Беспамятства обрывки

Глава 1

***

Парализованная жизнь – так я называю то, что живет внутри меня. То есть даже не живет, а только лишь находится. Вспомните те моменты, когда чувствуете, что окончательно застопорились, что не можете тронуться с места, сдвинуть с мертвой точки мерзлый камень заледенелой воли; когда в оглушительной тишине не можете передать ни единым звуком то, о чем думаете умом и что испытываете на самом деле чувством. Словно провинившемуся, вам предлагают на безрезультатное исправление ошибки внутреннего мира, в котором отсутствует как истина, так и ложь, где каждая частичка жизни имеет право возникать и сосуществовать с другими, – и ни от какой из них нельзя отказаться, ничто не получится забыть в переключении лишь внутреннего взора. Никакой легкости, прежней воздушности, ингредиенты мириад противоречий варятся, кипят в накрытом крышкой ядерном котле души, что сложно совершить вполне прямое действие. Пар скапливается, жжется, распирает стенки изнутри, – он так и норовит очнуться от диктата своей текучей формы. Однако вшитые ошибки тяжким грузом сдерживают прыгающую крышку. И вместо того, чтобы освободится и охлаждаясь расширится вовне, вы накапливаете энергетические излишки, разрешая их внутри.

***

В какой-то момент из-за путаницы в разнородных мыслях и оттенках чувств, я перестал усматривать смысл в собственных поступках. Тогда же вдруг мне показалось, будто я уже все пробовал на вкус: из слов в который раз уже вытянул всю суть; каждую деталь реальности с пристрастием внимательно ощупал; перешагнул предел чутья радостных эмоций. Прежний я, исполненный стремлением к движению, избавился от небесно-голубого покрывала мистических волнений и тревог, неподвластных осмыслению. И ощущать вдруг свалившийся на плечи черный, объятый вечной пустотою космос необычно, непривычно. Пришло время признать, что приземленные намерения души более ко мне не поднимутся из разверзнутых глубин.

***

Ни одна человеческая мысль не способна коснуться того сокровенного и прекрасного, что заставляет многие исполненные страстью души нескончаемо бурлить и изнемогать в пучине безответных вопросов о природе бытия.

Ужасно сознавать, что живешь на красивой картине с простыми рамками, в кажущейся и притворной доступности от выхода за край. Все кругом утоплено в неясных, смутных бликах, в затушеванных предметах и бледных, скудно обрисованных субъектах, и настоящего, глубоко сакрального и таинственного за этим будто не усмотришь.

Хлопнуть бы так по миру пышной, сытой яркой краской кистью и проветрить немного душную и затхлую атмосферу на холсте. Может, что-нибудь бы и проявилось, прояснилось; что-нибудь да возникло в сером беспорядке от разбросанных ударом брызг.

Нет, выхода отсюда нет. И я вслед этому признанию, лишь бы не оглянуться назад и навсегда не замереть в бесчувствии, задаюсь вопросом: а нужен ли он – выход? Как известно, на любой выход должен существовать и вход. По крайней мере, пройдя через выход дважды, можно понять, что в одном из этих прохождений ты все же вошел, тогда как в другом – снова вышел. Но куда вошел и откуда вышел? И есть ли что-то помимо этого мнимого раздела надвое? – Теряюсь в горьких и не радостных догадках. Но раз теряюсь, и раз это сознаю, то значит присутствует во мне то незримое, где все же нет места бесконечному блужданию.

Сбросить бы окончательно с себя все разом – и убежать в глухую чащу, забыв свои дорожки, тропинки прежних размышлений. Да вот решусь ли, притянет ли меня к себе в объятия сумасшествий дух? Нет, стоять останусь на нескончаемом, разветвленном перепутье; воспротивлюсь бурному порыву унести себя во чрево далекого незнания и, обездвиженный проснувшейся в душе энергией, страстным, гордым, повидавшим – а потому и непреклонным, – взглядом обнесу завораживающий блеск темноты лесных прогалин. Долго ли так я способен простоять и воспротивится походу по неверным, жутким тропам, что навсегда хотят в себя вобрать мою и им присущую потерянность в природе?

