Байки нашего села

Тайна жёлтого дома

1996г.

— Завтра ты приглашена в гости.

Каким-то настороженным голосом проговорила бабушка, увидев, вернувшуюся с прогулки внучку.

— Куда?

— Не куда, а к кому,— почему-то сразу рассердилась она, — к Ирине, из желтого дома.

— Кхм… Ладно. У неё что, днюха?

— Нет, у неё не День рождения. Мы пойдём, познакомимся с соседями, – нехотя уточнила бабушка.

— Но, мы же с ними и так знакомы, – рассудительно возразила девочка, – там живёт Ира, она меня старше, мы с ней даже не общаемся. Её мама, тётя Галя, водит машину, — при этих словах девочка закатила глаза в мечтательной улыбке. Ведь других женщин водителей она не видела, — тоже жёлтую, как и их дом. Ещё там живёт бабушка Лена, мама тёти Гали.

— Мало ли, что знакомы, они вот тебя не знают.

Стала отчего-то ещё больше сердиться на свою внучку бабушка Дарья.

— Да знают же, я всегда здороваюсь и на площади мы с тобой с ними виделись…

— Лера! — перебила внучку бабушка, — я тебя предупредила, хватит спорить. Завтра идём на обед. Приготовь своё белое с васильками платье, белую маечку, гольфы с лентами и бантиком сбоку, и достань к выходу босоножки. Проверь, чтобы в кармане был чистый носовой платок. Завтра ещё голову намыть и заплести тебя надо. Смотай голубые ленты и расческу с невидимками найди.

— Ну, блин! — не сдавалась девочка, но её расстроенный голосок не нашёл отклика.

— Не буди Лихо, пока спит тихо.

И вот эти, уже стальные нотки в голосе своей бабушки, Лера игнорировать не посмела, поняла, придётся идти, ничего не изменит принятого решения.

Лера была девочкой послушной, но уходящее лето манило и подгоняло торопиться беззаботно нагуляться и наиграться в последние, свободные от школы, денёчки. В сентябре она пойдёт в четвёртый класс, и такой воли уже не будет. Каждый день на улице она с подружками и друзьями играли в «школу». И, обычно, учителем была она. Понятное дело, не хотелось Лере терять день на эти «гости». Против Иры из желтого дома она ничего не имела, но та с ними никогда не гуляла и не играла. Почему? Этого не знала ни Лера, ни другие ребята. Да и вообще им про неё было известно только то, что она живёт в этом доме на перекрёстке дорог. Даже училась она в какой-то другой школе. Но, в какой, и почему не в той, которая через дорогу? А ведь они об этом почему-то и не задумывались. Да и не любопытно им было. Забор у желтого дома был высокий. Что за ним происходило, никто не знал. Интерес ребятни всей улицы просыпался, когда заводился мотор машины. Тогда все, от мальчишек до девчонок, невольно поворачивали горящие предвкушением мордашки к желтому дому и ждали. Вскоре, распахивались ворота, и из-за них выезжал автомобиль тёти Гали. Ворота за ним сразу же закрывались, и после того, как за поворотом затихал рокот мотора, улица опять возвращалась к своей обычной жизни. И снова, про обитателей желтого дома все спокойно забывали.

— И зачем это нужно?

Ворчала тихонечко, почти шёпотом Лера, собирая то, что перечислила бабушка. Маленькая росточком, русоволосая девчушка, была послушной и покладистой, но кто сказал, что у неё не может быть своего мнения. Пусть, хоть шёпотом.

Огорчать или, тем более, сердить взрослых она очень не любила. Наоборот, любила, когда её хвалят. Давно уже поняла, что взрослые это чаще делают, если им помогать или даже делать дела раньше просьбы. Например, начинала накрывать на стол, как видела, что обед или ужин готов. Из этого можно сделать вывод, что Лера была наблюдательная и смышлёная.

Так что, нашу историю можно было начать со слов: «Жила была у мамы Марины хорошая и послушная девочка Лера». Скучно? Ой, как не согласятся с вами друзья и подружки Леры. А ведь их у неё было много. И была она первой заводилой на улице. Точнее на перекрёстке двух улиц, где почти в каждом доме жили дети её возраста. Днём здесь стоял гул детского смеха и голосов. Странно, но соседние улочки похвастаться таким обилием ребятни не могли. Там было тихо и степенно, пока наши шалопаи не прокладывали по ним трассы заездов на велосипедах. Это было подобно всемирному переселению малых народов. Тогда начинали гудеть и содрогаться от гомона и соседние переулочки.

А уж какие дружные жили тут ребята. Все были одной большой и веселой компанией. И мальчишки и девчонки. Большая стайка ребят. Все одновременно то чумазые от игр в песке, или, если войнушка, то с повязками чтобы разбирать своих и чужих. То на разных велосипедах, гоняющие по своим правилам, там, где можно. То есть от «асфальта», до спортика, и от дороги до «вонючки». А Лера… Лера помнила сто тысяч игр, и знала все правила, умела играть в семь видов пряток! И ведь ребята на улице тоже знали, но… Почему-то сидели на лавочке и скучали, а выходила Лера и закручивались игры, начиналось веселье. И никто не ссорится, не ругается. Всё решается, и все договариваются. Повезло. И теперь Лера будет жить здесь не только летом. В этом году мама оставляла дочку у бабушки и дедушки на весь год. Пока сама будет в командировках на новой работе. Переехать в город, чтобы помогать там, бабушка и дедушка не могли. Дом оставить было не на кого. А без хозяев дом ветшает очень быстро, это даже Лера знала. Видела такую покосившуюся избушку на их улице. Хозяева приезжали жить только летом, и дом уже начал врастать в землю. Смотреть на него никто не любил. Он производил мрачное впечатление. Словно старый ворон, злобно смотрящий на всех одним глазом – окном, и каркающе скрепя тугой дверью.

***

Поход в гости был запланирован на обеденное время, но подготовка к нему началась с самого утра. Хлопот много. Нагреть воды, промыть длинные волосы. Завернуть их в большое банное полотенце, Затем, расчесать и высушить копну волос. Потом, заняться причёской. Волосы у Леры были длинные, но любимый хвост на макушке бабушка делать отказалась. Она была сегодня на редкость напряженная какая-то, и на предложение Леры:

— А давай, конский хвостик сделаем? Хорошо же смотрится.

Бабушка фыркнула:

— Лошадка хочет какать? Нет, приличные косички заплету, и челку твою непослушную уберу с глаз долой. Вот же мастер бестолковая, сказала: «Чёлку не надо», так «забылась она», бестолочь. А мне мучиться, заплетать. Сиди, не дёргайся. Терпи. Ничего не тяну. Мне тоже ещё собираться.

