Белая ночь

Глава 1

Скрипнула дверь, ледяной воздух с жадностью набросился на мое горячее лицо. На снегу язвительно плясала тень, за спиною рвался свет наружу. Я поднял глаза, окинув взглядом восставший сумрак ночи. Где-то там, вдали от мерцающего дома скрытый за полупрозрачной серебряной вуалью, тускло горел глухой фонарь, обдавая рыжей лаской парящие снежинки. Не успел я шагнуть во тьму, перекинуть ногу за порог, как тут же грянули веселые, прельщенные задором голоса и – вперемешку со свистом вдребезги разбитой стеклянной посуды – прерывистый, безумный смеха лай.

Из приоткрытого окна на самом верхнем этаже особняка на волю устремился берущий за душу, любовью опьяненный тост, взболтнувший воздух своим хмельным дыханьем. Ударила по струнам пронзительно гитара, ноги в пляске мяли серый ламинат.

Хлопнула со смехом дверь, – я в стыдливой спешке покинул место споров громких звуков за право чувством управлять, шагая по утопленной в снегу тропинке, что вела в общипанный морозом тихий сад.

Яркий желтый диск луны обрисовал золотистыми штрихами каждую скрытую деталь. В прильнувшем к уху тугом безмолвии, что лишь изредка крошился всплесками потешных голосов, я замер в нерешительности на ровном месте.

До краев наполнен хохотом бревенчатый коттедж, буянила пышная попойка, восторженные лились разговоры да прыгали кружась вспотевшие тела.

Запрокинув голову, я наблюдал за танцем несчетного числа серебряных пушинок, которые касались в мимолетном поцелуе горячих моих губ. Вскоре по тощим щекам начали змейками стекать водяные струйки, которые, подобно вырвавшимся из глаз слезам, пытались чудом разобрать накопившейся в глубоких недрах, под скафандром сделанном из кожи эмоций кавардак.

Замкнулась цепь, щекоткой отозвался идущий в стопах ток. Я вытер рукавом лицо. Приятно хрустнул под подошвой свежий снег, лаская слух.

На заднем дворе я наткнулся на уединенную беседку, внутри нее стоял накрытый гладким белоснежным покрывалом деревянный стол. Позади беседку окружили полукольца одетых в сверкающие мундиры невысоких елей, – их заостренные изумрудные верхушки мягко трепыхались на ветру.

В тот момент, когда я брел к спящей в глубоком сне беседке, я учуял легкий скрип двери, ведущей в пристройку у торца дома. За спиной раздались частые шаги, и я увидел девушку в изящном вечернем платье под наспех застегнутым пальто. Ее с карамелью смешанные волосы набегали волнами на плечи, выбиваясь из-под утепленной рыжеватой шапки.

– Мне показалось, кто-то выходил, – неуверенно начала она. – Все с тобой в порядке?

Она ближе подошла, прильнула животом к перилам и взглянула на далекую луну.

– Захотелось окунуться в тишину, – ответил я.

Каждый молча думал о чем-то про себя. Звезды, словно брызги смоченной кисти в разбавленной бесцветной краске, усеяли собою ночное полотно. С одной из пышных елей за нами внимательно следил зверек, грызя бесшумно шишку.

– На тебя не нападет никогда такое лихое настроение, когда обостренное чутье вдруг ведет по каждому мгновенью, что принесли с собою боль? Ведь кажется тогда, что все должно было окончиться не так... – промолвил тихо я.

Девушка задумалась.

– Имеешь ли ты в виду, что нам не стоило во всем полагаться на ядовитый алкоголь, а лучше было бы начать вести тошнотворные беседы в трезвом состоянии? Да ни за что! – уголки ее губ слегка приподнялись. – Я смотрю, ты совсем ни в одном глазу.

Она взглянула на меня блестящими зрачками, в которых задрожал призрачный отсвет луны.

– Я не пьянею, – ответил я.

– Даже не знаю, дар ли это или проклятие?

Девушка хихикнула, – но тут же замерла, вспомнив какую-то неприятную подробность вечера. Ее ладони тонули в шелковистых волосах.

