душ» скончался.

Жуткий поворот. Но, списать поспешили эту смерть на особенности иммунитета почившего пациента. Сообщили на Землю, мол так всё и эдак, получили оттуда кучу инструкций, сопровождающихся советом внимательнее следить за здоровьем остальных участников миссии. То есть случай решили счесть единичным и исключительным. Родные и близкие Аполлона Александридиса согласились с тем, что их обожаемый муж, брат, сын, зять будет похоронен на Луне, поскольку попасть на неё было его мечтой, которой он грезил с самого детства, а также согласно строчки в завещании, составленном по поводу отправки в космос, раз уж мероприятие сие априори связано с повышенным риском для жизни.

В общем, похоронили его в лунном грунте, присыпав реголитом, накрыв плитой из лунного камня и вбив по древку флагов Космической Ассоциации, Консорциума Наций и, собственно, Греции. Справили поминки, не забыв произнести много слов о том, насколько наш скоропостижно усопший товарищ был хорошим человеком, какая это тяжёлая утрата не только для персонала Базы, друзей и родни Аполлона.

Но и для всего человечества, раз уж мы все как первопроходцы, своим трудом мостим дорогу к звёздам. И Аполлон, разумеется, был в их (нашем) числе.

Последующие пару дней команда Лунной базы, сражённая тяжёлой утратой, ненарочно соблюдала тишину – все ходили едва не на цыпочках, переговаривались полушёпотом, будто боясь спугнуть всеобщую атмосферу скорби. Вернуться к привычной рутине, как оказалось, всем было титанически трудно.

За этими днями всё начало постепенно, вроде бы, налаживаться. Рабочий график удалось выровнять, застопорившиеся мероприятия и научные исследования поставить на прежние рельсы. Пока Ария Глиссендорф не обратилась к Марку с жалобами на недомогание. Симптомы были те же самые, что и у Аполлона. Тут-то все насторожились, поскольку событие выходило уже за рамки простой случайности, тем более состояние Арии стремительно ухудшалось.

Марк забил тревогу. Арию отправил в изолятор, куда можно было теперь попасть только в костюме биологической защиты. Запросил консультаций у Земли, и в итоге объявил эпидемиологическую тревогу. Всех заставил сдать кровь и прочие биологические жидкости на анализ. После чего разработал комплекс профилактических мероприятий, обязательный для всех. Не забыл подвергнуть этой процедуре даже Че (Че Гевара – это наш космический кот, одиннадцатый член команды, причём, единственный неоспоримо привилегированный участник экспедиции).

Выяснилось, что Борис Джонсон, садовник (то есть, заведовавший оранжереей штатный ботаник) и Дмитрий Ефимов, начальник экспедиции, то есть, Главный, тоже заражены, только болезнь пока не проявляла симптомов. Марк жаловался, что не может определить продолжительность инкубационного периода, которым характеризовался мутировавший вирус. Диму и Борю посадили на карантин в другое помещение, которое спешно приспособили под изолятор, поскольку штатным такое помещение было изначально лишь одно.

Арии, тем временем становилось всё хуже. Она скончалась на третьи сутки после объявления эпидемии. Таких помпезных поминок, какие справили по Аполлону, в этот раз не случилось. Наш Главный произнёс короткую речь, и все разошлись. Стало понятно, что все предпочитают сторониться друг друга. В основном, разойдясь по своим комнатам – помещения общего пользования как-то разом опустели и частенько даже меня посещало такое ощущение, будто Лунная база опустела совсем. Как будто все уже вымерли.

После немногословной панихиды Хань Ши и Феликс облачились в скафандры и схоронили Арию рядом с могилой Аполлона, вбили также в грунт три флага, только, вместо греческого теперь был флаг Германии.

По возвращении на Базу, Хань Ши отказался снимать свой скафандр, даже тогда, когда ложился спать. Собрал запас еды и воды, которого должно хватить примерно на неделю, и заперся в своей комнате. Ограничивался он короткими переговорами по внутренней связи, да всё время разговаривал со своей женой на Земле. Похоже, оптимизма в нём не осталось нисколько – из обрывков его диалогов с благоверной, он определённо с нею прощался.

Тем временем, симптомы проявились у Дмитрия. Он старался держаться молодцом. Пока лишь только повышенная температура, которую он переносил «на ногах».

Будучи разделённый от остальной команды километрами безвоздушных территорий, я лишь краем уха узнавал, что на самом деле происходит.

– Может, мне стоит вернуться? – спросил я как-то Марка, когда тот вышел со мной на связь и справился о моём самочувствии.

– Да, нормально я себя чувствую. Быть может, на Базе я окажусь нужнее? Смогу чем-то помочь?

– Пока ты ничем нам не поможешь. Только рискуешь заразу подхватить. Оставайся там подольше, – посоветовал врач. – Возможно, ты единственный, кто среди нас остался здоровым. И когда База сляжет вся, надежда будет только на тебя одного.

– Ты думаешь, что эпидемия затронула всех? У половины сотрудников, как ты мне рассказал, симптомов пока не наблюдается.

– Пока – нет. Но, не могу уверенно предсказать, как ситуация будет развиваться дальше.

– А что я буду делать потом, когда, как ты говоришь «База сляжет вся»?

– Пока не знаю. Ничего не знаю, Ярослав. Но Главный точно такого же мнения, как и я. Можешь считать, что я передаю тебе его приказ. Возможно тебе придётся вытаскивать отсюда всех нас… Тех, кто ещё останется в живых.

– Думаешь, всё так плохо?

– Не знаю, – только и повторил он, совсем невесело покачав головой.

При этом запасов с собой у меня оставалось чуть больше, чем на неделю. Пока я считал нужным продолжать свою запланированную работу – что-то ремонтировал, что-то подтягивал, что-то менял в сложной технической системе управления Телескопом. Но, если ничего не наладится, мне придётся переходить в «режим экономного потребления». Дозировать воду, рассчитывать потребляемые калории, а если уж совсем станет туго, то следить даже за тем, сколько вдохов и выдохов надлежит сделать, чтобы не перерасходовать кислород. Но, в то же время, всё это казалось мне лишь оттягиванием неизбежного конца. Когда истощатся запасы, мне так или иначе придётся вернуться на Базу. Нужно ведь будет чем-то дышать.

Дима, тем временем общался с ЦУПом. Просил прислать команду для эвакуации. У Базы есть на чём отправиться на лунную орбиту, и даже вернуться на Землю. Но «Тихо-9», отправочный модуль, который стоял на стартовой площадке, мог вместить в себя только трёх человек. Решение, так понимаю, на этот счёт пока принято такое – или все, или никто. Вот, если принять пессимизм врача, и допустить, что смерть Арии – не последняя, то когда на Базе останутся лишь только трое, то они залезут в модуль и повернут ключ на старт, а я, застряв в блоке обслуживания Телескопа, останусь погибать в одиночестве. Конечно, я пока верю в то, что мои сотоварищи так не поступят… Просто, при плохом раскладе, отношение к ситуации может диаметрально измениться. И спасать «оставшиеся в живых» будут, в первую очередь, самих себя, а уж потом, быть может, подумают о тех, кто рядом. Товарищеский дух может внезапно иссякнуть, и всё тут.

Ответ ЦУПа оказался примерно таков: «В данный момент по техническим причинам мы не можем прислать к вам спасательную миссию. Связанные с её отправкой мероприятия в настоящее время выполняются с максимально возможной скоростью, но займут они от десяти до четырнадцати дней. Все службы занимаются подготовкой корабля «Церера» к отправке на Луну, и делают всё, что могут. Держитесь! Мысленно мы с вами».

«Церера» – подвязанный непосредственно к деятельности Лунной Базы челнок. На нём мы прилетели с Земли на Луну, на «Церере» прибывали и убывали специалисты, как по окончании длинной вахты, так и «временщики», заглядывавшие к нам погостить на пару-тройку недель для выполнения различных поручений и выполнения специализированных научных исследований. «Церера» привозила новые блоки для строительства дополнительных модулей (да-да, База ещё не в том виде, в котором она должна предстать согласно окончательного проект), к тому же, снабжала нас необходимыми припасами, то есть самым прямым образом обеспечивала жизнедеятельность Базы. Учитывая, что в обычное время она приходила к нам с регулярностью Токийских атомных часов, такой ответ звучал, по меньшей мере, странно, если не сказать большее. То есть, ждать ещё две недели (если график не сочтут нужным отодвинуть ещё на несколько дней «вправо»). Плюс время полёта.

В общем, у команды Лунной Базы появились вполне справедливые подозрения в том, что ЦУП просто решил тянуть время, по-видимому, будучи просто неспособным своевременно прийти к какому-то решению. Вроде как посчитали верным понаблюдать – авось, проблема эпидемии сама собой со временем «рассосётся». Другим фактором, который усугубил проволочки с нашей эвакуацией, не иначе был испуг. То есть, может ничего не «рассосаться». Они не знали, как следует с нами поступить!

Днём, следующим за тем, как ЦУП огласил по нам «вердикт», почил Борис Джонсон. Состояние его резко ухудшилось, и буквально через два часа с тех пор, как он начал вроде как выправляться, и вообще стал выглядеть чуть ли не «бодрячком», дыхание его остановилось. С похоронами суетиться не стали… Просто завернули Борю в чёрный пластиковый мешок и положили тело в пенал морозильника. Даже то, что на самом деле касаемо погребения думают его родственники, никого не интересовало. Сделали так – и всё тут.

Итак, Александридис, Глиссендорф, Джонсон… Такое впечатление, что проклятая биозараза взялась уничтожать персонал Базы строго в соответствии с алфавитом. По списку, педантично, как секретарь в фашистском концлагере, составляющий реестр узников, которых такого-то и такого-то числа, в такое-то время, надлежит отправить в газовую камеру.

Из всей команды лишь Марина решила не складывать руки. Всё то время, пока все остальные разбежались по разным углам, она пыталась в меру собственных сил хоть чем-то помочь остальным.

Готовила еду на всех. Её же им разносила, оставляя полные тарелки у закрытых дверей, и уносила пустые. Занималась в оранжерее растениями, которые после смерти Бориса остались практически без присмотра. Навещала больных, как могла, ухаживала за ними – рядом с Борисом она находилась до самого последнего его вздоха, пыталась приободрить, чем-то обнадёжить, в оставшиеся ему отмеренные судьбой часы. И не оставляла Главного, которому становилось всё хуже. Такая активность для Марины непременно должна была оказаться фатальной. Если верить результатам медицинских анализов, она и без того находилась в списке «не определено достоверно, требуется повторный мониторинг биометрических показателей». То есть, скорее всего, она оставалась в группе «носителей», у которых симптомы пока ещё не проявились.

Впрочем, кто ещё находится в списке этих самых «носителей», мне уж точно невдомёк. Во-первых, потому что я не нахожусь на территории Базы. Во-вторых, в курсе событий меня держит только лишь Марк, а уж дозировать медицинскую информацию, так то вообще часть его профессиональной этики, и всего он мне не расскажет. Мне остаётся доверять ему как единственному источнику.

Спасибо, что он со мной хоть иногда разговаривает. Не даёт сойти с ума. Крыша в такой обстановке может съехать на раз два.

Выходит так, что я тут один среди коридоров обсерватории, и мне ничего больше не остаётся, кроме как прислушиваться к тишине пустых коридоров, да думать о том, что когда-то пробьёт и мой час.

А в это самое время под куполом Базы творится чёрт знает что.

– Послушай, – сказал как-то я Марку, когда он в очередной раз вышел со мной на связь, – а чего это ты вообще мне всё это рассказываешь? Я же не уполномоченное лицо какое-нибудь – простой технарь. А мы тут с тобой по душам беседуем.

– Да вот, – объясняет он, – просто больше разговаривать больше и не с кем. Единственным, с кем ещё можно было о чём-то вести речь, это Главный. Но он сейчас чертовски плох. А остальные… Все смотрят друг на друга настороженно, никто подходить ни к кому не станет. Не будь я врачом, они бы и от меня шарахались.

– Вот оно как. Понимаю. Но, знаешь, Марк, я и сам не знаю, как поступил бы, останься на Базе. Наверно, точно так же, как и все, забился в угол и никого к себе не подпускал. В общем, не думай, будто я какой-то особенный. Такая же обезьяна, у которой в минуты страха разум деградирует до рефлексов.

– Ага, «бей и беги». Дело ясное. Но ты, всё ж, в иной ситуации. Значит, что-то ещё соображаешь.

– Ха! Марк, да это ты у нас золото-человек, раз даже про меня не забываешь. Хреново вам там, сочувствую. Может, всё-таки придумаешь, чем я могу вам помочь?

– Приедешь – окажешься обузой. А тут, хоть толк какой-то есть… свободные уши для меня нашлись, да и полно. Мне надо всего лишь выговориться, и вот в этом ты незаменимый помощник.

– Хоть в этом от меня нашлась польза. Приятно слышать, что ты кому-то пригодился. Вот что я думаю, – сказал я. – Может, такая мысль тебе приходила в голову… Раз возникли сомнения, что от Земли мы помощи вряд ли дождёмся…

– Я тоже понимаю, что Земля нас решила здесь «кинуть». Никто не станет заниматься нашим героическим спасением. Их можно понять даже. Сдохнет всего-то десяток колонистов, о которых и слышать-то не много кто хочет. Зато угроза Земле исчезнет как таковая. Договаривай, раз начал…

– Я о другой базе. Ну, о той, которую китайцы законсервировали года три назад. Может, у них осталось там подходящее оборудование, чтобы создать лекарство от этой проклятой сволочи, что решила нас всех угробить? На Базе ведь остался второй ровер. Можно взять, что нужно, сесть в него и туда доехать.

– Да, я думал об этом. Наверно, я так и сделаю, когда соберу достаточно данных. Но, всё равно, спасибо за идею.

Дима не дотянул до утра. Наверно, так во сне и умер. Место для него определили рядом с Бориом, в морозильнике. Наверно, когда там закончится место, хоронить никого больше не станут. Просто будут выбрасывать мертвецов в вакуум недалеко от шлюза.

И ещё… Марина, всё-таки, «доигралась». После «похорон» Димы, у неё поднялась температура. И она заняла место в изоляторе, которое только этим утром освободил Главный.

А также, схлопотал заразу и Че. Марк оказался очень удивлён тем, что зараза вообще к нему прилипла.

– Очень опасная, оказывается, гадость, если заразила даже кота. Обычно такое не случается, – заключил Марк, в очередной раз перед тем, как объявить «конец связи».

Че стал вялым, перестал жрать, а если что-то и жрёт, то потом ходит и блюёт по всем углам. Мне почему-то жалко кота больше, чем людей. Вероятно потому что люди прибыли сюда добровольно, то есть представляли себе сопутствующие тяготы и лишения, а также возможные опасности. Че Гевару, при этом, никто не спрашивал, а хочет ли он вообще на Луну, какого чёрта ему вообще там делать, если он мог вот прямо сейчас валяться на травке, щурясь от солнышка, или прятаться где-то, нацеливаясь на зазевавшегося голубя. Просто засунули его в изобарическую коробку, поставили на полку в кабине корабля и отправили в космос.

Уже к вечеру Марк объявил, что тесты на присутствие вируса в крови у всего оставшегося на Базе персонала – положительные. Разве что симптомы пока не проявили себя явно, но, думаю, долго ждать не придётся.

Единственным, у кого факт заражения оказался под вопросом, оставался Хань Ши, который ни в какую не соглашался выходить, заблокировал входную дверь в целое крыло, где он оставался один, и вообще, так и не снял своего скафандра. Теперь тех, кто ещё оставался там «на ногах», можно было пересчитать по пальцам. Марина, находясь в изоляторе, из этого списка, разумеется, выпадала. Хань Ши – тоже. И, я, конечно же. Итак, остались Марк, Константин и Феликс.

– Марк? – Этот запрос, нарушив негласную традицию, сделал я. – А кто теперь у нас за начальника Базы? Если уж с Димой случилось…

Судя по паузе продолжительностью целую минуту, этот мой вопрос заставил его порядком задуматься.

– Выходит, никто.

– То есть, всего трое… ЦУП по этому поводу не сделал никаких рекомендаций?

– Молчит, как рыба. Такое впечатление, что на Земле вообще всем на нас наплевать.

– Ну да, – согласился я. – Думаю, они очень даже за то, чтобы никто из нас на Землю не попал…

– Убеждаюсь, что ты прав. Всё, что от них слышу, так это невнятные пожелания продержаться ещё какое-то время… то есть, до прибытия «Цереры». Но, сдаётся, что если к озвученному ими сроку старта кто-то из нас ещё останется в живых, они придумают очередную причину, почему не могут выслать нам челнок. В общем, предпочтут дождаться того дня, когда из нас не останется никого, а потом уже решат, что делать. Может, просто дадут дистанционную команду открыть шлюзы и заполнить Базу вакуумом. Устроят стерилизацию – и нет проблемы.

– Послушай, я возвращаюсь.

– Ярослав, я бы по-прежнему тебе этого не советовал.

– Ладно, давай так. Здесь, у Телескопа, я закруглюсь с делами, и завтра поутру вернусь. Чувствую, что тебе, всё-таки, понадобится помощь.

– Думаю, разумным делом будет, троим из нас погрузиться в модуль и улететь на Землю.

– Ты же помнишь формулу «или все – или никто».

– Да, к чёрту эту дурацкую «формулу», Марк! Все эти моления «духу товарищества» и иже с ними. Это «дух» испарился ещё когда все разбежались по норам и захлопнули за собой двери. И, к тому, же, это сродни воскрешению тех же самых, выдуманных нами же, абстракций. Всё же, кому-то он пойдёт во благо. Кто-то из нас получит шанс выжить. На Земле всё же есть какая-то медицина, а тут, на Луне мы сдохнем все до одного! Неужели невозможно понять такую простейшую арифметику, даже если дела обернутся наихудшим образом?

– Предлагаешь бросить жребий – кто улетит, а кто останется?

– Разве есть другой выход?

– Думаю, нет, – согласился Марк.

– И, сколько нас всего?

– Шестеро…

Итак, я занялся приготовлениями к своему отъезду из обсерватории. Зарядил аккумуляторы лунохода, перенёс инструмент и кое-какое оборудование, погрузил блоки, которые ещё подлежали последующему ремонту в условиях Базы. Провозился я с этим до вечера.

Как я чувствовал себя тогда? Да, жутковато было, честно признаться! Не каждый, ведь, день возвращаешься в непоправимо изменившийся мир.

А к утру мир изменился – будь здоров.

Феликс облачился в скафандр, и вышел из подземелья Базы через шлюз на «открытое небо». Он просто бродил, поднимая ботинками лунную пыль, смотрел на звёзды, о чём-то размышлял. Это событие застало меня в дороге, а о «размышлениях» мне стало понятно из тех переговоров, которые я слушал по пути к Базе.

– Что ты задумал, Феликс, чёрт тебя дери? – слышал я голос Марка.

– Марк, я просто вышел развеяться. Слишком много в голове накопилась. Мне надо побыть одному.

– Так, ты последние дни и так всё время был один. – Голос Марка был тревожен, отчего было понятно, что он заподозрил неладное. – Если были какие-то проблемы, мог бы поговорить со мной внутри Базы!

– Я просто вышел подумать. Не мешай, очень тебя прошу.

– Феликс, вернись.

– Нет, я останусь здесь.

– Что происходит?

– Я устал, Марк. Я знаю, что инфицирован. Знаю, что выхода нет.

– Я как раз занимаюсь тем, чтобы найти выход!

– Хочешь сказать, что добился успеха?

– Нет, но… Пока нет, Феликс. Но я на верном пути. Я уверен, что могу ещё нас спасти.

– Вряд ли. – В голосе Феликса слышался фатализм. – Если даже и есть какие-то положительные результаты, то ты просто не успеешь. Рано или поздно, мы все умрём. Так, лучше, раньше, чем позже, в мучениях.

– Феликс, я прошу тебя. Я обещаю, что вытащу нас всех. Что успею!..

– Марк, ты хороший мужик, и я знаю, что ты делаешь всё возможное, но не надо мне врать. И себе – тоже…

Я слышал сбивающееся дыхание Марка. Он тоже был в скафандре и шагал по поверхности Луны, вслед за товарищем. Спешил, чтобы предотвратить неладное, но, очевидно, не успевал.

– Феликс, послушай меня. Не сходи с места. Дождись меня. Мы всё уладим. Ты, это… прости меня, если что-то было не так… Мы выберемся отсюда. Сядем в модуль и улетим на Землю. Даже если что-то не получится у меня, то тамошние врачи обязательно сумеют решить проблему.

– На Земле нашу «проблему» и так уже решили. Не дурак – понимаю. Марк, дружище, мне не в чем тебя винить – не переживай об этом. Я просто всё для себя решил.

– Феликс, чёрт возьми! Феликс, не делай этого! Перестань! Подожди, я уже подхожу к тебе. Уже тебя вижу. Не делай глупостей! Феликс!... – Последний раз он уже не смог сдержаться и сорвался на крик.

– Прощай, дружище. И, передай остальным, что я рад, что мне довелось с ними работать. В кайф – можно сказать. Ладно, бывайте…

– Феликс, чёрт тебя! Нас и так мало…

В наушниках послышалось короткое шипение, а потом – тишина, когда Феликс поднял щиток шлема и вдохнул вакуум. Это я понял и без последующих объяснений Марка.

Марина ещё жива. Константин жив. Марк жив.

В общем, Феликс своей смертью разрушил тот жуткий «алфавитный» порядок. Я, конечно, не верю во всякие «мумбо-юмбо», и считаю, что такая последовательность, не иначе, случайность. И ни в каких богов я не верю. Но… Когда наступаешь одной ногой в собственную могилу, ты готов схватиться за любую соломинку. И в бога поверишь, и в чёрта, лишь бы спастись, или убедишь себя в том, что это может тебя спасти. В таком положении такие метаморфозы происходят легко. Ты начинаешь верить, не считаешь маразматическим бредом даже то, что считал таковым раньше, когда с тобой всё ещё было хорошо. И, вот, мне очень хочется верить, что в этом проклятом «алфавите» всё же зашита какая-то метафизика, и Феликс разорвал эту цепочку, и смертей больше не будет. Что остальные каким-то чудом обрели иммунитет, или тесты оказались ошибочными, и все останутся здоровы. И даже Марина поправится…

А потом выяснилось, что Хань Ши исчез. Вышел в своём скафандре через шлюз, сел в единственный оставшийся на Базе луноход, выключил транспондеры, заглушил связь, дал по газам – и был таков. Случилось это «ночью» (это если отсчитывать земными сутками; двухнедельная ночь Луны в эталонных размерностях пока ещё никак не приживётся), хватились его «утром».

– Это какое-то проклятье, – сетовал Марк.

– Нет мыслей, почему он так сделал? Кроме, конечно, той версии, что он окончательно поехал крышей. – Конечно же, залезть в скафандр, что твоя улитка в домике, и не высовывать из него носа – жирный тому симптом. Блин, дышать уйму минувших часов воздухом из баллонов, питаться белковым концентратом из баллончика и пить рециркулированную из собственной мочи воду – высшая степень паранойи. – И куда он мог направиться?

– Ничего даже предположить не могу. Может оказаться, что он поступит по примеру Феликса.

– Феликс сделал всё молча, и без лишней экспрессии и шума…

– Ши сделал точно так же. Прошёл на цыпочках через коридоры к шлюзу, и молчком сделал то, что задумал. В чём отличие?

– Да, – пришлось признать мне. – Ни в чём.

– Сейчас пытаемся выяснить, куда он направился.

– По следам от лунохода?

– Нет, пока пытаемся выработать правдоподобные версии и выяснить что-то по видеозаписям. Их, этих следов, вокруг Базы столько наезжено, что не разберёшь где, чьи, и когда появились.

– Что ж, скоро приеду, попробуем поискать вместе.

Трястись до Базы ещё часа два. И какого бы чёрта было размещать Телескоп так далеко?