Лера не раз ходила с бабушкой в гости, но такой нервной она её не видела ни разу. Мама уехала по делам, и вернуться должна была только к вечеру. Поэтому всю эту суматоху она пропускает.

Дедушка, видно отлично понимал, что происходит. Лера отметила, что и дед был притихший. Даже не сорвал листок с календаря огородника, не обсуждал с бабушкой важные дела с поливом. Лишь вздохнул тяжко, одел кепку с козырьком от солнца и пошаркал по-стариковски в огород.

Когда Лера была собрана, её отправили сидеть во дворе примерной девочкой и ждать бабушку. Проситься гулять она не стала, и так поняла, не отпустят.

Но, во двор пришла подружка Маша, увидав узницу через забор. Они обменялись последними новостями. Улица тихо недоумевала, где их Лера, и отчего её сегодня нет.

— Маш, мне надо с бабушкой в гости идти, вот, видишь, как меня разодели. Жду.

— Платье краси-и-и-ивое, - протянула девочка, но дотронуться не решилась, даже спрятала руки за спину, чтобы нечаянно не испортить.

— Ага, мне тоже нравится.

И Лера, поднявшись со скамьи, закружилась вокруг себя, демонстрируя пышную юбочку платья. Хоть оно и не было «солнце клёш», но кружилось колокольчиком. Маша оценила. Но не забыла о главной своей задаче:

— И чего, совсем не выйдешь? Далеко едете?

— Не далеко. Идём. Не знаю, на сколько. В желтый дом идём.

— А, тогда не долго! Мы с бабкой тоже ходили, в то лето. Только чай и попили, быстро ушли. И Никитка тоже ходил, и тоже недолго пробыл. А Мишка сказал, что только в дом и зашли, бабушка Лена сразу засобиралась и тётю Галю заторопила. Все быстро справлялись.

Маша была старше Леры на год, как и Никита. Мишка же шёл с Лерой в четвёртый класс, но ему десять лет исполнилось ещё весной.

— Хммм. Маш, а получается, что мы все живём на одной улице, но в гости приглашают тех, кто идёт в четвёртый?

— Ой, Лер, скорее, кому десять исполнилось. Точно! Я как-то не думала об этом. Тебе ведь исполнилось на той неделе. И я ходила, после Дня рождения. И Мишка и Никитка, наверное так же.

— А зачем? Тётя Галя что, в школе работает?

— Не, там не видела её. Слушай, странно это. И Никитка и Миша с бабушками ходили. Но зато это быстро! О, бабушка твоя идёт, побегу я, скажу ребятам, что скоро выйдешь. Будем тебя ждать.

— Ага, — уже в спину подружке сказала Лера и задумалась.

Много странного было.

Бабушка шла напряженная, с прямой спиной, держа в руках свою сумочку, и поджав губы. Лера поняла, что лучше сейчас у неё ничего не спрашивать, всё равно та не ответит. Осталось только вздохнуть и пойти рядом, вложив свою ладошку в бабушкину почему-то прохладную, в жаркий день, руку.

***

Из гостей они вышли когда уже совсем стемнело. Лера даже про друзей позабыла. Время для неё пролетело как-то незаметно. Только выйдя из гостей, она удивилась, что на улице темно.

«Мы же там всего ничего и были то».

Бабушка снова замкнулась, но темноте не удивлялась.

«Видно, их общение с тётей Галей и бабушкой Леной было не такое интересное, как у нас с Ирой. А она интересная девчонка, и чего не ходит к нам гулять? Надо было спросить у неё. А я не догадалась».

— Эх, а меня сегодня ребята зря прождали. Ладно, завтра нагуляемся!

Настроение девочки было хорошим, очень хотелось поделиться им с бабушкой. Теперь-то всё позади, всё прошло хорошо. Но безжизненный голос бабушки не порадовал, да и слова тоже:

— Лер, после завтрака ты сразу к Ире идёшь, бабушка Лена будет тебя ждать у калитки.

— Угу, Ира сказала что-то такое, но я думала, вечером можно.

— Нет. Сразу. Утром.

Сказано это было так тихо, что Лера едва разобрала. Но, тут они вошли в дом, где их ждали напряжённые дед и мама:

— Мама! — кинулась к ней Лера. Она успела соскучиться, но никто её веселья не разделил, мама обняла, а напряженные в тревоге глаза были обращены не к ней:

— Что ж так долго то? Только не говори… Неужели…

— Да, Мариш. Завтра уходит…

Мама пошатнулась, удержавшись только тем что не выпустила из объятий дочку, но не сдержавшись, зарыдала навзрыд.

— Тише, дочка, ты знала, что так может быть.

Твёрдо, хоть и очень тихо, проговорила бабушка, которая сама держалась из последних сил. К ней подошёл дед, обнял, пряча её лицо на своей груди, и гладя по голове и спине.

— За что-о-о-о? — протянула молодая женщина, обнимая Леру так, словно пыталась вобрать в себя свою девочку.

Та, не понимая ничего в реакции взрослых, то старалась, жалея, обнять маму покрепче, то вырывалась, чтобы спросить, что происходит. Но все её попытки игнорировались, и никто её не слышал, мама слишком громко причитала или выла, почти на одной ноте.

Дед, обнимая жену, подошёл к дочери и обнял всех своих девчонок. Только его голос смог приглушить стенания дочери:

— Ты знаешь ответ! Мариш, всегда знала. Слёзы тут не помогут. Не рви душу себе, нам и дочке. Что она вспоминать будет? Последний вечер. Успокойся, возьми себя в руки.

Марина села на стул, и роняя слёзы молча, схватив Леру, стала качать её на руках, как маленькую.

Дед усадил жену на диван. Всё это время она не поднимала взгляда с деревянных половиц. Сам он пошёл к шкафчику, накапать всем успокоительное:

— М-да. Не весело у нас. А говорили: «отмеченные великой честью».

Каким-то сиплым голосом проговорил дед, вкладывая жене и дочке по стопке с корвалолом. Сам он тоже выпил. Он тоже не кремень, просто всегда оставался мужчиной.

— Так надо. Вань, ты же знаешь, что мы обязаны, — выпив капли залпом, и скривившись, выговорила Дарья.

— Мам, бабушка, ну чего вы?

Лера смогла выбраться из маминых рук, но никак не могла понять, что такое творится со взрослыми. Почему плачет мама? Но объяснять ей никто ничего не спешил. Только обнимали и плакали, или, вздыхали.

— Деда, ну хоть ты скажи! — из глаз девочки тоже уже текли слёзы. Ей очень было жалко родных. И себя. Хоть и не понятно, что стряслось.

