Беременность не болезнь

Глава 1

Офис доктора Пилса был очень похож на кабинет провинциального фельдшера глубинки России второй половины двадцатого века. Так приемные тех медицинских работников показывали неоднократно в старых кинофильмах. Антикварный тяжелый стол с толстым стеклом на столешнице, на котором уютно расположились стакан с авторучками, карандашами и стопка бумаги. В углу стоит стеклянный шкаф с великим множеством пузырьков и упаковок с лекарствами, или же их муляжами. Кушетка у стены рядом со шкафом, прикрытая передвижной ширмой.

На стене яркие плакаты. В глаза сразу бросаются два, висящие непосредственно над столом. Банально изображенная смерть замахнулась своей безжалостной косой над головами обнявшихся обнаженных мужчины и женщины. Сочная надпись — «Осторожно СПИД!» буквально резала глаза. Второй не настолько яркий, но не менее устрашающий. Сигарета, дым которой петлей стягивает легкие человека и три буквы, как подпись — «РАК». Внешний вид кабинета своим оформлением настроение у посетителей однозначно не поднимал, а вот облик хозяина этого помещения говорил, что его данная обстановка совсем не угнетала.

Из-за стола навстречу посетителю вышел невысокий, крепкий телом, с лицом интеллигента в десятом колене, с широкой улыбкой отпетого оптимиста, мужчина. — Доктор Пилс? — утвердительно спросил вошедший, — мы с вами условились встретиться сегодня, на четыре часа после полудня. — Да, да! Я доктор Пилс. Историк медицины. А вы, как я понимаю… Извините! Уточните, пожалуйста, чем вы занимаетесь? — Я Сергей Богатищев. Мое занятие — редкое сегодня и не совсем престижное дело, я пишу. — Снова не понял! Что вы делаете? — Я писатель. Немного, можно сказать, где-то даже Ваш коллега. Писатель-историк. — Писатель — это тот, кто придумывает книги? — Вообще-то говорят, писатель пишет книги, конечно же, сочиняя их, то есть, придумывая. Вот именно этим делом я занимаюсь. — Вы меня, молодой человек, еще раз извините за мою, мягко сказать, непросвещенность, я сам, в связи со своими работами, часто имею дело со старинными и не столь древними рукописями и книгами, но вы, как я понимаю, пишете просто для обычного человека, то есть, как бы это яснее выразиться… Ну не с научными целями. И что же? Ваши книги читают? — Вы знаете, "Общество возрождения литературного искусства", членом которого являюсь и я сам, в последнее время проделало огромную работу. И если, люди нашего с вами возраста практически не находят времени на чтение для развлечения, то среди детей и стариков книги становятся все более популярными в последнее время. На Весте, на Луне и на Марсе было установлено с десяток новых, современных автоматов по производству книг. Думаю, что наша древнейшая профессия в ближайшее время не вымрет. По крайней мере, очень надеюсь на это. И Вы, я смотрю, пользуетесь обычной бумагой и антикварной автоматической ручкой при письме? — Да ну что Вы? Это все бутафория! — Пилс улыбнулся, — На бумаге я иногда, по настроению чертиков рисую, птичек. Речевой фиксатор куда удобнее и производительней. Ну, так я Вас слушаю, коллега! С чем Вы ко мне?

Доктор улыбнулся. А посетитель помолчал немного, собираясь, видимо, с мыслями, потер пальцами высокий лоб. — У меня к Вам несколько необычное дело, господин Пилс. С чего бы начать? Понимаете?! Я в своих книгах не стараюсь затрагивать каких-то глобальных исторических фактов, всемирно известных личностей. Герои моих книг обычные люди, разные индивидуумы, с их различными характерами, разными судьбами, разнообразным бытом. Правда, условия в которые я их помещаю не всегда ординарны. Именно сейчас я работаю над книгой, герои которой живут во время самой страшной войны в истории Земли. Так вот. В прошлом году, в Альпах был найден небольшой ящик, что-то вроде шкатулки, где среди множества различных мелочей была стопка писем. Эти рукописи, вернее их копии, по случайности попали ко мне. Одним из героев моей новой книги я решил провести автора этих писем. Этот человек пишет с восточного фронта своему брату домой. Тот к тому времени, как я из тех же бумаг понял, уже отвоевался, потерял на фронте ногу и оказался непригодным к дальнейшей воинской службе. Так вот, в одном письме мой герой сообщает брату, что у него четыре дня мучительно болел зуб. А когда он доведенный сильной болью до изнеможения, наконец решился его удалить, местный стоматолог, разбуженный ночью, спросонья так долго готовился к операции, что чуть было от своего пациента не получил пули. Далее солдат с фронта пишет, мол, он согласился бы еще раз удалить осколок снаряда из груди, видимо, такую операцию мой герой ранее уже испытал на своей шкуре, нежели еще раз удалять наболевший зуб. — Да, интересно. Рассказ занимательный. Думаю, что выкрою между своими делами и заботами время, чтобы прочитать Ваше сочинение о больном зубе. Только не понял, чем я могу быть Вам полезен? — Книга моя, скажем так, совсем не о боле зубной. Этот случай будет лишь крошечным эпизодом в ней. А Вас хотел попросить, можете мне помочь вот в чем? Мне нужно, чтобы у меня на некоторое время заболел зуб! Мне необходимо испытать на себе, что такое зубная боль. — Да?! Очень интересно! А не подскажете, зачем Вам это? — Понимаете?! Мы сегодня, благодаря достижениям науки, с их защитной биологической оболочкой с минуты рождения застрахованы от любого вида болезней, за исключением некоторых травм при несчастных случаях. А мне хотелось бы побыть в шкуре своего героя. Хотел бы я точно понять, что действительно эта маленькая костяшка во рту может вызывать такую боль, так опутывать наш разум, что человек готов всадить пулю в живот другому человеку лишь за то, что он лишних пять минут готовился к операции. Чем это объяснить? Особенностями характера представителя нашего с вами племени? А может быть влияние зубной боли действительно таково. Наверное, это выглядит чудачеством с моей стороны. Пусть будет так. Но мне не хочется разочаровываться в своем герое. До этого письма он вполне нормальный мужик, ведет себя так, что не вызывает негативного отношения к нему, и вдруг, его зубная боль по своей значимости приравнивается к жизни другого человека. — Занятно, знаете ли! Очень интересно! А если другому герою по Вашему же сюжету отрубили бы голову, или сожгли бы его на костре, и такие вещи происходили в нашей истории, Вы бы тоже захотели познать подобные чувства? Я, к примеру, понимаю медиков из прошлого, прививавших себе смертельные болезни, чтобы испытать на собственном организме противодействующие препараты, вакцины, но… — Я же не прошу Вас привить мне что-нибудь из этого! — Богатищев показал рукой на плакаты на стене, — Всего лишь зуб! Сделайте так, чтобы он заболел сначала, а потом удалите его! Неужели нынешние медики неспособны даже на такую ерунду?! Пилс ненадолго задумался. Молодой мужчина, смотрел на него глазами его, доктора, сына, когда тот просился в очередное путешествие с друзьями на один из необитаемых астероидов. Такому взгляду тяжело отказать.

