Бесконечен. Вечен. Одинок.

Глава 1

- Повторить?

Я неторопливо отрываю голову от барной стойки, но взгляд мой еще фокусируется, превращая бледное пятно передо мной в недовольную мину бармена, крутящего ус своей механической культей. Он ожидает ответа с явным раздражением. Донесшийся до моих ушей бас, немного привел меня в чувство. Я снова где-то, вернее я снова кто-то.

Старик в коричневых подтяжках и клетчатой рубашке лимонного цвета наблюдает за мной своими маленькими миндальными глазками.

- Доктор Праймс, вы меня слышите?

- Повторите, - киваю я в замешательстве, но мне пора бы привыкнуть к такой странной жизни.

Янтарная жидкость льется в стакан приятным журчанием, заставляя кубики льда на его дне вальсировать, стуча по стеклянным стенкам. Пряный запах алкоголя осторожно касается моего носа. Честно признаться, я не переношу виски, но доктор Праймс его просто обожает, наверное поэтому он и просаживает в захолустном баре последнюю сотню хрустящих банкнот, завалявшихся в кошельке. «Отвергнутый романтик» - интересное название для виски, подумал я, взглянув на этикетку бутылки.

Да, у доктора Праймса не получается с женщинами. Его проблема в излишнем доверии к ним. Первое правило моего отца гласило так: «Нельзя доверять женщинам, а красивым тем более».

Доктор Праймс в своей жизни нарушил не одну сотню правил, но погубило его именно это – самое простое.

- С вами все в порядке, мистер Праймс?

Голос бармена отдает в мою голову болью, скребущей по черепной коробке. Старик сжимает протезированной рукой бутылку «романтика» и блюдет за тем, чтобы я не отключился от выпитого.

Похоже, Праймс влил в себя больше, чем мог себе позволить его организм. Что ж, мне не впервой просыпаться в одурманенном огненной водой теле. Такова доля странника.

- Относительно, - без интереса отвечаю я, рассеяно хватая тонкими пальцами стакан.

- Похоже, что вы решили сегодня набраться как следует.

- Возможно.

Я ответил уклончиво, естественно. Никому в этой жизни нельзя доверять. Это, к слову, второе правило моего отца. В первую очередь не доверяй красивым женщинам, а во вторую - всем остальным.

Отец был серьезным и грамотным человеком, ученым, покорившим ионизирующую материю, пока совсем не спился, потеряв женщину, которую любил всем сердцем. Я сейчас говорю не о своей матери. Седой дьявол долгое время упивался нежностью молодой любовницы, но все в этой жизни вечно: девушка отобрала у него часть его компании, как и часть его души, когда исчезла из его жизни, осознав, что он всего лишь жалкое подобие того величия, каким он был в первый год их романа. Сначала он потерял компанию, потом любимую женщину, а потом потерял и мою мать. Впрочем, она его хоть любила.

Когда-то.

Похоже, бармена цепляет моя неразговорчивость. Глаза его сужаются каждый раз, когда он обращает ко мне взор. Он хорошо знал доктора Праймса, а человек, что сейчас перед ним для него загадка. Праймс любил поплакаться на плече внимательного слушателя, но не я, пусть моя душа заняла его оболочку. Мне плевать на это, но не так, как его механическая кисть, которая скрипит и крутится время от времени.

Ею он подливает мне еще немного виски. Лед практически исчезает в стакане, точно моя скудная душонка, оставшаяся где-то там, где отец впервые ударил мать. Сколько же воды утекло с того дня!

Я поднимаю стакан с янтарной жидкостью и верчу его в трясущихся руках. Мне уже хватит, как и доктору Праймсу.

К слову о докторе Праймсе - этот старый ублюдок страдает мочекаменной болезнью, что ярко выражается на фоне длительного наслаждения «Отвергнутым романтиком». Будучи талантливым хирургом и довольно грамотным человеком, Праймс все-таки не смог уследить за своим здоровьем, но зато берется лечить других.