Бабушка подняла глаза на дочь, что опять попыталась вжать в себя Леру, и словно обжегшись, перевела взгляд на мужа:

— Решить осталось, — пустым и каким-то глухим голосом проговорила она, — Мариш, тебе решать, навсегда Лерочка или нет.

— Да как это?

Марина не выдержала, вскочила, чуть не уронив дочку на пол, так её удивили слова матери. Она переводила взгляд с матери на отца.

— Просто всё, или ты словно с Лерой уезжаешь навсегда, и вернуться сможешь, когда ей вернуться позволят, или ненадолго, как будто Лерушка где-то там осталась. Либо… — голос её дрогнул, но она сделала усилие и продолжила, — либо, нет её и не было. Ни для кого. И мы никогда её не увидим и она нас тоже.

— Нет, не хочу! За что? – запричитала Марина, закрывая лицо руками, в попытке отгородиться от самого страшного решения.

— Ты знаешь, доченька. Закладные мы все.

В доме повисла тишина, кажется и часы притихли, скрадывая ход времени. Стало страшно. Никто и не дышал, и не смотрел ни на кого, так было стыло от тех слов, что оказались произнесены. Накатил ужас понимания. А всю тяжесть его поняли только сейчас.

И вздрогнули все, когда прозвучал полный боли голосок маленькой девочки, чью судьбу сейчас решали родные за себя и за неё:

— Бабушка, да что случилось-то? Деда, ну скажи ты! Что значит «закладные»?

Бабушка повернулась к ней, сгорбилась, но молчала. Тогда дед подошёл, и присев перед внучкой на колени, взял её за руку и посмотрев в глаза, начал рассказывать:

— Лерушка, давно это было, в войну ещё. В ту страшную, с немцами. Наш городок селом тогда был, но тут остались в основном старики да женщины с детьми. Все мужики на фронт ушли. А немца удержать всё не могли. Вот и взяли они село наше. Тут и разместились. Обобрали селян, но жить пока позволяли. А в лесах кругом партизаны были. Те вокруг поездов и станций воевали, мешали немцам. Дороги взрывали с ними, нападали на небольшие отряды и уничтожали. Помогали нашей армии, как могли. Немцы же мстили жестоко. И однажды, после взрыва поезда с войсками и техникой, согнали всех жителей села, от мала до велика в огромный сарай, где зерно раньше хранили, пригрозили сжечь, чтобы отомстить за действия партизан. Мы с сестрой добровольцами ушли на фронт, а младшая была с мамой и бабкой тут. Да бабушка твоя с матерью, тетками и бабкой. Они и рассказали после всё. Как они там голосили в сарае, поняв, что за участь им уготовили фашисты! Жальче всего деток малых было. Смерть мучительную уготовили всем. В назидание и устрашение. О том объявлено было. Вынуждали партизан сдаться. Громко объявляли на всю станицу. Дали время до захода солнца. Восемь часов сидели люди там и ждали смертушку свою страшную. Знали, партизаны не сдадутся.

Фашисты смеялись слушая их рёв и проклятья. А сами обкладывали сарай сеном, сносили дрова, раскладывали… Нелюди!

И тут узники в сарае вдруг молиться стали. Все. И стар и млад, во имя избавления от смерти лютой хоть деток малых. Не за себя просили, за детей, за родных. И вдруг, под вечер уже, были их молитвы услышаны. Пришли ОНИ… Как появились среди людей эти двое, никто не понял. Но засияло вдруг ярко-ярко, словно солнцем опалило глаза. Увидели и услышали их все, и кто рядом стоял и кто на задворках, под стенами. Были они словно обычные люди. Пообещали избавление, но взяли слово, что за спасение обязаны мы будем отдавать деток своих для погашения долга. Но не всех, а только кого они сами выберут. И заберут, по числу тех, сколько тогда жизней в том сарае спасли. Деток они будут растить и учить своим наукам, потом, будут те работать там, где будет нужно для спасения людей, или мыслящих существ. Ведь живут где-то и такие. И будет та работа для добра во всей вселенной. Кто по чести отработает, сможет однажды вернуться. Но всё это в тайне держать надо. Никто знать не должен, только те, кто в сарае том были, или их потомки и родственники, кого коснётся. А для остальных, словно уехал ребёнок и вернулся взрослым. Или, могут родители и все его забыть навсегда, и у такого ребёнка не будет возможности вернуться к родным. Такой останется жить где-то ещё, где захочет. Все тогда тот договор заключили. Поклялись жизнями своими и детей своих, даже не рождённых. Жить то хотелось. Сказали, что честь тому, кто выбран будет, он заступником за жизни тех, кто тогда выжил. Заклад жизни выкупит.

— А партизаны, они, испугались, да? Почему они не сдались, не спасли людей?

— Лерушка, надо было бить фашистов, ведь если бы партизаны сдались, то их бы убили, и фашистов бить было некому. А надо победить и спасти ещё многих и многих в других селах и городах. Вот и победили мы в той войне.

— И как же те люди выжили?

— После того, как договор был заключён, все селяне очнулись в своих домах, немцы так же были в селе, и партизаны так же сражались с ними, но больше людей в тот сарай не сгоняли, и сжечь не пытались. Так мне мама и бабушка и Дарья рассказывали. Ужас того дня они запомнили хорошо. А после войны и стали приглашать деток на смотрины в такие желтые дома. Выросли те дома у нас словно и за ночь, а словно и всегда там были. Кто те люди, что живут в них, мы не знаем, да и люди ли они. Как отбирают нужных детей, никто понять не может. И не объясняют. И вроде как и никого и не берут. Но мне мама рассказывала, что однажды вернувшись из долгой поездки, она заметила, что на соседней улице у кумы внучкА не стало видно, спросила про то, а кума удивилась, вопросу мамы. Не поняла, про кого она говорит. И другая соседка, сынок которой с тем малым играл, тоже удивилась вопросу. Тогда мама и поняла, что больше лучше не расспрашивать, и что того огольца «выбрали в желтом доме». Родные же предпочли о нём забыть. И все вокруг «забыли», кроме мамы моей, которой тогда тут не было. Она и помнила. Но с тех пор, помалкивала.

— И что, мы тоже все забудем Лерку?

Спросила Марина у мамы и отца.

— Бабушка, они, что… меня… выбрали? — не услышала вопроса мамы Лера.

— Выбрали, Лерушка.

И бабушка, что выжила в войну, что была для Леры всегда эдакой суровой непробиваемой скалой, от которой и слёз не ждёшь, тут вдруг заплакала, глядя на внучку. А подойдя, погладила её по русым косам, тем самым, которые сама и заплела этим утром.

— А если я не хочу! Бабушка, я с вами хочу жить! С ребятами, и в школу хочу. Они не спасители, а мучители какие-то! За что они нас мучают?