— Хорошо! — решился Пилс, — Я переговорю со своим старым знакомым из Института медицины. Уверен, бактерии, разрушающие зуб и вызывающие боль, будет не сложно вывести. Надеюсь, что мизерный прокол защитной оболочки не приведет к каким-либо последствиям и осложнениям. Думаю, мне все-таки нужно Вам помочь! В каком-то смысле мы с Вами коллеги, да и от прочтения Вашей книги в будущем хочется получить больше удовольствия, зная, что я чем-то помог в ее написании. — Спасибо! — Богатищев подошел к Пилсу с протянутой для рукопожатия рукой, — Большое спасибо! Когда мы снова встретимся с Вами? — Оставьте мне свой индивидуальный код. Если у меня получится все, я Вас найду сам.

Пилс записал код Богатищева, улыбнулся оглянувшемуся в дверях Сергею и связался с сотрудником Института Медицины со своим хорошим знакомым Хесслером. — Хелло, Хесс! Как дела? — Привет, дружище! Как дела? Со скуки пухнем! За последнюю неделю ни одного повреждения защитной оболочки. Мы тут, скажу тебе по секрету, подняли одному добровольцу температуру до тридцати восьми градусов и вот теперь без камеры общего восстановления пытаемся ее сбить до нормы. Введением старых препаратов. — Получается? — Да вот напичкали его лекарствами из каменного века. Он лежит, потеет, а мы, дурачки, радуемся. Снижаться начала. — Слышь, Хесс, у меня к тебе дело небольшое, может быть, заинтересуешься. Как раз в тему вашим играм. Пилс поведал вкратце приятелю о разговоре с Богатищевым. Необычная просьба молодого писателя Хесслера показалась занимательной. — Ну что же, любопытно будет попробовать. Я сейчас здесь переговорю кое с кем. Одному мне не по силам. Считаю, что сделаем все так, как нужно, раз он хочет. Почему чудаку не помочь?

Через неделю Пилс отыскал Богатищева. — Сергей, кажется, я нашел решение, как можно Вам помочь в Вашей просьбе. Есть люди, которые готовы в скором времени заняться Вами и Вашим делом. Не изменили своего решения? — Конечно, нет! Как я могу передумать? Огромное спасибо Вам! Где и когда мне следует быть? — Завтра, в четырнадцать тридцать. Институт Медицины. Найдете там доктора Дитмара Хеслера. — Еще раз спасибо! — Не стоит пока благодарить меня. Книжку, когда напишете, подарите с Вашим автографом. —Обязательно, всенепременно подарю и надпишу! До свидания!

Полвека назад в медицине произошел несравнимый ни с каким другим научным открытием переворот. Человечество получило защитную биологическую оболочку, благодаря которой, бактериям, микробам, вирусам и всем им подобным болезнетворным гадостям доступ в тело человека был закрыт. Чуть раньше была получена камера общего восстановления организма, с помощью которой любые нежелательные изменения в здоровье и целостности органов человека устранялись без проблем в течение нескольких суток, а то и часов. Врачи в Институте Медицины из медицинских работников переквалифицировались в операторов камер общего восстановления. Работая под громкой вывеской «Институт Медицины», тамошние сотрудники занимались меньше всего именно медициной, как таковой.