Я до сих пор ощущаю соленый вкус его слез на губах. Он опять рыдал из-за женщины. И пил. Интересно сколько он выпил таких стаканов, прежде чем ушел?

- Вы сегодня изрядно неразговорчивы, - замечает бармен своим басовитым голосом.

Я не спешу отвечать. В моем теле столько алкоголя, что уже с трудом могу разобрать надписи на бутылках, ожидающих своей очереди за спиной бармена.

- Я лублю тишшшшину, - отвечаю я смазано, будто во рту у меня копошится рой пчел.

- Вы рассказывали о том, что вас бросила Жаннет, а затем вырубились. Я все жду завершения вашей истории…

Я тяжело вздыхаю. Что я могу ответить? Сказать правду? Рассказать ему о том, что еще минуту назад меня не было в этом баре, а на моем стуле сидел доктор Праймс, выдающийся хирург, который решил напиться из-за какой-то проститутки? Рассказать о том, что я до сих пор чувствую ее духи, хотя доктор Праймс прижимался к ее пышной груди сегодняшним утром, и запах должен был уже выветриться. Думаю, он не поймет.

Не поймет, что у меня нет оболочки. Не поймет, что я сознание, плавающее от носителя к носителю, но не имеющее своего места. Извечный скиталец. Я - душа, затерявшаяся среди людей, если, конечно, меня можно назвать душой, а не просто какой-то энергией, блуждающей среди других таких же энергий, которые отличаются от меня только тем, что они не могут это осознать, и никогда не осознают.

Мой отец был великим ученым и талантливым изобретателем. Когда он создал ионизирующую материю, успех начал преследовать его по пятам: открытие компании, сотрудничество с великими умами страны, лекции в научных институтах, симпозиумы, благотворительные вечера в высшем свете. Люди улыбались ему, жали руку, благодарили за «новый шаг в науке». Мы на пороге путешествий в пространстве и времени, говорили они. Вы дарите людям надежду, произносили они восторженно, поднимая стаканы за его здоровье. Обмануть бога, обмануть саму судьбу, вторили они каждый раз, когда с помощью материи стало возможно перемещаться сквозь годы. Но когда выяснилось, что срок жизни тех, кто прошел через материю, сокращался до нескольких дней, люди отвернулись. Они начали смотреть на него презрительно, стали шептаться за спиной отца, что со временем привело к откровенной ненависти. Уже было слишком поздно что-либо исправлять – разгульная жизнь от опьяняющего успеха, свалившегося на седую голову, окутала его и превратила в глупого, вечно пьяного невежу, способного только огрызаться на откровенную критику. А когда-то он мечтал о том, чтобы его ставили в один ряд с Эйнштейном, Тесла и Эдисоном. Кажется, он слегка чиркнул пальцами по тому величию, что сулило ему его открытие.

Всю оставшуюся жизнь отец корпел над своей недоработкой, пытаясь вернуть мировое признание, но иногда достать до луны невозможно, и он не смог.

Он мечтал разрезать обыденное, выпотрошить его, перевернуть привычное восприятие, испытывая исправленную материю на себе, но получил только лучевую болезнь. И одиночество.

Он остался ни с чем.

Все его наработки были крайне сырыми. В итоге он запил с двойным усердием, чтобы хоть как-то заглушить душевную и физическую боль.

На момент, когда отец забросил попытки обмануть вселенную, мне исполнилось десять лет. В те времена холодными ночами я часто слышал его рыдания в пьяном угаре. Его кожа горела, по крайней мере, он так описывал свою боль. Ее словно сдирали с него живьем. Он рыдал навзрыд, бил кулаками по душке старой кровати и карябал ногтями стены. Мне казалось, что из него выходит дьявол, хотя я никогда не верил даже в бога. В те моменты мне было жутко, поэтому я укрывался одеялом с головой, затыкал уши и старался делать вид, что ничего не происходит. Я обманывал себя, но понимал, что отец умирает. Медленно и мучительно. Неудобная правда всегда остра и режет внутренности до трясучки.