— Было и это оговорено, Лерушка. Если хоть один выбранный ребёнок не отзовётся, и не придёт, то тогда всё вернётся снова — и тот сарай, и тот пожар. И сгорят в нём все, кто тогда был там, и тот отступник вместе с ними. Ты готова смотреть на это и гореть там? И много кого не будет никогда. Вот друзей твоих… Они отсюда. И мамы твоей не будет, ведь там и бабушка твоя сгорит.

Лера вздёрнула на деда испуганные глазёнки, а моргнув, упрямо мотанула головой:

— Я пойду. И можете забыть меня, чтобы не плакать. Я сильная, я исполню договор.

***

На утро ушла их девочка исполнять обещанное по договору об искуплении.

Эхо войны, настигло и через столько лет, забирая к себе годы жизни маленькой смелой и сильной девочки Леры.

Позади были слезы, объятья и последние слова:

— А когда я смогу вернуться?

— Через двадцать пять лет, Лерушка.

— Ээээ, в 2021?

— Да, милая. И мы будем тебя ждать!

***

2021 год. Желтый дом.

Из калитки уже год, как заброшенного дома, вышла эффектная, подтянутая русоволосая молодая женщина. Теперь эта калитка была лишь для тех, кто будет возвращаться. Затем, дом просто исчезнет, как и память о нём.

Глаза очерчивали мелкие морщинки от вечного яркого света тысяч солнц, а в душе пели нотки радости от отлично проделанной работы.

Она дома, впервые за двадцать пять лет. Впереди дом, встреча с родными. Она была уверена, что её ждут.

Не будет только рассказов об этих годах, которые отлично описаны в песне Владимира Высоцкого «Баллада о книжных детях». Всё позади. Теперь надо учиться жить в мире, который завоёван этими световыми годами путешествий и борьбы. Она, как и другие миротворцы, сторицей отплатила за сохраненные жизни селян из того амбара. Многие, кстати, оставались служить и дальше. Но, её тут ждут… Теперь она будет жить с родными, и для них. Их война окончена. Мирного неба нам…

По делам и награда

По делам и награда

Бабушкин дом дышал. Он попыхивал угасающими в печке угольками. Пел с ветром песенки в трубе. Скрипел половицами. «Ти́кал» жучками в деревянных стенах, стараясь переспорить и сбить с ритма часы. Шуршал мышками под полом. Пищал прилипчиво — кусачими комарами.

Днем Костику окошки дома казались маленькими. Солнечные лучики словно обходили стороной эти световые проемы. А ночью... Окна будто расширялись. Часто казалось, что сам лес с околицы деревни заглядывает в дом и смотрит сотнями немигающих глаз различных существ, обитающих в нём. Не спасали даже шторки на окнах, которые каждым вечером Костик старательно закрывал, не оставляя ни одной щелочки для чужого взора.

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...

Звучал в полумраке от горящей свечи, тихий и родной голос бабушки...

Костик не шевелясь лежал зажмурившись и подтянув одеяло под подбородок. Он не очень любил ночь. Точнее, не любил совершенно! Ночью было темно, а потому — страшно! Страшнее всего становилось после того, как затихала деревня. Тогда на него наваливались звуки всего и вся. Лес, дома, животные и даже птицы с насекомыми начинали свою ночную жизнь, которая казалась более громкой, чем дневная людская. Темнота только усиливала эти впечатления, и Костику хотелось спрятаться и лежать, тихой незаметной мышкой, до самого рассвета! Лишь бы не слышать, не видеть, не знать этого ночного многоголосого и непонятного Мира. Поэтому летом у бабушки Костик старался ложиться, как только бабушка начинала укладывать Веронику, его младшую сестру. Совсем ещё малявку, как ему, восьмилетнему, казалось. Он-то совсем взрослый! И что с того, что он боится темноты? Вот в городе же не боится! В городе не бывает так темно, не бывает тихо. Город не спит никогда. А тут... Тут рядом был лес. Нет, вы не так это сказали: ЛЕС, вот как надо.

В ЛЕСУ росли огромные деревья и непролазный кустарник. Местами там встречались овражки, заросшие травой так, что по дну их лучше не ходить, а то можно было провалиться в глубокие расщелины.

ЛЕС не любил тех, кто вторгался в него. Он окружал деревню плотным кольцом, начинаясь сразу за завалинкой крайних домов, словно захватил в свои крепкие «руки» деревенские домики и людей в них. ЛЕС любил уважение и всех в деревне держал, если не в страхе, то в почтении! Одна лишь узенькая дорожка — тропинка, как ленточка, дотянулась от города до деревни. Вот и всё послабление деревенским! Да что говорить, если и река текла практически среди широких стволов, и разливаться ЛЕС ей не позволял. Так и звали речушку — Узенка. На дары ЛЕС, правда, не скупился: и грибы — ягоды летом, и зверьё во все времена года в нём не переводились. Только приходи с уважением, да бери по необходимости. Ну, деревенские такими и были, берегли свой ЛЕС — батюшку, понимая его чаянья. Ведь он их и кормил, и оберегал. И в войну спасал, от супостатов укрывал в своих непроходимых дебрях.

—...Придет серенький волчок, тебя схватит за бочок.

Продолжала бабушка заунывно напевать, укладывая внучку.

Все колыбельные Костик знал ещё с тех пор, как бабушка, баюкая, пела их ему. Но, это было о-о-очень давно! А сейчас все песенки были «мелкой», как называл сестричку Костик, в желании показаться своим друзьям более взрослым.

—...И утащит во лесок,

Под ракитовый кусток...

Костик не утерпел и, будто сердясь на песенку, спросил:

— И почему он должен утащить? Зачем ему? Никогда же не тащил, а тут лечь нельзя!

— Волк охраняет покой. Лес стережёт и нас! Не любит он непослушных. Да, если кто обижает маленьких и зверюшек разных, то придет и утащит в чащу лесную! Вот лиходею и будет наказание.

— Какое?

— Так ночью в лесу одному быть, поди, не сладко. Страшно ведь! До утра сидеть слушать, как лес живет. А то кто придет и обидит! Тот же волк с совой из темноты пугать начнут звуками разными: ууух, да, стук, да хрясть... А то хохотать начнут, так, что мороз по коже. Тут и стар и млад от страха поседеют!

Вот узнал это Костик и пожалел. Ответ-то ему не понравился. Ещё страшнее стало.

— ...Там птички поют,

Тебе спать не дадут.

Ой, люли-люлюшеньки, баиньки-баюшеньки

Сладко спи по ночам,

Да расти по часам.