Предложение Богатищева заинтересовало Хесслера, и он, посвятив в это дело одного из своих коллег, одновременно старого друга, вдвоем занялись необычной для них работой. Бактерии были выведены, технология введения их в зуб выработана, часы приближались к четырнадцати. А вот тот чудак в дверях, со странным желанием. — Здравствуйте, Сергей! Проходите! Это, знакомьтесь, Яцек Христ, мой коллега. Он посвящен во все тонкости вашего дела, мы с ним вдвоем будем работать с вами. Невысокий, подвижный, с плутоватыми лицом, Хесслер указал на стоящего рядом худощавого, молодого человека. Тот скромно кивнул головой писателю. — Здравствуйте! — Богатищев пожал своим новым знакомым руки, — Ну что, начнем? Я готов! — И мы готовы! Все продумано до мелочей. Снимем с зуба немного защитной оболочки, удалим кусок зубной эмали, а самое неприятное дело доверим выведенным нами бактериям. Таких паразитов получили — зуб полностью разрушат! Мы Вас поместим в четвертый бокс. Зарегистрируем Ваш недуг, как… скажем, ушиб, например, бедра левой ноги, включим камеру на холостом ходу. Подстрахуемся. Дежурить будем здесь по очереди. На всякий случай. Ничего непредвиденного не ожидается, но вдруг… А что, это для Вас так уж необходимо — испытать зубную боль? Хесслер и Христ вопрошающе глядели на необычного пациента. — Может быть, не так уж сильно нужно, но… Вы знаете, я вряд ли смогу Вас в чем- то убедить, давайте лучше приступим к делу.

Сергей лежал на кушетке в камере, нащупывая ежеминутно зараженный бактериями зуб кончиком языка. День потихоньку завершался, а каких-то нарушений целостности зуба, и появления болевых ощущений пока не было. «Эх, медики!» — сокрушался Сергей: «Не то, чтобы вылечить без камеры, заразить по-настоящему не умеют!»

Наутро Сергей с удовлетворением почувствовал, что зуб потерял плавность своей поверхности, язык стал цепляться за острые неровности. Заходил Хесслер, осмотрел "больного", к своему удовольствию заметил, мол, дела идут по плану. К середине дня, в который уже раз нащупывая языком зуб, Богатищев отломил от него кусочек, а к вечеру почувствовав, что ползуба, как не бывало. Он со спокойной душой уснул.

Утром Хесслер застал Богатищева в позе полулотоса, равномерно покачивающегося на кровати, держащегося рукой за щеку и тихо постанывающего. — Как зуб? — спросил Хесслер, хотя его вопрос был риторическим. — Болит, зараза! — Включить в рабочий режим камеру? — Какую камеру? Вы о чем? У него, у моего героя, зуб болел четыре дня! Я должен, как он четыре дня терпеть! Четыре дня! — то ли негромко прокричал, то ли очень громко простонал Сергей и уткнулся лицом в подушку. Хесслер, пожав плечами, вышел. Чего-то у него внутри зашевелилось, вызвав ощущение предшествующих волнительных хлопот. Он немного уже жалел о своем решении принять участие в данном эксперименте. Позже Дитмар Хесслер еще несколько раз заходил с прежним предложением в камеру, но каждый его приход Богатищев встречал в штыки.

— Уйдите, уходите пожалуйста! Вы свое дело сделали, теперь остальное только за мной, мне нужно вытерпеть. И я вытерплю!

К концу вторых суток Богатищев все-таки не выдержал. Он среди ночи вызвал к себе дежурившего в этот раз Христа. — Что? — спросил вошедший Христ, — Включить камеру? — Какую к чертям камеру?! — простонал Богатищев, — Удаляйте! — Что удалять? — Зуб! Зуб удаляйте! Ох! Сил моих больше нет! Полголовы словно тисками сжимает. А в ухо будто бы раскаленный металлический стержень воткнули! — и откуда только такие определения в голову приходят? Как будто он испытывал их прежде. — Я вас не понял, как удалять? — недоумевал Христ. — Как раньше удаляли?! Чем в прошлом удаляли?! Щипцами или еще чем?! Ну давайте! Куда мне идти? — Сергей, погодите пару минут! Я ненадолго. — Христ быстро вышел.

Он сразу связался с Хесслером, подняв того с постели. — Дитмар, чего-то я не пойму! Вы как договаривались с Богатищевым насчет зуба? Он отвергает камеру общего восстановления, требуя, чтобы зуб удаляли вручную. Как так вручную? Дедовским способом что ли? И он не отступится от своего решения. Что делать? Может мне его усыпить и включить камеру? А потом будь, что будет? — Исключено, Яцек! И так мы с тобой занялись здесь самодеятельностью, а коли к тому же будем делать что-либо против его воли, и если он после всей этой истории подаст жалобу на нас, нам с тобой не миновать разборок на комиссии по расследованиям нарушений моральных устоев. А это, сам знаешь, чем обычно заканчивается. Побеседуй с ним пока, зубы заговори... Странно, как эта идиома в моем мозгу отыскалась, сейчас сам приеду.