В конце концов он оставил этот жестокий мир. Меня забрали в приют, и жизнь превратилась в одну большую игру на выживание. В приюте меня часто поколачивали старшие ребята, порой без причины, а порой, чтобы посмеяться. В такой среде я прожил восемь лет, пока меня не выгнали на улицу, словно паршивого щенка, вложив в ладонь пару смятых банкнот, которые, к слову, у меня вытащили из кармана в тот же день в метро.

Не только Праймс был обременен проблемами. Страдать из-за женщины, боже! Как же банально!

Я скитался по улицам, пытаясь найти пропитание, и эти поиски приводили меня к не совсем приятным занятиям. Я не плохой человек, но иногда, чтобы выжить, нужно идти на отчаянные меры. Признаюсь честно, я грабил людей в подворотнях. Когда луна всходила на небе, мой нож утыкался в брюхо очередного богатого слюнтяя, готового отдать за свою шкуру все, что у него было.

Бармен протирает стакан за стаканом, косясь на меня, а я тем временем пытаюсь сдержать рвоту, подкатывающую к горлу.

- Похоже, мне пора, - бросаю я ему и спешу убраться из этого дешевого заведения.

Не получив ответа, я кладу на стойку сотню и, шатаясь из стороны в сторону, направляюсь к выходу. Ноги не слушаются, руки дрожат, в глазах плывет, но не потому, что я пьян. Я знаю, что адаптироваться к новому телу каждый раз не просто. Я в теле доктора Праймса. Ощущая на губах горечь его неразделенной любви, я чувствую еще и бурлящий в желудке виски. Что ж, такова судьба странника. Стоит благодарить за это отца, ставившего на себе эксперименты, пытаясь проткнуть пространство. Он все-таки смог это сделать, воплотив эту способность во мне, так и не узнав об этом. Надеюсь, он счастлив, наблюдая за моими вечными скитаниями из загробного мира. Теперь-то я знаю, что это место вполне существует. Обитель блуждающих душ.

Иногда я даже думаю, что оно здесь – среди окутанных мраком улиц.

Даже сейчас, встречая на улице рыскающие взгляды встречных, я представляю их заблудшие души. Лишенные надежды, обласканные мыслями о похоти, изведенные корыстью и серостью неотвратимости собственной судьбы, загнанные в угол самой отвратительностью их человеческой природы – они дрейфуют во тьме, накрывшей город жестокостью и насилием. Они пытаются спрятаться от себя, от своей натуры, но неустанно возвращаются к ней. Снова и снова. И так каждый раз, будто замкнутый круг. И часть этой тьмы – я сам.

Пробираясь сквозь толпу пьяных мужиков и развратных женщин, прозябающих в этой части города, я с тоской вспоминаю и свою историю, выпачканную черными пятнами, точно кляксами чернил на разлинованной тетради. Мне тошно от одного вида этих расфуфыренных дам, готовых отдаться тебе за стакан дешевого пойла.

Я вспоминаю Розу. Мою Розу. Мой маяк во тьме, освещающий самые темные углы.

Эта темноволосая девчонка свела меня с ума еще в первую нашу встречу. Однажды и навсегда.

Роза… Какой же она была красивой. С ее красотой могла бы сравниться только моя мать, хотя я плохо помню черты ее лица. Обычно я рисую образ матери из рассказов отца. Он не любил ее, но всегда вспоминал о ней с некоторой нежностью. В его малахитовых глазах плавали едва уловимые искорки того чувства, что он испытывал к ней. Я видел, как они пляшут там, в темно-зеленом омуте, то вспыхивая с новой силой, то тая, как снежинки первого порывистого снега. Иногда он напивался до белой горячки, избивал меня ножкой от стула, крушил все в доме, но все его попойки заканчивались одинаково: он медленно опускался на пол с растерянным взглядом и начинал безудержно рыдать. Он кричал ее имя, разбивая кулаки о деревянный пол. Он звал ее, но она не приходила. Женщина, которая могла удержать в нем потаенную чернь, взрастила в нем то усердие, с которым он так рьяно к исполнению своих желаний, не слышала его и не могла услышать. Было слишком поздно.