Вероничка сегодня как-то рано уснула. Бабушка примолкла, проверяя: спит ли. Убедилась — спит её махонькая... Тоже притомилась за длинный день. Шебутные ручки, на удивление спокойно, лежали под щёчкой, а любопытный вздернутый носик тихо посапывая, отдыхал и готовился к новому дню.

Бабушка подправила одеяло, встала и, взяв свечу со стола, пошла за занавесочку к деду, пора было и ей укладываться. Тоже намаялись, знамо ли дело — двое малышей, а годы-то идут. Дед, конечно, подсобит и там, и там. Но на нём и огород, и хозяйство. Хоть и не большое оно, но требует рук. А годы... всё одно, берут своё. Основные хлопоты по дому на бабушке.

Вот и дедушка с бабушкой, чуть покопошились, расстилая кровать, и укладываясь. Свечу задули. Темнота навалилась на паренька разом, оглушив звуками ночи.

Время шло. Все уже уснули. И только Костик не спал. Непонятная тревога билась в нём всё сильнее, держать глаза закрытыми уже не получалось. Они распахивались сами, от каждого шороха. Вскоре, он лежал уже не сводя глаз с окошка комнаты, и практически не мигая. Страх поселился у него где-то между лопаток, и время от времени пробегал мурашками вверх — вниз по позвоночнику, вызывая дрожь во всем теле...

Луна сегодня светила особенно ярко. Но легче от этого не было. Тени обрели четкие контраст. Темные, словно живые, они изогнутыми черточками летали из стороны в сторону по потолку и стенам, словно за окном береза отрастила целый лес рук…

И шорохи, стоны, кряхтение... Звуки! Зачем столько звуков? Но улица жила своей ночной жизнью. Чуждой Костику. Ему было всё это непривычно, потому и страшно. И в доме и на улице тишины, как не бывало! А тут ещё, вон, у лавки — огоньки зажглись... Два! Это же глаза, глаза волка! Он же за ним пришёл! Вот и скрип половиц у двери... Крадётся кто-то! Больше Костик терпеть не смог, и ныряя с головой под защиту одеяла и подушки заголосил:

— БАБУШКА!!!! НЕ ОТДАВАЙ МЕНЯ ВОЛКУ!!! ОН ЗА МНОЙ ПРИШЁЛ! БАБУШКА!

— Ты чего кричишь, оглашённый! Какой волк?

Шёпотом ругалась на Костика бабушка, стоя у его кровати и стаскивая одеяло с его головы, пытаясь понять, что стряслось с внуком.

А Костика трясло крупной дрожью; он продолжал пытаться забиться то под подушку, то под одеяло, да хоть под дурацкий ковер с оленями на стене, лишь бы его волк не нашёл...

Бабушка еле поймала метавшегося в кровати внука, который изворачивался, как угорь. Но он теперь хотя бы перестал кричать. Дед зажёг наконец-то свечу и подошёл к ним. Вероничка, на удивление, спала. Видать, Костик всё же начал кричать уже после того, как под одеяло нырнул.

— Что с тобой? — спросил дед.

Ответом ему и бабушке были распахнутые от ужаса глаза внука и трясущийся подбородок.

— Ну ка, попей водички, — сходила бабушка к столу за стаканом.

Костика от тепла свечного полумрака стало отпускать; помогла и выпитая вода, привели в чувство.

— Ну? — поторопил Костика дед.

— Там, там... Глаза засветились.

— Где?

— У окошка. Два. Желтых. Волчьи глаза!

— Да ты видел их, что ли? — усмехнулся дед.

— Да!

— Где?

— Ну... Ванька говорил...

— Ванька языком, что помелом метёт! И что? Дом-то заперт! Ежели волк там, на улице, то сюда ему не пройти! И неужто ты думаешь, что собаки бы вой до небес не подняли? Зимой стая далеча идёт, а всё одно, чуют и брешут! А тут... Тю! Выдумщик! Как Ванька твой!

— Не! Точно он! — Закивал головой Костик, – Это же не простой волк приходил, а тот!

Насупился паренёк.

— Какой тот?

Удивились старики, оглядываясь на окно.

— Ну тот, что защитник ЛЕСА!

— Тьфу ты! — сплюнул дед.

Бабушка отодвинула деда в сторону и продолжила успокаивать внука, сев рядом и гладя его по голове:

— Да что ему делать нечего? В лесу поди дел немерено! Ты же хороший мальчик.

Костя потупился и, засопев, твёрдо проговорил:

— За мной он, говорю же! Ежика я сегодня в ЛЕСУ обидел...

— Погоди-ка, мать, — отодвинул теперь бабушку от внука дед, поставив рядом с собой.

Конечно же, он всегда был в курсе всех разговоров в доме и слышал вечерние перешёптывания бабушки и Костика. Он подбоченился, сдвинул брови и с укором глядя на Костика произнёс:

— Внука мы вырастили такого большого и пригожего, что ему от неча делать ёжика обидеть захотелось?! Над маленькими измываться, да? Тех, кто ответить не сможет, да? А ну, бабка, неси мне крапиву! Я сейчас нашего доброго мальчика добром-то полечу от глупых дел!

Дед был сейчас серьёзен и сердит; это Костик видел... Однажды его уже воспитывали крапивой. Но тогда он сильно перепугал всё семейство и крапивой пару раз получил совершенно заслуженно. Это не ремнём, им не наказывали, но всё же было очень жгуче обидно. Хотя, охотку бездумно шалить отбило напрочь. И долго жгла наука, наученное место и головушку бедовую! Благо, случилось такое только однажды. Костик не был забиякой. К остальным шалостям дед применял воспитательные меры с умом и хитринкой. Чаще, после разбора повинности, Костика ждали трудовые будни с большим, чем обычно, вовлечением.

— Деда, я... Я понял! Я не буду больше! Я больше никогда! Пусть крапивой! Давай крапивой! Только давай на улицу выйдем! Меня всё равно волк наказать хочет, в ЛЕС утащить! И вас накажет за меня! А так пусть он видит, что ты сердишься на меня! Что ты хороший, воспитываешь! Только не отдавай меня ему! Пожаааалуйстааа!!! — рыдал парнишка, не сводя глаз с деда, такими горючими слезами, что было ясно — он реально всё осознал и боится не крапивы, не наказания деда, а Волка. Точнее, что Волк накажет всех из-за него!

Дед с бабкой переглянулись в растерянности: и что же теперь делать? Внук точно всё понял. Но разрешать ситуацию надо...

Дед кивнул Костику. Повернувшись к бабушке, подмигнул ей. И опять сделав строгое лицо, повернулся к внуку:

— Ну, что ж... Пойдём, наказывать тебя буду. Дважды за одно и то же не ругают, то и волк знает. Лучше я тебя накажу. Он и увидит.