Хесслер до Института добирался минут десять. За это время, наблюдая за мучениями Богатищева, Христ не один раз помянул Хесслера, втянувшего Яцека в эту историю, недобрым словом. Христу в его практике доводилось встречаться с пациентами в куда более плачевном состоянии. Случалось так, что конечности у пострадавшего держались только на одной защитной оболочке. Бывало и так, что целой у иных оставалась лишь голова. Конечно же, многих мучила адская боль. Но при помощи современных препаратов болевые ощущения быстро снимались, лица травмированных приобретали более менее человеческий вид. Мучения и страдания приходилось видеть лишь в короткий промежуток времени. Здесь же, крупный, по-видимому сильный и физически и морально мужчина, находясь под властью боли, потерял свое лицо. Видеть все это и чувствовать себя беспомощным, было для Христа свыше его сил. - Потерпите, потерпите, Сергей, немного! Сейчас приедет Хесслер и все уладим! Все будет хорошо! - Где же он? Он что же, пешком сюда добирается? - Сейчас! Скоро! Потерпите?!

И вот прибыл Хесслер. - Что, совсем худо, Сергей?! - Куда хуже?! Удаляйте! - Как удалять?! Что удалять? У нас на этот счет уговора не было! Была договоренность вызвать зубную боль. Не так ли? - Как не было?! Я же с доктором Пилсом именно об этом говорил! Что же мне теперь делать? Помирать от зуба? От зубной боли, насколько я знаю, даже в каменном веке не умирали! - С Пилсом вы договаривались именно так? Секундочку!

Пилс отозвался быстро. - Хэлло, Пилс! Ты еще не спал? Жаль! Жаль, что не поднял тебя с постели! Что за кашу ты заварил? - В чем дело, Хесс? Что случилось? - Тебя твой протеже предупреждал, что больной зуб впоследствии нужно будет не восстанавливать в камере, а удалять?!! Удалять так, как это делали стоматологи в прошлом веке? - Да, что-то в этом роде он говорил. А в чем дело? - Послушай, Пилс, анестезирующее средство мы, положим, синтезируем, смоделируем и изготовим нужный инструмент, но рвать-то кто будет? У тебе есть на примете кто-то из специалистов? - Как кто? А что, ты разве не доктор? - А ты кто? Может быть тебя этому учили? Извини, но не банки ставить, ни клизмы делать, ни зубы удалять меня не учили. Если ты специалист, давай, приезжай, да побыстрее, а то боюсь писатель, чтоб неповадно было ему, нашего мягкосердечного Христа вообще с ума сведет. Да так сведет, что никакая потом камера Яцеку уже не поможет.

Пилс задумался. Похоже они правда влипли в нехорошую историю.

Давно канули в лету времена, когда один человек преднамеренно был способен причинить другому физическую боль. Случалось иногда что-то из ряда вон выходящее, но это происходило не чаще лунного затмения.

- Что же теперь делать? - Не знаю, Пилс! Но учти, я тебе покоя не дам! Соединяю с тобой напрямую камеру Богатищева. Смотри, слушай и думай! И не вздумай отключиться! Сергей изнемогал.

Пилс недолго думал. Проклял сначала себя, потом собрался с мыслями и связался с комиссией по подержанию общественного правопорядка. - Добрэ дежурный по КоПОП. Что случилось?! - Хорошо, что это ты, Добра. Просто здорово! Мне нужна твоя помощь! У нас тут несчастье! Реакция Добрэ была мгновенной. - Понял, Пилс! Такони с парнями через пару минут будет у тебя! И сразу же отключился.

Пилс плюнул. Попробовал связаться с дежурным снова. Автоответчик посадил на ожидание. Видно, не одному Пилсу в эту ночь нужна была помощь Добрэ.

Такони со своей группой появился раньше, чем снова ответил Добрэ. Шустрые ребята в минуту оцепили дом историка, взяли под контроль все виды связи, сам Такони в ожидании указаний застыл перед Пилсом. — Спасибо, Такони! Передайте шефу мою величайшую благодарность за вашу оперативность. Но мне нужна помощь самого Добрэ, именного его. Еще раз спасибо! Группа так же быстро свернулась и исчезла.

Наконец отозвался Добрэ. — Я не понял, Пилс?! — Стоило бы тебе выслушать меня до конца, а лишь затем принимать решения...

Пилс поведал Добрэ о свалившемся на них несчастье и выдал картинку камеры с Сергеем. — Это все, Пилс, не приятно пахнет. Думаю, комиссии придется изрядно попотеть, прежде чем решить ваш вопрос. Думаю, наказания Вам не избежать. Хотя ты меня сам известил об этой истории, можно сказать, что чистосердечно признался, вряд ли сей факт повлияет на серьезность вашего наказания. И так же вряд ли я смогу тебе чем-нибудь помочь. Я всего лишь один из членов комиссии. — К черту! Я не о смягчении, своего наказания веду речь! Как нам выйти из этого положения вообще?! Добрэ? Может быть его усыпить и ... — Ни в коем случае! Ты же сам говоришь, что он требует удалять зуб. Насилие над человеком, даже в вашей ситуации, комиссия расследований нарушений моральных устоев не одобрит. А рассматривание в комиссии сразу двух дел это весьма серьезно, Пилс. Я считаю, что надо искать человека, кто сможет сделать эту операцию. Иного выхода не вижу. Но кто согласится на это? — Послушай, Добрэ, а может быть кто-нибудь проходил у вас там по какому-нибудь скверному делу. Может он согласится и поможет нам для смягчения своего наказания? — Да ну что ты, Пилс!? Я уже забыл, когда в последний раз встречался с преднамеренным физическим насилием. Человечество изменилось. Сегодня любой лучше сто раз подставит свою щеку, чем ударит по ней другого. Хотя постой! Месяц назад было дело. Некий субъект, неистовый любитель кошек, работает по выводу новой породы. Название для нее уже придумал: "Радужная марсианка". Так вот, у него кошка, а на Ганимеде у одного из его коллег оказался кот нужного ему экстерьера. Он полгода вел с Ганимедом переговоры, еле-еле уговорил хозяина кота. Улетел за женихом, через три месяца вернулся, а кошечка его уже, как раньше говорили, в положении. Так он со злости пнул ее, отчего та... Как это сказать? — Выкинула? — Выкинула или выбросила, я не специалист. В общем, котята мертвые, кошка чем-то заболела, а она была под контролем общества защиты животных. По их представлению состоялось заседание комиссии. В итоге хозяина кошки наказали.