Пока я трясся в луноходе, Марк с Константином успели схоронить Феликса. Смерть превратилась в обыденную реальность. Ни одного дня не прошло, чтобы кого-то не зарыли в яму и не присыпали реголитом, или не упаковали в мешок и не положили в морозильник. Чудовищный распорядок лунных будней. Марина пока ещё держалась, но вряд ли случится чудо, и она не ляжет рядом, став ещё одним объектом Чёртовой Аллеи, выстроенной по одной ниточке из надгробных камней.

По прибытии на Базу меня ждёт ещё одна новость.

Хань Ши нашёлся. Он бодро вышагивал пред очи видеокамеры, направленной на стартовый стол, занятый отправочным модулем.

– Так вот, куда он делся. Собрался свалить один, без нас.

– Ага, решил всех кинуть, сука. Как думаешь, давно он это замыслил?

– Наверно, с самого начала. Все ходы заранее предусмотрел, всё просчитал. Иначе мы заметили бы, как он туда отправился.

– С ним так и нет связи?

– Нет. Ни с ним, ни с кораблём.

Решение остановить Ши сложилось как-то слишком единогласно. Задачка простенькая – вместе с Ши нас пятеро. То есть, отправься наш «тихий» сотоварищ, четверо остаются гнить на Луне. Ни у кого язык не повернулся сказать очевидное.. Мы упрямо отрицали неизбежное. Почти в точности так, как не отправили домой никого из заболевших первыми.

Был ли у них шанс, на самом деле? Или все боялись… каждый за себя, и поэтому сложился такой вот паскудный консенсус, не давший спастись никому. Даже пытаться не стали. Все мазаны одним миром. Ни один из нас не был лучше другого, а весь этот альтруизм – он был только на словах, не на деле. Прикинув все эти игры с моральными дилеммами, в которые заигралась команда базы, даже не подумав о здравом смысле, я понял, что никто не собирался жертвовать собой ради других.

Так, чего это я еду за ними, поддерживаю их намерение не допустить, чтобы Хань Ши улетел один? Ради кого, собственно? Ради всех этих мелких душонок, каждая из которых трясётся лишь за собственное спасение?

А как бы поступил на его месте, окажись у меня возможность, залезть в модуль и улететь с Луны. Ведь, если пойти у остальных на поводу – моё собственное время может оказаться безвозвратно потерянным. Сколько его у меня? Заражён ли я? Стоит ли мне вообще рисковать. Если зараза меня не коснулась, то я неизбежно её подхвачу, оказавшись рядом с остальными. Если же симптомы отсутствуют лишь потому что инкубационный период достаточно продолжителен. И все эти намечающиеся проволочки играют против меня. Отнимают то время, за которое по прибытии на Землю, быть может, меня сумеют вылечить.

Видать, один только я такой человеколюбивый. Короче, я сворачиваю к стартовой площадке, где Хань Ши разогревает ракету перед стартом.

Но всё, что я успел увидеть, так это вырвавшееся из дюз пламя. Модуль завис над стартовым столом, а потом величественно вознёсся в звёздное небо. Не иначе, в этот памятный момент Ши радостно махал нам ручкой на прощанье.

– Он свалил, – констатировал я.

– Не успели, значит, – задумчиво произнёс Марк в ответ. Я не совсем разобрал, чего в его голосе было больше – огорчения по случившемуся факту, или облегчения оттого, что лишние переменные отвалились из уравнения. Мы все умрём.

Дойдёт ли до такого, что кто-то кого-то втихаря придушит? Просто из-за нервов… Или я себя слишком в эту секунду накрутил, или на самом деле, моё приближение к оставшимся людям из команды становится опасным?

– Что будем делать дальше?

– Во всяком случае, появилась новая степень свободы, – ответил я. – Второй луноход тоже свободен.

– Не понимаю только, для чего он нам нужен? Мы и так вчетвером можем добраться до китайской базы.

– А вот для чего, – ответил я как раз в ту секунду, когда стартовавший вместе с Ши модуль дал резкий крен и, сделав замысловатый пируэт по дуге, заспешил обратно к поверхности Луны.

Что-то случилось с его двигателем.

Короче, модуль свалился. Судя по траектории, которую тут же экстраполировал компьютер, упал он километрах в тридцати от точки старта. Судьба ли то, что никто кроме Ши, не сел в этот корабль? Или случайность не тянет на то, чтобы называться «счастливой», ибо может обернуться лишь продлением нашей агонии?

Мы решаем, что дальше делать.

Задачей «номер один» оставляем отправку Марка на китайскую базу. Попытка создания вакцины от бушующей эпидемии остаётся делом первостепенной важности. Быть может, у Марка появится понимание, существует ли вообще возможность создания средства спасения или нет. То есть, с эвакуацией вопрос можно будет не решать. Но, сколько нас в итоге останется к тому моменту?

Я вернулся к базе. Марк не стал забираться в кабину, сочтя разумным проехаться «на броне» до второго лунохода, чтобы забрать потом Константина и Марину, и уехать на «своём» транспорте.

– Возможно, ты не инфицирован, Ярослав, – сказал он мне, когда я уже собирался открывать люк.

Да, пока я чувствовал себя достаточно хорошо. То есть, он мог быть прав.

– Марк, если я, по-прежнему, здоров, то протяну на Луне сколько угодно долго. ЦУП не будет тянуть с эвакуационным кораблём, если выяснится, что опасности я не представляю. Даже не так… они всеми силами будут стараться так сделать. Дескать, миссия спасения была отправлена «во что бы то ни стало». Иначе, стопроцентная гибель всей лунной команды будет для них выглядеть очень нелицеприятно. Это их шанс сохранить лицо. В противном случае, я могу собрать все сведения о том, что здесь происходило – о том, как нас «ринулись» спасать – и слить всё это в сеть. Скандал можно замутить нешуточный, если что…

Марк пересел в кабину брошенного Ши лунохода. А я – отправился за самим Ши. Каким бы сволочным и паскудным мудаком тот ни был, если он жив – оставлять его одного умирать посреди лунной пустыни нельзя. Такого нельзя допускать по отношению к любому человеку, даже если он собирался отплатить тебе именно такой монетой. Если же мёртв, то это обстоятельство будет подтверждено, и панихиду по нему справить всё-таки надобно. Мертвец уже никому не сможет причинить вреда. Когда человек мёртв – он уже ни в чём не виноват. К тому же, у него на Земле остались люди, которые его ценили, родня, жена, с которой он не прерывал связи до последнего дня… родители, которые его вырастили и, не исключено, души в нём не чаяли. Никто из них не заслужил, чтобы Ши для них оставался «пропавшим без вести», даже несмотря на то, что новость о его судьбе прозвучит чем-то ужасным.

Опять я никак не могу вернуться к команде. Вновь приходится разъехаться в разные стороны. Я пересматриваю запасы воды, еды и воздуха – в луноходе этого хватит ещё на целых двое суток. Об энерговооружённости можно долго не вспоминать – ресурса атомных батарей хватит на половину моей жизни. Даже если что-то пойдёт не так, остаются ещё солнечные батареи. Учитывая, что мы находимся почти на полюсе, солнце над горизонтом заходит лишь на короткое время.

И вот, луноход ползёт по ухабам через безжизненную пустыню. Самое главное, чтобы по пути не встретилось серьёзных препятствий – всё же, «Тихо» упал в пересечённой местности, в стороне от накатанных дорог. Ладно, кроме как надеяться на лучшее, иных вариантов нет.

Марк сообщил, что они с Константином собрали всё необходимое, перенесли Марину и Че в транспорт, и тоже тронулись в путь.

А я… заплутал. Незнакомая местность и однообразие ландшафта как таковое, и три сосны даже не растут. Потерял драгоценный час. Не знаю, решающее ли это время для мертвеца, вот только, Ши ещё был жив. Модуль валялся на боку, увязнув носом в лунный грунт. Даже вся скорлупа осталась на месте – покорёженная, но не отвалилась вся. По округе видел лишь пару-тройку обломков. Капсула спускаемого аппарата выдержала и не раскололась. Пусть, купол бесполезен, но модуль падал не отвесно, и пониженная лунная гравитация не дала особо разогнаться на траектории снижения. К тому же, двигатель рванул, когда высота не была ещё слишком большой.

Ши так и не смог выбраться из кресла. Так в нём и остался, пристёгнутый ремнями, не в силах пошевелиться. Всё, что ниже шеи у него отказало. Потому что шея оказалась сломана. Но языком он ворочать ещё мог, пусть и с огромным трудом и так, что я едва разбирал слова. И глаза, что смотрели на меня из-за щитка шлема.

– Ши, господи, что ты натворил…

Я со всей осторожностью, на которую был способен, вытащил его через люк капсулы. Волоком протащил его по запылённой равнине до лунохода, и затянул вслед за собой в кабину. Уложил на лавке в пассажирском отсеке.

Даю ему соску с водой.

– Осторожней только, Ши. Всё будет хорошо. Мы тебя вытащим.

– Бес… полезно… Поздно. Но, спасибо.

– Ты, бросай, давай, вот так думать.

– Зря я это… Дурака свалял…

– Ничего теперь не поделаешь. Поменьше напрягайся сейчас. Посмотрим, что там с тобой, решим что делать. Ты, лавное, о плохом не думай… – Мне и самому в тот момент даже и в голову не приходило, что я буду делать с ним дальше.

Мне показалось, что он хочет, чтобы я вял его за руку. Я выполняю его негласную просьбу.

– Я уже не жилец… – проскрипел он.

– Не говори так, дружище…

– Лучше тебя это знаю… Да, и ты знаешь… Слушай… «Си Шань», станция…

– Марк, думаю, уже там. И мы, надеюсь, что скоро переберёмся.

– Там есть другой модуль. Такой же, как и «Тихо»… Вы можете улететь на нём.

Ши знал китайскую базу как свои пять пальцев, ибо проработал на ней не один год, до того, как её закрыли. Опыта жизни на Луне у него больше, чем у нас, остальных вместе взятых.

– Думал, после консервации там ничего…

– Есть. В подповерхностном ангаре… Сразу за силовым блоком есть коридор, который туда ведёт. Думаю, хватит ума его запустить.

– Хорошо, я понял тебя. Спасибо, что рассказал. Но, постарайся поменьше говорить. И не вздумай заснуть.

– Я просто… боялся, – проскрипел он. – А теперь – нет. Странно… Прости…

– Всё нормально, Ши… Ты, просто, продержись ещё немного…

Но, на этом с ним было уже всё. Ши перестал дышать и недвижным стекленеющим взглядом уставился в потолок.

Ещё одно имя, вычеркнутое из списка.

Я уложил Ши в выкопанную мною выемку, присыпал тело камнями и реголитом (иронично – лопату отсюда никто не уносил; она оставалась воткнута штыком в грунт немного поодаль от ряда могил; зачем её отсюда уносить, если завтра понадобится снова?). В изголовье устроил валун, под стать остальным в Аллее Смерти. Произнёс вслух краткую эпитафию, какую уж смог изречь. У себя оставил именную чип-карту с записью биометрии, подтверждающей смерть Ши.

Я заглядываю в подземелье Лунной Базы. Вокруг меня безлюдье. Пустота кажется слишком пустой. Шаги звучно отражаются от стен коридоров. Свет газоразрядных ламп, превращённых кустарным способом в ультрафиолетовые светильники, кажется слишком уж зловещим на фоне мёртвой тишины. Всюду воняет озоном. Звуки, свет, запах… свидетельства смерти сооружения, созданного для того, чтобы сохранять жизнь в окружении враждебной человеку среды. Всё это – будто в назидание за людскую дерзость. Напоминание, что нам не следовало высовывать носа из благосклонной нам среды обитания. Доказательство человеческой хрупкости, схожей с немощностью.

Неплохо было бы здесь заночевать – жутко вымотался за сегодня. Но, пользы от меня будет всё-таки больше, если я окажусь рядом с остальными. Коме того, нас слишком мало, чтобы держаться по отдельности.

Я отправляюсь к луноходу, задраив при выходе шлюз. Знаю, что больше сюда не вернусь. Никто из нас не вернётся… Но, хотя бы, это не просто смена места.

Мой путь теперь не был плутанием по неизведанным территориям. Нормальной накатанной дорогой.

Внутри «Си Шань» ещё прохладно – помещения только начинают прогреваться после консервации. Но Константин пообещал, что скоро станет вполне комфортно. Техническую сторону он взял на себя. Марк «распечатал» лабораторию. Марину оставили в санчасти, под бдительным контролем диагностической системы. К тому же, Костя и Марк поочерёдно её навещают.

Станция технологически заметно совершеннее Лунной Базы, и Марк корил себя за то, что не подумал перебраться сюда сразу.

– Отличное оборудование, – сказал он. – Окажись я здесь раньше, быть может, уже сумел бы справиться с эпидемией.

Насчёт оборудования, он, похоже, был прав – видно даже мне, неспециалисту.

Я рассказал ему про модуль, о котором мне поведал Хань Ши.

– То ни одного шанса, то сразу все, – произнёс Марк. Голос звучал, скорее, мрачно, нежели оптимистично. Но мне показалось, что он не переставал верить в положительный исход, хотя бы для кого-то из нас. – Надеюсь, что хотя бы один из них сработает.

Марк взял у меня кровь для анализа. Запретил находиться в комплексе без фильтрующей маски.

Пока Марк занят делами в лаборатории, а Константин управляется в корпусах с системами жизнеобеспечения, я отправился в главный блок управления, чтобы пересмотреть схемы коридоров и разузнать, в какой стороне находится ангар с кораблём. По пути навестил Марину. Выглядела она, скажем так, «не очень», но старалась держаться, даже порой улыбалась.

Как же мне было её жаль. Больше всего на свете хотелось, чтобы она выкарабкалась, чтобы хотя бы раз в чьей-то жизни случилось чудо.

Провёл в командном блоке всю ночь, уставившись в дисплей, разбирая и штудируя чертежи. Всё время спотыкался на переводе с китайского – с иероглифической письменностью я так и не подружился. Да и поиском, самим по себе, пришлось потрудиться. Далеко не во всех документах нашлось упоминание о стартовом ангаре. Не расскажи мне о нём Ши, я бы так и не узнал бы о его существовании. Пропустить его было легко, найти – гораздо труднее.

Но, так или иначе, я преуспел.

Под итог я так и заснул в кресле перед пультом.

Проснулся рано. Прошлёпал в санотсек. Поплескался под душем, привёл себя в порядок. В кладовой нашёл подходящую для себя по размеру новую одежду. Позавтракал едой из пакетов с авторазогревом. После того присмотрел для себя лёгкий скафандр из аварийного комплекта базы. Повозился с настройками, проверил функциональность и картриджи снабжения – костюм полностью готов к эксплуатации, поэтому я предпочёл облачиться в него, а не в свой прежний, казавшийся мне не столь удобным, как этот.

И дальше отправился по пустынным коридорам на поиски ангара. Зарытые двери реагировали на прикосновение к пультовым пластинам, что меня обрадовало – было бы хуже, окажись механизмы открывания закрыты электронными ключами с особыми паролями, которые я и до конца жизни не смог бы найти, а тем более, подобрать. То есть, люки не задраены высоким уровнем секретности. Всё ж, то понятно – корабль мог быть предназначен и для экстренной эвакуации, в том числе.

Блуждать долго не пришлось. Схемы не соврали. Я остановился перед последним люком, не решаясь его открыть. Что если информация устарела и корабля там не будет? Рухнет последняя наша надежда на возвращение. Честно признаться, я не очень верил в то, что Марку удастся добиться успеха с контрмерой. Целые научные институты занимаются похожими проектами и на получение каких-то результатов тратятся годы. Вряд ли ему под силу сделать такое в одиночку. Счастливого выздоровления не будет. Если уж и получится как-то сладить с новой, фактически неизвестной болезнью, так это произойдёт на Земле. То есть, нам непременно надо туда попасть.

Корабль всё же оказался на месте. Я аж облегчённо выдохнул, увидев его корпус за проёмом шлюза. Пространство ангара заполнено атмосферой, но я пока не рисковал открывать щиток скафандра. Наверно, меня начала преследовать паранойя. Впрочем, после такого количества трагических событий, это скорее казалось мне закономерным состоянием, а не симптомом вконец съехавшей крыши. В чём я был уверен, так это в том, что до сумасшествия мне ещё далеко. Или… Был ли на свете хоть один сумасшедший, который всерьёз признавал себя таковым? Хань Ши, ведь тоже, в какой-то момент влез в свой костюм и отказался с ним расстаться…

Тесная кабина корабля показалась мне самым уютным местом во Вселенной. Удобное кресло, сияние дисплеев и перемигивание огней на контрольных панелях, действовали на меня чертовски успокаивающе. Это самая прекрасная машина из созданных человеческими руками… потому что она доставит нас домой. Иначе просто и быть не может.

Я запустил в работу пакет тестовых команд. Проверить всё доскональным я счёл мероприятием обязательным, чтобы аварии, сходной с той, что случилась с первым кораблём, ни в коем случае не повторилось. Всё должно быть основательным, всё должно работать, как часы. После этого останется решить вопрос с заправкой топливных баков. Не думаю, что это займёт очень много времени.

– Какие новости?

– Я нашёл корабль. Он в рабочем состоянии. – Это я сказал Марку, когда вернулся из ангара и зашёл к нему в лабораторию.

– Хорошо, – ответил он.

– Так, а какие у тебя успехи?

– Новости есть. Не скажу, что все они хорошие…

– Это как?

– Анализ твоей крови показал, что ты тоже инфицирован. И я – тоже. И Константин.

– Но мы пока ещё держимся на ногах. Можешь сказать, когда я заразился?

– Не знаю. Инкубационный период я так и не смог определить. Быть может, ты стал носителем ещё до того, как отправился к телескопу.

– Если так, то инкубационный период должен быть длительным.

– Да, и симптомы обязательно дадут о себе знать. Только не знаю, когда именно.

– Лучше позже, чем раньше. Остаётся надеяться, что у земных врачей получится как-то с этим сладить.

– Нас четверо.

– Да, согласен. Корабль сможет унести только троих. Но, в таком случае кому-то из нас придётся ждать транспорт с Земли. Можно просто бросить жребий, как я и предлагал раньше. Или же, оставить здесь того, кто окажется на тот момент в самом лучшем состоянии.

– Они не прилетят.

– Да, это было понятно сразу, – согласился я. – Но, думаю, если кто-то из нас попадёт на Землю, у тамошних решал мнение на ситуацию может измениться. И они всё-таки соизволят пошевелиться.

Конечно, заключение Марка о том, что я тоже заражён, не было для меня громом среди ясного неба. Простая статистика красноречиво об этом заявляет. Не мог я быть особенным, единственным из десяти, которому вдруг каким-то чудом удалось избежать участи остальных. Так бывает только лишь в сказках, не на самом деле. Но кое-что внутри меня всё же перевернулось. Как будто я потерял последнюю соломинку, за которую можно ещё было уцепиться. Теперь же, эта надежда на невозможное исчезла. Даже путь на Землю не кажется мне теперь спасением. Сумеют ли они там как-то справиться. До этой минуты я был уверен, что да. Теперь же всё для меня выглядело иначе. Будто мир вокруг стал работать совершенно иначе. Да, ощущение сильно субъективное, но мне теперь от него никуда не деться.

Но складывать лапки нельзя. Надо бороться. До последнего. Как та, всем известная лягушка, попавшая в кувшин с молоком. Впрочем, чем такой подход отличается от всей остальной жизни? Так или иначе, всем приходится карабкаться. Это называется выживанием. С самого рождения всё завязано на борьбу за жизнь. Мы сражаемся за неё каждую минуту от начала и до конца. За то, чтобы удержать тот дар, который у нас уже есть, который и есть жизнь…

Все эти умозаключения заставили меня на некоторое время замолчать. Случилось что-то вроде тайм-аута, дающего мне снова собраться с силами.

– Тебе удалось поспать хоть немного? – Выглядел он взъерошенным, под глазами темнели круги. Но что-то, всё-таки, держало его на ногах. Наверно, тот самый творческий задор – поток, попав в который, забываешь о еде и сне.

– Час получилось. Может, даже два.

– Что-то ещё есть, Марк?

– Че начал выздоравливать.

Я не сразу понял, что речь идёт про кота. На фоне всего, я просто подзабыл о его существовании.

– Прости, что?

– Кот пошёл на поправку.

– Так это – кот. Нам это что даст?

– Это может быть зацепкой для создания вакцины. Если он действительно выздоровеет – у нас появится жирный такой шанс.

– Серьёзно?

– Я выгляжу так, будто шучу? Чем эксперименты на мышах отличаются от экспериментов на кошках?

– Мне только кот Шрёдингера на ум приходит. У кошек, вроде, другая биология.

– Тем не менее, это хорошая зацепка. Я постараюсь выделить антитела и испытать их на образцах человеческого биоматериала. Вырастить культуру контрмеры.

– Прекрасно, – сказал я в ответ. – Ладно, Марк, занимайся. Может, за оставшееся время у тебя что-то получится. Что-то, возможно, успеешь. Дашь какое-то начало специалистам на Земле, чтобы они пошли по нужной тропинке, а не принялись вилять вслепую. Завтра мы улетаем – корабль будет готов к старту.

Он только кивнул мне, но вслух не сказал больше ничего.

Я решил не мешать Марку с работой, поэтому, пожелал удачи, и оставил его наедине с его колбами, пробирками, анализаторами и прочими реактивами.

Дальше счёл нужным заглянуть в бокс к Марине. Даже, посчитал это своим долгом. Не стоит оставлять её надолго в одиночестве, даже если у самого впереди целая прорва неотложной работы. Стоило лишь представить себя на её месте, когда чувствуешь, что шансов осталось всего ничего, и ты обречён провести оставшиеся часы в наглухо закрытой тюремной камере, в окружении лишь только одних белых стен, в компании собственных мыслей и понимания, что никому до тебя нет дела. Что никто не протянет тебе руки, потому что проще отвернуться и не видеть, просто забыть…

Я видел её сквозь прозрачное стекло двери, украшенной табличкой: «Осторожно. Эпидемиологическая опасность. Без средств защиты не входить». Нужны ли эти меры предосторожности, если тебя ожидает на все сто процентов такая же судьба. Вопрос лишь времени, причём не такого уж отдалённого. Итог один.

Хрен с нею, с этой маской, подумал я, уже потянувшись к дверце шкафчика, встроенного в стену у входа, где таких предметов хранилось аж четыре штуки. Бесполезных. Разве что Марк мог ошибиться с анализом моей крови – но то исчезающе маловероятно.

Я осторожно постучал в стекло двери, не рассчитывая, что услышу отклик, потом толкнул перед собой прозрачное полотно и шагнул внутрь. В боксе пахло лекарствами, слышался тихий писк биометрического монитора. Волосы Марины разметались по подушке, лицо демонстрировало нездоровую бледность. Я присел на стул у изголовья кровати. Взял из лотка салфетку и промокнул испарину с марининого лба. Высокая температура – жар чувствовался ладонью, даже несмотря на то, что я не прикоснулся к коже.

– Привет, Ярик, – открыв глаза, сказала она. Я по первой сомневался в том, что она меня узнает. Голос был слаб, губы едва шевелились, хотя Марина постаралась изобразить ими улыбку.

– Привет, Марина. Как себя чувствуешь? – Мой вопрос сейчас казался слишком неуместным – можно подумать, будто мне и без того непонятно.

– Спасибо, паршиво.

– Хочешь воды? – спросил я, чтобы замять собственное смущение.

– Да, давай.

Я плеснул воды из бутылки и, поддерживая стакан, напоил её.

– Сам как?

– Да, вроде, пока держусь на ногах.

– Зря пренебрегаешь маской…

– Я в той же лодке. – Я взял её за руку. – Так что, уже нечего бояться. Не переживай за меня, в общем.