- Элизабет! – кричал он, содрогаясь всем телом. Его руки обнимали колени, а по щекам текли ручейки слез. Он не любил ее, но она любила его. Любила так, как никто и никогда не любил.

Я брожу по опустевшим улицам Лондона, вдыхая сырой воздух полной грудью. Впереди, с боку, сзади вырастают серые, невзрачные здания, в которых прячется безысходность и мрак, - в каждом окне, в каждой обреченной на бедность семье. Время, будто остановило свой бешеный ритм и явило на свет отвратительную сущность бытия.

Волоча ноги по вымощенной камнем дороге, из-за моей спины доносятся чьи-то ускоренные шаги. Мне абсолютно наплевать, что будет с оболочкой доктора Праймса. Это чужое тело, а собственное я уже и забыл, как и свое лицо.

Сейчас я в шкуре доктора Праймса, а еще вчера был мистером Уиллером, банкиром со страстью к азартным играм. Он проиграл все, хотя имел многое – все, что только может хотеть человек. Его обаятельные дочурки-близняшки не чаяли в нем души, а красавица жена готовила превосходные завтраки.

Что движет человеком, когда он садится играть в карты не с теми людьми, осознавая, что дома его ждет любящая семья? Я не знаю. Но я точно могу сказать, как в итоге закончил мистер Уиллер. Я очнулся в его теле в тот момент, когда из него выбивали последние силы. Он отключился на минуту, но этого хватило, чтобы я проскользнул сквозь белесый разрыв, заняв сознание банкира. Первое, что я увидел его глазами – рассекающую воздух лопату, с глухим стуком отправившую мистера Уиллера на покой, а меня в очередное странствие в поисках нового носителя, которым и оказался доктор Праймс, уснувший во время вечерней попойки в баре.

Я занимаю тела, потерявшие контроль над телом. На какое-то мгновение контроль потерял мистер Уиллер, ставший самым краткосрочным носителем на моей памяти. Я успел ощутить только тот сочный запах яичницы, которую тем утром ему приготовила супруга. Когда он скончался, я снова скользнул в разрыв и проснулся в баре, опьяненный «Отвергнутым романтиком».

Шаги приближаются. Они стараются быть незаметными, что получается с трудом. Я даже не буду сопротивляться. Пусть течение жизни само меня ведет и делает с доктором Прайсом то, что ему уготовила судьба.

На некоторые вещи не повлияешь. Уже через мгновение сильные руки грабителя, пахнувшего на меня запахом дешевых сигарет, в глухом закоулке прижимают к стене телесную оболочку доктора, приставив к моему горлу лезвие ножа. Смрадное дыхание и ледяное острие ножа у моего кадыка – все, что я ощущаю в эту минуту. Я слишком устал, чтобы обращать внимание на что-то еще.

Незнакомец требует деньги, накручивая на кулак воротник моего плаща, но я даже и усом не веду. Я слишком устал быть бессмертным. Давай, заканчивай свое позорное дело! Тело доктора Праймса уже успело мне надоесть. Прикончи меня! Я все равно проснусь в другом обличии. Мне нет разницы в каком именно. Разрыв не предоставляет какого-либо выбора.

Одно быстрое движение ножа, и горячая кровь брызгает на лицо грабителя, стекает потоком по груди бедного доктора. Голова его запрокидывается с хрипом, застрявшим в глотке, а тело плавно съезжает по сырцовым кирпичам. Это снова произошло.