***

В опьяненном состоянии мы лежали на постели. Переплетались наши ноги, смешивались единым вихрем оттенки чувств и мыслей. Общими руками мы держали книгу, из страстных уст единым целым текли слова невиданных миров. Ты лежала рядом и вникала, от услады смежив веки мною обласканных глаз. В конечностях разлилась истома, теплота. Глубокий осенний вечер; поливает мягким светом лампа книжные страницы. С них образы воздушные искрами слетали, – они соединялись, блаженно поднимаясь на вершину чувств, и растворялись.

Свет потух; во тьме шумели нежные лобзания прибоем. Вдруг гравитация дала слабину, плавно взмыли вверх вещи и тела. Мы парили и смущенно улыбались; выпускали друг друга из объятий, отталкивались от стен ногами и с игривым возбуждением наэлектризовано сближались – до тех пор, пока вдруг не прервалась невесомость, непрерывность и несомненность наших общих чувств.

***

Осознавать свое страдания – что может быть ужаснее такой работы мысли? Я положительно боюсь его – страдания. Если начать о нем думать… Нет, лучше перестать: не вытерплю, не одолею.

Бывает, я собираю последние крупицы сил и заставляю себя прервать его – случайно останавливаю, обрываю процесс, – ибо если отпустить его, не следить за ним, то болевые приступы души будут повторяться раз за разом, все чаще и чаще, и в течение того времени, когда они меня будут беспокоить, я как никогда буду подвержен внутреннему тлению, тоске и мне станет невыносимо, безразмерно плохо из-за упадка всех чувств.

А если и пытаться в процесс страдания проникнуть – не бояться сознательно окунуться с головой в неприятное тление эмоций, – то меня начинает охватывать ужас: все кошмары разом, одной единой формой воплощаются наяву. В такие моменты я теряю связь с реальностью и со своей личностью, становлюсь лицом к лицу с ощущением неизбежного конца. Поэтому, ко всему прочему, приходится мириться и с этим – то есть со страхом внезапно умереть, покинуть этот мир. Однако тут неизбежно прискачет вдруг новая напасть – излишняя чувствительность к отточенной веками безысходности. И тем самым я попадаю в замкнутый цикл своего мышления: за остановкой чувств неизбежно следует восприимчивость к их недостатку.

А если и решится окунуться в этот бурлящий полюсами ощущений водоворот, то остается лишь нескончаемым спуском катиться вниз спиралью. И чем дальше я укатываюсь в эту пропасть, тем незаметнее для других становится моя судьба.

***

Ни в коем случае я более не пытаюсь логическими – то есть связными и последовательными – методами ума найти выход наружу из лабиринта самокопаний и томительных терзаний. Я узрел, что выгоднее обращаться к механизму чувств и ощущать присутствие греющего ветра от прокрутки шестерен древнего устройства психики. Только чувства выведут на свет; во тьме, заставляя повернуться к реющим потокам, доведут до незапертой двери в подполье темных мыслей. Нет, выход из глубин лежит отнюдь не в рациональном спектре, не в послушном следовании по тропам четких предписаний – нет, освобождение находится не там! Выход – он в отличных от жестких рамок восприятия чувствах; в иной по мощи силе – силе подавляющей и отрицающей саму себя. Я верю: это должно сработать. Вот так лягу, задумаюсь, – и вулканом горьких слез буду извергаться, – приоткрою душу для соприкосновений с внешним миром и вдруг забуду о внутреннем заслоне, ударяя по нему с той силой, что разом испарится будучи собою истощенной. И все вокруг задрожит, засияет, зазвенит; и наконец моя спящая душа услышит это сотрясение.