– А за кого мне ещё переживать? Мы все наивно считаем себя бессмертными. До поры, до времени… А потом удивляемся, что с нами тоже может что-то случиться. Что мы такие, как все. А потом жалеем… Но, поздно, оказывается… Мне жаль…

– Не держи в голове такие мысли, – попытался я её успокоить. Но больше осознавал собственное лицемерие. И в отношении неё, и в отношении себя самого.

– Как будто что-то поменяется.

– Не знаю. Марк говорит, что на верном пути. Я о лекарстве.

– Надеюсь, вам повезёт.

– И тебе – тоже.

– Не говори глупостей. Ведь это, на самом деле – враньё.

– Да, враньё. Но у меня нет ничего другого, кроме него. Прости. И… спасибо тебе.

– За что?

– За то, что не сдавалась. За то, что не забывала обо всех остальных. Ты – сильный человек. Наверно, самый сильный из всех, с кем я был знаком.

– Никогда бы так не подумала.

– Тебе надо продержаться. Завтра корабль будет готов, чтобы отправиться на Землю. Ты должна выдержать, чтобы тебя могли спасти. Я хочу, чтобы ты жила. Пообещай мне, что продержишься.

Если Марина выживет, то я буду настаивать на том, чтобы остаться на Луне. Чтобы они, все трое, улетели. Чтобы она гарантировано оказалась в числе спасённых.

– Ярослав…

– Пообещай! Тебе надо верить в то, что сможешь выкарабкаться. Так что, скажи мне это. Скажи уверенно и твёрдо.

– Хорошо…

– Скажи.

Ещё одна улыбка:

– Обещаю.

Это было последнеё улыбкой, которую я видел. Марина умерла около полудня. Тихо и мирно, как будто снова заснула. Сигнал монитора превратился в ровный протяжный звук. И на этом всё.

– Она ничего не сказала о том, где хотела быть похороненной? – спросил меня Марк, когда мы упаковывали тело в мешок. Вопрос был адресован мне лишь потому что я был последним, кто её приходил навестить. Так и случилось – смерть в одиночестве, меж белых стен, сжимающих пространство.

– Нет, ничего. Думаю, несмотря на весь фатализм, который она транслировала словами, всё же не значил, что она так думала. Она надеялась выжить. Верила именно в это.

Мы оставили тело в морозильнике. Сколько ни пройдёт времени, что с одного лунного комплекса, что с другого, мёртвые тел заберут и переправят на землю. Предадут родственникам. Не может быть так, что сюда никто больше не прилетит с Земли – слишком дорогим удовольствием было само лунное строительство, чтобы потом всё можно было просто бросить и забыть.

Дальше решили не перехватывать сегодня куски на ходу, а на ужин собраться вместе в столовой, чтобы почтить память Марины. Константин занялся готовкой, пока Марк продолжал заседать в лаборатории, а я хлопотал с подготовкой корабля к старту.

Мы расселись за одним столом. Устроили бы по случаю импровизированный алтарь, но свечек на Луну никто не привёз. Большая часть ужина прошла в молчании, тишина нарушалась лишь звоном столовых приборов по посуде. Только под окончание поминальной трапезы Константин расклеился:

– Слишком много смертей. Что мистическое в этом, не находите? Как будто нас преследует некое разумное обстоятельство непреодолимой силы. И оно не оставит никого из нас в живых.

– Нет, это просто мутагенная зараза, – мрачно парировал Марк. – Нет в ней никакой мистики.

– То, что случилось с Мариной… То, что случилось со всеми остальными… Аполлон, Борис, Анна… все они были хорошими людьми. Даже Ши был неплохим мужиком, сорвался, только… Может, хватит этих трагедий?

– Само ничего не решится, – сказал Марк.

– Ты о своей работе?

– Да. Я на верном пути. Всё получится. Мы спасёмся. Я соберу результаты, и когда мы прибудем на Землю…

Константин лишь молча покачал головой. Встал из-за стола и вышел, хлопнув за собой дверью.

– Всё наладится, – сказал я, сам не зная, кого этим хотел успокоить.

Марк кивнул:

– Да. Надо в это верить.

– Куда он пошёл?

– Не знаю. Наверно, в свою комнату. Полежит на койке, поглядит в потолок, подумает, успокоится…

– Нам бы всем успокоиться.

– Да. Не мешало бы.

– Когда у тебя всё будет готово?

– Промежуточный результат уже есть. Антитела работают на человеческих тканях.

– А дальше?

– Нужны испытания на людях. Я первым введу себе вакцину.

– Не надо. Ты единственный, кто знает, как с этой чёртовой штукой сладить. Если что-то пойдёт не так – все труды посыплются прахом. А нужен гарантированный результат. Нельзя ошибиться. Потому, давай-ка лучше я стану «морской свинкой». Если, конечно, на это осталось время…

– Посмотрим, – произнёс Марк в ответ. – Посмотрим. Так или иначе, твоё предложение я буду иметь в виду. Ладно. – Он встал. – Пора продолжать работу.

– Надо по пути заглянуть на центральный пост, – предложил я. – Посмотрим по камерам, куда делся Константин. Надо знать, где он находится. Что-то его состояние кажется мне «не очень»…

– Хорошо.

– Проклятье! – вскрикнул Марк. Это первое, что он сделал, едва мы переступили порог главной пультовой.

– Что случилось?

– Смотри! – Марк указывал на монитор, передающий съёмку из лаборатории. Там Константин вовсю орудовал монтировкой, круша всё, что попадалось на его пути. – Бегом туда!

Когда мы вбежали в лабораторию, Константин продолжал в усердном порыве уничтожения крушить всё, до чего мог дотянуться. Пол был усыпан осколками стекла, пластика, искорёженными металлическими деталями, разбитыми в труху элементами дорогого тончайшего оборудования. Рассыпанные по полу бумаги со сделанными Марком записями, мокли и съёживались в едких лужах из разлитых растворов и реактивов.

– Константин, остановись! – закричал Марк и ринулся к нему, собираясь прекратить разыгравшийся вандализм. – Что ты, мать твою, творишь? Остановись, придурок!

Марк схватил его за рукав, но Константин вывернулся, а потом, не особо целясь, размахнулся монтировкой… Та угодила острым концом в висок Марку, да там и застряла.

Марк сделал пару шагов, повернулся, отчего я мог видеть его лицо. Рот его превратился в удивлённую букву «о». А потом Марк кулем рухнул на пол. Несколько уцелевших склянок, которые он задел, упали со стола и со звоном разлетелись сотнями осколков по полу.

Немая сцена продлилась, наверно, целую минуту. Ни я, ни Константин, не были в силах молвить хоть слово. Думаю, он был ошарашен случившимся не меньше моего.

– Костя, чёртов ты идиот, что ты наделал?

Константин попеременно переводил взгляд с тела Марка на меня.

– Я не хотел, чтобы так случилось, – испуганно прошептал он. – Я не хотел. Не хотел…

Мне казалось, что в эту секунду он упадёт на колени и примется тормошить Марка и истерически просить того, чтобы он встал. Но лицо его сделалось вдруг спокойным, даже решительным. Он, очевидно, теперь был твёрдо убеждён в собственной правоте:

– Всё это было обманом. Марк, – он снова посмотрел на лежавшее в неестественной позе, теперь уже без всякого движения, тело, – говорил о каком-то успехе… лишь для того, чтобы нас успокоить. Не более того. Всё – враньё. Он ничего бы не смог сделать. И эта зараза теперь может попасть на Землю. Сколько ещё смертей случится, прежде чем эту тварь удастся обуздать? Но можно взглянуть на всё иначе. Что если сделать так, чтобы этих смертей было только десять?

– Константин, успокойся, прошу… – Я говорил эти слова через силу, с величайшим трудом сохранял спокойствие, ибо больше всего мне сейчас хотелось схватить что-нибудь тяжёлое со стола, и метнуть ему в голову.

– Хватит смертей. Не надо их. Никто больше не умрёт.

И прежде чем я успел что-то возразить, он ринулся к двери и захлопнул её за собой. А потом подошвой ботинка размозжил пульт, который её открывал. Догнать Костю я бы не смог. Даже если бы дверь осталась незапертой.

Нетрудно предположить, что Константин задумал сделать дальше, и было очевидно, что мне нужно спешить. Тем не менее, я задержался, склонившись над марком. Пульса не было. Впрочем, стоило ли надеяться, что человек с железякой в голове сможет выжить. Нет. Мертвее некуда.

Телом я займусь позже.

Я огляделся по сторонам.

Всё вокруг разрушено настолько, что казалось, потрудился здесь целый взвод молодчиков, а не один единственный человек.

Целым остался лишь переносной саквояж, внутри которого жался к стенке до смерти напуганный кот.

Что ж, надо действовать дальше.

Я схватил со стола ящик с Че. Бегать сейчас по коридорам сломя голову вслед за Константином было бесполезно. Лучше вернуться на пост управления и отследить его перемещения по видеокамерам. Быть может, мне удастся оттуда перекрыть несколько дверей, чтобы изолировать Константина. А уж потом можно спокойно решить, что с ним делать дальше.

Расположившись в кресле диспетчера, я принялся блуждать взглядом по экранам дисплеев. Долго искать не пришлось.

Константин суетился в ангаре, где заправлялся перед стартом космический корабль. Он ворочал газовые баллоны – выдёргивал их из пеналов и сваливал на пол. Рассоединял шланги топливоподачи, пока жидкая смесь не начинала заливать пол.

Скафандра на Косте не было – он не стал мешкать (иначе, пока бы он одевался, я мог его достать).

Я бы ума не смог приложить, что делать с Константином дальше, сумей я его изолировать в каком-нибудь из углов станции. Попытался бы его уговорить больше не совершать никаких глупостей (при этом, сомневаюсь, что мне удалось бы быть настолько убедительным, и он понял бы всё сразу)? Снизил бы содержание кислорода, и дождавшись пока он отключится, связал бы его по рукам и ногам, а потом мешком уложил его в противоперегрузочное кресло, пристегнул ремнями, да отправился бы с ним вместе на Землю. Причём, риск того, что у меня бы ничего такого не вышло, был весьма велик. А если Косте удалось бы как-то выкрутиться, то в итоге, он мог прийти и за мной, добавив к своему счёту меня, как и бедного Марка.

Но, всё получилось так, что он подсказал мне решение этой задачи. То есть, оголил пару проводов и чиркнул ими, выбивая искру. Разлитое по полу топливо вспыхнуло. Костя успел отскочить, чтобы не обжечься, и ринулся к выходу.

Мне ничего другого не оставалось делать. Следующим номером развернувшегося спектакля стал бы взрыв, когда огонь добрался бы до корабля. Или, если противопожарная система сработает как надо, то всё равно корабль окажется повреждён. Константин с завидным усердием отрезал себе и мне путь домой.

В общем, я с размаху ударил ладонью по красной кнопке.

Лепестки, из которых была составлена крыша ангара, начали расходиться, уходя вглубь пазов. Герметичность нарушилась… Воздух сначала с нарастающим свистом начал покидать помещение, а потом одним тяжёлым вздохом вырвался наружу. Ангар заполнился вакуумом.

Я видел, как в одну секунду захлебнулся огонь. А потом смотрел на то, как корчась, задыхался Константин. Он несколько секунд бился в агонии, пытался сделать вздох, когда его лёгкие опустели. А потом он упал на пол, и больше не сделал ни одного движения.

Наблюдая за этой картиной, я не чувствовал ничего. Ни гнева, ни жалости. Я и не подумал повернуть процесс вспять – не стал закрывать крышу обратно. Не вскочил, и не ринулся туда, надеясь на то, что человека, что мельтешил не так давно в кадре, ещё можно спасти. Во мне всё было пусто. Точно так же пусто, как и в самом ангаре. В открывшемся настежь круглом проёме, в его черноте, равнодушно светили звёзды.

* **

Вокруг меня остались лишь мертвецы. Ни одной живой души. Пардон, ни одной человеческой души. Че Гевара жив и благополучно выздоравливает. Я даже попробовал его накормить. И он съел моё подношение и даже больше не блевал. Пока я оставил его в прозрачном ящике – не хватало ещё в последние минуты бегать и разыскивать его по коридорам. А если бы сбежал – искал бы я его? Конечно – да. Как-никак, он моя путеводная нить, моё спасение. И я бегал бы за ним точно так же, как искала рыжего Джонса команда «Ностромо» в то самое время, когда в корабле хозяйничал Чужой. Вот и я, словно та самая Рипли, ношусь с котярой, как с писаной торбой, и лишь он один остался из тех, кто мог бы составить мне компанию в предстоящем полёте на Землю.

Он – моя единственная надежда. Он – носитель антител. Я знаю, что Марк в процессе своих исследований, параллельно вёл через ЦУП диалог со специалистами в области вирусологии. Они владеют информацией. Той самой, которая должна мне помочь. Даже учитывая то, что Земля решила нас «кинуть», помочь эти люди мне обязаны, сколь беспардонными сволочами я их не считал, и какими бы мудаками они ни были на самом деле.

Я перенёс тела Марка и Константина в морозильник, «упаковал» их рядом с Мариной. Попрощался, со всем уважением, на которое меня хватило – ведь, мёртвые уже не смогут ответить за поступки живых. Значит, они того достойны.

После того провёл повторное тестирование систем корабля. Всё должно быть в порядке, и надеюсь, что долечу до Земли без всяких эксцессов. Что я окажусь там, чёрт возьми!

Я открою дверь размашистым пинком и скажу им: «Привет, встречайте!»

И у них не будет иного выбора.

Да, всё для них может обернуться не лучшим образом, но то уже их дело, как спасать самих себя. Я не та добрая душа, что подобно Константину готова пожертвовать собой ради остального человечества. Так или иначе, некоторые представители этого «человечества» обошлись с нами не сказать, что хорошо. Так пусть за это, хотя бы, немного понервничают. Лучшее, что они сделают, так это попытаются предотвратить распространение болезни. А значит, им придётся мною заняться, придётся меня вылечить.

Спасти меня, чтобы спасти себя.

Я забираюсь в скафандр и беру в руки саквояж. Кот немного нервничает, но знаю, что он справится. И иду через коридоры к ангару, к кораблю.

Двери открываются передо мной. Слушаю звук своих шагов, что отражается от стен. Мысленно на ходу прощаюсь с базой, с теми, кто был со мной рядом, и кому, увы, судьба предписала остаться здесь навсегда.

Я прощаюсь с Луной. Возможно тоже – навсегда. Впрочем, не исключено, что ещё вернусь. Ведь расследование обязательно будет, а раз уж я единственный оставшийся свидетель…

– Ну что, друг Че, – говорю я вслух, – скоро мы окажемся дома.

*Железнодорожники

– Вира, помалу.

Стропы натягиваются в струну, дёрнешь – зазвучат, как арфа.

Удар кувалды с «боевой частью» размером с голову по железному пальцу и звон в ответ, мол, дулю тебе с маслом. Ещё раз. Результат тот же.

– Не идёт – заклинило. Давай, обратно, майна. Нет. Натяжку слегка оставь. Эй, в кабине! Крановщик, блин, заснул что ли?

Ослабевают.

В зоне работ устроили временный купол, заполнили воздухом, швы залили герметизирующей пастой. За полупрозрачной мембраной – темнота, почти вакуум и минус сто по Цельсию. А тут, внутри, жарко, как в бане. Пот со лба так и норовит затечь под резинки очков. В скафандре вообще бы сварился. На лице только маска и очки, чтобы реголит не попал в лёгкие и на слизистую глаз, да лицо измазано защитным кремом.

– Сколько до рассвета?

Сколько можно спрашивать?

– Три часа двадцать минут. На макушке уже светает.

Там только технические этажи.

– Не успеем…

– Успеем, не боись. Время ещё есть.

Начальство нервничает. Тут их, этих начальников, раза в два больше, чем ремонтников. Вот бы, выгнать всю эту толпу – толку от них-то. Кто ходит взад-вперёд, будто это поможет что-то дельное сообразить, кто болтает по телефону, не переставая. Лучше б, вон, станцию помогли перетащить. Нет же, костюм запачкается.

– … если ничего не получится, через час начнём эвакуацию… Температура поднимется к критической точке через два-три часа после восхода, больше в запасе времени не останется. Изотермы со спутника каждую минуту обновляются… Да, экстренные службы уже начали оповещение…

Эвакуация. Ну-ну. Раньше думать надо было. Попробуй-ка, из всей Авроры эвакуируй полтора миллиона душ в такой короткий срок. Кого-то в служебном тоннеле можно разместить, конечно. А остальных? Моисей через кратеры и горы поведёт? Далеко уйдут? Линия терминатора неумолима – с каждым часом на шесть «кэ-мэ» ближе. Тут уж, поздно метаться.

– Надо Сергеича вызвать. Он ходовую наизусть знает. Может, подскажет чего…

– Да, вызвали уже. Вон он, с бригадиром разговаривает.

Сергеич всю жизнь в ремонтниках проработал. Каждый винтик руками пощупал. С почётом на пенсию и всё такое…. Что-то показывает на голографическом чертеже.

– На «раз-два» поднимай. Раз!..

Станция тяжёлая. Тащить вчетвером приходится, да и то с передышкой. Не споткнуться бы случайно. Ещё и ящик с комплектующими из «броневика» тянуть. Кто бы этот прожектор в сторону повернул – глаза слепит.

Донесли. Подключили.

– Перекур.

У канцелярской крысы из Управы аж глаза на лоб:

– Какой ещё перекур?..

Послать бы его, так кляузу накатает, да наверх отправит. Плакала потом премия. Так что, никто в голос не спорит. Просто, садимся, и всё тут.

Чай из термоса. Горячий. Хоть и жарко вокруг, но всё равно, бодрит.

– Здесь надо поджать, – объясняет Сергеич, вычерчивая у ног вольфрамовым стержнем схему прямо на пыли. Плевать он хотел на все эти голограммы, да на лазерную калибровку. – Тогда пойдёт. Второй домкрат подставьте, с левой стороны поддавите.

– Точно. Должно сработать.

Пять минут. Встаём. Все по местам.

Низкочастотный гул электрики, запускающей гидравлику. Массивный корпус высотой с человеческий рост трогается на какие-то миллиметры. Снова в руках инструмент из века каменных топоров и дубин – в век внеземных колоний и межпланетных перелётов. На Земле такую кувалду не поднять, не то, чтобы размахнуться: 0,37 «же» – фактор, серьёзно облегчающий труд. Взмах. Удар. Вместо протестного звона теперь чёткий победный щелчок.

– Вошла. Там, где надо.

Сергеич, взобравшись на самый верх инвентарной этажерки, внимательно следит за процессом. Бригадир внизу, жмёт на кнопки пульта поворотной консоли.

– Шайбу накидывай. Заворачивай! Шплинтуй!

– Головку давай. Не та! Не видишь – гайка на сто двадцать?!

– Демпфер на место.

– Что там с редуктором?

– Соединяем.

– Крышку цепляй.

Два часа до рассвета. Дальше – доброе утро с температурой плавления свинца на поверхности. Белые каски в нескольких метрах внизу снуют из одного края «шатра» в другой. Бурная деятельность руководства не стихает ни на минуту: каждый считает, что в самый ответственный час путаться под ногами – это необходимость, или даже, долг.

– Вира!

Крышка величественно возносится в воздух, заслоняя яркий свет юпитеров, гирляндой подвешенных под решетчатой траверсой. Сорок пять тонн литого металла становятся точно, с тяжёлым вздохом, на своё место. Пучки обогрева въезжают в гнёзда на лыжах экстракторов. Скорлупа термозащиты в некотором отдалении дожидается своего часа.

– Электриков зови! Пусть подключают.

«Броневик» подпрыгивает на ухабах, догоняя линию терминатора. В окошках маячит Аврора. Движущийся город, нырнув на ночную сторону, ползёт чуть впереди по рельсовой колее, опоясывающей меркурианский экватор. Выглядит, как сказочный дворец размером с гору – россыпь огней на фоне темноты над изломанным горизонтом. Растолкали всё-таки. Успели. Жители, должно быть, в унисон облегчённо выдохнули, когда город тронулся с места.

В отсеке для пассажиров тепло и радостно. Бригада в сборе, плюс Сергеич решил прокатиться за компанию. Горячий чай в кружках, разогретые в микроволновке бутерброды, музыка по радио…

– Этот чудила из администрации уже успел пожаловаться на нас за перекур. Только что разговаривал с диспетчерской – Соньке уже прополоскали мозги.

– Да, ну их, этих конторских упырей. Сколько ни делай, благодарности никакой не дождёшься.

– Так, он и ей позвонил.

– А она?

– Послала куда подальше.

– Молодец, девчонка. За всю бригаду ответила. Жаль, только, выволочку на себя накликала.

– Ничего, отстоим.

– Точно. Всей командой.

Равнина Тир от горизонта до горизонта. Мир резких теней, тёмных призраков и камня под звёздным куполом.

– Мотался я вахтовиком на Марс, – вспоминает Сергеич. – В пятьдесят шестом, или в пятьдесят девятом это было, точно не помню. Мы как раз закладывали магнит первой «Теслы», на Ацидалийской равнине. Был там у нас из штата проверяющих один бюрократ из Концерна. Вреднючий, как сто чертей. Наверно, чем-то похожий на вот этого. Так вот, мы однажды его проучили, да так хитро…

VI. КОЕ-ЧТО О ЖИЗНИ ВО ВСЕЛЕННОЙ

Содержание:

* Взыде в воскликновеньи... во гласе трубне...

* Geometria Divina

* Паноптикум

* Взыде в воскликновении… во гласе трубне…

С тех пор, как Монолит появился на Северном Плато, он манил к себе Жыйяра столь же сильно, что и кусок магнитного железа притягивает к себе опилки из простого железа, когда они оказываются слишком к нему близко. Огромный таинственный артефакт Пришельцев – тёмный куб, почти чёрный, впитывая в себя свет дня, отчётливо прорисовывался на самой кромке горизонта. Неудивительно, что на фоне касающегося земли неба геометрия странного объекта смотрелась явной аномалией.

Увидеть этот Монолит можно было, выйдя за окраину деревни и поднявшись на самую макушку Водяного холма. Жителей странный артефакт не интересовал – если они и покидали деревню, то лишь по крайней необходимости, а уж до того, чтобы взобраться на сам холм, ни у кого кроме Жыйяра и мысли не появлялось. Какая, спрашивается, в этом надобность, если кроме лысой его макушки из камней там ничего и нет? Да и до самих Пришельцев деревенским не было никакого дела.

Пришельцы явились на плато шесть лун назад. Конечно, их видели и много раньше, но в этих местах столь близко - никогда. Вначале свидетельством тому были огни в ночи, что неспешно спускались с неба. Позже, с рассветом, с Плато стали доноситься звуки, слышимые даже со столь значительного расстояния – тяжёлый рокот и глухие раскаты. Не прекращались они ни днём, ни ночью. Чтобы лучше видеть, чем занимаются Пришельцы, Жыйяр перетащил из своего жилища на верхушку холма подзорную трубу, которую когда-то сам и смастерил. Трубу он частенько таскал с собой туда-сюда – ибо внизу мешала излишняя близость горизонта – с одной стороны вид загораживала возвышенность, которую и венчало плато, а с другой один за другим цепочкой шли холмы. Конечно, там же наверху он соорудил некое подобие хижины или, скорее, шалаша, но в плохую погоду оно служило не слишком надёжным укрытием – так, могло защитить от мелкого кратковременного дождя, не более того. Вот, в хорошую погоду при чистом небе он и смотрел на звёзды (линзы которые сам же и разработал, а потом заказал по собственноручно сделанным чертежам у мастера из соседнего селения, не особо распространяясь, для чего, собственно, они ему нужны). Этот его интерес жители деревни считали пустой тратой времени, но если уж над Жыйяром и подшучивали и, проходя мимо, не ленились покрутить пальцем у виска, то всё-таки до рукоприкладства дело не доходило. Увлечение окружающим представлялось, пусть и бестолковым, но, тем не менее, безобидным.