Задул порывистый, колючий ветер. Свист, наши голоса потухли в миг. Потоки воздуха, не зная о целях своих кругосветных путешествий, вздымали высь блестящие крупицы снега, образуя рой пушистых облаков из серебристых хлопьев.

– Взгляни на этот стол, – встрепенулся от удушья ветра я. – Через год или через два, а, может быть, пройдут десятки лет, стол продолжит тут стоять все так же. Одинокому, окаменелому ему приходится на протяжении всего существования молча наблюдать за подлинными событиями вокруг; стол не в силах повлиять на сочиненную ему судьбу, на продиктованный другими смысл. Или, может, Луне готов я зависть показать? – воодушевленно высказал я вдруг, глядя на мерцающий в небе полукруг, окруженный дырявой пеленой. – Однако и она представляется лишь летящим в пустоте большим осколком камня в негласном подчинении закону. Без своего пути и назначения. И после этого я задаюсь вопросами: а что они все чувствуют, знают ли они о такой несправедливости, испытывают ли они печаль, когда смотрят на неподвластную им жизнь? И никак... – тут я запнулся, у меня перехватило дыхание. Язык во рту остановился, замер. Я поперхнулся. Вновь коротко кольнуло бегущим по венам током.

– Послушай, предметы же бездушны, они никаким образом не могут и не хотят искать какой-то смысл, у них и головы-то нет для этого, – ответила девушка и зевнула, не заметив моего испуга. – Им и так хорошо. И с чего ты вдруг взял, что они способны что-то ощутить?

Она повернула ко мне свое круглое, ясное лицо.

– Кажется, я поняла к чему ты клонишь.

Только сейчас я обратил внимание на то, что она перекатывает во рту белый шарик жвачки.

– С одной стороны, – продолжил теплый голос, – свобода вещь заманчивая, но, с другой стороны, проблем с ней хватает по горло. Например, бывает хочется, чтобы все как-нибудь само собой разрешилось, не ударив при этом и пальцем, ведь за любое действие мы жертвуем энергией, не так ли? А возможность выбора, вообще говоря, только вредит душевному спокойствию: сомнения и противная жалость к себе с тобой под руку на всю оставшуюся жизнь. Поэтому, этим штукам, – она повела рукой, – возможно, больше повезло, чем нам, людям.

Леденящий мороз наконец дал о себе знать: по телу вверх и вниз забегала неуемная дрожь. Я опустил подбородок за воротник куртки.

– Как думаешь, продолжают ли несбывшиеся мечты где-то существовать? То есть, живет ли где-то человек, который все же смог получить то, о чем мечтал, то, во что верил? – с надеждой в голосе приглушенно спросил я.

– Может и есть, но тебе до него какое дело? Ты же не он, – сказала она, и эти слова болью раздались во мне. – Однако мне больше кажется, что судьба одна, и лучших или худших не бывает. Если ты избрал какой-то путь, так это и было задумано. Я к тому, что нет другого тебя, который пошел совсем иной дорогой. Возможно, что это самое главное в жизни, – иметь возможность совершать ошибки. Нет ошибок – нет развития. Таков закон. Поэтому стол навсегда останется столом, а Луна навсегда останется просто луной.

– Складно, – отметил я.

– А чтобы быстрее расти, никогда не упускай шанса, ведь он может оказаться не столько единственным, сколько последним!

Улыбка в виде полумесяца осветила ее красивое лицо.

Я повернул голову. Глубокий, понимающий взгляд проник в мое механическое сердце и разжег там пламя, уничтожающее все колебания и сомнения. Ее слегка приподнятые тонкие губы обнажили белоснежный ряд зубов. В мгновение секунды все сложные и запутанные сплетения ткущих неровную ткань вселенной нитей образовали законченный рисунок. Все мои стремления и желания распрямились в уходящие на бесконечность прямые и сошлись там в одной единственной незримой точке, наподобие тому, как разрозненные лучики света, проходя через линзу, стремятся попасть в фокус.

В окружавшей нас темноте я притянул ее нежные губы к своим, и ослепительная вспышка озарила волшебную и самую последнюю ночь.