Я лечу. Я в невесомости. Для меня нет границ и нет стен. Я где-то, и в то же время я нигде. Из ниоткуда появляется бледный разрыв…

Тот незнакомец, позарившийся на последнюю мелочь в кармане отчаявшегося в любви хирурга, напомнил мне времена, когда я промышлял такими же преступными делами. Те времена остались в моей памяти навсегда, ведь тогда я и встретил Розу. Она была чиста и невинна, а я… я всего лишь уличный воришка, пытающийся свести концы с концами на улице, научившей меня только одному – выживать.

Я часто наблюдал за молодой красавицей, живущей в одном из богатых кварталов города, и таял от ее красоты, особенно в моменты, когда она представала в окне своего дома в шелковой сорочке…

Даже не знаю, как получилось так, что судьба свела меня с ней. Это произошло в одночасье, словно по щелчку. Я наткнулся на нее в толпе, сбив с ног, но тут же помог подняться. Она одарила меня нежной застенчивой улыбкой, а я не мог и слова выдавить, будто откусил собственный язык. Я проводил ее до дома, справившись с разрывающей меня изнутри неуверенностью, и выпросил встречу. А затем… затем она прониклась моей историей и моей душой. Мне так казалось, но не было правдой. Будучи всего лишь игрушкой в руках скучающей женщины, я понял, что нарушил правило отца, но было уже слишком поздно.

Я влюблялся в нее все сильнее и сильнее с каждым днем, принося к ее ногам золотые и серебряные безделушки, добытые преступным путем, о котором она, возможно, догадывалась. Любовь заставляла меня идти на все больший и больший риск. Это чувство разгоралось внутри меня, точно пожар, обуявший соломенные крыши сараев. Роза даже начала принимать мои ухаживания, становилась благосклонной ко мне, но смерть разлучила нас холоднокровно и моментально. Моя смерть.

На одной из вылазок, в те дни, когда я связался с бандой Джеко – рыжебородым бродягой, подмявшим под себя сломленных уличных бедолаг, при попытке вытащить из старого продовольственного склада мешки с зерном, шальная пуля угодила мне в плечо. Ранение буквально растянуло меня на холодной земле, но Джеко вынес мое обессиленное, обескровленное тело на руках. В его логове мне перевязали рану, но со временем она загноилась, и спустя несколько недель я испустил дух.

Тем не менее, неожиданно для себя - я умер, вернее не совсем был жив. Моя оболочка осталась там, лежащей на куске холщовой ткани, подбитой соломой, а вот душа… Я могу описать то, что произошло в следующее мгновение, как полет над землей, в конце которого я вдруг очутился на другом конце города в теле мясника Джеффа Бриджстоуна, который мирно сопел в своей кровати.

Ему снились лесные угодья, сквозь которые его вез красный блестящий поезд, унося все дальше и дальше, пока его самый последний вагон не скрывался в длинном темном тоннеле. Это было воспоминание из его детства, когда его, совсем еще юного мальчика, отправили через всю страну к дальним родственникам на попечение, потому что родители Джеффа едва ли могли потянуть его воспитание в те тяжелые для всей страны года экономического кризиса.

В тот момент, когда я открыл глаза и увидел мир глазами другого человека – бородатого коренастого мужлана, пропахшего целиком и полностью запахом свиной крови, - я вдруг осознал какую-то доселе незнакомую мне мысль. Я вдруг задумался о боге и мире в целом. Как устроен этот мир и как устроены люди в нем. Кто мы на самом деле такие?

Было ли то, что со мной произошло проведением Господа или же мой отец все-таки сумел его провести?

Я бродил по улицам ночного города в одних лишь штанах и пиджаке на голое тело и размышлял о том, кем мы являемся по своей сути? Мы, люди, которые привыкли к мысли, что в нашей жизни есть цикл, своего рода отрезок, тянущийся от одной точки, когда мы впервые видим белый свет до точки, когда мы навсегда перестаем существовать.

Слоняясь вдоль серых домов и обшарпанных скамеек в теле мясника, я вспоминал его сон с поездом, и в мою голову лезли еще более странные мысли. Я думал о том, что все мы следуем на поезде, каждый на своем, но я почему-то пропустил свою станцию.