О гостях с неба он впервые узнал две зимы и одно лето назад. Сначала это были вспышки в ночном небе, росчерки, яркие огни, которые скользили меж рисунков созвездий, но сами никак не могли быть звёздами. Позднее звёзды стали спускаться к земле – по одной, по две, они величественно сходили вниз, зависали над равниной плато.

– Это пришельцы с небес! – говорил он соседям.

– Пришельцы? – спрашивали они.

– Да! – восторженно восклицал он с огнём в глазах. – Люди из других миров.

– Вот, значит, как? – пожимали они плечами. – Хорошо. Только, какой в них прок?

– Как это? – удивлялся он. – Разве это не чудо?

– Нет. Чудес не бывает. Да и чего им дома не сидится-то?

А потом на ровной площади плато появился монолит. Он рос, будто живой, и бесформенное нагромождение обретало постепенно правильные углы, строгую геометрическую форму. Каждый день Жайяр следил за метаморфозами чужого артефакта. Он больше не пытался делиться о монолите со своими соседями, да и вовсе с ними перестал говорить, зная наперёд, что ответом от них получит в лучшем случае насмешки, в худшем – равнодушие. А если особенно надоест, то Управитель деревни и вовсе закроет его на несколько дней в Доме Молчания, с радостью пойдя навстречу жалобам обывателей.

Обретя окончательную геометрическую форму, для Жайяра монолит стал Монолитом. Простая по своему исполнению фигура наполнилась тайной, которая, если задуматься, пугала посильнее призраков из тьмы.

А потом Монолит начал являться Жыйяру во снах. Он нависал пред ним огромной тёмной стеной, и чувствовал рядом с ним себя Жыйяр исчезающе ничтожным, почти в той же степени, как когда он особенно живо пытался представить размеры Вселенной. У Монолита был голос – низкий, тяжелый и зовущий. А желание узнать тайну этого творения рук чужих пересиливало любой страх. И вот, на третью ночь, после череды одинаковых сновидений, в которых обязательно главным действующим лицом становился Монолит, Жыйяр проснулся весь в поту и понял, что не может не откликнуться на его зов.

Тем же утром, едва только забрезжил рассвет, Жыйяр оделся, взял с собой воду, немного еды и, подняв с земли посох, двинулся он в путь…

** *

Путь к вершине Северного плато оказался не так близок. Три его стороны – неприступный обрыв, отвесные стены, вымытые за несчётное количество эпох древним морем. Так что, пришлось обходить его почти всё вкруговую. В один день Жыйяр не уложился. Пришлось ночевать, уже в сумерках устраивая себе лежак из веток и листьев в каменной выемке. Покончив с этой работой, он закопал в землю горсть корнеплодов из тех, что прихватил с собой, набросал веток и развёл над ними костёр. А потом, когда те плоды достаточно испеклись, отломил вдобавок к ужину от краюхи хлеба, и молча трапезничал, удовлетворённо созерцая ночное небо и наблюдая за взлетающими и гаснущими в полёте искрами. Диких зверей в округе было не слыхать, зато до ушей доносились звуки какой-то деятельности, как раз оттуда, где должен находиться Монолит.

Жыйара так и подмывало вскочить на ноги и продолжить свой путь. Но идти ночью через скалы и каменные осыпи, конечно же, было глупо. Простой овраг мог стать опасным препятствием. Что если он упадёт, не заметив во тьме какую-нибудь расселину, и сломает, например, ногу, или того хуже – свернёт себе шею? Там и останется тогда – ведь некому будет ему помочь, и пролежит он там, в лучшем случае, не далее чем до утра. Зверьё, обнаружив неспособную сопротивляться добычу, всенепременно будет радо ею с аппетитом откушать.

Посему, Жыйяр устроился на лежаке и уснул.

Монолит и этой ночью являлся ему. Зов его был в этот раз особенно отчётлив. Жайяр даже был уверен, что смог разобрать слова, но проснувшись утром возле кучки остывших углей, он просто не смог вспомнит, о чём именно Монолит ему рассказывал. Поднявшись на ноги, он прислушался. Еле различимый шелест ветерка в листьях кустарника, стрекотание насекомых, птичий щебет, занявшийся с первыми лучами. Не хватало непрерывного стука, лязганья, рокота, и всех прочих, исходивших с «той стороны» звуков.

Монолит замолчал.

Жайяр похолодел внутри.

** *

Но Он был на месте. Всё так же венчал середину Плато. Просто не издавал звуков.

И ещё: теперь он постоянно мог находиться в поле зрения. И Жыйяр, не спуская глаз с гладких граней и идеально прямых рёбер, заспешил к нему быстрым шагом, не обращая внимания на то, что иногда, зацепившись ногой за кочку или завязавшийся узлом пучок травы, падал во весь рост. Он не обращал внимания на боль от ушибов и ссадин. Вставал и шёл дальше. И пусть во рту пересохло, в голове ни разу не появилась мысль остановиться, поискать в сумке воду и утолить жажду. Всё это теперь было неважно. Всё телесное – лишь тень духа. А дух заставлял его идти вперёд.

Тем временем, Монолит рос в размерах. Уже можно было видеть фактуру его поверхности. Он не был абсолютно гладким, как то казалось издали. Слегка шероховатый, непременно сделанный из камня. Но ни одной трещины, ни одного шва, что сказали бы, что артефакт составной и тем тайна начала бы рассеиваться, и убеждённость в могуществе Пришельцев стала бы таять: ведь кирпичи могут класть и обычные люди, пусть и не столь быстро, как то удавалось этим гостям с небес. Но нет, Монолит был полнотелым… монолитным. Единый массив, который никаким известным способом невозможно создать.

И тут округу заполнил громовой глас. Это был действительно голос, а не случайный природный звук. Голос этот не казался грозным, но всё же звучал с такой силой, какой не было ни одного существа на свете. Жыйяр замер на месте, сбитый с толку такой неожиданностью, и в наступившей сразу же тишине, вдруг засомневался, слышал ли он этот голос на самом деле. Но он загремел вновь. Те же слова, та же речь. И снова, после тщательно отмеренного перерыва.

Испугал ли его этот громовой голос? Конечно же – да. Но решимости, при этом, Жыйяр не потерял. Напротив, он обрёл её ещё более, будто сами эти слова придали ему сил.

Всего голос прозвучал десять раз. И когда он замолчал, наступившая тишина представилась Жыйяру абсолютной.

** *

Монолит был обнесён стеной. Не то, чтобы это была Стена. Вовсе она не выглядела неприступной. Просто ограда, состоящая из врытых в почву столбов и промежутков меж ними, заполненных железными листами. Железо, если нажать на него рукой слегка пружинило. Листы, наверно, можно выломать, приложив не ахти какое усилие. На листах через один были начертаны красного цвета знаки. Должно быть, то – письменность Пришельцев. Но прочесть Жыйяр их конечно же, так же не мог, как и не мог понять, что не так давно говорил тот мощный голос.

Перебраться через стену не представлялось возможным – всё ж была она высока. Быть может, где-то есть вход, но обходить в его поисках половину плато не было ни сил, ни терпения. Почва под стеной оказалась неплотной. Просто подсыпка из свежей земли и гальки. Жыйяр ткнул концом своего посоха в насыпь. Потом немного разбросал землю, а дальше, упал на колени, и принялся грести почву руками. Совсем немного он затратил времени, чтобы образовавшейся «норы» хватило, чтобы можно было пролезть под стеной.

Покончив с работой и вытерев пот со лба, Жыйяр замешкался. Не вызовет ли его визит гнев Пришельцев, ведь для чего-то они возвели эту ограду? Что есть она? Защита от незваных гостей? Предупреждение?

Чем бы она ни была, Жыйяр знал наперёд – он не сможет сопротивляться искушению перебраться за неё. И готов был он принять гнев Пришельцев, если таковой его настигнет, смириться с ним, ибо означать это будет то, что он, так или иначе, обратит на себя их внимание. Это стало бы для него самой большой наградой.

Чувствуя дрожь по всему телу, Жыйяр протиснулся через нору. Встал, отряхнув одежду, закинув походную сумку на плечо, он взглянул перед собой. Монолит выглядел огромным и очень тяжелым, но в то же время, он не опирался о землю, а неподвижно парил над ней. Основание отделяла от земли высота не меньше, чем в два человеческих роста. И это явление заставляло Монолит казаться ещё тяжелее.

Не в силах вымолвить ни слова, Жыйяр лишь шевелил губами, глядя не мигая на огромный тёмный куб. А потом и вовсе, осел на колени и воздел руки к Монолиту. И слёзы пролились из глаз.

Ай-куа-Йаржаж, Владыка Камней и Скал, смог бы Ты поднять такую тяжесть с земли? Смог бы, непременно, раз сотворил Ты вершины и обрывы, отроги и долины. Но не давал Ты столь явных знаков своего могущества, как сделали это Пришельцы. Сможешь ли Ты померяться с ними силами?

С одной стороны, причиной слёз сиих было благоговение перед произведением чужого творческого дара. С другой – досада. Ведь преодоление всея пути сюда заключалось в намерении коснуться неведомого артефакта (и заодно, в надежде, обрести Истину – неспроста ж он появился здесь, и не просто снами были те сны). А теперь как выяснилось, он вне досягаемости. Подпрыгнуть на два человеческих роста вверх… ну, никак.

Какое-то время спустя, справившись, наконец, с охватившими его чувствами, Жыйяр поднялся на ноги и принялся обходить прилегающую местность в поисках хоть чего-то, что могло помочь взобраться к нижнему основанию камня, воспарившего в воздух по неведомому волшебству. Он готов был хоть до следующего утра таскать тяжёлые валуны, сооружая из них насыпь. Но судьба будто сжалилась над пилигримом. Не так далеко от ограды он обнаружил опрометчиво брошенную кем-то лестницу, которой должно быть как раз достаточно.

И приставил Жыйяр лестницу ту, и взобрался по ней и прильнул ладонью к гладкому камню. Ощутил он дланью своей мелкую вибрацию, а потом услышал нарастающий и при этом становящийся ниже гул. Да! То – есмь Глас!..

Качнулся Монолит и сверзился наземь с лестницы, не удержавшись, Жыйяр, и оказался в той выемке, что продавлена была в почве великой той массой. И тень укрыла его…

** *

Иллюминатор размером почти во всю стену смотрел на планету… или это планета глядела в иллюминатор. Охристый шар с тёмными лакунами морей и островками зелени – в середине темноты плыла она в пространстве сквозь клубящийся туман.

– Говорят, скоро название ей дадут.

– Пора бы уже. Какой год уже Перевалка вокруг неё крутится. Транспортный узел, промышленный оазис, а всё под номером. Ты его, кстати помнишь?

– Где-то записано.

Дверь в тесный закуток отворилась.

– Фу! Накурили тут – хоть топор вешай, – размахивая свободной рукой, разгоняя перед собою плотный слой табачного дыма, старший по участку техконтроля, втиснул голову в проём.

– Присаживайся, Иваныч, – подвинулся, освобождая место на узкой скамейке, механик Никитин. – В ногах правды нет.

– Не, нечего мне тут рассиживаться. И две недели уж как с куревом расстался. – Ага. Вот он родимый. Скворцов! Подь-ка сюды.

Мастер Костик Скворцов тут же заподозрил неладное. Если Иваныч принялся звать его по фамилии, или по имени-отчеству, то определённо находится не в самом добром расположении духа.

Коротко переглянувшись с механиком и сконфуженно пожав плечами, безропотно подчинился.

– Чего стряслось-то, Сергей Иваныч?

Вопрос этот Иваныч, уже печатавший широким шагом дугой изгибающийся вверх устланный резиновыми плитками пол длиннющего коридора, или не расслышал, или пропустил мимо ушей. Костик заспешил следом, боясь упустить из виду широкую спину своего непосредственного начальника.

– Заходи, – процедил Иваныч, пропуская Костика в открытую дверь.

Условия внутри, прямо спартанские. Сразу видно – кабинет технаря. Стеллажи с деталями, коробки с приборами. Большой стол и видавшее виды кресло за ним.

– Доставай регламент.

– Какой из них?

– Испытаний той самой «пятисотки».

– Ага, хорошо…

– Да, не в машине. Вон, бумажный вариант из шкафа достань. В синей обложке который. Не люблю с экрана документы читать.

Костик метнулся к шкафу, извлёк потрёпанный замасленный фолиант и бухнул им по столу.

– Садись, читай.

– РИ-122.05.227.60-90. Регламент испытаний устройства транспортировочного антигравитационного УТАГ500КТ, типовая серия номер…

– Дальше давай…

– Общие положения и область применения…

– Пропусти это. Дальше.

– Нормативные ссылки… термины и определения… оценка соответствия характеристик… условия проведения испытаний

– Ага, Вот, с этого места – подробней.

Костик принялся водить пальцем по строчкам на замасленной машинописной странице, кое-где исчерканной пометками и приписками на полях, выведенными разноцветными карандашами не сильно ровным почерком Иваныча.:

– Пункт 7.1. Подготовка площадки для испытаний. Условия. Организация. Требования безопасности…

– «Воду» пропускай. По-существу.

– 7.1.5.1. Площадка для испытаний должна быть ровной. Допустимые отклонения поверхности по вертикали…

– Тут всё учли?

– Естественно. Плоскогорье, горизонт – хоть гравитационный уровень по нему калибруй…

– Угу… Продолжай.

– 7.1.6.2. Место испытаний огородить. Ограждение необходимо снабдить предупреждающими надписями, табличками и транспарантами «Опасная зона», «За ограждение не входить» и т.п., выполненными согласно стандарта… Так и сделали, Иваныч, – оторвался Костик от документа. – Забор возвели, надписи люминесцирующей краской под трафарет красным цветом выполнили. Сам ходил проверял… 7.2.Требования к испытательному грузу… 7.2.1.Испытательный груз должен быть инвентарным… при невозможности доставки, допускается изготовление груза по месту испытаний с соблюдением требований… Всё по инструкции, Иваныч… Стендовый груз изготовили на месте – нашли подходящий массив горной породы, извлекли из почвы, порезали породу квантовым резаком, потом спекли путём волновой фокусировки в кубический блок с длиной стороны 73,6 метра, как сейчас цифры помню… Почти неделю с ним провозились. Записи в журнале – сделали… Масса груза из расчёта двойной номинальной грузоподъёмности антиграва. Допустимое отклонение по массе – плюс-минус полтора процента. Проверяли инерциометром. Один миллион сто четырнадцать метрических тонн получилось, плюс поправка на погрешность средств измерения. Всё в пределах.

– Охотно верю, – с иронией прокомментировал Иваныч.

– Да, что ж ты так…

– Читай-читай, – нажимал начальник.

Костик снова уткнулся в книгу.

– Антиграв надлежит установить в верхней части испытательного груза в месте геометрического центра тяжести. Присоединение устройства выполнить за вмоноличенные в тело груза анкерные крепления. Качество соединительных элементов должно быть подтверждено сертификатом, исправность – протоколом периодического испытания и актом осмотра… Параграф восьмой. Статическое испытание… Пункт 8.1.3. Непосредственно перед началом испытания убедиться в отсутствии людей внутри огороженной зоны… Убедились. Вся комиссия собралась в одном месте. Даже по головам пересчитал… 8.1.3. Используя радиосвязь, а также через громкоговоритель, произвести звуковое оповещение: «Внимание! Производятся испытания…», ну и так далее. По связи – оповестил. По громкоговорителю аж десять раз повторил… 8.3.5. Произвести подъём на высоту одного метра. По лазерной сетке убедиться в правильной центровке испытательного груза. 8.3.6. Выполнить подъём и зависание груза на высоте пяти метров. 8.3.6. Продолжительность выдержки на весу – один час. Высота зависания контролируется непрерывно с помощью измерительных приборов. При этом отклонение от положенной высоты не должно превышать десяти сантиметров в ту или иную сторону… Фу-х. Иваныч, может, хватит? У меня уже в горле пересохло всё это вслух зачитывать. Имей сострадание…

– Не-не. Ты, продолжай.

– Иуда, – пробурчал Костик себе под нос, но продолжил: – По истечении времени, указанного в пункте 8.3.6., плавно опустить груз на поверхность площадки… Параграф девятый. Динамическое испытание. Подъём испытательного груза на низкую планетарную орбиту… Ну, всё ж сделали! Испытали. Подняли. Антиграв испытания прошёл. Куб закинули на орбиту хранения. Что не так?

– К 8.3.6. вернись.

– И не подумаю, – сложил руки на груди Костик и откинулся на спинку кресла. В знак протеста ещё и голову отвернул.

– Ты это… договаривай уже.

Сдался:

– Ну, уронили… Кто ж знал, что с неразрывностью питающего энерголуча возникнет эта маленькая проблемка. Обе катушки на время потухли. Но, потом устройство снова запустили и выдержали всё, как надо.

– Тем не менее, в акте об испытаниях об этом – ни слова.

– Ну, вы же сами знаете, какой волокитой то чревато, укажи я про всё в акте! Осмотр груза на предмет дефектов, сам по себе чего стоит! И так эти держиморды из Бюро метрологии с кислыми рожи кривили, дескать груз допустили к испытаниям по теоретической массе, а не взвесили контрольным негравиметром. Представляете, если б они заставили нас проводить осмотр упавшего образца на предмет дефектов? Да, проще тогда уже новый отлить. И антиграв бы забраковали и отправили на повторное освидетельствование. Такими темпами у нас до сертификации и к греческим календам не дойдёт.

– Там инцидент случился.

– Какой ещё инцидент?

– Местного жителя грузом придавило.

– Сильно придавило?

– Так, слегка... В лепёшку, в общем-то. Кто ж встанет и улыбнётся, после того как на него мегатонна ляжет?

Костик озадаченно сдвинул брови.

– И аборигены крик подняли по поводу несчастного случая? У нас что, межзвёздный скандал назревает? Не должно – в ООП планету не приняли, гражданами местных не сделали… Иваныч, я понимаю, конечно, что «отстал от жизни» – занят сильно был, чтоб в свет поглядывать, но ты можешь обойтись без намёков? Как дело-то было?

– Да плевать-то этим аборигенам на своего дурака. Выяснили уже по случаю. Сёмочкина в их деревню отправляли. Переодели, значится, в аборигена и высадили на окраине. Под видом отшельника. Только, они ничего ему не сказали особо. Едва он затеял с местными разговор о пришельцах, так они его поколотили. Сказали, дескать, только что от одного придурка бог избавил, так следующего принесла нелёгкая. В общем, из этого вывод и сделали по части нашего несчастного чудака.

– Не сильно пострадал-то?

– Сёмочкин? Не. Сам свои ноги и унёс. Пара синяков, да и только.

– А деревня какая? Там их три в районе плато.

– Та, где болтают на языке, похожем на французский. Кстати, в прошлом году туда засылали парней. Этнографическая экспедиция была, вроде как… Так вот, в неё специально записали Этьена Дюбуа. Думали, что раз есть созвучие, то легче будет разобраться в диалекте аборигенов. Смех, да и только… – Иваныч, спохватился и тут же сделался серьёзным. – Что-то я отвлёкся. В общем, это какая-то баба из экономического отдела, когда затраты на месте пересчитывали, на ту жертву наткнулась и проболталась. В общем, промбезопасность теперь копает по части нарушения регламентов, дескать, «а если бы там находился человек»…

– И чёрт же принёс этого бедолагу. Площадка большая – немудрено, что его не заметили. Чего он вообще там делал? Им же всем, этим аборигенам, плевать на нас с высокой колокольни.

– Я ж говорю – пришибленный он малость, по их меркам был. Необычный, пардон. Вот и попёрся, интереса ради. Да, может и отдел ПБ смолчал бы. Но вот, Группа Контакта вой подняла – будь здоров. Они который год с местными никак диалог наладить не могут, сколь ни стараются. На них из Центра давят мол, почему прогресса в этом деле нет. А тут – сам пришёл, тёпленький. Так вот, единственного аборигена, с которым не так было безнадёжно – и того прихлопнули. А для ГК разницы нет, дурак он или кто – им положительная отчётность нужна, чтоб бюджет под ноль не урезали. Так что, давай, дорогой друг, штудируй Правила, ищи лазейки в нормативах. Нам как-то отдуваться с тобой надо.

* Geometria Divina

– Восьмая подряд звёздная система, где мы обнаружили жизнь. И всюду та же тенденция, доктор. – Старший биолог звездолёта «Декарт» вывел на экран снимок, сделанный через электронный микроскоп. Срез биологической ткани, сетка из живых клеток. – Странная закономерность, не находите?

– Ещё бы, не найти! – присвистнул Доктор. – Она меня если не насторожила, то уж точно озадачила ещё с тех пор, как мы получили образцы от зонда с Проциона-А-III. Что-то в этом показалось странным. А после Тау Кита, так я вообще перестал нормально спать. Всё время думал об этом. Как думаете, могло так случиться, что все эти виды родственны друг другу?

– Исключено док. Биология всюду разная. На каждой из планет эволюция шла своим, уникальным путём. В ней не нашлось никаких пересечений. Если хотите убедиться, так посмотрите в мой последний отчёт – там все эти процессы развития изложены подробно. Двух одинаковых нам не встретилось.

– То есть, содержание всегда разное?

– Да. Иная химия, иное построение молекул, разные химические элементы, которые использует для своего строительства жизнь.

– И не роботы, ведь?

– Нет. Исключено. Никаких признаков вмешательства. Никаких признаков, что эта жизнь была создана искусственно.

– Всё дело, как оказалось – в форме…

– Выходит так, док.

– Правильная геометрия. Везде и всюду. – Он снова поглядел на экран. Тканевый срез был поделён на геометрически идеальные квадраты, как шахматная доска, с той лишь разницей, что все клетки были окрашены одинаковым цветом.

– Да. И на Грумбридже. И на Крюгере. И на Глизе… какая она там по номеру, не напомните?...

– Глизе 1061-я, – подсказал Старший биолог.

– Вот-вот. И на FL Девы, и на Росс-614 – одна и та же песня. Одна лишь правильная геометрия.

– Ещё один повод утвердиться в уникальности человеческого вида.

– Да уж, оказывается, тут мы – вопиющее исключение из правил. – Доктор шумно выдохнул, непонятно, то ли испытывая гордость от обнаруженного обстоятельства, то ли чувствуя некий страх неизведанного. – Занятный у нас получился зверинец.

– Вывод может быть таким, что Вселенная – прежде всего математика. Или – геометрия, если рассматривать частности. Почему мы, люди, оказались исключением из правил?

– Намекаете на то, что Вселенная, в которой мы живём – не наша? Не наш родной дом?

– Нет-нет, что вы… ни на что такое намекать я и не думал…

– А всё-таки, симпатяги они, правда?..

Доктор сложил руки на груди и расплылся в улыбке, глядя на существ за прозрачной перегородкой, что делила помещение на две части. Каждый из вольеров отгорожен друг от друга, каждый герметичен и со своей атмосферой, в точности совпадающей по составу с той, что была у планеты, с которой доставлен образец.

Вот, сердитый и молчаливый, покрытый гладкой шерстью, пятнистый в чёрное с белым, кубоид с Тау Кита. Доктор называл его Котом. И его друг Пёс, в соседнем вольере – лохматый рыжий параллелепипед, будто застывший, охраняющий квадратный проём своего «домика». Неугомонная, постоянно играющая друг с дружкой в догонялки, весело щебечущая гроздь радужных шариков с Крюгера-60. Вот, деловито и неспешно ползущая по протоптанной тропинке Улитка – лениво шевелящая тройкой снабжённых чёрными глазками антенн – полупрозрачная пирамидка с Сириуса-Б…

* Паноптикум

С середины круглого зала, с одной, фактически, его точки можно было разглядеть каждый из стеклянных вольеров, расположенных в ячейках круглой стены. Сотни различных экосистем, заключённых каждая в своей ячейке – рядом друг с другом и друг над другом. Освещение тоже в каждом было налажено по-своему, что, впрочем, не мешало рассмотреть, что внутри них.