***

С тех пор, как во мне стало просыпаться осознание сей спрятанной во мне буйственной стихии, я нахожусь в постоянном страхе, сдерживаю потаенный дикий ужас, падаю на колени перед безысходностью и склоняю голову перед концом всех концов. Страдание высасывает всю мою энергию, я становлюсь вялым, инертным, разнородным; оказываюсь превращенным в воду, что желает напоить собой самую низшую ступень развития живого. Скапливаясь в больших количествах, она переполняет данный уровень и устремляется с вершины еще дальше вниз, – оттуда же поднимается наверх лишь пар от устрашающего удара. Прозрачные частички взбираются все выше и выше, и там, на непреклонном небосводе, слепливают, вьют из себя лохматые фигурки облаков.

***

То, что осталось во мне после тебя, всегда дарило мне улыбку, – и ее я любил всецело отражать, чтобы согреть в простуде нас обоих. Память, которая является тем, что часто приносит неуемную боль, может вдруг сыграть в поддавки, встав на сторону до конца не испитой в прошлом радости. К сожалению, только лишь память и топит твой льдом покрытый образ, – а меня тем временем заметает несущая частички равнодушия метель.

***

Утренний подъем – и плохо. Привычное странное ощущение внутреннего тления. Однако внешним проявлением я не признаюсь ни себе, ни другим в том, что нахожусь во власти мрачного момента.

***

Думаю о тебе. Ежечасно, ежеминутно, ежесекундно образ твой витает в моих уставших мыслях.

***

Когда я в детстве отмечал свой день рождения, то каждый раз, сидя за праздничным столом, любил погружаться в размышления о том, как буду таким же образом сидеть за ним и в следующем году. И тогда вдруг меня охватывало такое необычное предчувствие, словно достаточно мне было щелкнуть пальцами, как я окажусь в том самом оговоренном будущем. И вот я, зачарованный сим предвкушением, медленно сближаю большой и средний пальцы и – в который раз оказываюсь у прежнего стола, припоминая с ясным осознанием, как думал об этом моментальном сдвиге на год ранее.

***

В жизни существует много того, что ты обязан делать изо дня в день. И главная такая обязанность – это необходимость жить.

***

Собеседника мне хочется найти со сладкими медовыми глазами, с острым, режущим блужданием в расширенных зрачках. И волосы стекали бы по изнеженным плечам, и ушки выглядывали бы мило…

***

Почему я так мало интересуюсь миром, по привычке довольствуясь лишь скудным пониманием? Всего так много в окружении, такие неосязаемые глубины уже осветил человек своим ярким прожектором пытливого ума, этой дарованной природой тягой к любопытству, что стремится разжечь собою холодные поленья знаний, – а тем временем я удовлетворяюсь только тем, что уже готовым преподносят на подносе люди. Значит, не пройтись мне более по первобытным, страшным теням с факелом познания, не поднять глаза и не узреть на мрачном черном небе мерцающие точки бледных звезд, что сразу вдруг угаснут, как только поднесу я к ним огонь.

***

И все же к вечеру опять тоска. Что-то угнетает и придавливает, непреклонно склоняет меня к земле. Или мне только это кажется? – Не пойму. Хочется оторваться от поверхности, пуститься в пляс, сделать самую безумную и глупую вещь; хочется влюбиться и напролет в беспечности прогуливать всю ночь в сладостных мечтах о воле! – И после раствориться в переполняющих душу ощущениях.

***

Внешнее – это все навязанное, если изначально определяет очертания души извне; если вероломно вторгается в область ощущений и ограничивает эту область снаружи нерушимым правилом, которое приобщает к обретению границ. Но внешнее становится прямым продолжением внутреннего, если само по себе проистекает изнутри; если отражается как четкий образ поведения в чистом зеркале души.