Костик вскочил с постели, вдел ноги в тапки:

— Одеваться?

— Пошто? Так и пойдём. Ночи ещё тёплые, не в лес же тебя веду!

Испуганный вздох был ему ответом. Но мальчик решительно направился за дедом к дверям сеней. Ночь действительно была тёплой. Ветер, что ранее колыхал ветки против окна, стих. Бабушка часто приговаривала:

— Лихие люди спать легли, и погода стихает.

Вот и сейчас, виновника вывели на чистую воду, он всё осознал, и ветрище угомонился. Всё вокруг ждало развязку. На небе было полно любопытных звёзд. Месяц смотрел на двух людей с интересом, поигрывая своими пятнышками — пряча их под редкие и жидкие обрывки облачков и притворяясь, что он крутится, а не застыл в любопытстве.

Дед сел на лавку у двери. Вздохнул. Костик остался стоять, ожидая заслуженного наказания.

— Вот, Костя, ни я, ни бабушка ведь тебя не обижаем?

— Нет, дедушка, — опустил глаза в землю внук.

— Ты в глаза мне смотри, смотри, как стыдно мне от дел твоих! Пусть лес это видит.

— И ты и бабушка, учили меня быть хорошим.

— Так, а что тебе ёжик сделал?

— Ничего. Я увидел ёжика и просто не давал ему убежать домой, — хотел опять отвести взгляд мальчик, но, увидев жесткость во взгляде деда, не осмелился, и посмотрев прямо в глаза, продолжил каяться — баловался я с ним, клал ему на иголки камушки. Я понял, что нельзя обижать тех, кто слабее.

— А кто сильнее, можно?

— Нет, никого нельзя. Только дать сдачи, если не понимает слов.

Твёрдо закончил мальчик, не отводя больше взгляда.

— Вижу, ты понял. Но наказать я тебя должен. Ежику это, конечно, не поможет, но тебе по делам и награда.

— Я больше так не буду.

— Так и решили, значит. Пойду за крапивой к бане, а ты проси прощения у ёжика, которого обидел.

— Но это же в ЛЕСУ!

Ужаснулся Костик.

— И что? Не одним воздухом дышим? Ты так от души и от всего сердца проси, чтобы он услышал! Вслух и проси! Обижать не стыдно было, а вслух извиниться стыдно?

— Кричать?

— Ты что, ёжику и ушки отбил?

— Нет! Я...

— Так пошто животинку глушить криками, да людей пугать?

— Понял. Я попрошу!

И дед развернулся идти к бане.

— Деда, а перчатки-то твои...

— Я знаю, где мои перчатки, но я тоже должен понести наказание, ведь это я где-то упустил твоё воспитание, что ты смог обидеть меньшего!

— Прости меня!

— У ёжика проси прощения! — жёстко пресёк разговоры внука дед и отправился к бане.

Костик повернулся к тому месту в ЛЕСУ, где баловался с ёжиком, и, прижав обе руки к сердцу в умоляющем жесте, начал говорить торопливо и проникновенно:

— Ёжик, ЛЕС, Волк, простите меня! Я всё понял! Я больше никогда — никогда не посмею никого обижать. Ёжик, миленький, я тебе завтра вкусненького принесу, морковку. Но дедушка не виноват, и бабушка не виноваты! Я исправлюсь! Я буду вас защищать!

А вдали над ЛЕСОМ заухал филин...

И спалось с той ночи Костику легко и спокойно, хоть и почесывалась ознакомлена пару раз, с крапивушкой, жопка. Но это была такая малая плата за прощение от ЛЕСА и Волка. И казалось Костику, что он подружился с самим ЛЕСОМ!

На фронт с чемоданом

День Победы самый главный праздник. Это мнение во мне взращивалось бабушкой Люсей с детства. Она мало говорила о войне. Но по крупицам, по обрывкам, по фразам собирала я реальную историю нашей семьи. И по ней отлично прослеживается, что хоть и говорят – там воевали наши бабушки и дедушки, но они ещё вчера были детьми.

__________________________

...

— Не хочу я учить язык врага!

— Да пойми ты, Людмила, язык врага, как ты выражаешься, тем более надо знать!

— Я не хочу его знать. Не буду на нём говорить. Он мне мерзок.

Такие диалоги мы с учителем вели постоянно. Каждый урок. Мне претила политика немцев, и я знала, что они нам не друзья. И когда учитель немецкого языка, Отто Павлович, вел свои уроки, меня распирало от мрачной ненависти. Я просто отказывалась отвечать. Остальные предметы мне давались легко. Немецкий саботировала с убеждённым упорством. По радио передавали, как Германия «шла» по Европе огнём и мечом. Как пали Чехия, Словакия, Польша. Поэтому, в моём аттестате об окончании школы стояла сиротливая тройка по немецкому. Да и её Отто Павлович очень постарался натянуть, чтобы не оставлять меня на второй год.

Мои убеждения больше никто не поддерживал. Ни в классе, ни дома. Сестры, старшая, Серафима и младшая, Тамара, моего отношения к этому предмету не разделяли. Особенно старалась Тома. Прямо в любимчиках у нашего «немца» ходила. Буквально разговаривала с ним только на немецком. Он ей давал книги из личной библиотеки. После, они их обсуждали. А меня передёргивало, когда я слышала этот жёсткий говор. Тамара только посмеивалась надо мной. И дразня, специально учила этот урок громче, стараясь подгадать, когда я рядом. Что и говорить, любили они со старшей играть на моих нервах. В общем, обычные семейные отношения. Три молодых бунтарки и бабушка, которая нас растила. Мама была в лагере. Сидела по доносу сослуживца. Мы с бабушкой ждали её уже четыре года. При этом, семья давно жила без мужчин. Дедушку я почти не помнила. Папы не стало в тридцать седьмом.

Закончив школу, я прошла курсы радисток. Устроилась на работу. Надеялась, что ненавистный немецкий навсегда заброшен в отдалённый закуток памяти, и больше его не будет в моей жизни. Но...

Прошёл всего лишь год, и наступило двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года.

Едва по радио точке прозвучало страшное слово – «Война», как я высказала в глаза двум наивным сёстрам – дурочкам всё, что накипело у меня на душе:

— Не слушали меня, я ведь вам говорила, говорила, что немцы наши враги!

— Угу. – кивнула Сима, и рукой отмахнулась от моих слов, как от надоедливого комарья.

Она посидела немного, глядя в пространство перед собой. И тут же подскочила к секретеру. Руки перебирали документы, отбирая нужные. Выглядела она не растерянной, а сосредоточенной.

Меня насторожило её поведение и отсутствие реакции на мои слова.