– Вот этих существ из разных звёздных систем привёз звездолёт «Декарт». – Управляющий межпланетным «зоопарком» указывал гостю на сектор, где находились зверушки, больше напоминающие геометрические фигуры. Куб, покрытый короткой гладкой шерстью, в пятнах, как у обычного кота. Пирамидка, ползущая в туманном сумраке аммиачного воздуха.

– Некоторые из них выглядят симпатично, хоть и кажутся моделями из кружка по инженерной графике, – заметил гость.

– Да уж. Некоторые кажутся милыми. Но, есть такие, к которым надолго лучше не приближаться. Взгляните на этого, например.

– Какой-то серый кристалл. Что-то металлическое?

– В общем-то, да. Существо из металлического урана. Радиоактивный распад является основой происходящих в нём «биологических» процессов. Привезён «Резерфордом» с 70-й Змееносца. А вон, похожий на него «расплавец», что прибыл к нам на «Кюри», – управляющий указывал на подсвеченный изнутри ленивый поток магмы. – Существо на основе тория и калифорния. Может быть разумным, кстати. А вон, взгляните сюда. Это подарки для нашего зоопарка, привезённые «Теслой».

Меж нескольких вбитых в почву толстых стальных прутьев играли синие молнии. В их движении, присмотревшись, можно было разглядеть какой-то порядок.

– Они тоже живые?

– Конечно. Как и вон те, тоже доставлены в трюме «Теслы», только из другой звёздной системы. – Он демонстрировал две шаровые молнии, плывущие в тёмном замкнутом пространстве. – Вот эта парочка оказалась весьма смышлёной. Их даже удалось научить различать цифры, и выполнять простейшие операции со сложением и вычитанием. Думаю, в этом их обучении можно добиться немалого прогресса.

– А там, в этой булькающей луже, что? – Гость всматривался в озерцо неспешно кипящей серой грязи.

– Немного неверный вопрос, смею вас поправить. Не «что в ней»? Правильней «что она»?! Комплекс сложных химических реакций, происходящих в потоках различной вязкости. Числа Рейнольдса и Прандтля влияют на скорость прохождения этих реакций, и управляя ими, эта «лужа» организует свою жизнедеятельность. Это нам доставил «Менделеев» с одной из планет Альтаира.

– Очень интересно, – резюмировал гость. Он на самом деле выглядел впечатлённым. – «Декарт» доставил живые геометрические фигуры. «Тесла» привёз электрических существ. «Резерфорд»… и так далее. Кораблям дали имена уже по факту сделанных их командами открытий?

– Вовсе нет. Они изначально назывались так, ещё с начала программы по исследованию дальнего космоса.

– То есть, изначально уже было примерно известно, что именно они найдут?

– Тоже неверно. Как можно увидеть обитателей планеты, которая находится в десятке световых лет от Земли?

– И как же?

– Никак.

– Хмм. – Гость задумчиво нахмурил брови. – В таком случае, совпадение?

– Вряд ли. Антропный принцип. Существа встретились такие именно из-за того, что звездолёт носил то или иное название.

– Разве такое возможно?

– Выходит, что возможно. Причём, закономерность ни разу не была нарушена, вот уже по выполнении нескольких десятков полётных заданий.

– Программа закончена?

– Пока не полностью. «Марс» и «Аид» ещё в пути. Посмотрим, что они нам привезут…

VII. КАКАЕТА НЕФАНТАСТИКА

Содержание:

* Весна

* Весна

Вы слыхали, как поют дрозды орут коты? Когда в тихую мартовскую ночь, ещё прохладную и сырую, врываются насыщенные экспрессивные рулады, что способны с удивительной лёгкостью охватить тот многооктавный диапазон, коему позавидует сама Мансерат Кабалье. И трудно представить себе, что отражающийся от стен пятиэтажек глас, принадлежит тому худому, облезлому, одноглазому котяре, которого ещё вчера ты видел копошащимся в мусорном контейнере в компании таких же, как и он собратьев. Это гимн, расходящийся мощными волнами, множащийся реверберациями и обретающий, в итоге, когерентность с толпой многоголосицы, слышимой в ответ. Он вторгается в тебя, авангардом от самых пят, пробегает стремительным аллюром мурашек вдоль позвоночника, достигает затылка и пронзает мозг, и...

И ты не можешь спать. Встаёшь, и сонно ползешь на балкон. Закуриваешь, и с наслаждением отдаёшься дивным переливам ночных песнопений. Весна пришла!...

VIII. КАКАЕТА ФЭНТЭЗЯ

Содержание:

* Да здравствует Король!...

* Да здравствует Король. Глава 1.

– Странное убранство, – повторил уже в который раз Советник Эдвард, всё время вертя головой, впиваясь взглядом в каждую деталь помещения. – Необычное какое-то. Чересчур… ровное.

Стены действительно были гладкими и ровными, ни одной щербинки в углах, ни одной приподнятой половицы, всё в одинаковых тонах. Слишком правильные линии. Даже зеркала трудно сделать столь плоскими, как эти стены, пол и потолок. Несколько полок над гладких линий столом, который выглядел уж очень хлипким в сравнении с тяжелой дубовой мебелью, привычной во всём остальном замке. Кажется даже, что в комнате этой всё ненастоящее, больше похожее на декорации, какие устраивают лицедеи из бродячего театра перед представлением. Правда, у тех всё ободранное, порой грязное и засаленное, а тут – потрясающая чистота. Забранные большими стёклами окна выходили с видом на утопающий в зелени Королевский Сад. Окна достаточно большие, чтобы в комнате было светло. Даже светлее, чем в тронном зале с его многоцветными витражами – там иногда, если день был пасмурный, приходилось даже днём зажигать свечи.

– Ну, на то это место и называется Странной комнатой. – Альберт, королевский алхимик и чудотворец, был явно доволен тем, что сумел удивить Главного Советника.

– И что за мастера здесь постарались?

– Никаких записей не сохранилось, – пожал плечами Алхимик. – И в чертежах нигде не указана эта комната. Есть мнение, что это дело рук самого Летописца, который применил некую особую магию, и создал комнату из первичной пустоты. Такое могло случиться, раз Летописец умеет появляться в образе призрака и управлять здешними предметами. Другая легенда говорит о джиках, древнем народе, очень способном в строительстве. Поговаривают, что их творения порой находят даже в Отдалённых Землях. Но самих их никто не видел уже давно.

Советник неспешно обошел причудливое кресло, всё чёрного цвета, обтянутого кожей, которая прямо блестела. Провёл ладонью по гладкой фактуре спинки.

– Можете присесть. Очень удобное, – подсказал алхимик.

– Правда, можно?

– Сделайте милость.

Эдвард опустился в кресло, пожалуй, излишне осторожно.

– Ух, ты! – воскликнул он, сам того от себя не ожидая. – Мягче, чем перина. Уж, точно, не деревянная скамья в Круглом Зале Собрания. Там только и жди, то ли занозу в задницу загонишь, то ли гвоздь, то ли сама задница станет деревянной.

– За ним и сидит тот самый Летописец, – подметил Алхимик.

Советник вскочил на ноги столь резво, будто пятой точкой всё ж обнаружил тот самый искомый гвоздь.

– Этот призрак?!!! – Он опасливо отшатнулся от странного сиденья.

– Не знаю, призрак ли он, – поспешил успокоить Алхимик. – Не извольте опасаться. Сейчас его здесь нет.

– Откуда ты знаешь? – Не отрывая взгляда от пустого кресла, Советник потянулся к рукояти ножа, висящего в ножнах на широком поясе, украшенном красивым серебряным шитьём.

– Когда он здесь, на бумаге, будто сами собой, проступают письмена. Сейчас, как видите, ничего не меняется. – Он многозначительно указал на стопку бумажных листков, лежащих по правую сторону стола.

– Прямо сами собой?

– Ага. Сам видел.

Советник осторожно шагнул к столу и взглянул на записи. Язык не был ему понятен, хотя Советник был обучен грамоте. Какие-то неровные каракули. Строки плясали вверх-вниз, и разобрать что-то в этих знаках не представлялось возможным. Письмена иногда были начертаны поверх небрежных рисунков, стрелок, кругов и прочих непонятных знаков.

– Дьявольщина какая-то, – хриплым басом пробормотал Советник. При этом, он на всякий случай прочертил рукой в воздухе знак, защищающий от нечистой силы и нервно поцеловал оберег, свисавший на цепочке с шеи. – Ты понимаешь в этом что-нибудь?

– Не всегда и не всё, но кое-что понимаю. Это называется Пророчествами. Написано на элунском.

– На языке Творца?

– Верно.

– И эти Пророчества, они, конечно, сбываются?

– По большей части, – кивнул Алхимик.

– Значит, не все.

– По большей части – сбываются. Некоторые же – нет, но это редко. Но, видите ли, написаны они несколько бессвязно. Нужно ещё хорошо поработать головой, чтобы их понять.

– Можешь прочесть, например, вот это? – Советник кивком указал на верхний листок, даже и не думая к нему прикасаться.

– Да, здесь я кое-что уже разобрал. Буквально здесь написано: «Король Стеван умирает». «Советник назначен регентом». «Смута – тридцать лет. Нашествие с Юга, Запада и Востока. Осада».

– Ну, это и так ясно. Король Стеван смертельно ранен отравленной стрелой. Придворный лекарь говорит, что чары, которые были применены при приготовлении смертельного зелья, слишком сильны и королю не поправиться. – Советник, тут же за рассуждениями позабыв о своих опасениях, принялся мерить шагами эту небольшую комнату. – Кудесник тоже расписывается в своём бессилии. Так что, всё уже предрешено. Указ короля Стевана о новых правилах преемственности трона принесёт Королевству Трёхречья немалые испытания. Двоюродный брат Короля Ругард, будь он неладен, не будь этого указа, был бы главным претендентом на трон. Понятно, что он этого так не оставит и попытается захватить власть. Наши шпионы уже донесли, что Ругард знает о состоянии старшего кузена и собирает изрядное войско, которое вот-вот двинется на нас. Ну, а орды со всех сторон наших границ, естественно, не будут сидеть сложа руки и попытаются воспользоваться моментом.

– Поэтому я и привёл вас сюда, раз престол придётся принять вам. До того, как не найдётся достойный кандидат, который станет новым Королём. Вам должно знать об этой комнате. И о пророчествах, которые направляет нам Летописец. Кстати, – Алхимик указал на заставленные толстыми фолиантами полки, – сами Летописи тоже интересны. Хотите взглянуть?

Не дождавшись ответа новоиспечённого регента, он взял одну из книг. Советник искоса взглянул на открытые страницы. Печатные книги – огромная редкость. Сам Советник обучался грамоте по пергаментным книгам, писанным от руки монахами. Ещё ему приходилось видеть гравюры из Королевской Типографии, но они опять-таки были редки. Столько печатных книг он видывал впервые.

– История, порой, тоже полезна, – добавил Алхимик.

– Это тоже на элунском?

– Конечно. И, думаю, вам предстоит изучить этот язык, в чём я рад буду вам помочь.

– Думаешь, стоит?

– Людей, знающих элунский не так много. А я не вечен, и случись что со мной, вы не сможете советоваться с Пророчествами. А это, вы должны понимать, для монарха, правящего Королевством, очень большое подспорье.

Советник задумчиво закивал. Его мысли сейчас были больше о грядущем, нежели о прошлом.

– Три десятилетия смуты, – произнёс он. – И дался Королю этот закон? Неужели он не понимал, чем это грозит?

– Думаю, у Короля были мысли, о которых нам не дано узнать. Только время всё покажет. Король мудр. И причины принятия нового Закона о Престолонаследии вполне понятны. Дядя Короля был глуп и недальновиден, и эта примогенитура обернулась большими бедами для Трёхречья. Король Стеван, хоть и принял престол по случаю родства, но столкнулся с множеством невзгод, с которыми ему пришлось справляться. Поэтому и решил, что последующие правители должны принять престол путём божественного назначения из избранных кандидатов, прошедших Испытание.

– Ну, да. Дело в благородстве Стевана. Но, я думаю, иногда благородством разумнее поступиться в интересах Державы. Король излишне упрям, когда дело касается чести.

– Время расставит всё по своим местам, – повторил мысль Алхимик.

– И при этом мне придётся тридцать лет расхлёбывать последствия одного единственного решения, покуда достойный кандидат не будет найден. Кстати, что о нём говорят эти твои Пророчества?

– Есть только имя. Ник Олен…

– Интересно.

– …и то, что он будет не из наших земель.

– Но, ты говоришь, что пророчества не всегда сбываются.

– Редко, но бывает. И иногда они меняются сами собой. Чаще – в деталях. И почти никогда – в общем.

– Выходит, судьба – не всегда есть фатум. И в наших силах что-то изменить?

– А это – вторая причина, по которой я вас сюда привёл, Советник.

* Да здравствует Король. Глава 2.

Король Стеван умирал. И это событие было уже никак не изменить. Что тому виной более – заколдованная стрела, пронзившая монарха в битве, или то проклятое пророчество, сделавшее беду неотвратимой – Советник терялся в сомнениях. Может, обе причины сыграли свою злую роль в равной степени. Но стоит ли теперь, когда уход короля, положившего все силы, веру и душу служенью своим подданным (сколь противоречиво сие утверждение не казалось) и своей отчизне, размышлять по поводу перевеса той или иной причины? Всё уже свершилось. Или, точнее, вот-вот случится. Рок неотвратим. Судьба, ранее проявлявшая снисхождение (сколько раз случай был на стороне Стевана, сохраняя ему жизнь, когда он был, казалось, в полушаге от смерти), на этот раз решила отставить в сторону своё великодушие. Небо решило забрать короля.

Вот уже три дня король не вставал с постели, пребывая в тяжелом и долгом бреду, перемежающимся краткими минутами просветленья. Некогда могучий и неутомимый монарх, чьей воле и решительности мог позавидовать любой, кто хоть раз имел честь его узреть, теперь, будто высох. Лежащий в постели, он казался каким-то маленьким, будто покидающий его дух был тем самым каркасом, на котором держалось его тело. Третий день окажется последним. Это знали все. Лицо Стевана исхудало столь сильно, что кожа, истончившаяся до пергамента, обтягивала выпирающие кости. Глаза глубоко впали, поседевшие волосы разметались по подушкам. Глядя на лежащего перед ним человека, Советник не мог сдерживать слёз. И слёзы эти его были совершенно искренни. Ему было по-настоящему жаль, что королю настало время уйти. Всю свою жизнь он провёл в сражениях, строя будущее своей страны, и теперь не увидит того процветания, к которому стремился и к которому её привёл. И именно потому, что королю не удастся увидеть плоды своей борьбы, Советнику его было искренне жаль. И если б представилась чудесная возможность, когда можно было поменять свою жизнь на жизнь монарха, Советник, не задумываясь, отдал бы свою.

Советник сделал шаг в сторону, когда лекарь собрался приложить смоченную свежей водой ткань на лбу короля и окропить ею же иссохшие и потрескавшиеся губы. Присел обратно на табурет.

Губы Стевана зашевелились, из горла донёсся слабый хрип.

– Дайте воды! – потребовал Советник, протягивая руку. Лекарь поспешно сунул ему кружку.

Осторожно приподняв голову монарха, Советник приблизил край кружки к его губам.

– Испей, правитель.

Король Стеван сделал глоток, и тут же закашлялся, отчего Советник пожалел о своей услуге – не хватало этим прервать и без того немногие оставшиеся минуты.

– Это ты, Эдвард? – прохрипел монарх.

– Да, мой король.

Взгляд правителя вдруг прояснился, а в тело будто вернулась ускользающая жизнь. Пальцы с силой, до боли, вцепились в руку Советника. Король даже немного приподнялся над постелью.

– Береги державу, – заговорил он. – Исполни Закон. Я не зря его принял – ты поймёшь это. Править Трёхречьем должен достойный.

– Я слышу тебя, государь.

– Обязательно – достойный. Одних ума и решительности тут недостаточно, иначе я провозгласил бы тебя наследником престола. Будущий правитель должен обладать чем-то большим! Должен быть отмечен дланью божьей, понимаешь? А это дано не всем. Опасность для Трёхречья исходит не только от людей и их злых помыслов. Замешаны и другие Силы, с которыми простому человеку не сладить. Найди этого человека и помоги ему взойти на трон. Только он сумеет сохранить державу!

Король, закончив тираду, в которую вложил всю оставшуюся волю, обессилено упал на подушки.

– Я верю в тебя, мой дорогой друг.

Последние слова прозвучали уже заметно тише. Взгляд застыл, направленный вверх. Глаза помутнели, дыхание остановилось, пальцы ослабели.

Король Стеван, правитель Трёхречья, умер.

* Да здравствует Король. Глава 3.

Никита Олейников, наконец-то расслабленно, откинулся на спинку кресла и театрально перевёл дух. Зрителей вокруг, конечно же, не было – в квартире кроме него, ни души. Он потянулся за кружкой, в которой ещё оставался чай, сделал глоток и, сморщившись, отставил кружку на прежнее место. Остыл, да и сахара, казалось, маловато. Не тот напиток, который надо бы употребить сейчас. Кофе будет лучше. Да и, коньяку туда плеснуть не помешает. Плетёная тарелка, водружённая на пухлую и не очень аккуратную стопку исписанной бумаги, успела опустеть – от сдобренного шоколадной глазурью песочного печенья на дне остались только крошки.

За окном разгорался весенний полдень, лучи солнца лились сквозь тюлевые занавески, играли на лакированном паркете. Хороший день для прогулки. И Никита был даже рад тому, что успел покончить с правкой именно сейчас. Сегодня он проснулся раньше обычного, сел за работу с раннего утра и к обеду управился. Черновой вариант заключительного тома из первого пятикнижия эпопеи, исчерченный правками и записями на полях, отправился сшитый в бухгалтерскую папку, которая, в свою очередь, заняла место на полке в шкафу. Так сказать, исторический документ. Оригинал только что полетел по электронной почте редактору, который последнюю неделю только и делал, что подгонял Никиту с рукописью. Наброски для последующего трёхтомника занимали место в пластиковом лотке; для каждой истории – своё отделение, с приклеенными для них ярлыками. За превращение этих небрежных черновиков в новую историю придуманного им мира Никита собирался засесть уже завтрашним утром. Будущие сцены в голове обретали связность и логику, воображаемый антураж становился всё чётче, стратегия и тактика предстоящих баталий и дворцовых интриг становилась для него ясна, как день. Персонажи оживали, и он попеременно ставил себя на место каждого из них и вёл с ними мысленные диалоги. В общем, он готов был творить новую летопись своего волшебного мира. Никита знал каждый закоулок, интерьер каждого из дворцов, каждое дерево в любом из лесов. Действующие лица стали для него, если не друзьями, то давними знакомыми, о которых ему было известно практически всё.

Он помнил, как начинал эту историю, и какие испытывал чувства, когда она обретала свои особенные черты, по-настоящему оживала. И однажды наступил день, когда мир Трёхречья стал для него даже более настоящим, чем так называемая реальность. Для Никиты этот мир действительно существовал. Он жил в нём, и жил им. Разве могут сравниться восхитительные готические замки, пронзающие небеса острыми шпилями, с теснящимися друг на друге многоэтажками близлежащего района, с их замусоренными дворами, потрескавшимся асфальтом тротуаров и ржавыми железными гаражами, окружёнными грязными лужами? Променяет ли его поэтическая душа необъятные просторы, реки с кристально чистой водой, зелёные долины и искрящиеся белоснежными шапками горы на серые городские улицы, под завязку забитые машинами? В какое сравнение идёт крошечный районный парк, сломанные скамейки, разбитые фонари и бродящие по просевшим дорожкам алкаши с парящими в небе островами, увенчанными роскошными дворцами? Кто будет ближе – вечно недовольная жизнью официантка в ближайшей столовой, подающая тебе вчерашние котлеты с остывшими макаронами, или весёлый хозяин таверны, который, подливая эль в твою кружку, расскажет между делом очередную захватывающую историю? Кого ты будешь рад встретить на улице – благородного короля на белом коне или сварливого начальника ЖЭКа с потёртой папкой под мышкой, неземной красоты принцессу в роскошном платье или утомлённую повседневным бытом, выносящую в ведре мусор хабалку из соседней квартиры, закутанную в засаленный халат и обутую в драные китайские тапки?

Он уходил в свой мир с головой, а когда случались перерывы, то скорее старался в него вернуться.

Но сегодня, оставшаяся часть дня – точно, выходной. Он намеревался отставить до завтра всякую писанину. Просто на короткое время выбросит всё из головы.

Одним глотком допив холодный чай, Никита встал с кресла, нашел в шкафу подходящую одежду. С рубашкой всё в порядке, а джинсы не мешало бы погладить. Женщины, которая не забыла бы про такую бытовую мелочь, а он только и сделал, что снял высохшие штаны с верёвки, да засунул их на полку. Ну, да ладно, сойдёт – расправятся по пути сами собой. Влез в растоптанные кроссовки на липучках и хлопнул за собой дверью. Лифт не работал, да и не надо. Десять пролётов по лестнице вниз, рискуя в потёмках оступиться и кубарем скатиться вниз. По пути он обогнал соседку, медленно спускающуюся по ступеням, держа за ручку мусорное ведро.

– Здрастье.

Ольга Сергеевна (она ревностно требовала, чтобы называли её именно по имени-отчеству), одетая в весь в жирных пятнах розовый махровый халат, утомлённо подняла коровьи глаза:

– Привет. Не знаешь, почему лифт отключили?

– Не, не знаю, – отозвался на ходу Никита, слыша за спиной что-то вроде: «И когда в этом доме всё начнёт работать по-человечески. Ноги уже отваливаются ходить туда-сюда на шестой этаж».

Солнечный день ярким светом ударил в глаза, за полсекунды подкинул настроение вверх, зашумел весёлыми детскими криками, что многократным эхом отражались от необъятных плоскостей фасадов выставленных в коробку высоток. Соседка-пенсионерка, возившаяся с поливочным шлангом у цветочной клумбы, попросила открутить сильно прижатый водопроводный вентиль. Помог. Получил напутствие в образе: «доброго дня, сынок». Приветственно махнул рукой дяде Мише, согнувшемуся под капотом старинного «москвича». Прошагал мимо потеющего в потрёпанном костюме-двойке начальника ЖЭКа, оживлённо беседующего с участковым. Уже четвёртый день ищут того «форточника», который малость обчистил 63-ю квартиру. Засмотревшись на этих двоих, едва не столкнулся с подростком на велосипеде.

Первым делом, Никита заглянул в приткнувшееся у границ жилого комплекса одноэтажное здание из красного кирпича с надписью над входом «Строймагазин». Купил там пару сварочных стёкол разной затемнённости. Сегодня грядёт солнечное затмение. Не полное, конечно, иначе бы о нём трубили из каждого утюга. Вчера на эту новость он не обратил особого внимания, а вот сегодня она, как раз, кстати. Начнётся через час. Всё-таки событие. Да и предстоящая прогулка обещает, поэтому, стать интереснее. В следующем магазинчике, уже перед самым выходом на проспект, он разжился двумя банками пива, готовыми бутербродами и полоской копчёного угря. Ну и про желанные коньяк и кофе, конечно же, не забыл: это на вечер.

Триста метров по «проспекту», потом – налево. Обогнуть упрятанную за неровным жестяным забором застывшую стройку торгового центра и дальше по тротуару – прямо. Парковая зелень гильотиной отсекла городской шум – будто попадаешь в параллельный мир, где и не бывало перегретого солнцем асфальта, насыщенного выхлопными газами тумана и утилитарных бетонных коробок спальника. Аккуратный мирный пейзаж, деревянные скамейки в покрашенных золотистой краской чугунных оправах, фонари на вычурных стойках. Кроны деревьев прятали прогулочные дорожки под своей тенью, здесь было совсем не жарко. Недавно остриженному кустарнику придали форму замковых стен и башенок, что напомнило Никите, почему-то, про шахматные фигуры.