Следующие пять лет я провел в постоянных гонениях из тела в тело, потому что ни одна из всех тех оболочек, в которые я попадал после смерти, мне не нравилась. За это время я объездил весь мир, повидал многое, даже участвовал в одной из войн, но в конечном итоге вернулся в Англию. К тому моменту перемещения из тела в тело мне порядком надоели, и я перестал уничтожать носители самостоятельно. Я стал задерживаться в них, пока случайная смерть не разлучала нас. Тогда я понял, что эта холодная дева в черном балахоне неизменно идет по моим следам, но я всегда движусь на шаг впереди. Столько людей погибло в ее безнадежных попытках убрать свою докучающую ошибку в виде меня.

Наверное, сам Господь - если он существует, - смотрел на все это с округленными от удивления глазами. Так или иначе, смерти меня не поймать. Я ей не сдался, но иногда я все же готов был подчиниться ее воле, но не в моих силах это провернуть. Моя душа разрезает пространство и время, куда какой-то смерти до нее! Я уже и смирился с тем фактом, что где бы я не прошел, смерть всегда пройдет следом, вспахав землю своей косой.

Сегодня смерть положила свою костлявую руку на плечо влюбленного хирурга. Я оставил его тело и открыл глаза уже в другом.

Я очутился в мертвой тишине и ощутил легкий холодок, пробирающий до мурашек. Где-то было открыто окно.

Голова жутко болела, а в глазах все плыло. Я почувствовал некий запах, который тут же мне не понравился. Пахло лекарствами.

Меня тут же осенило – я в больнице. У моей кровати сгорбилась уставшая женщина. Ее глаза оживают, в них загораются танцующие огоньки, когда она замечает на себе мой взгляд.

Ее нежные, теплые ладони легонько касаются моей головы, а по ее щеке тут же скатывается кристальная слезинка.

- Кевин, как ты себя чувствуешь? – спрашивает она дрожащим голосом.

Я не спешу отвечать. В такие моменты жизнь тебя никуда не торопит.

Я ощущаю себя десятилетним мальчиком, коим и являюсь. Я взрослый мужчина, запертый в теле ребенка - в теле Кевина. Мои тонкие ручки и ножки дрожат от страха, когда я чувствую пресловутый запах больницы. Мне не нравится здесь, и я не хочу, чтобы мне снова делали больно. Я не хочу снова чувствовать боль, пусть и жизнь моя целиком и полностью соткана из нее.

Я пытаюсь что-то сказать, но слишком слаб для этого. Что-то внутри меня растет, точно семена, обласканные солнечным светом. Моя болезнь, вернее, болезнь мальчика. Я даже ощущаю, как она расползается по телу, будто тепло.

По моей щеке стекает слеза, когда я вижу глаза напротив, полные любви. Это самая чистая любовь на земле. Любовь матери к своему ребенку.

Я видел множество глаз, пережил тысячи жизней, блуждая от тела к телу, но в теле Кевина, которого окутала волна неизбежности своей участи - я вижу нечто другое. Нечто необратимое. Нечто невообразимое.

Сломленная, подавленная мать заботливо гладит рукой мой пылающий от жара лоб. В ее сердце теплится надежда, но мы все втроем понимаем, что никакой надежды нет, это все иллюзия. Ни у одной истории нет хорошего конца, как бы сильно людям сызмальства и не внушали обратное. В сказках добро всегда побеждает, стоит только поверить, но на деле же - сколько бы ты не верил… сколько бы сил не потратил на эту веру, в конечном итоге остается только закрыть глаза, предчувствуя неминуемую участь. Ты стоишь перед бурей, которая заберет тебя с собой – это и есть сама неотвратимость. Буря заберет мальчика, и только я отправлюсь дальше, не зная куда я иду.

Горькие слезы, тихие молитвы. Горечь наполнила палату. Впервые в жизни я чувствую любовь. И она прекрасна.