***

Пока получается преодолевать тягучую и злобную тоску лишь так – через сознательное помещения себя в бесконечно малые пределы настоящего. И этому преодолению есть объяснение – моя борьба с гнетущим расположением духа, сражение с нравственным отчаянием и злобой от того, что не удается преломиться мне ни в чем и ни в ком!

***

Я заметил, что меня часто навещает неуловимое и трепетное чувство, которое волнует и колышет полотно безмятежности в груди. И после этой встряски тревожным беспокойством на меня сразу нападает неуютный и всепоглощающий озноб, ведь поднявшиеся от тряски душевные порывы сбивают с ног, приходит с ними заодно и холод удушения… А потом, как только я окончательно теряю под ногами почву, стылые, свистящие ветра несутся безучастно дальше – и в штиле я валюсь и ударяюсь твердо оземь.

Однако бывает и так, что хоть и нет во мне тревог, я вдруг спускаю лодку самочувствия и своевольно начинаю плыть по мутным и тяжелым водам беспросветной тоски. И от взгляда в эту глубину болотистых пластов солнце в отраженном небе делится на части и бледнеет, а нечеткий мир моментально угасает, отслаивается, пропадет; окружение сбрасывает золотистую чешую прежнего восторга и теряется в неприкрытой и оголенной пустоте, в своем чуждом и лишенном смысла остатке. И меня в такой черной неизвестности, – находясь посреди того, что сбросило свою личину, – настигает желание окончательно откинуть весла, перестать грести. Во мне тут же пропадает всякое желание догонять, обгонять, следовать чему-то впереди, что прежде так соблазнительно сияло спасительным огнем.

Однако в долгожданной тишине бездействия я наконец ловлю вечно ускользающий покой.

***

Как было приятно сегодня ехать в метро. Я читал… перечитывал рассказы Бунина… и краем глаза заметил рядом от себя склоненную голову девушки, что осела сонно на сидении и бессознательно ко мне теснилась. Во мне разлилось легкое и тихое волнение от этой случайной близости. Я медленно перелистывал страницы, ибо моя рука была прижата поручнем и этим милым существом. Было очень необычно, приятно и волнительно. Образы ожившего любовного рассказа гуляли в голове, теплые и легкие касания незнакомой куртки будоражили сознание.

***

Каким родился, какими навьючил меня, как покорного верблюда, установками, командами, движениями мир – теми условностями, которые и воспринять, и применить я могу лишь благодаря тому, что от природы способен их и воспринимать, и применять, – так и поступлю: совершу полезное действие, провозглашая ими независимость своего свободного существования.

***

Мир перестраивается и пересобирается лишь вослед моему большому горю, только на пути к моему неизлечимому унынию, – и никак не наоборот: будто несправедливость внешнего устройства порождает неконтролируемые периоды недовольства. Посудите сами: грусть суть лишь внутренние искры от тесного соприкосновения души с окружающими событиями; каким образом я думаю, поступаю, реагирую – это только мое дело, это моя личная волевая возможность и обязанность; то, что я в оговоренных условиях переживаю, возникает, остро вспыхивает исключительно во мне, – и нет того, кто мог бы усмотреть лежащую на хрупком сердце боль, ощутить горестям присущую разреженность всех чувств. Но как только я напрягусь душою и разорву, одолею печали пелену, беспокойством разбуженные чувства пропадают, засыпают в подсознания проулках, одолеваемые прежней дремотой, – и я сразу успокаиваюсь, сладко и умиленно растекаюсь, теряя перед взором очертания надуманной грусти и тоски. Дождливые мысли истощаются, замирает их громкий глас, – и в бодром самочувствии я наконец пробуждаюсь от пасмурного сна, всматриваюсь в чистое и ясное небо над головой и понимаю, что вижу происходящее в том долгожданном свете солнца, которое теперь садится и встает одинаково для каждого вокруг.