В округе не видно ни души. Всё-таки, будний день. В выходные, в хорошую погоду, здесь не протолкнуться, а сейчас – сказочная тишина, что Никиту особенно радовало, поскольку он старался избегать больших людских скоплений. Один из больших плюсов его профессии – работать можно в любое время, когда душа того пожелает (лишь бы в сроки укладывался), и можно себе позволить вот такой расслабленный моцион в то время, когда все остальные среднестатистические обыватели парятся в кабинетах, ударно трудятся у станка, или месят лопатами бетон на пыльных стройках. Больших доходов писательство, даже при нынешней популярности книжной серии, ему не приносило, но всё ж, прожить на них он мог. Особенных потребностей он не имел, но холодильник никогда не был пуст, и долгов Никита не имел. На культурную жизнь тоже порой перепадало: премиальные позволяли когда никогда съездить на отдых к морю или в горы, к тому же, поездки на возникающие порой съезды, конвенты и встречи организаторы всегда ему оплачивали (вернее, по-иному он с ними не договаривался). Да и в остальном, он не привык жаловаться. В общем, всё его устраивало… в некотором смысле. Единственным обстоятельством, давившим на него, была городская теснота.

Он часто задумывался о том, чтобы продать квартиру, купить себе домик в местности, похожей на ту, которую он описывал в своих книгах. С материальной точки зрения ему, вроде бы, ничего не мешало. Он точно так же мог бы зарабатывать на жизнь литераторством – издатели и аудитория никуда ведь не денутся. Но, всё же, пока побаивался вот так бросить всё и уехать. Возможно, что именно то единственное неудобство и подстёгивало его творческий дар. Что тесные дворы, тёмные подъезды, несменяемые лица соседей и заставляли его сбегать в свою вымышленную вселенную, в ту реальность, которую он считал для себя идеалом. Что если, обретя душевный простор, он потеряет тот стимул, который каждый день усаживал его за перо и лист бумаги? Что если грёзы рассеются, и он не сможет сочинить более ни строчки?

Да, именно это обстоятельство и держало его здесь. Не давало сжечь за собой мосты. Он уже придумал, что будет делать дальше: поступит осторожнее. Так сказать, пойдёт к цели маленькими шажками. В ближайшие пару лет он намеревался скопить на домик где-нибудь в спокойном краю, и переехать туда, для начала, ненадолго. Пожить месяц-другой и понаблюдать, как это повлияет на творческий настрой. И если всё окажется в порядке, то переехать туда окончательно.

Да! Так он и поступит. А может, и раньше. Закончит запланированную трилогию, ту самую, о смутном междуцарствии (а может, напишет чего ещё), и отправится в страну своей мечты.

Увлечённый этими мыслями, Никита и не заметил, как добрался до противоположного края парка. Местность здесь была менее ухоженной. Выметенные дорожки из тротуарной плитки уступили место вытоптанным тропам, некошеной траве и разлапистым дикорастущим кустарником. Впереди блестела гладь озера – заводи, образованной текущей мимо речушкой. Часть берега поросла камышом, но дальше расстилалась вполне уютная поляна, кое-где укрытая тенью деревьев. Туда он и зашагал. Единственным, кого он встретил, был средних мужчина, закинувший удочки как раз с той части берега, где рос камыш.

Никита сбросил с плеч рюкзак и расположился на траве у самой кромки воды. Приобретённую в магазине снедь он спрятал под рюкзак. Жестянки с пивом уложил в пакет, и чтобы те не нагрелись, опустил пакет в воду, привязав его за ручки к выглядывающему из земли корню, который показался достаточно надёжным. Для начала следует искупаться, ну а потом и перейти к трапезе, и понаблюдать при этом за предстоящим затмением.

Раздевшись, в воду он заходил аккуратно, стараясь не производить лишнего шума, чтобы плеском не распугать рыбу и, тем самым не тревожить спрятавшегося в камышах рыбака. Прохладная вода приятно бодрила. Он дважды заплывал на середину заводи и возвращался к берегу. Выбравшись, наконец, на сушу, он уселся на траву и, не успев обсохнуть, взялся за пиво и бутерброды. Когда с последними было покончено, дошло дело и до копчёного угря.

Две банки пива его сморили. Лёжа на траве, Никита чувствовал несказанное умиротворение. На этом небольшом пятачке присутствовало что-то от того мира, что он описывал в своих книгах; правда, там всего этого было несравнимо больше. Вспомнив про стёкла, он направил их на Солнце.

Зрелище на самом деле оказалось не столь увлекательным, как он то представлял. Тень невидимой луны уже наползала на диск солнца, который и сам был похож на Луну. Только на ту, которую рисуют в мультфильмах – жёлтый, аккуратно надгрызенный полумесяц без каких-то деталей на нём.

В общем, интереса хватило всего минут на пять. Вокруг стало немного темнее (или ему просто так казалось после пристального взгляда на слишком яркое зрелище?). Дождавшись, пока кожа обсохнет, он оделся, сложил пустые жестянки в рюкзак и отправился обратно, решив, что поход в кинотеатр станет событием куда более интересным. Название фильма «Поверить в невозможное» казалось ему достаточно интригующим, чтобы потратиться на место в зале перед большим экраном. Тем более отзывы тех, кто это кино уже посмотрел, были, в целом, положительные. Какой-то мистический триллер с закрученным сюжетом. В общем, сойдёт, чтобы провести вторую половину дня. Нужно только зайти домой, переодеться во что-то более культурное, подобающее мероприятию, да выгрузить в холодильник коньяк. Он вспомнил о своей «даме сердца», Елене (с которой знаком всего-то недели две), не пригласить ли и её в кино, но вспомнил, что у неё, как и у всех нормальных людей, тоже рабочий день. Все эти цветы и встречи под луной придётся отодвинуть на выходные.

Путь в сторону дома он порядком срезал, пройдя короткой тропой через лощину, заросшую камышом – стебли вымахали выше головы и превратились прямо-таки в лес, громко шелестящий засохшими ломкими стеблями под каждым дуновением ветра. Раньше русло речки проходило ближе, и на дне лощины всё время было сыро. Но, последние несколько лет земля здесь пересохла, посередине протоптали тропу, по обе стороны от которой теперь сваливали всякий мусор, не боясь штрафов, обещанных некой мифической «Администрацией». Никита представил себе это место, каким оно было бы, укрытое сочной растительностью, искрящейся на закате волшебными искрами пыльцы, рассеянной ночными феями. Зазевавшись, споткнулся о мешок с окаменевшим цементом, и дальше уже внимательнее смотрел под ноги, чтобы случайно не наступить на кусок битого стекла или ржавые прутья строительной арматуры.

Лифт по-прежнему не работал. Ладно, пять этажей вверх – не такая трудная задача. Как и всегда темно, как в карцере. Порылся в карманах, разыскивая ключ. Вставив его в замочную скважину, попытался повернуть, но механизм внутри не поддался. Дверь открылась сама. Мысленно он отругал себя за то, что забыл закрыть, правда, немного засомневавшись, поскольку помнил, что закрывал… вроде бы. В следующий раз на лбу себе напишешь «не забудь закрыть дверь», сказал он себе. Шагнув в прихожую, не наклоняясь и не утруждая себя развязыванием шнурков, скинул с ног кроссовки. Дверь позади закрылась сама собой, щёлкнул замок… И Никита застыл на месте, увидев в зеркале, за своей спиной, высокую мужскую фигуру.

От неожиданности, аж подпрыгнул:

– Что вы здесь делаете?

Голос его подвёл. Получилось как-то визгливо.

Мужик прижал спиной дверь, преграждая Никите путь к выходу.

– Да так, – отозвался он. – В гости решили заглянуть.

Никита, сколь ни силился, так и не смог понять, несёт ли интонация незваного гостя угрозу. Впрочем, тут и дураку понятно, раз влез в чужую квартиру, то явно не с добрыми намерениями. Не тот ли форточник, о котором участковый и начальник ЖЭКа вели беседу всего неполных пару часов назад? Хотя, домушники такой специализации, насколько ему казалось, обычно избегают встреч с хозяевами.

Коллектор, который ошибся адресом. Долгов у Никиты не перед кем не было – это стопроцентный факт.

Грабитель?

Обе версии, при этом, никак не вязались со странной внешностью визитёра. Выглядел он, мягко говоря, необычно. Длинные чёрные волосы стянуты в хвост на затылке, коротко стриженая борода и усы. Белая рубашка с кружевным воротничком, бордовый жилет с золотой вышивкой, кожаная куртка с длинными полами, множеством ремешков, петель, застёжек, пуговиц, высокие остроносые сапоги с отворотом. Ни дать, ни взять, киношный мушкетёр, только шляпы с пером не хватает. В общем, старинное одеяние, причём напоминало оно какой-то винегрет разных стилей из разных эпох и мест, чем исторически достоверный дресс-код. Уж в этом-то Никита толк знал, поскольку многие часы просидел за изучением исторических сведений, черпая оттуда образцы «прикида» для своих персонажей. Можно было посмеяться, если б не красноречиво лежащая ладонь незнакомца на рукоятке кинжала, прицепленного к поясу. Как бы нелепо оно не выглядело, холодным оружием оставалось в любом случае. Надо вести себя осторожней с этим типом. Явно ненормальный, судя по наряду, и чего ждать от него, предугадать не получится никак.

Обо всём этом Никита успел подумать всего за секунду.

– Вообще-то, я никого сегодня к себе не приглашал.

«Полоумный», не обратив внимания на реплику, ткнул пальцем (вся пятерня украшена тяжелыми пестнями с цветными камнями) в сторону Никиты:

– Ты – Летописец.

– Ну, да, – сбитый с толку произнёс он. – Я – писатель. Но это вовсе не означает, что в мой дом дозволено вламываться кому угодно. – Больше всего индивид походил на фанатеющего книжныи историями читателя. Вроде тех ряженых поклонников «Звёздных войн» или «Ведьмака», что уже ближе к теме его литературных опусов. – Ролевик? Я, конечно, не против того, чтобы дать кому-то автограф, но предпочитаю, чтобы любители моего творчества находились по ту сторону порога двери в мою квартиру.

– Как ты сказал? Ролевик? Что за слово такое… А-а, – осенило бородатого. Он запрокинул голову и громко в голос засмеялся. – Эй, Алхмик, – крикнул он в проём, ведущий из прихожей в коридор, – ты слышал, кем он меня обозвал? Каким-то бродячим актёришкой. Из того немытого отребья, что раскатывают по городам в вонючих повозках и кривляются, чтобы развлечь публику за еду.

– Очень опрометчиво с его стороны так говорить, – подтвердил в ответ голос, донёсшийся из кухни. – На первый раз, советую вашему благородию простить этого невежду. Но только на первый раз… – Произнесено это было… с набитым ртом.

Этот тип не один? А тот другой? Хозяйничает в моей кухне и обчищает холодильник?

Никита повертел головой в поисках предмета, который хоть издали сошёл за какое-то оружие. Так, уверенности ради. Но, ничего кроме ботинок на полу, ничего похожего не оказалось. Все острые предметы находятся на кухне, а швабра заброшена в угол на балконе. Бутылка коньяка в рюкзаке? Размахивать ею будет только комично, не более.

Мой дом – моя крепость, вспомнил он. Только вот, почему-то в настоящий момент не мог придумать, как выпроводить этих наглецов за дверь. С одной стороны, они вторглись на его территорию, с другой же – ничего особенно плохого сделать ему не успели. Никита явно потерялся. Он не знал, что делать, и это пугало его больше всего.

– Вы подшутить надо мной решили? Если так, то скажу прямо – вышло не очень смешно. А теперь, попрошу покинуть мой дом. Если через пятнадцать секунд вы не выйдете за дверь, то я позвоню «куда следует», и с вами будут разговаривать уже по-другому и в другом месте.

Бородатый пропустил его тираду мимо ушей и… Никита подозревал, что тот не обратил на слова никакого внимания просто потому, что ничего не понял(?).

– Есть разговор, – сказал он, отходя от двери.

Вот ещё.

– Хорошо, – ответил Никита, идя на вынужденный компромисс. – Говорите, и уходите.

– Очень важный разговор, – донеслось из-за спины.

Голос принадлежал толстому коротышке, о комплекции которого можно сказать «что обойти, что перепрыгнуть». В общем, круглый какой-то. Тоже высокие сапоги, в которые были заправлены мешковатые штаны в широкую полоску зелёного и чёрного цветов – ну, ни дать, ни взять, колорадский жук; потёртый кожаный жилет неопределённого цвета, причём с обширными пятнами, который никак не хотел застёгиваться на выпирающем пузе. В толстых мясистых пальцах одной руки помещалась половина батона «московской» салями, в другой – размером с ладонь бутерброд, увенчанный толстым куском сыра. Всё добыто из холодильника, и уже порядком надкусано.

– Может, пропустишь гостей в дом? – напомнил бородатый. – Так ведь следует поступить гостеприимному хозяину?

– Гостей, которые так себя ведут, полагается спускать с лестницы вместо «хлеба и соли», – проворчал Никита, пряча в интонации вызов.

– Вот и прекрасно, – обрадовался высокий, зашагав в сторону гостиной, не удосужившись даже снять обувь. При этом он едва не оттолкнул с пути и самого хозяина квартиры.

Первое, о чём подумал Никита, когда путь к выходу стал свободен, так это выскочить в подъезд и закрыть за собой замок на ключ. Решение такое было бы самым правильным: справиться с этими двумя в тесном пространстве квартиры он не сможет – комплекцией не вышел, да и насилие применять, в общем-то, не привык. Вот, вызвать участкового с нарядом, уже оказавшись в подъезде, пока визитёры заперты внутри – самое то. Правда, он никогда не рассчитывал делать из своей квартиры неприступную цитадель. Дверь обычная, деревянная, выломать её можно хорошим пинком, да и замок открывался изнутри без ключа.

Так что, Никита покорно побрёл вслед за обнаглевшими «гостями».

– Может, для начала представитесь, гости дорогие? – В последние два слова он вложил максимум язвительности.

– О, да, – будто бы спохватился собственной неучтивости бородатый, успев уже увалиться в кресло и вальяжно вытянуть ноги. – Я – Эдвард, до недавних пор, Советник почившего короля Стевана, а нынче регент Трёхречья. А это, – он кивнул в сторону коротышки, застрявшего в дверном проёме, – придворный Алхимик. Каково его имя, в общем-то, неважно, поскольку иначе его никто не называет. Кстати, уважаемый, прошу простить эту вечно голодную свинью за то, что он поедает ваши продовольственные запасы. Эта скотина по-другому не может, и ничего с этим поделать невозможно, разве что отрубить ему голову. Но, поскольку он иногда бывает полезен, мы этого пока не делаем.

На последней фразе Алхимик едва не поперхнулся, попытавшись что-то возразить с набитым ртом.

Ну, точно, придурки. В общем, эти двое обрядились кто во что горазд, взяли себе прозвища по именам персонажей его книжек, и теперь припёрлись сюда, решив немного поразвлечься.

– А знаете, – менторским тоном заявил Никита, – это, по меньшей мере, неуважение к тому, чьи книги вы читаете. Стыдно, друзья. Этим вы платите мне за труд, который, судя по всему, должен быть вами почитаем. Вам ведь нравится созданный мною мир, не так ли? Иначе б вы не пришли сюда в таком виде.

– Хм, – задумался «советник», – меня мой вид вроде бы устраивает… Эй, Алхимик, – развеселился вдруг он, – а тебе бы стоило получше приготовиться к визиту: почистил бы сапоги, для начала, да портки б выстирал. Всё ж, не к какому-то там холую в дом пришли. К самому Летописцу. Проявил бы уважение.

– Постойте, – проговорил Никита, на секунду позабыв, что разговаривает с двумя оборзевшими гопниками. До него не сразу дошло. – А откуда вам известно, что король Стеван умер? Рукопись последней книги, где описывается это событие, я отправил в редакцию только пару часов назад. Её и прочесть-то никто не успел. К тому же, такой поворот сюжета я ни с кем не обсуждал.

– Как откуда? – вмешался Алхимик, казалось, с обидой. – Мы его сами не так давно и схоронили! Светлая память душе его.

– Вот об этом мы и собираемся поговорить, – заявил бородатый, едва Никита собрался язвительно вопросить что-то вроде «интересно было б посмотреть, как это выглядело». – Трёхречье, по случаю смерти монарха, оказалось в положении междуцарствия. Пока обыватели Трёхречья и те, кто живёт за пределами границ, ещё не успели осознать это печальное событие. Но, как только все узнают, боюсь, наступит нелёгкое время. А нам важно его преодолеть с наименьшим, так сказать, ущербом для государства. Мы могли бы справится с предстоящими трудностями, но, дело в том, что есть ещё и Пророчества, которые могут очень серьёзно повлиять на развитие дальнейших событий, касающихся Королевства. Так вот, нам нужно кое-что изменить. Мы много думали о том, что можем для этого сделать, вот и решили, что помощь Летописца будет как раз кстати.

Никита поискал место, где бы присесть. Нашёл взглядом табуретку и опустился на неё.

– Издеваетесь? – начал он. – Не пойму что-то. Вы делегаты от фанбазы или от главреда? И о каких таких пророчествах идёт речь?

Алхимик вылез из дверного проёма и решительно направился к столу, на котором лежали листки с набросками для будущего трёхтомника.

– Вот об этих пророчествах! – с горячностью в голосе заявил он, потрясая зажатой в руке пачкой. Он пошелестел бумагами, видать, ища подходящие абзацы, что-то перелистнул и, сосредоточенно нахмурившись, принялся читать по слогам: – «С-мерть ко-ро-ля Сте-ва-на, стрелка, смут-ные вре-ме-на, Трёх-речье по-гру-жается в много-лет-ний ха-ос в пе-риод борь-бы за вла-сть раз-ных пре-тен…, слово трудное какое… ден-то-в на прес-тол…»

– Перестань, – вскрикнул Никита. – Ты что, читать нормально не можешь?

– Знаешь ли, я в этих каракулях разбираюсь лучше всех в Королевстве! – Даже грудь выпятил от гордости, правда, при этом вперёд вылезло только брюхо. – Попробуй, разберись в том, что курица лапой писала.

Должно быть, скурил букварь в первом классе.

– Положи бумаги на место, и не смей больше к ним прикасаться. Это вообще-то интеллектуальная собственность. И не твоего ума дело, что там написано.

– Да, как это, не моего? Вообще, мне в эти времена жить, – расчувствовался толстяк, – и хлебать полной ложкой всё то, что здесь напророчено!

– Вот же придурок, – обессилено выдохнул Никита. Достал из кармана джинсов телефон и принялся искать в реестре нужный номер. – В общем, так, – заявил он. – Или вы валите отсюда сию же секунду, или я звоню участковому прямо сейчас. У вас ровно тридцать секунд на то, чтобы вы убрались отсюда. И мне совершенно наплевать, зачем вы сюда ввалились и как вообще тут оказались. – Включил режим громкой связи и нажал на дозвон. Протяжные гудки заполнили гостиную.

– Постой, – примирительно замахал руками «Советник Эдвард». Видать, его, наконец-то, проняло. – Не знаю, что ты собрался сделать вот этой своей штукой, но мы пришли не со злыми намерениями. Так что, удели немного времени и выслушай. Сдаётся, мы друг друга просто не понимаем.

– Это должно меня к чему-то мотивировать? – огрызнулся Никита, дожидаясь, чтобы ему ответили с того конца линии как можно скорее.

– Просто выслушай, и всё. Это не займёт много времени.

Похоже, думал Никита, эти двое, хоть и придурки, но грабить квартиру не собираются, иначе б уже сделали это, или пришли бы в другое время. А так, они появились здесь, чтобы обязательно его застать. Максимум, чего от них ждать (и что, скорее всего), так это попытки его на что-то развести или втереть в уши какую-то дичь. Ну, с эти он надеялся разобраться самостоятельно. Денег от него они не получат, это к бабке не ходи.

– Хорошо, – сдался он, прерывая звонок, – послушаю ваш бред. А потом – валите отсюда, чтобы ноги вашей здесь не было. Моё терпение небезгранично.

«Советник Эдвард» сглотнул эту тираду. Или, просто сделал вид, что она его нисколько не тронула.

– Дело вот в чём, – рассудительно начал он. – В Королевском Дворце есть место. Называется оно Странной комнатой. Выглядит она очень необычно, совсем не по-нашему. То есть, в точности как вот это жилище. – При этом он красноречиво обвёл рукой пространство никитиной квартиры. О том, кто её построил есть только легенды. Одни говорят, что её создали джики, которые построили сам Дворец. Другие – что она появилась сама собой, из ниоткуда. Теперь, как выяснилось, она – некое связующее место между Трёхречьем и тем миром, который мы видим за окном.

Никита невольно направил взгляд на предстающую за окном стену десятиэтажки напротив.

– Это обстоятельство, – продолжил «Советник», – позволило нам оказаться здесь. Вот, сейчас мы понимаем, что это твоё жилище, о Летописец. В эту дворцовую комнату могут попасть лишь несколько обитателей. Конечно, это был король Стеван. Алхимик. Ещё – придворный чародей. И, с недавних пор, и я сам. Повторюсь, комната эта выглядит точь-в-точь, как эта, где мы сейчас находимся. – Было видно, как он тщательно подбирает слова. Объяснение, оказывается, давалось ему с немалым трудом. – Есть и эти окна, и этот стол. На нём лежат книги, которые мы называем Летописью Трёхречья, нашей страны. И в них всё подробно и достоверно изложена история нашего королевства и некоторых близлежащих земель. Причём, летопись эта не просто пылится в комнате, а дополняется с каждым днём. Сама собой. И всё, что в ней написано – правда. Алхимик её всегда очень внимательно изучает. Он утверждает, что пишет всё это невидимый Летописец. Теперь мы знаем, что Летописец – это ты. То есть, ты сведущ во всех событиях, которые происходят в нашей стране. Допускаю, что ты волшебник… Но, кроме Летописи есть ещё и Пророчества. – Эдвард кивнул на пачку черновиков, которыми Алхимик только что потрясал. – И то, что написано в них – сбывается. Не всегда, но по большей части. Это нас и тревожит. Эти записи предполагают долгие смутные времена для наших земель, но сдаётся нам, что ты способен как-то повлиять на будущие события, изменив эти Пророчества, поскольку они иногда меняются сами по себе. Вернее, вносишь эти поправки ты. То есть, ты как-то умеешь видеть наше будущее, верно?

– Ага, – кивнул Никита. – Я называю это черновиками.

Столь серьёзная интонация, с которой этот ролевик произнёс эту речь, весьма его забавляла. Если быть точнее, то он едва сдерживал смех. Теперь от замешательства первых минут не осталось и следа. В общем, ему стало даже интересно, в какую сторону поведёт разговор этот полоумный. Никита, просто из желания хоть как-то отомстить за столь вероломное вторжение в собственную обитель, решил подыграть этому ряженому. Но, на сухую заниматься этим как-то не очень…

Он открыл дверцу серванта, где за стеклом выстроился в ряд набор рюмок из тонкого хрусталя. Рюкзак лежал на полу у ножки табуретки. Никита достал оттуда бутылку и налил коньяку в рюмку почти до самого верха. Без кофе, и без закуски. Прямо, как аристократ, понимаешь…. Предлагать выпивку «гостям» он и не думал. Обойдутся. Достаточно того, что этот круглый боров без спросу схарчил половину еды, хранящейся в холодильнике.

– В общем, я понял всё так, – рассуждал теперь Никита, неспешно прохаживаясь туда сюда по комнате, что твой Шерлок Холмс. – Мир, который я описывал в своих книгах каким-то образом, обрёл реальность. Следовательно, воображение способно создавать материальные вещи из ничего. Да что там, вещи – целые вселенные. И то, что я придумываю, теперь происходит на самом деле. То есть, вы, и Трёхречье со всеми его королями, драконами, битвами и прочим – реальны. То есть, в какой-то степени, где-то там далеко, происходят те события, которые я выдумал, со всеми его персонажами. И эта комната, которая является моей творческой обителью, находится одновременно и в этом мире, и в вымышленном, одновременно.