Я бы отдал этому мальчику все, что у меня есть. Я бы отдал ему свой дар - свое бессмертие, если оно ему нужно. Но он не возьмет. Никто не хочет быть бессмертным, по крайней мере никто из тех, чье сознание я занимал. Я видел мысли каждого из них также ясно, как вижу мысли этого мальчика. Он смирился со своей участью. Он принимает ее.

Нужно иметь огромную духовную силу, чтобы быть таким же смелым, как он. Он не хочет оставлять мать одну - это единственная мысль, которая заняла его голову. Он борется с неизбежным. Я не понимаю, как может быть в одном маленьком человеке столько мужества. Мальчик, которому не суждено стать мужчиной имеет мужества больше, чем в ком бы то ни было. Даже больше, чем во мне.

Я не боюсь умереть, потому что смерть для меня станет усладой, концом моих вечных терзаний и скитаний, но он… Этот десятилетний мальчик принимает смерть с тем же спокойствием, с каким я принимаю вечную жизнь.

Он не бежит от нее, не молится, не просит. Стойкость рождается перед самой страшной бурей, а мужество появляется во время пожара. Он будто предстал перед разразившемся на море штормом или в охваченном огнем доме – неважно - он принимает исход и готов к нему.

Что же такое жизнь? Что такое смерть? Такие мысли посещают меня в теле этого мальчика. Знает ли он ответы на эти вопросы? Я не знаю. Я завидую его внутренней силе. Для меня - он герой.

Я понимаю, что его час скоро придет, а я отправлюсь дальше, но я не хочу отпускать малыша, не хочу отдавать его в костлявые руки старухи.

Я задумываюсь о том, что прошло. Я думаю о Розе.

Сколько времени потрачено на несбыточную мечту, которую стоит назвать самым большим поражением и самой приятной болью.

Я совершал много ошибок, и я от них не отказываюсь. Это мои ошибки. Я принимаю их точно так же, как этот мальчик принимает свою участь. Я приходил к Розе в различных обличиях, чтобы побыть с ней хотя бы самую малость, и иногда мне это даже удавалось. Тем не менее, чтобы я не делал и как бы не старался, она видела в этих людях не меня, а оболочку, в которой я на тот момент находился. Это удручало и заставляло опускать руки.

Любовь – самое сильное чувство на земле. Я понял это, как никто другой. Она может склонить к своим ногам даже самое стойкое сердце. Порой она не знает жалости. Порой не терпит отлагательств. А порой бывает невзаимной. От этого не уйти, как ни крути. Будь ты бессмертным или смертным, тебе не подчинить любовь. Я проживаю жизнь за других людей, и я не могу умереть - я бессмертный, но я несчастен.

Роза будет стареть на моих глазах, и, в конце концов, состарится и ее заберет смерть, а я ничего не смогу с этим поделать. Все, кто мне дорог, будут умирать на моих глазах. Так зачем жить вечно, если ты несчастен?

- Кевин, все будет хорошо, ты слышишь?

Мать смотрит на своего сына с нежностью и заботой. Я же смотрю на нее взглядом Кевина, потому что знаю, что сейчас ей это нужно. Я не могу пошевелить губами. Для меня это безумно сложно, но я пытаюсь, осознавая, что эти слова ей необходимы. Она боится, ее трясет.

Я делаю усилие, но маленькие алые губы не повинуются. У меня нет сил, но я очень хочу сказать ей о том, как сильно ее любит мальчик. Это не описать словами. Это не поддается объяснению. Я рассматриваю лицо женщины, переполненной отчаянием, и понимаю, что любовь существует на этом прогнившем свете. Это единственное, ради чего стоит жить.

- В… в… в… - только и всего, что могу я промычать в ответ.

Это уже кое-что, хотя этого недостаточно. Я должен успеть сказать этой женщине самые главные слова в ее жизни прежде, чем силы навсегда оставят меня. Я продолжу путь, но я не хочу оставлять этого маленького воина, забрав у него возможность попрощаться с человеком, для которого он целый мир.