— Чего же он схлопотал? — Шесть месяцев отлучения от общения с обществом с лишением прав пользования средствами массовой информации. — То есть, полная изоляция? — Да, он сейчас на одном из небольших атоллов в Тихом океане, выбранном им самим, по его желанию. — Ну и как он? — Плохо. Изнемогает. Каждую неделю бомбардирует комиссию прошениями о помиловании. — Послушай, Добрэ, а если он поможет нам, комиссия смягчит ему наказание? В виде уменьшения срока его уединения. — Думаю да. Ведь он совершит крайне полезный для общества поступок. — Дай его, код! — Не положено тебе его знать! Сейчас я сам свяжусь с ним.

Атолл отозвался почти мгновенно. "Насильник" оказался худощавым человеком с очень добрым лицом и тихим нежным голосом. — Хэлло, Тточ! Как наши дела? — Какие к черту дела? Ваши лица увидал и то праздник для меня! Спасибо хоть книги под запрет не входят. Здесь я столько перечитал, сколько, наверное, жители нашего огромного города, где я живу, все вместе взятые за всю свою жизнь не читали, сколько я прочитал здесь. О, теперь я понимаю, что такое камера-одиночка для заключенных в те давние времена, когда книгами увлекалось большинство человечества. Если бы не книги, то, возможно, давно бы себе разбил голову о какой-нибудь камень прибрежный. Как мое последнее прошение, Добрэ? — Ну, положим, разбивать Вам себе голову мы не позволим. А последнее Ваше прошение рассматривалось, но не повлияло на меру Вашего наказания. Но у Вас есть шанс, Тточ! Это доктор Пилс. Он Вас введет в курс дела.

Лицо Тточа, озарившееся было в начале надеждой, в конце повествования Пилса сделалось серее камня, о который Тточ собирался себе разбить голову. — Значит, для меня выбрана роль палача?! — Что такое, Вы, говорите, Тточ? Какой палач? Вам просто на некоторое время придется стать зубным врачом. Нужно всего-то удалить больной зуб! Всего-то! Лицо Тточа выражало крайнее возмущение. — А если бы один из подобных чудаков попросил бы себе оттяпать ногу? Вы также обратились бы к Тточу?! Он-то сможет?! Он из таких?! — Как Вы не можете правильно нас понять? Зуб нестерпимо болит, принося мучения человеку. Его просто необходимо удалить. — А нога бы цеплялась за другую ногу! Ходить было бы крайне болезненно! Одну ногу нужно было бы отрезать! А под рукой Тточ! Отключайтесь, Добрэ! Я лучше еще целый год почитаю книги, чем соглашусь на ваше предложение. Отключайтесь, или я подам на вас жалобу в комиссию.

Изображение с Тточем исчезло. — Что же делать, Добрэ? — задал тяжелый вопрос Пилс. Богатищев все это время постоянно находился на дополнительных экранах в кабинетах Пилса и Добрэ. Нужно было что-нибудь предпринимать. Наконец Добрэ решился. — Я вызываю на связь председателя комиссии, Пилс. Отключаюсь от тебя минут на пятнадцать. Не успел выйти из связи Добрэ, как на экране, по соседству с Богатищевым возник Хесслер. Физиономия его была лишь немного посвежее лица их необычного пациента. Ему приходилось лицезреть и сопереживать мучения сразу двух человек. Физическую боль Сергея и душевные страдания Яцека Христа. — Пилс, меня здесь наш писатель познакомил с десятком нецензурных выражений на нескольких языках прошлого. Сейчас я с тобою буду делиться этими знаниями. Ты что-нибудь придумал? — Я искал выход из нашего положения. Связался с Добрэ... — С Добрэ? Ты с ума сошел! — Я думаю, что другого выхода нет. Приготовься в более худшей новости. Добрэ вышел на председателя.

Доклад председателю — это разбор дела в комиссии. Разбор дела в комиссии — это серьезное наказание. Но если Хесслер остался недоволен действиями Пилса, то мягкосердечный Христ был готов пойти на сговор хоть с самим дьяволом, лишь бы эта история имела счастливый конец для Сергея. У председателя целая комиссия. Совместно они отыщут оптимальное решение.

Утром раздался сигнал всеобщего оповещения. К каждому в гости пришел председатель. — Внимание! Обращаюсь ко всему человечеству...

Речь докладывающего была непродолжительной, но всеобъемлющей. По вине ли, по неосторожности ли, определенными лицами был произведен опыт над человеком, что правда было сделано, по его же просьбе. Опыт не был продуман до конца, поэтому дальше ситуация зашла в тупик. Если кто-то имеет, какие-либо мысли, предложения, чтобы развязать затянувшийся узел, обращаться немедленно в комиссию.