– Не знаю наверняка, насколько он вымышленный, – почти с обидой приметил Советник. – Для нас Трёхречье и его земли существуют испокон веков. Но, тебе ведь виднее, мудрейший.

– Ну-ну, – кивнул Никита. – И вы, каким-то образом, используя промежуточное состояние моей квартиры, вы оказались в этом мире.

– Точно. Только, чародею пришлось использовать колдовство, чтобы мы тебя смогли встретить. Он довольно сильный волшебник…

– И чародея этого, открывшего коридор между измерениями, зовут Штар.

– Точно! Ты знаком с ним?

– Конечно. Это ведь персонаж из моих книг. Короче, скажу так. Я ни разу не сталкивался с домушниками, тем более в своей квартире, но совершенно по-другому представлял то, как они могли бы объяснить, какого чёрта делают в чужом доме. Вы превзошли мои ожидания. Аплодирую стоя. Какой спектакль мы разыгрываем? «Чернильное сердце»? Или, «Иван Васильевич меняет профессию»?

– Домушники, – повторил Алхимик, до этого стоявший в отдалении, вежливо набрав в рот воды. – Ты смеешь называть нас воришками?! – Теперь и этому увальню взбрело в голову хвататься за нож.

– Уймись! – гаркнул на него «Советник». Алхимик тотчас же застыл. – Не забывай, где находишься!

– Верно, – подхватил Никита, ни капли при этом не испугавшись (то ли не успел, то ли коньяк так быстро ударил в голову). – Ведь ты живёшь на свете и топчешь ногами землю только благодаря мне. Захочу, и ты проведёшь остаток жизни за решёткой в Сумрачной Башне.

– Ну, конечно. Короля, выходит, ты отправил к праотцам только из прихоти, – пробурчал Алхимик.

– Я же сказал, помолчи, – повторил Эдвард, на этот раз сквозь зубы. – Кстати, а действительно, зачем?

– Видите ли, – принялся объяснять Никита. Много чести, конечно, пускаться в эти объяснения, но раз уж начал… – Это персонаж… простите, король Стеван, он вроде как изжил себя. Я не могу представить, что бы о нём ещё написать. Вернее, придумал бы, конечно, но всё это было бы уже не столь ярко. Вторично, понимаете? Да и читательской аудитории нужна встряска. Это для того, чтобы эпопея не превратилась в унылую тягомотину, где по кругу происходят одни и те же события.

– В общем, не захотел повторяться, – резюмировал его путаную речь Алхимик.

– Верно. Нужен свежий поворот сюжета.

– Ну да, – посетовал Советник. – И ради этого ты решил устроить тридцатилетнюю смуту. Именно тогда, когда мы усмирили всех супостатов и готовы были зажить в мире и процветании, ты изволил сделать нашу жизнь ещё тяжелее. Хорошенький поворот, ничего не скажешь.

– Хотите, чтобы я вернул в сюжет Короля Стевана? Отменил его смерть?

– Нет, – задумчиво нахмурился «Эдвард». Мы сами видели смерть короля. Его уже не вернёшь. Да и народ, узнав о воскрешении, может отнестись к этому не так, как мы рассчитывают. Люд тёмный, может воспринять чудесное оживление как происки Тёмных Сил. Бесовщина не подойдёт. Бунта нам ещё не хватало. Но вот, три десятилетия Смутного Времени – это перебор. Его, разумеется, тоже не избежать. Брат Стевана обязательно решит пойти на нас с войной. Но, следовало бы сделать этот тёмный период как можно короче.

Никита энергично замотал головой:

– Ни в коем случае!

– Что этому мешает?

– В таком случае, мои книги перестанут читать. Это же героическое фэнтези! Там всегда должны возникать какие-то проблемы, требующие решений. Вам-то этого не знать! Это, так сказать, базовый формат истории. Я ведь не пишу слюнявые романы о любви и феях с единорогами, порхающими над ромашковым полем. Это, конечно, тоже есть, но не в решающей степени. Тогда история просто «сдуется», и читатель отвернётся от меня. – Никита на пару секунд замолчал, ожидая, когда новая мысль сформируется в голове и превратится в слова. – Ну, вот смотрите, – продолжил он. – Весь ваш мир, смог бы он стать таким настоящим, если б я писал всё просто «в стол»? Определённо, нет. А ведь это может произойти, если я пойду у вас на поводу и поверну историю так, как того хочется вам. Он ожил не только потому, что я что-то там сочинил. В коллективном сознании тысяч читателей он тоже сформировался и обрёл реальность. Полагаю, именно совокупность всей ментальной силы этого огромного «коллектива» и стала той причиной, по которой мир Трёхречья… материализовался. Все мои читатели, ролевики, критики – все они стали той искрой, которая зажгла эту вселенную, вдохнула в неё жизнь. Трёхречье живёт не только во мне, но и в них. А что станет, если история станет никому не интересной? Её просто забудут. И некогда живой мир просто завянет, и обратится в прах. Не будет ничего – ни гор, ни долин, ни, кстати, вас! Вы – исчезнете, всё Трёхречье – исчезнет, если никто не будет о нём знать.

Конечно, он не верил ни одному их слову. Просто старался говорить их языком, чтобы те поняли. А как ещё вести диалог с теми, у кого мозги набекрень, и по ком дурдом плачет? Впрочем, самому себе он начинал невольно верить. То есть, хотел, чтобы собственные слова не были полнейшей чушью, а всё-таки согласовывались с действительностью. С одной стороны, сочинять фантастические истории, и даже начинать немного верить в них, конечно же, здорово, а сила воображения – великая штука и всё такое… Но всё ж, с другой, Никита был реалистом и мог отделять собственные фантазии от серой окружающей реальности. Настоящая жизнь – вовсе не сказка. Здесь он просто увлёкся, на время позабыв, кто перед ним находится.

Помнится, на втором, или третьем томе, он точно так же отстаивал свою точку зрения на очередной поворот сюжета, который не совсем устраивал редакцию. И отстоял! Оказался прав! Теперь его книги главред подписывает в печать безоговорочно. Теперь он был уверен, что по части выхода текста в печать, с последним моментом (с тем самым, где Король почил в бозе) трудностей никаких не возникнет.

– Я думаю, – многозначительно произнёс Советник Эдвард, – есть решение, которое позволит обойти все эти моменты.

– Вот как? И какое?

– Время Смуты можно будет укоротить в том случае, если на престол взойдёт новый Король. Тратить тридцать лет на поиски достойного претендента – непозволительная для нас роскошь. Мы можем потерять державу. Длительный период Безвластия приведёт к развалу страны.

– Ну, почему же? – парировал Никита. – Вы, Эдвард, будучи Регентом, и так окажетесь Правителем, наделённым теми же властными инструментами, что и настоящий Король. В ваших силах предотвратить развал Королевства. Всё в ваших руках.

– Сомневаюсь. Надо мной будет довлеть титул «недокороля». Народу нужен настоящий правитель. Ты же сам знаешь, сколь великую роль играют символы. Таким символом, непременно, должен быть истинный Король. А Закон Короля Стевана не позволяет мне им стать. В Пророчестве не сказано, что я способен пройти Испытание. Скорее всего, амбиции на престол верно обернутся для меня смертью во время его прохождения. А уж такой риск опасен для державы – безвластие станет полным. К тому же, я предпочитаю оставаться на вторых ролях – это моё место.

– То есть, по-вашему, я должен подогнать сюжет так, чтобы новый Король взошел на престол как можно скорее?

– Было бы хорошо так. Но, видишь ли, такой вариант не выглядит для меня надёжным.

– Почему же?

– Допустим, ты пообещаешь мне сделать так. Но, как только я и Алхимик уйдём отсюда, ты вернешься к первоначальному своему плану. Предпочтёшь продолжать историю так, как задумал ранее. Ведь слово может ничего не значить, не так ли? – Эдвард сложил руки на груди. – Поэтому, я считаю, что будет правильнее, если ты отправишься с нами в Трёхречье. И именно ты станешь Королём.

– Я?

– Ну, да. Лучшего претендента и придумать нельзя. О Трёхречье ты знаешь больше, чем кто-либо другой – ведь ты сам его создал. И как справляться с возникающими угрозами никто лучше тебя не знает. Ты в курсе всех потребностей державы, знаешь всю внешнюю и внутреннюю политику. С любым из жителей нашего мира ты, так сказать, на короткой ноге. Знаешь о чём думаю я, и о чём думает любой из наших друзей или врагов. К тому же, как пройти Испытание, тебе известно. Так что, уверен, ты его пройдёшь без проблем.

Никита одним глотком осушил рюмку, даже не почувствовав, как коньяк обжёг горло.

– В таком случае, некому будет дальше сочинять историю. И оставаться она должна такой, какой я её придумал.

– А разве в этом будет необходимость? Ведь, ты сам будешь её вершить.

– Нельзя быть таким уверенным, что всё сработает именно так, как вы это предполагаете. Много что может случиться. И я никак не смогу подстраховать ситуацию отсюда. Лучше, чтобы я оставался дома, за пером и бумагой.

– Согласен, – задумчиво кивнул Советник. – Очень может быть, что ты прав. Но, дело в том, что всё уже случилось.

– Случилось что? – непонимающе заморгал Никита. Тон, с которым была произнесена последняя реплика, его, как минимум, насторожил.

– Взгляни за окно.

Никита на переставших вдруг слушаться ногах неуверенно прошествовал к окну. За ним, вместо глазеющего квадратами окон фасада соседней типовой многоэтажки, расстилался аккуратный зелёный луг. Ослепительно белые облака плыли в синем небе в сторону величественных гор, перерезающих далёкий горизонт. Белый пегас неподалёку пощипывал травку, лениво свесив крылья. Поодаль были видны рассыпанные по равнине домики со скатными крышами.

Он открыл окно, чтобы убедиться, на самом ли деле всё это. В проём дохнул свежий воздух, наполненный ароматом цветов и травы. В квартиру проник щебет птиц и приглушенный собачий лай, доносящийся откуда-то издали. Никита потёр глаза и снова их открыл. Ничего не изменилось. Вся та же красочная пастораль.

– Это то, что я думаю? – вдруг охрипнув пробормотал он.

– А разве не узнаёшь? – Советник Эдвард выглядел довольным. – Трёхречье. Такое, которое оно есть.

– Это не по-настоящему, – попытался возразить Никита.

– Ну, так ущипни себя.

Ущипнул.

Не проснулся. Вернее, не спал…

Честно говоря, всё это напугало Никиту весьма серьёзно. Одно – сочинять книжки про попаданцев в волшебную страну, и совсем другое – самому в ней оказаться.

– Это невозможно, – заявил он, и почувствовал, как собственная фраза придаёт ему уверенности. – Не может быть – и всё тут.

Советник пожал плечами и спокойно сел в пустующее кресло, вальяжно закидывая ногу на ногу:

– К этому мне нечего добавить, друг мой.

Растущая уверенность исчезла без следа. Он прижался спиной к прохладной стене.

– А как же… я же в своей квартире!

– Исходя из всех предпосылок, помещение это, ни что иное, как место Силы. Здесь она называется Странной Комнатой. По-видимому, она находится одновременно и здесь, и в том мире, где ты до сегодняшнего дня жил. Или, наполовину здесь, наполовину там. Полагаю, сей факт закономерен.

– Возвращайте меня обратно. Срочно!

Эдвард развёл руками:

– Боюсь, не получится.

– Как это, не получится? Да, я…

– Чародей говорит, что наладить «мост» между двумя мирами возможно только в часы солнечного затмения. В другое время магия, перенёсшая нас сюда, не работает. Затмение уже прошло. К тому же, он сказал, что сей чудодейственный труд отнимает очень много сил, да и рискованный он весьма. У чародея сил хватило только на один раз. И более – не будет. Он ослабел, и столь сильного волшебства уже совершить не сможет никогда в жизни. Выходит, наступление следующего затмения ничем нам не поможет. Обратной дороги нет.

– А другой колдун?..

– Других я не знаю. Этот чародей, Штар – самый сильный из известных мне. Он пожертвовал своими способностями, чтобы доставить тебя сюда. Представляешь, на что ему пришлось пойти?

– Угу, представляю.

Плевать ему, вообще-то, на этого «чародея». И на этого Эдварда – тоже.

– Послушай, ты же сам отождествлял себя с тем самым новым Королём, который придёт и всё наладит. Ник Олен. Так написано в Пророчествах. Эй, Алхимик, что за имя было написано в Летописи? Как звали автора?

– Ни-кита Олей-ни-ков, – запинаясь ответил тот.

– Очень созвучно, не находишь?

И тут, Никита не выдержал. Он оттолкнул от себя «Советника» и пронёсся к двери. Выскочив пулей в коридор, он замер в нерешительности. Это не было похоже на лестничную шахту, которую он привык преодолевать каждый день по нескольку раз. Ни лифта, ни лестницы здесь не оказалось. Был вокруг только узкий коридор со сводчатыми стенами из грубо отесанного камня. Ни одной лампочки. Длинная рукотворная пещера освещалась неровным коптящим пламенем факелов, установленных рядами под наклоном в железных бра. В каком направлении бежать теперь, он знать не знал. Да и есть ли разница. Он стремглав побежал в том направлении, куда глядели его глаза. Преодолев сквозь полутьму, пожалуй, метров тридцать, он едва не проскочил проём, выходящий на лестницу. Та винтом нисходила вдоль округлой стены. О стандартах высоты ступеней тут, похоже, слыхом не слыхивали. Раза два, или три, Никита, лишь каким-то чудом не споткнувшись и не переломав себе ноги, сбежал вниз. Тяжёлая дубовая дверь, отороченная кованым железом, с трудом поддалась, и он выбрался, наконец, на свет.

Под ногами зеленела трава. Простор впереди был ещё более огромен, чем то выглядело из окна. Небо изгибалось над ним необъятным куполом. Никита оглянулся. Королевский дворец выглядел в точности, как он себе его представлял: здание из белого камня с башнями, многоцветными окнами, островерхими крышами, увенчанными шпилями с королевскими знамёнами, что полоскались на ветру.

Он не мог поверить своим глазам. Но, что то подсказывало ему: всё это по-настоящему.

Пегас перестал щипать траву и взглянул на него с интересом.

Слышался птичий щебет, стрекот насекомых, доносился звон колоколов из Города Света, в середине которого располагалась монаршая усадьба.

Слишком неожиданно всё случилось. Слишком невероятно… Тому, что Никита сейчас чувствовал, имелось модное словосочетание. Когнитивный диссонанс, вроде бы.

И тут, земля под ногами покачнулась.

* Да здравствует Король. Глава 4.

Ледяная вода, которой Никиту окатили с ног до головы, вернула ему способность слышать и чувствовать свои руки, ноги и землю, на которой лежало его тело. Солнечный свет силился проникнуть сквозь закрытые веки.

– Хлипковат он что-то для будущего Короля, вы не находите, Ваше Благородие? Чуть что – сразу в обморок упал. Прямо как кисейная барышня…

– Ничего, встанет на ноги. Будем считать это «культурным шоком». Привыкнет.

– Думаете?

– А что тут думать? Деваться-то ему некуда. Да и у нас выбор-то не ахти какой. Другого претендента на трон у нас нет и, в скором времени, не предвидится. Придётся работать с тем, что есть. Эй, Жак, плесни-ка ещё водицы, а то наш престолонаследник слишком медленно приходит в себя.

Никита собрался уже возражать, выкрикнув «Хватит!», но успел лишь открыть глаза, когда очередная порция студёной воды волной хлестнула его в лицо.

Захлебнувшись, он резко сел и, откашливаясь, протестующе замахал руками.

– Вроде, ожил, – констатировал Алхимик.

– Иди прочь, – лениво распорядился Советник.

Слуга, не выпуская из рук опустевший деревянный ушат, поспешил откланяться и удалиться туда, куда его отправили.

– Вообще-то, – кое-как отдышавшись, заявил Никита, – перед Королём положено преклонять колено, а не лить ему водой в морду. Аккуратней вы с августейшими особами-то, господа хорошие.

– Всё верно, конечно, – согласился Эдвард, протягивая руку, за которую Никита тотчас ухватился, вставая на ноги. – Но пока ты ещё не король. Лишь кандидат на замещаемую должность. Когда станешь им, я, разумеется, буду соблюдать субординацию как положено. Но, пока продолжается междуцарствие, я остаюсь Регентом. И вроде как, сейчас, старше тебя по званию…

– Прошу прощения за мои слова, – язвительно фыркнул Никита, ещё отплёвываясь после столь освежающего душа. Выгляжу как крыса после наводнения, думал он, оглядывая себя. – Бес попутал, о, Великодушный. Не вели казнить.

– Так бы и сделал, непременно, – скривился Эдвард. – Но, с тобой поступить так не могу. Что ж, пользуйся ситуацией, пока это возможно. Я понимаю…

– Ага. Поучтивей в следующий раз попрошу обращаться с персонами голубых кровей.

* Да здравствует Король. Глава 5.

Следующим утром Никита проснулся в надежде, что всё пережитое накануне было не более, чем сном. Лёжа в кровати, не раскрывая глаз, он убеждал себя в том, что вчера, незаметно для самого себя, употребил весь коньяк и всё, что он помнил, было лишь игрой его разогнанного алкоголем воображения. Бывает же так, что некоторые фантазии кажутся неотличимыми от реальности. Правда, допиться до белой горячки, он не мог в принципе. Да, и голова не болела, как ей надлежало бы после изрядного возлияния… Открыть глаза, или же повременить, растягивая как можно дольше состояние суперпозиции между надеждой и действительностью?

Открыл.

На его квартиру это было не похоже. Просторная комната с занавешенными окнами. Бревенчатые стены, деревянная мебель, выглядевшая избыточно тяжёлой, потолок, он же крыша, удерживаемый мощными балками и раскосами из брёвен. Картины с изображениями героев и королей. Толстый ворсистый ковёр с изысканным орнаментом, покрывающий пол возле кровати. Всё это он уже видел… вчера.

Значит, не сон.

Посередине комнаты на укрытом чистой скатертью столе ждал завтрак: фрукты и зелень в плетёных из лозы тарелках, жареная птица на серебряном блюде, глиняный кувшин (наверно, с парным молоком), «что-то ещё» в чугунном горшке, накрытом крышкой. В углу возле входа разместилась деревянная купель, обтянутая железными обручами; над водой неспешно поднимался пар. Рядом на стуле с высокой спинкой аккуратной стопкой уложена свежая одежда, под ним – начищенные до блеска сапоги.

Никита приблизился к окну и отодвинул занавеску. Его встретил всё тот же пейзаж.

Он никуда не вернулся. Неужели он здесь окончательно и бесповоротно? И ту жизнь, к которой он привык, теперь никак не вернуть? Не будет теперь утренних пробежек в парке, походов в бассейн по вечерам, кино и сауны раз в неделю? Не будет пива из холодильника, футбола по телевизору, переписок в мессенджерах с поклонниками его творчества, встреч, конвентов, отдыха на берегу моря? Центрального отопления, воды в кране, посиделок с друзьями и прогулок с Еленой (пусть, они и не так давно знакомы, но всё-таки…) по ночным улицам? От этих мыслей ему стало невыносимо…

Служанка, юная босоногая прелесть с вьющимися волосами, влетела в дом, услышав его истошный крик. Испуганная, она застыла у двери:

– Что случилось, благородный господин? – запричитала она. – Я слышала, как вы кричали…

Никита обнаружил, что стоит на коленях посередине комнаты, обхватив голову обеими руками.

– Ничего не случилось, – смущённо пробормотал он, поднимаясь на ноги. – Тебе просто показалось.

– Если вашему высокородию не понравилась еда, или вода в бочке недостаточно горяча…

– Нет-нет. Всё в порядке. Как тебя зовут?

– Астра.

– Ступай, Астра, – как мог мягко произнёс он. – Я позову, если понадобится помощь. Всё хорошо.

Та, опустив взгляд, повернулась и исчезла за дверью.

Набрав полную грудь воздуха, Никита попытался успокоиться. Вроде, получилось. Ненадолго, правда. Раздевшись, он залез в бочку, надеясь, что горячая вода как-то поможет расслабиться. Немного помогло. Ну, в конце-то концов, взять и утопиться в этой деревянной ванне – не самый лучший выход.

Но, в итоге, искупавшись и одевшись в принесённые ему одежды, а потом, позавтракав (с удивлением, Никита, вначале подумав, что кусок в горло не полезет, обнаружил, что голоден как волк), он ощутил охватывающую его тяжёлую депрессию. Случившееся с ним – бесповоротно.

В этих стенах ему стало невыносимо тесно. Даже, дышать стало вдруг как-то тяжело. Натянув на ноги сапоги (оказавшиеся, как ни странно, подходящими точно по размеру), накинув на плечи украшенный красивой вышивкой камзол, он вышел из дома, стремительным шагом направившись прочь. В какую сторону? Да, не всё ли равно? Он не знал ни маршрута, ни цели.

Он миновал обширную дворцовую лужайку, совершенно пустую в этот час (вчерашний пегас сегодня не почтил это место своим присутствием). Добравшись до рощи, долго бродил среди деревьев, жалея себя и тоскуя по внезапно утраченной прошлой жизни. Что дальше делать? Он не знал. Бежать? Только вот, куда? И откуда? Из собственной головы? Сотворив этот мир, проработав его в мельчайших подробностях, он оказался в нём в изгнании. Причём для этого буквально всё сделал он сам. Знай он о том, что судьба преподнесёт ему такой поворот, стал бы он углубляться столь глубоко в собственную воображаемую вселенную?

Добравшись до петляющего меж осиновых стволов ручья, он остановился, осознав вдруг, что знает эту местность как свои пять пальцев. Вон там, дальше, начинается небольшое возвышение. Преодолев его, окажешься у обрывистого берега реки с названием Лара, одной из тех самых трёх рек, давших топоним «Трёхречье». Если пройти вправо, минут через десять пути доберёшься до подвесного моста, перекинутого к началу ущелья Ветреной скалы. Да, ему знаком каждый уголок, во всяком случае, в близлежащей местности он не заблудится. Однако ж, сколь бы скрупулёзно он не прорабатывал географию воображаемого мира, он был столь огромен, что представить каждый отдельно взятый клочок земли было невозможно. Пробелы в этих его «знаниях» обязательно должны существовать. То же самое и с жителями многочисленных государств и общин – не мог же он знать каждого из миллионов людей, как говорится, «в лицо».

Ему пришло в голову, что настолько удаляться от дворца было опрометчиво. В округе могут водиться дикие звери, да и разбойников никто не отменял… Повернуть и выйти в город? Тоже, не совсем умно. Жители его не знают и, увидев чужестранца, отнесутся к нему, по меньшей мере, настороженно. Его легко могут обчистить местные воришки, или схватят стражники – плевать им на то, кто он такой. Сколь бы не лепил он из Трёхречья воображаемую «страну мечты», заданные им же самим правила, оставляли место для множества опасностей. Здесь царит средневековье, и эта дикая среда не будет благожелательна к человеку, привыкшему к тепличным условиям индустриальной цивилизации.

Разумнее будет вернуться назад к дворцу и, хотя бы первое время не разгуливать по округе без сопровождения.

Он пошел по тропе в обратном направлении, невольно прибавив шаг. Выйдя из рощи на открытую местность, он увидел правящего в его сторону всадника на чёрном коне. В человеческой фигуре он узнал Советника.

– Куда ты пропал?

– Просто решил прогуляться.

– Я уж собирался поднимать дворцовую стражу на поиски. Ты бы так не ходил один. Не случилось бы чего, – сказал ему Эдвард, спешившись

– Я это уже понял, – признал Никита. – Быстро меня хватились.

– Не хватало, чтоб тебя волки сожрали. Глупая была бы смерть. Больше так не рискуй. Ты должен понимать, что несёшь ответственность не только за себя.

– Ну вот, – проворчал Никита. – Не успел родиться – уже всем должен.