— Погодь, Сима, а чем это ты так занята?

— Люсь, забудь. Теперь уже не важно кто и что тогда говорил.

— А что важно? – продолжила я хорохориться, но уже без прежнего запала.

— Я в райвоенкомат пойду. Радисты точно нужны на фронте. Меня возьмут. Вот, документы свои собираю.

— Вместе пойдём. Мои тоже доставай.

Я уже забыла, что хотела доказать свою точку зрения. Сима права. Теперь ведь должно быть важно другое. Я тоже радистка, комсомолка, и у нас война. Мне надо на фронт. Больше некому. Так нас учили.

— Не, Люсь, тебя не возьмут. Тебе восемнадцати нет. – остудила мой пыл сестра, не пуская меня к секретеру.

— Что значит, не возьмут? Да как это, меня не возьмут? Они обязаны взять. Я же комсомолка, радистка.

Сима спорить не стала. Вздохнула, закатив глаза к небу. Знала, что меня не переубедить. Молча посторонилась, уступила место у секретера.

Взяв документы, мы пошли на призывной пункт в райвоенкомат. Бабушке мы ничего не сказали. Мы же взрослые. Точнее, я и Сима понимали, что та будет против. Поэтому, мы ушли молча.

Младшая тоже хотела увязаться с нами, но мы отругали её и отослали домой. Впервые на моей памяти Серафима проявила солидарность со мной. Правильно, Тома ведь ещё ребёнок, ей всего пятнадцать.

Военный комиссариат не смог вместил всех желающих. Очередь пришлось занимать на улице. В основном, стояли мужчины всех возрастов. На нас, молоденьких девчат, они смотрели осуждающе, но мы гордо заняли очередь. Мы комсомолки и должны пойти на фронт. Стояли не пререкаясь. Точнее, Сима молчала, снова уйдя в себя. А меня всё время задирали уговорами пойти домой, пожалеть родных. Я стойко отбивалась ото всех нападок и не поддавалась на провокации.

В кабинет начальника я забежала раньше сестры. В напористость Серафимы я не верила. А мне точно нужно на фронт.

— Здравствуйте, радистка Людмила Ершова прибыла для зачисления в действующие войска. – отчеканила я, захлопнув за собой дверь прямо перед носом сестры.

— А ты тут что забыла? – поднял на меня глаза хозяин кабинета, оторвавшись от заполнения документов.

Он казался очень взрослым и суровым человеком. Но меня так просто сдвинутыми бровями не взять! Я встала перед столом, в центре небольшого кабинета, руки упёрла в бока, и выдала ему уже продуманную речь:

— Товарищ начальник райвоенкомата города Остров. Родине на фронте нужны разные бойцы. Я комсомолка. Радистка. И должна пойти на фронт. А вы брать не хотите.

— Я не хочу? – удивился он, стараясь припомнить, когда и кому успел отказать.

— А вы возьмёте? – растерялась я.

— Тебе лет-то сколько, девочка? – вздохнул он, поняв ситуацию.

— Товарищ Сталин не одобрил бы такое разбазаривание кадрами. – продолжила я гнуть свою линию. – Связисты очень востребованы. Без связи Красная Армия не сможет вести оборону и наступление. Я – радистка с опытом работы по специальности.

— Ишь, ты. Не обойдётся без неё Товарищ Сталин! И где ты такая боевая выросла? – всё же он стушевался от моих слов, или от усталости.

— В Острове. На улице Матвея Егорова.– доложила я.

— Ладно, – смирился он с неизбежным, – давай документы.

Я протянула их через стол и стала ждать. Меня трясло от решительности и напора. Но я держала спину прямо, ожидая положительного решение моего вопроса.

— Дочка, тебе же восемнадцати нет. В армию таких не берут. Как я буду смотреть в глаза твоим родителям?

— Вам не надо смотреть. Мы вернёмся с Победой. Поможем Красной Армии прогнать врага и вернёмся. Товарищ Сталин не допустит долгой войны. Берёте?

Всё же, последнее слово я проговорила просительно, и наверное потому он смог произнести:

— Нет. – и протянул мне документы.

— Как это нет? Как? – у меня перехватило дыхание, глаза распахнулись.

Слова потерялись. А его рука так и тянула мне бумаги. Я спрятала руки за спину, в детском жесте протеста.

— Иди домой, дочка. – устало произнёс он, положив стопку документов на стол и подвинув их ко мне. – На фронт берут взрослых.

— Тогда я буду рядом с фронтом. Я знаю, что моя помощь нужна.

— Я не могу. – это произнесли его губы.

Кажется, он сам удивился вырвавшимся словам. Война выбила из привычной колеи. И я почувствовала – в его фразе не вся правда. У меня есть шанс.

— Вольнонаёмной. – выплеснулось откуда-то из подсознания услышанное в коридоре слово.

И когда товарищ начальник в немом стоне прикрыл глаза, и потёр лицо руками, я поняла, что угадала.

— Оформите меня вольнонаёмной. Это вы должны сделать. Восемнадцать мне через пятнадцать дней. Пока мы доедем, пока распределение... Иначе... Я буду жаловаться на вас товарищу Сталину.

Он глядел на меня, такую решительную и понимал, просто так я от него не отстану. Руки мои опустились по швам, сжались в кулаки до белёсых костяшек. Осанка и гордо вскинутый подбородок окончательно убедили товарища начальника. Я не допускала мысли, что меня отправят домой.

Он вздохнул, достал из кармана платок, промокнул лоб, покрытый испариной. Хотя, сегодня совсем не жарко. В кабинете даже витал прохладный ветерок из распахнутого окна. Жару поддавала сама обстановка начала войны и я.

Посмотрел ещё раз на дату рождения, ссутулился. Вскинул на меня глаза. И обречённо выписал предписание.

Документ положил на стол, на стопку моих. Подытожил глухим голосом, в котором послышались старческие нотки сожаления о неизбежном:

— Быть на вокзале к двадцати ноль ноль. С собой только самое необходимое. Обмундирование получишь по прибытии. Взять паёк на время дороги, из расчёта на один день пути. Там поставят на довольствие.

— Спасибо.

Я поблагодарила с достоинством правого человека. Добилась того, что нужно. Он услышал торжество в моём голосе. Наверное, на него это подействовало угнетающе. Но, окинув меня взглядом, закончил по-отечески:

— Береги себя. Ты обещала вернуться!

***

К двадцати часам мы с Серафимой стояли на перроне вокзала. Никогда ещё он не был таким людным.

Плачь и причитания раздавались ото всюду. Казалось, весь город провожал своих защитников.

Бабушка рыдала, обнимая нас по очереди, или обеих сразу. С другой стороны обнимала Тамара.