Пилс получил указание разработать до мелочей теоретическую часть технологии удаления зуба. Хесслеру и Христу было поручено изготовление медикаментов и инструментов.

Время бежало. Добровольцев не находилось. Начались четвертые сутки. Богатищев терял рассудок от боли. С его уст слетали совсем незнакомые для окружающих его слова. Как будто он забыл общедоступный язык и общался со всеми на лишь ему понятном языке.

Пилса, Хесслера и Христа называли преступниками века. Требовали немедленного разбора их дела в комиссии. Призывали насильственного избавления от боли и лечения разрушенного зуба в камере общего восстановления. Требовали смещения председателя за нерешительность. Мир ждал. Нужно было что-нибудь решать.

На восемнадцать часов было назначено заседание комиссии общественного управления Земли. В семнадцать в здание Института Медицины зашел высокий мужчина, с решительным лицом.

— Кто здесь Хесслер? — поинтересовался он у находившихся в камере Сергея сотрудников института. — Я, — обернулся Дитмар. — Еле-еле прорвался к вам! Народ на километр с лишним запрудил все пространство перед вашим институтом. У вас все готово? — Что готово? — Хесслер не понимал незнакомого посетителя. — Кто вы? — Я? Оонер. Адано Оонер. Хотя, конечно, Вам мое имя ничего не говорит. Я диспетчер с астероида АS-450. Прилетел вчера по делам на Землю. Еще в полете узнал о ваших сложностях. Могу предложить свою помощь. У вас все готово? — Сложностях? Вы о каких сложностях? О больном зубе? Так вы можете удалить этот чертов зуб? Вернее то, что осталось от зуба? — наконец-то дошло до Хесслера. — Да. Если вы позволите, я воспользуюсь при операции небольшим приспособлением типа автономного дыхательного аппарата. У меня нет гарантии, что выведенный вами "зубной микроб" не заразен. А для меня это небезопасно. Учить меня ничему не надо. Со всеми выкладками Пилса я ознакомился еще по дороге сюда. Потерпи, друг! Потерпи немного! Последнее было адресовано уже Богатищеву.

Оонер взял инициативу на себя. Помог подняться похудевшему, с бледным, изнеможенным лицом, Сергею, усадил его в специально изготовленное и установленное в этом боксе кресло. Продезинфицировал руки.

Связь с камерой общего восстановления организма, которая по желанию Богатищева, натуральным образом стала для него камерой пыток, была почти с каждым домом на Земле.

От всеобщего облегченного вздоха, томившихся в ожидании у экранов людей, после того, как "исторический зуб" звонко стукнул о дно металлической урночки, вздрогнули сейсмографы даже в сейсмически спокойных районах планеты. Боясь ошибиться в благополучности выполненной операции, люди не спешили отходить от экранов. Всматриваясь в лицо больного, они желали усмотреть в нем первые симптомы выздоровления. И вот наконец, лицо Сергея начало приобретать розоватый оттенок. Глядя на него, можно было сделать вывод, что состояние больного улучшалось чуть ли не с каждой секундой. Глаза засветились осмысленностью, опухоль щеки начала опадать прямо на глазах.

Сергей впервые за эти четыре дня улыбнулся. Ослабленный болезнью он, не поднимаясь со своего спасительного кресла, слабо пожал руку диспетчеру с астероида. — Спасибо! Спасибо, дорогой Адано! Еще бы полчаса, и меня бы насильно оздоровили камерой. Мне удалось выстрадать то, что пришлось пережить ему, моему герою. И теперь я понимаю его. А ведь до моего самозаражения, за один тот отрывок из письма, я хотел его провести в своей книге чуть ли не злодеем. А он, все-таки, неплохим парнем был. Но зуб... По-моему эта бесконечная боль может любого довести до чего угодно. А теперь, зная, что меня видит и слушает огромная масса людей, я хочу сделать официальное заявление. Все, что случилось со мною, произошло исключительно по моей вине. Я прошу, даже не прошу, а требую, не привлекать к ответственности всех тех, кто был причастен к моему делу. В своих страданиях повинен лишь я сам. И если я причинил своими действиями душевные мучения другим, я готов нести за это ответ.

Прошло немного времени, и люди, взбудораженные историей с больным зубом, постепенно успокоились. Герой этого эпизода Оонер, отбыл на свой астероид. Богатищев решением комиссии по расследованию нарушений морального кодекса занял место Тточа, который все-таки добился смягчения его наказания. Сергей за время своего одиночества на атолле написал книгу. Нет, не историческую, над которой он работал до всем известной истории. А автобиографическую книгу, с простым названием — "Как у меня болел зуб". Без права ее распространения всеми видами общественной информации. Книгу можно было издать только, как книгу, в полном понятии этого слова.

Это издание вызвало фурор. Все существующие автоматы по производству книг, работали на полную мощность. Книгу, желающие ее приобрести, выхватывали прямо из машин. Сергей в своей работе описал подробно каждую минуту болезни, каждую мысль, промелькнувшую в его голове за то время, каждый оттенок своих ощущений. Человечество вновь страдало вместе с Сергеем. Переживало снова всю его боль, все его муки душевные и физические. Чтение эпидемией охватывало человечество.