– А как ты хотел, друг любезный? – усмехнулся Эдвард, но тут же сделался серьёзным. – Вообще-то, я за тобой по делу.

– Вот как?

– Собираюсь показать тебе место завтрашнего Испытания.

– Завтрашнего?

– Завтрашнего.

– Так скоро? Ты же говорил «третьего дня»…

– А чего тянуть? Тем более, обстоятельства складываются так, что это действо следует совершить как можно скорее.

– Но, это слишком… неожиданно! – запротестовал Никита. – К этому, ведь, готовятся, верно?

– Если враг решит напасть, он будет тебя спрашивать, когда тебе будет удобно его встретить? Да-да, ответишь ты, приходите, только в следующую пятницу после полудня – я, как раз, подтяну все запланированные дела, приготовлюсь хорошенько и обязательно приду. Трёхречью нужен правитель, готовый отстоять державу. Чем дольше продлится безвластие, тем…

– Понял, понял. Державе нужен объединяющий символ. И символ этот, конечно, король, как же иначе? – Он вздохнул.

– Всё правильно ты понял. Прислуга уже приготовила для тебя коня.

– Коня? – Никита застыл на месте.

– Да. Отправимся верхом. Путь не такой близкий, а нам к вечеру нужно обернуться. Что-то не так?

– Ммм… да, нет. Всё в порядке…

* Да здравствует Король. Глава 6.

– Ты что, верхом никогда не ездил?

– Ну, почему, не ездил? – замялся Никита. – Раза два, в детстве, в парке аттракционов…

– Всё понятно, – выдохнул Эдвард. – Эй, стремянной, иди сюда. Позаботься об этом человеке.

Тот, видать, не особо оказался доволен таким приказом – вроде как чин не самый маленький. Но, перечить регенту не рискнул. Он помог Никите управиться со стременами и залезть в седло, после чего взял в руку поводья и повёл скакуна из стойла. В общем, путь занял заметно больше времени, чем следовало. Эдвард вёл коня шагом. Кроме стремянного их сопровождали четверо вооружённых охранников из Королевской стражи, по сути дела, местного элитного отряда.

Всю дорогу Никита смущённо молчал, то и дело припоминая слова Алхимика: «хлипковат он для Короля-то». Лишь изредка, да и то, по необходимости, перебрасывался короткими фразами с Советником.

Они проехали по центральной городской улице, миновали главные ворота. По традиции, вспомнил Никита, король в день коронации должен проехать верхом по главной улице города. Обыватели со смеху животы надорвут, увидев его джигитовку.

Оказавшись за городом, процессия перебралась на противоположный берег по широкому каменному мосту. Дальнейший путь пролегал по пыльной грунтовой дороге мимо леса. Никите всю дорогу чудились разбойники, крадущиеся за ними средь ветвей и кустарника. Он чувствовал себя немалой обузой, поскольку передвижение шло практически пешком, и все они окажутся лёгкой мишенью в случае нападения.

Эдвард ехал первым. Он повернул коня на отходящую вправо тропу, едва заметную средь зарослей. Тропа, по сути русло пересохшего когда-то давно ручья, вела вверх, над кронами растущих впереди деревьев просматривалась макушка скального массива. Где-то у его подножья и находилась цель их пути.

Они поднялись на удивление быстро. Лес расступился, открыв взгляду почти идеально ровную площадку, упирающуюся в подножье отвесной скалы. Это место было в точности таким, как и представлял себе Никита, описывая его на страницах своих произведений. Тёмное озеро представляло собой почти правильный полукруг воды, подступающей к основанию вертикальной каменной стены. Вход в Грот – разлом в теле скалы, зияющий чёрной глубиной. Сам искомый артефакт находился не столь глубоко, почти у самого входа в пещеру. Глыба из хрусталя поблескивала в лучах заходящего солнца, отражённых от водной глади. Днём этот многогранный сталагмит впитывал в себя свет, а ночью возвращал его бледно-голубым свечением.

– Видишь? – спросил Советник, кивком головы указывая в сторону грота.

– Вижу.

– Эльдар Бесстрашный, основатель и первый король Трёхречья, добыл его в качестве трофея, победив одного из богов Среднегорья. А после объявил, что достанется он лишь достойному, которого призовут в период междуцарствия, то есть, когда родственник по крови не сможет в силу каких-то причин унаследовать престол.

– Иными словами, – предположил Никита, подыгрывая ему, – на то случай, когда Трёхречью будет грозить большая опасность.

Конечно, ему были известны все легенды, связанные с этим местом. Мало того, они были основой разработанного им самим сказочного мира. На самом деле, победа Эльдара в схватке с богом не была результатом лобовой атаки, а в большей степени – хитрости отца-основателя державы. Но, каким бы способом не была одержана, победа была, всё ж, зачтена.

– Не исключено, – кивнул Эдвард. – Согласен, этот трофей не гарантирует праздную жизнь его обладателю. Скорее, наоборот, предполагает немалые трудности, которые придётся ему преодолеть.

– И много было желающих им обладать?

– Хватало. И героев, и жуликов, и дураков, в равной пропорции. Находились глупцы, которые лезли в озеро, чтобы добраться до грота вплавь. Никто из них не доплыл – подводные демоны не дремлют ни минуты. То же касается и тех, кто пытался переплыть озеро на плоту или в лодке. Кого-то спускали на верёвке с верхушки скалы. Был даже случай, когда несчастного забрасывали катапультой на тот островок. Ничего у него не вышло. Кто-то выживал, кто-то погибал. Да и хрусталь никому не поддался. Ни топором, ни палицей, ни каким-то ещё орудием, разрушить его не удалось. Дело в том, что ни один из охотников за трофеем не желал понимать, что достаться заключенный в глыбе предмет должен лишь единственному человеку. Тому самому Достойному. Таков завет Первого Короля, подкреплённый наложенными на этот камень колдовством придворного мага Нура, сильнейшего из чародеев Трёхречья за всю историю.

Эдвард всё говорил. Никита его уже не слушал. Да и что нового тот может ему рассказать?

Тёмное зеркало озера, окружённое каймой пустой мёртвой земли, смотрело тысячами глаз его потусторонних обитателей. Никита вздрогнул.

* Да здравствует Король. Глава 7.

Они вернулись уже затемно.

После ужина Никита отправился в своё скромное жилище. Отослал прислугу, оставшись один. Сон не шёл. Усевшись на скамью возле крыльца, он просто смотрел на звёзды и узкий серп Луны. Наслаждался стрекотанием насекомых и мелодичным негромким смехом ночных фей, что порхали над дворцовым садом.

Утро третьего дня после затмения. Дня Испытания. Уже завтра. Эдвард объяснял, что на третий день Светлые и Тёмные силы сходятся около Грота. Именно тогда претендент имеет возможность добыть королевский артефакт. В другой день камень не поддаётся. Важно то, какие из Сил возьмут верх. Следовательно, с равной вероятностью претендент может как завладеть им, так и погибнуть.

Второй вариант Никиту не устраивал совсем. Вероятность остаться навечно на дне мёртвого озера пятьдесят на пятьдесят – слишком негативный сценарий на завтрашний день.

Бежать? Сегодня ночью. Это представлялось, в общем-то, выполнимым. Он даже мог представить, в каком месте его никогда не смогут найти, а он сможет там выжить сколь угодно долго. Земли Изобилия существовали, хотя большинство «местных» считали их не более чем красивой легендой. Впрочем, даже надобности отправляться столь далеко, не было. Например, он мог добраться до какого-нибудь из летающих островов и остаться там навсегда, не особо заботясь о поисках пропитания.

Но насколько честным станет такой «подвиг»? Может ли он поступить с этой страной таким образом? Бросить всё на самотёк и устраниться от любых проблем, закрыв глаза и спрятав голову в песок? Ведь все жители Трёхречья, да и всех остальных территорий – это, с некоторого разумения, его дети. Его творения. Хорош же Создатель, который предпочтёт позорно бежать, а не расхлёбывать кашу, которую сам же и заварил.

Нет, он не может поступить так с этим миром. Единственным верным решением будет примириться со сложившейся ситуацией, принять этот мир как дар, как осуществление мечты всей жизни. Ведь он, на самом деле, хотел, чтобы всё произошло именно так.

Готов ли он, если так будет нужно, умереть за всё это? Он не знал. Всё выяснится только в самый последний момент. Самое большее, чего боялся, понял он, так это сдрейфить, едва оказавшись у кромки воды. Такого позора он не простит себе до скончания своих дней.

Если умрёт, решил он, то так тому и быть. И эта мысль почему-то его успокоила.

Выбросив все эти мысли из головы, он отправился в опочивальню. Самое лучшее, что он может сделать для завтрашнего дня, так это хорошенько выспаться.

* Да здравствует Король. Глава 8.

Людей у озера собралось, пожалуй, не меньше сотни. Разношерстная людская толпа собралась, должно быть, ещё на рассвете. Дворцовая свита, заседатели Совета, летописцы, наблюдатели из приграничных земель (судя по одеждам), простые обыватели, пришедшие сюда из города.

Никита спешился. Легонько похлопав коня по щеке, он передал поводья стремянному. Собравшиеся расступились, образовав живой коридор до самой границы озера. Он шагал по заросшей травой тропе, чувствуя на себе взгляды присутствующих. При этом, никто из них не издавал ни звука: не было слышно голосов и даже шепота. Лишь иногда доносился шелест одежды, да изредка – нечаянное позвякивание металлических предметов.

Лучи восходящего солнца скользили по зеркалу воды (отчего она казалась совсем чёрной), заглядывали в устье грота и искрились в неровных гранях хрустальной глыбы. Вмурованный в неё меч сиял не тусклее самого солнца, слепя глаза даже с такого расстояния.

Там, где переставала расти трава, заканчивался и людской коридор.

Ступив на мёртвую почву, Никита замешкался. По спине предательски пробежал холод. Шевеление тварей под водой становилось всё заметнее. Они с нетерпением ждали, когда он шагнёт в воду.

Только бы не сорваться, не поддаться сиюминутной слабости, и не дать стрекача. Он живо представил себе, как в страхе бежит прочь, догоняемый презрительным свистом и смехом зрителей.

Успокойся, вдохни глубже, сказал он себе. Ты создал этот мир. Ты властен над ним, а не он над тобой.

Остановившись у кромки воды, он медленно стащил с ног сапоги. Босые ноги коснулись прохладной земли. Зловещая гладь Чёрного озера, плоская, как зеркало, смотрела на него. Вода пошла рябью, едва он приблизился к кромке воды. Что-то зашевелилось под поверхностью всего на расстоянии нескольких шагов; похоже, это была спина какого-то существа.

Никита закрыл глаза, сосредотачивая в себе все мыслимые силы. Невидимая энергия проникла в его существо, заструилась по жилам. Уверенность внутри росла. Да, он преодолеет этот путь.

Конечно, это было игрой краплёными картами. Ему были известны все заклинания на любой «случай жизни», а если и нет, то что ему стоило придумать новые? Вся работающая в этой вселенной магия – это его собственная «инженерная разработка». Он знал, как можно привлечь себе на помощь высшие силы, представлял их необходимое качество. Самое главное – не ошибиться. Кто бы ни придумал окружающую действительность, существует она, всё-таки согласно установленным законам, иначе не быть ей цельной и самодостаточной.

Он осторожно ступил в воду. Гладь пошла рябью. Ещё шаг. Босые ступни не коснулись дна. Поверхность спружинила и удержала его. Вперёд. Его губы шевелились, шептали необходимые слова и обороты. Древний язык, переданный в дар богами первым жителям Трёхречья, заключающий в себе всё волшебство мира, где разум формировал реальность, лился из его уст таинственной мелодией.

Ещё один шаг. Вода не давала ногам достичь дна. Он шел по гладкой поверхности, чем дальше, тем увереннее. Людские голоса за его спиной смолкли, и даже ветер утих, перестав шелестеть листьями деревьев. Никита смотрел себе под ноги, честно заметить, сам удивлённый тому, что с ним происходит. Он видел своё отражение в чёрном зеркале, на фоне неба и нависающих в нём облаков. Молчание теперь было гробовым и продлилось оно до того момента, пока Никита не достиг островка, шагнув на твёрдую каменистую почву. Всеобщий удивлённый возглас, прозвучавший почти в унисон, был ему наградой за преодоление первого препятствия. Водяная нечисть успокоилась и ушла на дно.

Камень теперь был перед ним. Он коснулся холодной поверхности.

Артефакт получит Достойный.

Хрустальная глыба таяла от тепла его рук подобно льду. Никите в этот момент припомнил о множестве физических модификаций водяного льда, некоторым из которых вовсе не нужна низкая температура.

Меч в камне. Изъезженное литературное клише. Но его воздействие на читателя от этого не стало слабее. Никита не прогадал, использовав его на страницах своих литературных опусов. Символ очень яркий, чтобы ему простили такое заимствование. Его рука растопила уже достаточную прореху в хрустальной толще, пальцы коснулись рукояти меча, потом сомкнулись на ней. Он потянул оружие на себя, и оно поддалось, пусть плавящийся камень и оказывал сопротивление.

Рукоять из золота, клинок из железа – добытых богами в недрах Солнца, ещё в те времена, когда оно было молодым. Меч был красив – настоящее произведение искусства, ради которого любой музей, пожалуй, заложит в ломбард все имеющиеся экспонаты. Но, кроме этого, это было грозное оружие, под завязку «заряженное» магией.

Никита выдернул меч из камня, почувствовав его тяжесть в руке. Вышел к краю острова и победно воздел острие клинка к небу. Он был готов поспорить с кем угодно, что увидел исходящий от него стремящийся ввысь луч света.

Потом опустил меч, направив его на гладь озера. Вода перед ним расступилась, обнажив дно.

* Да здравствует Король. Глава 9.

Минул день. За ним – другой.

Эдвард постепенно примирялся с тем, что мир, который он считал существовавшим испокон веков, на самом деле кем-то придуман. Никита, тем временем, привыкал к тому, что его воображаемая вселенная теперь реальна, чудеса вполне обыденное явление, а окружающие его персонажи – настоящие живые люди, которым так же, как и ему, нужно дышать. В чьих венах течёт красная кровь, которые умеют думать, говорить, смеяться и плакать.

Эдвардом следует держать ухо востро, несмотря на его кажущееся дружелюбие. Пусть, Никита сам и создал этого персонажа, и знал, как он поведёт себя в той или иной ситуации, но насколько всё может измениться? Теперь это был настоящий человек, самостоятельная личность. Причём, человек этот далеко не глупый и обладает собственным мнением. Можно сказать, то, как он развивал этого персонажа, добавлял многочисленные штрихи в его поведении, было лишь началом, моделью личности, базовой программой, которая с исчезновением управляющего агента в лице Никиты, обрела способность действовать по собственному разумению. И даже просто, исходя из тех базовых постулатов, что заложил в него ничего не подозревавший ранее автор, Эдвард без особого труда, и очень скоро, обретёт свой уникальный образ. Вот тут-то, он и перестанет быть предсказуемым.

Амбиций на монаршую корону у него нет, иначе он не преминул бы воспользоваться своим положением регента, чтобы добиться абсолютной власти, вместо того, чтобы вытаскивать Никиту из прежней жизни и, фактически, пытаться усадить его на трон. Для обретения власти он обладал всеми необходимыми инструментами, но пользоваться ими в своих целях не собирался. В большей степени, он видел себя «вторым номером», этаким серым кардиналом, который предпочитал направлять, нежели указывать. Несомненно, он будет мудрым и верным помощником в государственных делах, но ровно в тех границах, покуда его видение вписывается в представляемую им картину, и покуда мнение монарха в основополагающих вопросах будет совпадать с его собственным мнением в контексте того, что является благом для державы. Следовательно, в том случае, если Никита получит корону, с мнением Эдварда придётся считаться и во многом опираться на его советы.

Вдруг Эдвард возьмёт, да и расскажет обывателям правду о настоящем положении дел? Откроет тайну сотворения мира. Как отнесутся жители Трёхречья к тому, что их страна, да и они сами, созданы воображением Никиты? Просто посмеются над этим, как над шуткой? Или станут поклоняться ему как богу? Или же вдруг поймут, кто виноват в их невзгодах и лишениях, смертях друзей и близких, и проклянут его на все времена? Нет, результат может получиться непредсказуемым, и у Эдварда достаточно ума, чтобы понимать это. Он будет хранить эту тайну до конца своих дней.

Никиту короновали в тронном зале Дворца двумя днями позже событий у Тёмного озера. Он принял корону и произнёс торжественную клятву перед коленопреклонёнными подданными. С балкона третьего этажа Дворца продекламировал речь перед толпой пришедших на площадь горожан. Речь он выдал, не обратившись ни разу к записям, которые составлял и правил весь предшествующий вечер. Он говорил о том, каким видит будущее Трёхречья и поклялся выполнить намеченную «президентскую программу» во благо народа. При этом он был искренен как никогда в жизни. Он действительно желал своей стране добра и пообещал даже самому себе, что приложит во имя него все свои силы.

А потом, естественно, был торжественный обед в честь восхождения на престол.

– Ну, вот, дело сделано, – проговорил негромко Эдвард, когда празднование было в самом разгаре. – Осталось женить тебя на какой-нибудь смазливой заморской принцессе, и всё стане хорошо. – Он встал на ноги, подняв вверх полный вина серебряный кубок, и огласил во весь голос: – Слава новому Королю! Да прибудет в Трёхречье вечное процветание!

Зал поддержал его громким ликованием.

Да, Эдвард сыграл свою партию безупречно, протолкнув Никиту на трон. Он привёл к власти человека, знающего об этом мире больше, чем кто-либо другой. Человека, который обязательно станет служить державе во благо просто по факту того, что именно им сотворён этот мир, который, по сути, является частицей его души, частицей его самого. Вытащив его из мира, который был для Никиты «настоящим», он полностью исключил тот фактор, когда мановением воображения он смог бы чинить очередные трудности и невзгоды для страны, просто в угоду развития сюжета. Возможно, он опасался, что Никита всё же будет обладать какой-то неведомой силой, влияющей на вселенную Трёхречья, и упрятав его в темницу, сделал бы только хуже, а так – доверил ему высочайшую привилегию из возможных в принципе. Посему, Никита не может быть на него обижен, и если эта сила всё же присутствует (а, судя по тому, что Никита всё-таки прошел Испытание, Силой он, непременно, обладает), то она не будет применена во вред.

Ну, а вечером, порядком устав от праздничных мероприятий, он удалился в Странную комнату. Сел в кресло, за стол. Привычная обстановка «квартиры» его успокаивала, позволяла собраться с мыслями.

Он знал, что нужно делать. Понимая, как всё «работает» в Трёхречье, он хорошо представлял, как усмирить врагов, что следует сделать для защиты границ на долгие годы, знал подход к «своим» и к соседям – ведь они были хорошо ему знакомы. Чётко представлял себе все имеющиеся рычаги и все вероятные трудности, какие из них и когда придётся решить, а какие достаточно будет грамотно обойти. Смутное время отменяется – он имел чёткое понимание, как его избежать. Больше не возникнет надуманных катастроф. Всё теперь – реальность, и решения придётся принимать тоже настоящие.

«Просто рассуди здраво, – сказал он себе мысленно, и это, как ни странно придало ему уверенности. – Ты знаешь всё об этом мире, в этом Эдвард прав. И знаешь, что и как надо сделать. Просто представь, что пишешь следующую книгу, и всё встанет на свои места. Ведь Трёхречье – часть твоего воображения, твоей души».

Он взял перо и бумагу и принялся составлять план, каким образом поступит в дальнейшем, и к чему его решения приведут. Во всяком случае, первые годы всё вокруг будет действовать по тем алгоритмам, которые он заложил в уже написанных книгах, в своей Летописи. Значит, ему будет проще в этом отношении. А дальше – куда дорога выведет. Но, он был уверен, что к тому времени, когда вымышленная история окончательно превратится в самостоятельную действительность, он научится справляться с настоящими вопросами, что называется в режиме «онлайн».

* Да здравствует Король. Глава 10.

– Что будем делать дальше, как думаешь? – Главный редактор достал из кармана платок и вытер со лба испарину. Жара сегодня такая, что асфальт на улице плавится. Кондиционер в кабинете он запускать пока не стал, опасаясь, что его, взмокшего, тут же продует. Не хватало ещё ангины посреди лета. Лучше, сначала остыть. Он снял пиджак и бросил его на рядом стоявший стул, ослабил галстук и, налив из графина полный стакан воды, осушил его одним глотком.

– Так его и не нашли? – Заместитель примостился на край подоконника.

– Не нашли. Пропал без вести, будто испарился. И следов никаких. – Он искоса поглядывал на новенький типографский экземпляр с названием, выведенным замысловатыми золочёными литерами: «Летопись Трёхречья. Книга пятая. Закон Королей» поверх картинки с утопающим в зелени хрустальным замком, пронзающим безоблачное небо. – Говорят, в последний раз его видели, как он поднимался в свою квартиру. Конечно, его разыскивают, но полагаю, надежды мало. Вот, я и думаю, как нам решить ситуацию. У Олейникова неплохие тиражи. Да что там, на его книгах Издательство и поднялось с колен. Помнишь ведь, как было три года назад – мы чуть не закрылись. Так что, Никита Александрович оказался для нас курицей, несущей золотые яйца. И, представляешь, что будет, если серия с его книжками закроется? Сейчас она всё-таки на вершине популярности.

– Ну, пока всё неплохо. На последнем романе мы хорошо заработаем – его ждут, и тираж будет раскуплен моментально. – Заместитель взглянул за окно на урбанистический пейзаж: высотки, парки, дорожные петли и проспекты.

– Ты ж понимаешь, что это время быстро закончится.

– Ну, можно запустить пару настольных игр по мотивам произведений. К тому же, переиздания предыдущих частей никто не отменял. И ещё, выпустим сборник рассказов. Олейников разрешил напечатать сетевые публикации и подкинул к этому несколько вещей короткой формы, которые нигде не выходили. На ещё один томик, в общем-то, насобираем.

– Так мы, конечно, спасём ситуацию, но это лишь временно. Думаю, наилучшим решением будет продолжать серию.

– Разрешить другим авторам писать фанфики по миру Трёхречья?

– Ну, не всем. Торговую марку «Никита Олейников» мы сливать не станем.

– То есть, никому об исчезновении ничего сообщать не будем?

– Правильно. Никита Олейников должен продолжать сочинять книги и дальше.

– А, понял. Кстати, я заходил к нему домой. В квартире сейчас живёт его сестра. Она показывала мне записи с набросками Олейникова к очередному трёхтомнику. Думаю, она отдаст его записи и наброски, если предложить ей небольшое вознаграждение. Грамотная редактура. Литературные негры…

– Достаточно будет только одного.

– Ты об этом, как его?…

– Ага. Тоже забыл, как его зовут…. Он приходил ко мне со своим романом, как раз сварганенным по «вселенной Трёхречья». Неплохо получилось, должен признать. Да и по стилю очень похож. Я, конечно же, ему дал отворот: сказал, что автор у нас есть, и он несменяемый. Но теперь, поскольку ситуация поменялась… Где-то у меня записан номер его телефона. – Главред достал из верхнего ящика стола тетрадь с записями и принялся перелистывать страницы.

– Ага. Вот, нашёл. Аркадий Подрезов, и список контактов – здесь. – Он тут же достал телефон и набрал номер, с нетерпением ожидая, когда прервутся протяжные гудки и с той стороны ответят... – Аркадий Геннадьевич? Это Галушкин Пётр Сергеевич вас беспокоит, главный редактор издательства «Арктур-пресс»… Да-да, вы приносили нам в редакцию свою книгу… Да, очень понравилась… Как вы смотрите на сотрудничество с нашим издательством? Положительно… Тогда, скажите мне, не смогли бы вы к нам подъехать по адресу… Нет, давайте-ка обсудим всё при личной встрече – лучше, один раз увидеть, так сказать… Очень хорошо. Жду с нетерпением…