***

Я себя останавливаю в проявлении поступков, нарочито запрещая изъязвляться честным образом, – и сему факту сильно огорчаюсь, ибо неосознанно желаю и допускаю присутствие в мыслях фантастических мотивов, – мотивов, что лучше не раскрывать и не показывать, дабы не явится странным: никто не поймет, не оценить моих в реальность воплощенных, укрываемых в мыслях действий. Однако я, в попытке самого себя преодолеть, впадая неосознанным потоком в море осознания, начинаю истово показывать следствия толкающих меня вперед мотивов, чтобы не испытывать тех мук от нереализованных желаний, – но натыкаюсь на твердый холод, на непонимающие взгляды, возгласы, снисходительные вздохи, – и мигом затихает, замирает мой чувственный поток…

***

Ко всем тянусь, хочу ко всем прилипнуть; однако никак я не могу воплотить в реальность случай тот, в котором себя мне никогда не пришлось бы больше отлеплять.

***

В текущем помутнении ума вылавливаю белые пятна в черном море. А когда-то, в истекшем прошлом, было по-другому: топил черные пятна в белом море.

***

Нельзя вещать об истине в грязных лохмотьях: тебя никто не станет слушать. Но можно проповедовать пылкими речами как истинный безумец, если облечь себя в хорошую одежку.

***

Выжимаю на себя хмурое и постное небо. Выжал до сухого конца – не осталось и капли.

***

Мысли как-то в голову не лезут – возникая они не могут протиснуться вглубь скованного и пасмурного сознания, не могут расшириться до степени моего их осмысления. Как итог, мысли теряются на узкой колее далекой периферии и становятся там одной неуловимой, бесконечно удаленной точкой.

***

Не могу удержаться на острие момента. Отвергаю смысл пребывания на нем, чтобы это не мешало мне держаться, дабы ненароком не сорваться.

***

Как ведь я страшусь, испытываю силу черного давления на грудь, когда воображаю, как отличный от меня человек пытается намеками, хоть и надуманными мною, выразить то, что он мною пренебрегает; затем меня и принижает, скупо отделяет от себя, в эмоции сокрытой не решается принять. Это моя самая сильная внутренняя боль – отторжение душой другого.

***

Я мыслю интуитивно, и зря пытаюсь укомплектовать ощущения в рамки рационального восприятия. Это сковывает и многое запрещает. Ответы на мучительные вопросы мне нужно находить в чувственном восприятии мира, при контакте непосредственно с самой его прямой сутью. Иначе – дискомфорт, иначе – я сцеплен с абсурдною стеною логики надуманными оковами. А стены может и не быть. Стена призрачна, как и мое “Я”, что приковано к ней.

***

Во всем виновата моя привычная, за долгие годы выдрессированная, навязчивость и липкость. И мне она противна, она делает меня слабым, неспокойным и неуверенным. Лучше уж отвлечься от себя, стать на позицию вечного и принимать чувства отстранено, пользоваться ощущениями, но не отождествлять себя с ними. Моя липкость мне мешает. И в тоже время, она есть источник блаженства. А эти ощущения, эти переживания я люблю, в них я становлюсь собой, не надеваю защитный скафандр, не прячусь в искусственной форме, не являюсь пересказом чужого содержания.

***

Как же все-таки окружающий мир чувств мне непонятен и закрыт! Как же хочется определенности, а не сумбура, толкотни и суеты. Какого-то, хоть и переходящего, но спокойствия в отношениях – и полезного, отводящего жгучие искры переживаний заземления. Того спокойствия, что в относительно далекой перспективе им является. Понятно, что это состояние при ближайшем рассмотрении хаотичным колыханием блуждает по всей протяженности моей души, и потому не может состоять в покое.

***

Я вновь смешиваю действительное и воображаемое, не отличая первого от второго. Чтобы разобраться и найти отличия, нужно время, – хорошее, основательное, качественное. Мне следует уложить свои мысли, – и засим перевернуть их. И грохот от этого переворота мне подскажет то, что в них по-настоящему содержится, кроме ощутимого при подъеме веса.