Хесслер, привыкший к тому, что при болезни Богатищева он находился в центре всеобщего внимания, в последнее время, не отягченный серьезно работой, скучал. "Себе, что ли привить чего-нибудь?" — думал он, зная, что не станет этого делать.

Смена кончалась в восемь утра. В семь сорок в здание Института медицины вошел молодой человек с книгой под мышкой. — Вы Хесслер? — спросил он поднявшегося навстречу Дитмара. — Я. По-моему, меня в лицо теперь знают не только на Земле, но и далеко за ее пределами. Чем могу быть Вам полезен? — Я хочу заболеть гриппом! Сердце Хесслера участило свой ритм, ноги почему-то ослабли. Он осторожно приблизился к креслу и сел в него. "Надо попросить Христа, чтобы недельку подержал меня в боксе, работающим в полную мощность, — пронеслось у него в голове. — Еще один сюрприз, и конец Хессу!" — Вы не можете мне отказать! Чем я хуже Богатищева? — Ну что же, хорошо, я Вас понял, только повторите, пожалуйста, чем же Вы хотите заболеть? — Гриппом! Через два "П". — Где вы это раскопали? — Здесь, — посетитель протянул Хесслеру, принесенную с собой книгу, — В одном из сочинений Богатищева.

"Этот Богатищев — авантюрист! — подумал Хесслер. — Вся его выдумка совсем не для того, чтобы войти в образ того героя, а своего рода авантюра. Этой историей, возможно, он хотел поднять престижность его профессии и возбудить интерес у людей к чтению книг вообще и его книг в частности. Хитер! Ничего не скажешь!" — Я понял Вас. Но и Вы поймите правильно меня. Я уже один раз влип в подобную историю. Оказаться снова в такой же ситуации мне не хочется. Поэтому, Вы не возражаете, если я, прежде чем займусь Вашей просьбой, сначала свяжусь с дежурным в комиссии по охране общественного порядка? Посетитель, по-видимому, возражал, но не посмел противиться действиям Хесслера.

— Добрэ, дежурный по КоПОП! — молниеносно отозвались на другом конце связи. Добрэ внимательно, не перебивая, выслушал Хесслера. Затем наступила очередь Дитмара чутко слушать дежурного, после чего он повернулся к ожидавшему молодому человеку и с вежливой улыбкой произнес. — Извините пожалуйста! Но Вы опоздали со своей просьбой всего лишь на двадцать пять минут. Сейчас семь пятьдесят пять утра, а в семь часов тридцать минут комиссия общественного управления Земли оповестила всех о своем решении запретить искусственный вызов каких бы то ни было заболеваний у человека. Любители "острых ощущений" могут испытать все "прелести" больного зуба находясь в состоянии гипноза. Источник вызывания данных ощущений — подлинная запись того, что чувствовал Богатищев, записанная с него в период его нахождения в институте медицины, во время болезни. Все? Хесслер еще раз участливо улыбнулся посетителю и посоветовал тому обратиться в Институт искусственного воздействия на сознание и органы чувств человека, где и находилась сейчас запись с Богатищева. Сергей, добившись-таки определенной популярности литературы, разрешил использовать эту запись в данном институте.

Самого же Сергея после его выздоровления народ не оставил в "беде" на известном атолле, и по настоянию общественности Богатищев "освободился" намного раньше окончания своего срока наказания.

Вернувшись с далекого атолла, он решил отметить свое возвращение и пригласил к себе в гости главных действующих лиц нашумевшей истории.

В назначенный день пришли Пилс, Хесслер и Оонер. Христ и Добрэ, приглашенные также, в этот вечер были на дежурстве. Немного удивил вначале Оонер, который отказался занять свое место рядом с товарищами в энерговосполнительном кресле. Он сел в обыкновенное, сославшись на то, что находясь в дороге, он заранее достаточно накапливает энергии, чтобы потом не отнимать времени на ее восполнение у других, более интересных дел.

Много времени для нахождения общего языка не потребовалось. Тему для беседы долго искать не пришлось. Плавно потекли воспоминания. Особым красноречием выделялся Хесслер. Он с юмором рассказывал о душевных муках Христа, чем не раз вызывал смех у остальных. Неожиданно прервав свое повествование, Хесслер повернулся к молчавшему до сих пор Оонеру и спросил: — Скажите, Адано, Вы может быть из другой плоти сотворены? Как у Вас хватило силы воли сделать эту операцию. Я бы и под страхом казни не смог! Хотя крови я на своей работе повидал. Хесслер своим вопросом привлек к Оонеру внимание остальных.

Чем больше Оонер размышлял над ответом, тем более интриговал своих новых товарищей. Те сидели в ожидании чего-то ошеломляющего в откровениях "стоматолога" поневоле. Надежда их не подвела. Немного помолчав, потерев ладонью лоб, Оонер все-таки решился дать ответ. — Не знаю, чем я рискую, может быть и очень многим. Но, по-моему, вы стоящие ребята, и все рассказанное мною вам здесь, дальше этого дома не выйдет. Удаление зуба, не самое страшное, вернее, не самое сложное, что мне приходилось делать. Я у своей жены в прошлом году вырезал аппендицит, а до этого сумел принять роды двоих наших с ней детей. Даже для ожидавших сенсации собеседников Оонера, это было ударом грома среди песков пустыни на Марсе. Богатищев, Хесслер и Пилс были просто поражены. Они не решались самостоятельно анализировать признания Оонера, а ожидали продолжения откровений диспетчера с астероида. Может быть, это просто шутка такая? — Да, да! Я не оговорился и не пошутил. Здесь с нами два медика, хотя я думаю, и не надо быть специалистом от медицины, чтобы понять, что я, моя жена и мои дети вот уже, кто десять лет, а кто меньше, живут и здравствуют без биологической оболочки. Нам пришлась не по вкусу жизнь в целлофановом пакете. Были когда-то такие. Точно, Сергей? Были? Вот уже десять лет я чувствую себя действительно живым существом, а не гомункулом с человеческим мозгом и человеческой душой.