- В… все… все будет хорошо, - говорю я из последних сил, чувствуя, как мои веки тяжелеют.

Ее глаза блестят от слез – еще минута и она взорвется плачем. Я и сам не могу сдержать слезы, понимая, что в своей жизни никому не был нужен. Я имею силу, о которой мечтают и которую жаждут, но мне не нужна эта сила, если я не могу совладать с ней. Зачем мне вечная жизнь, если я не умею жить?

Я не познал любви, какой бы она не была, точно так же, как и не познал сострадания. Отец никогда не смотрел на меня, своего сына, такими глазами, ее глазами. Глазами любящего родителя.

Мать отвернулась от меня, отец предоставил меня самому себе, а любимая девушка никогда меня не полюбит. Вся моя жизнь — это скитания, а я извечный скиталец от одной души к другой. Я проживаю жизни за других людей, толком не прожив и свою, не научившись жить.

Я бесконечен. Я вечен. Я одинок.

Это правда, от которой не скрыться и которую не спрятать, как бы сильно не старался. Вырвите из меня эту силу бессмертия, если я не знаю, что с ней делать. Я не хочу чувствовать чужую боль, мне с лихвой хватило собственной.

- М-м-мама, - с трудом добавляю я, опуская обессилевшую руку на ее запястье.

Слабые пальцы на мгновение становятся сильными, и я легонько сжимаю теплую кожу, но уже слишком поздно - силы покинули меня. Теперь насовсем.

Кевин забывается вечным сном, а я продолжаю свой бесконечный путь.

Я открываю глаза в новом теле, но не спешу осознавать, где я на этот раз. Я вдруг вспоминаю детство.

Отец сидит на полу в окружении разбросанных листов с чертежами, а рядом валяются несколько бутылок виски. Он пьян.

Я точно помню, что был испуган, потому что за окном ревела буря, а я не мог уснуть. Единственное место куда я мог пойти в эту минуту –мастерская отца. Я прижимаю к груди небольшого плюшевого медвежонка и осторожно ступаю к отцу, чтобы найти у его ног утешение.

Я останавливаюсь перед ним и смотрю на сгорбившуюся над записями спину.

- Я не могу уснуть, - слова срываются с моих детских губ неуверенно.

Отец даже не поднимает головы.

- Я хочу сказку, - с опаской произношу я, обнимая игрушку.

- Сказ-ку? – переспрашивает отец заикаясь. В нем больше алкоголя, чем отца.

Я ничего не отвечаю, ведь я сильно напуган. И тогда отец начинает рассказывать о человеке, мечтавшем достать рукой до луны. Он заикается, придумывая на ходу, но все же не теряет суть повествования. Он ведает о том, как человек лез на деревья, протягивая к белому диску исхудавшие пальцы, как ставил лестницы, но падал с них, и как взбирался на крыши, чтобы ухватиться за сияющий в небе шар, но все его попытки были безуспешными.

- Некоторые вещи не подвластны нам, сын, - говорит он тяжело вздыхая.

- Он так и не достал до луны?

Тогда отец поворачивает голову, смотрит на меня стеклянными глазами и отвечает шепотом:

- Не достал.

В нем тает надежда, подобно свежевыпавшему снегу. Болезнь съедает его изнутри.

Реальность всплывает перед глазами, соткавшись из темноты. Я снова в чьем-то теле, и я уставший. Мне даже не хочется знать, где я на этот раз, кто я теперь. Я думаю только о том, что некоторые люди всю свою жизнь пытаются достать до луны, и умирают, так и не сделав это, а другие могут чиркнуть ее своими пальцами, но им это не нужно. Иногда луна ближе, чем нам, людям, кажется – под самыми ногами. Ее отражение в луже – это то, что я наблюдаю перед собой, одиноко трясясь от холода под дождем.

Я продолжаю свой бесконечный путь.