***

Неотесанные мысли, что лежали ранее неподъемными камнями и расстраивали красоту всего пейзажа, теперь приобрели изящные формы и восстали глянцевыми изваяниями над прежним старым кладбищем разрухи.

***

Цивилизация обременяет всем тем, что предлагает. Как пример: товары потребления создают в нас потребность их приобретать. Случай: однажды мне довелось оказаться на большой ярмарке варенья, где проводилась известная акция. Рядом с обставленной товарами лавкой стояла полная женщина (что называется с широкой костью) и выбирала в точности три банки этого лакомства. В итоге оказалось, что купила она их целых пять, хотя заплатила только за четыре.

***

И все же не хватает мне любви, в единственной подруге жизни воплощенной.

***

Представлял, как меня жалеет и обнимает Ева, – возникший из ниоткуда призрак жалости к себе, – как она меня не отвергает, принимает, не закрывая ни на что свои добрые глаза.

***

Я отстранен от мира теми инструментами, которыми его и воспринимаю.

***

Вымысел помогает отводить в пространство внешних форм капризный приступ внутренней тоски.

***

Катаюсь по кольцу в метро. И вот что интересно: стоило мне просто окунуться в другую обстановку, как вектор чувств вслед этому смещению в пространстве состояний обрел иную ориентацию.

***

Прихожу снова к выводу, что мне следует отпускать себя и ослаблять самоконтроль. Я привык за собою зорко наблюдать, при том спонтанность и открытость всегда неудержимо подавлял. Теперь же снова и снова заключаю и ставлю это себе в известность: более никогда я не перестану преследовать желание открывать и распахивать свою душу. И тем самым, устремляясь к этому истинному духовному расширению, я буду заново себя переоткрывать.

***

Потерял я что-то в прошлом. Скорее, часть себя я там оставил, разлюбил, и теперь во мне она рыдает, не находит места – и силы на исходе: утопает в неглубокой луже, – настолько истощилась, истончилась, стала блеклой во мне она.

***

Как будто бы у меня есть представление о том, чего я хочу. Нет, его совсем нет и не будет. Откуда ему взяться? И в мыслях сомневаюсь, и ощущения не понимаю и не могу толком оценить, соотнести друг с другом. Смутен этот мир, и бледен. И бледность не радует, но и не давит впредь отчаянием. Все можно снести, если ничего не желать. А желать много сейчас нет во мне нужды. Лишь есть нужда откинуться и сесть удобно на диване, убирая каждое сомнение, каждые причуды мрачного ума. Взамен же обрести спокойствие, комфорт душевный, натянуть струну гармонии, но не взывать ее к мелодии, а просто оставить ее трястись в беззвучии на воле. Может тогда и оно возникнет – чудо, что придет спасти меня во вспышках нескончаемых озарений: вспышки лопнут и зальют собою всю непереносимость и отчужденность ярким теплым светом. Затем станет мир мне близок и любим. И сон уже не страшно будет нарекать сладкими словами.

***

И все же в моей груди на месте сердца излучает жизнь радиоактивный элемент. Не стабилен он, трясется – и ошпаривает жгучими лучами все сущее во мне. От него нет избавления, но муки есть. Однако и радость, счастье это доставляет. Особенно, когда к элементу есть возможность притащить, приблизить какую-либо страсть; яркую, милую эмоцию. Он этим весь питается, как генератор электричеством, – и с дрожью, упованием съедает предложенные дары. Но сердца нет, и значит не быть мне человеком, а слыть неизвестной, неопознанной собою и другими, отстраненной сутью.

***

Быть собою – это риск: в чем ты призван был с рождения раскрыться уникальным, в том ты в наступившем осознании будешь одинок.

***

То, что я не вижу и не слышу в себе, суть то, что видят во мне другие, и то, о чем они не могут поведать так, чтобы я это услышал.