Недолгое молчание. Поток мыслей проносился в головах слушавших Оонера. Мысли теснились в их мозгу, налетали одна на другую. А Оонер, не давая опомниться, от первых сенсационных признаний, продолжал: — Я в ваших глазах выгляжу выродком, противопоставляющим себя всему обществу. Возможно я выродок. Но своих взглядов на эту проблему я никому не навязываю. Каждый должен существовать так, как он желает. Я жить в оболочке не хочу. Как можно назвать своих детей своими детьми, коли ты их зачал в пробирке? Как можно назвать питанием прием питательных веществ в энерговосполнительном кресле с восприятием запахов и вкусов через институт искусственного воздействия на сознание и органы чувств. Мне, десять лет назад удалось найти способ быстрого и безболезненного удаления защитной оболочки. С тех пор так живем. И мне не нужно одно их этих кресел. Сесть в кресло, набрать код шампанского, безболезненный укол, необходимые его составляющие введены в вас, а институт искусственного воздействия пошлет в ваш мозг ощущение вкуса и запаха напитка. Все равно, что со штепселем к розетке сесть. У Богатищева первым прорезался голос. — А Вы и питаетесь по старинке? — А как же! У меня на AS-450 есть все, что я могу там держать. Фрукты растут, овощи, животных держу, рыбу развожу. Шмпанское не в кресле получаю, а прямо из бутылки вкушаю. Угостил бы Вас свойским шампанским, но... Не получится. Вы меня извините, но я здесь также восполню свой энергетический потенциал. Я, чтобы не вызывать удивления у других, кушаю в дороге. Времени с последнего приема пищи прошло немало. Оонер достал из своего баула бутылку, бокал, пару бутербродов, явно не вегетарианских. — Ваше здоровье! Оонер выпил и стал закусывать. На него собеседники смотрели как на хомо сапиенса добывающего огонь. — Постойте, Оонер, но вы убиваете животных!

У Пилса перед глазами возникло лицо Тточа, страдающего от своей несдержанности к любимой кошечке.

— Да! А что посоветуете делать? Залезать обратно в оболочку? Мой способ приготовления и приема пищи придуман не мной. Я лишь пользуюсь достижениями и опытом наших предков. — Но ведь Вы должны быть зачипированы и закодированы. И не только Вы и Ваши близкие. Всех животных, что живут у Вас, общество их защиты не может оставить без чипов! Оонер улыбнулся. — Есть у меня козел отпущения. Он правда, козел. Небольшая операция и все чипы в его правой бульонке. Он в единственном числе страдает за всех в оболочке. — Скажите, Оонер, — вступил последним в разговор Хесслер, — Вы один, вернее Ваша семья единственная такая, или уже есть последователи? — Я не стану отвечать на Ваш вопрос, хотя... — Оонер на секунду смолк, — Хотя этими словами я уже на него ответил. — Но законом не запрещена жизнь без оболочки. Зачем Вам скрывать все это? — недоумевал Хесслер. — А долго ли принять подобный закон? И что будет, если хотя бы половина человечества захочет расстаться со своей оболочкой? Придется тогда заново возрождать медицину, развивать сельское хозяйство, осваивать пищевую промышленность. Это для многих покажется регрессом в обществе. Легко человека лишить оболочки, но тяжело его научить тащить зубы, делать операции и резать скот. Извините, я, возможно, дал вам повод, для не очень веселых размышлений, но честное слово, я не хотел портить вам вечера. Что-то меня сегодня понесло. Боюсь, как бы не потянуло в дальнейшем к пропаганде моего образа жизни. Я вас оставлю? К сожалению, мне пора. Завтра возвращаться домой, надо подготовиться. Будете неподалеку от моего астероида, прошу в гости к нам. Посмотрите на наше житье.

Оонер ушел, оставив других гостей в глубоких раздумьях. За что-то живое задел их Адано своими откровениями. Вечер быстро свернулся. Все разъехались.

Утром Хесслера в институте встретил взволнованный, дежуривший ночью, Христ. — Решай сам. Я не знаю, что делать! Я пас! Из-за спины Яцека, навстречу Хесслера вышла молодая женщина. — Я к Вам, доктор! Вы должны мне помочь. — В чем дело? Я Вас слушаю. — Дело простое! Я хочу забеременить от любимого человека. Как здесь. Она достала из своей сумочки книгу. «Беременность — не болезнь»! — пронеслось в голове у Хесслера: «Она не запрещена новым законом. Все! Ложусь на неделю в камеру. Пусть выход из этой ситуации ищут другие». Хесслеру после вчерашней беседы с Оонером и сегодняшнего сюрприза в институте полное восстановление нервной системы было необходимо.