Тут не только мужчины всех возрастов, но и немного девчат и женщин. На фронт ехали врачи, медсёстры и связистки, как мы.

Вечер выдался тёплым, но это мало кто замечал. Мне важно главное – я еду на фронт. Так должно быть и так было. Я всё сделала правильно. И я не плакала. Теперь я взрослая. И несу ответственность не только за себя. Я связист. Нет больше той девочки Люси. Есть только Людмила Ершова, вольнонаёмная Красной Армии.

Бабушка что-то говорила мне, Симе. Одёргивала моё платье, поправляла воротничок. Гладила нас с Симой по волосам. Спрашивала, всё ли я взяла. Собиралась в спешном порядке. На сколько мы уезжаем, никто тогда не знал. Вот и брала, что для себя поняла. А бабушка всё уточняла и уточняла. Я где-то отнекивалась, с чем-то соглашалась. Но, глаза устремлены вдаль, высматривая поезд.

Не понимаю, к чему такое глупое внимание и вопросы мне. Я ведь уже взрослая. Конечно же, я взяла самое важное, чего нет на фронте. Сама собрала свой чемодан. Он сейчас стоял возле моих ног. Тяжёлый. Но я сильная. Несла его сюда сама. Теперь всё сама. Сима косилась на меня с немым укором. Наверное, ожидала, что со мной нужно будет нянчиться. Скоро она поймёт, как заблуждается. Справлюсь. Уж плакать я точно не буду.

Вот и паровоз. Предупредил гудком.

Прибывая, обдал клубами тяжёлого серого дыма, стирая краски мирной жизни, укутывая их от нас. Сейчас важно другое. Только чёрное и белое – враги и наши.

Мне вдруг стало зябко. Покосилась на Симу, та тоже дрожала. Поезд, хоть и прибыл с юга, одним появлением вытеснил собой лето, принеся стужу.

Посмотрела на бабушку и Тамару. Произнесла дежурные слова ободрения обеим. Сказала:

— Всё будет хорошо. Мы вернёмся с Победой!

На правах старшей, напомнила Томе, чтобы слушалась бабушку и помогала ей во всём.

Состав встал, лязгнув тормозами и грохотнул всеми сцепками в тишине притихшей толпы. Распахнулось тёмное нутро бездушных вагонов. И снова поднялась суета. Словно и не прощались только что все со всеми.

Я, ведомая желанием закончить душевную муку, скорее подхватила одной рукой свой тяжёлый чемодан, а другой потянула за собой сестру. Поднялись в вагон. Здесь было тише. Вошедшие всхлипывали, или угрюмо брели потерянными марионетками еле передвигаясь по вагону. Занимали свободные места, старались ободрить провожающих, приникали к стёклам, выискивали родных. Часто моргали в желании впитать их образы и оставить в своём внутреннем взоре. Те махали, и молча плакали. Если бы молчание могло обещать встречу...

Из глаз застывших на перроне людей плескалось море отчаянья, захлёстывая их с головой.

Я шла по вагону, искала два свободных места нам с Симой. Пришлось опустить лицо вниз, чтобы никто не увидел, как я, взрослая вольнонаёмная Красной Армии, прячу слёзы. Стала думать о том, что на меня смотрят – какая я взрослая. И какая молодец. Поступила правильно, как и должна комсомолка. Еду со всеми на фронт.

Места для нас нашлись в середине вагона. Чемоданы пришлось поднимать на багажную полку, чтобы на сидячих уместились все отъезжающие. Тут то и случился курьёз – от лёгкого удара о лавку, замки моего чемодана отщёлкнулись, и крышка распахнулась. Содержимое разлетелось по всему купе. Раздавшийся непонятный дробный перестук о пол привлёк всеобщее внимание. Народ отвернулся от окон найдя удивительное зрелище: я, держащая распахнутый чемодан, стопочка вещей под ним, а по всему купе разлетелись конфеты в узнаваемых бумажных обёртках. Почти целый чемодан конфет. На все свободные деньги. Ведь на фронте точно будет не купить моих любимых конфет!

Провал недоШтирлица, или сон в летнюю ночь.

Сразу предупрежу, сегодня хочу сон свой рассказать. Знатно он меня потряс. Не могу не поделиться!

И главное, вот всю же ночь мне снились немцы... Я просыпалась, фыркала, переворачивалась, засыпала, а они продолжали сниться...

И, как в «Дне сурка», попадала снова в тот же сюжет. И он шёл, скорее, топтался почти на том же моменте. Вот тут я тоже склонна согласиться с теми, кто верит в то, что мы живём в Матрице. Я, видно, квест пройти не могла! Вот и перегружалась в его начало или середину. Причём, отличия были, что-то немного изменялось, но не очень существенно. Но дальше не шло, ни в какую.

А потом хоп... Я уже не помню, что я там изменила, но пошла дальше.

Но, хоть чуть по порядку начну. Итак, в начале, где я никак не могла пройти, я в теле молодого нашего солдата — диверсанта. В совершенстве владею немецким, и даже без акцента (во сне, конечно! Не подумайте чего! на яву я его вообще никогда не учила). Есть там ещё мой товарищ, что почему-то немецкого не знает вообще. Что он там делал, не понятно. Но, условия игры со мной не согласовывались. Мы с ним лежим в немецком госпитале. Нас приняли за немецких солдат и лечили. В той же палате лежат и обычные другие их солдаты. Товарищ мой, конечно же, естественно, косил то ли под немого, то ли под контуженного... Мычал, короче. Но мычал артистично, и глаза при том пучил, от усилия.

Вот эту сцену я всё никак не могла пройти, надо было кого-то в палате убить и что-то ещё сделать... Но помню, как мне их рожи опостылели. Всё ржали и скалились. Вспоминали свои подвиги. И снова и снова я оказывалась в той палате и проваливала квест. Потом всё же прошла/прошёл дальше. Хоть было и трудно. Надо же ещё было и не спалиться, сделать так, чтобы всё сошло за естественную убыль.

Теперь вижу наконец-то другую сцену: какой-то приём где-то в немецкой ставке, я ж не просто летёха (или как там по-немецки, не разбираюсь, к сожалению). А точно из их белых костей, и голубых кровей. Тут не надо вспоминать современных значений. Просто я там важная шишка, как и они. Но, не важнее всех.

Мой товарищ тоже там... Ну, куда я без него. Мы ж своих не бросаем. А он и без языка. Вот, как поправились, так и продолжили наше правое дело.

Я свободно общаюсь, прямо, душа компании! Он, естественно, свободно мычит, и смеётся, когда все ржут. Немой, это же не тупой. Всё бы ничего, компания прогрелась, все с бокалами чего-то. Пьем, хмм, культурно выпиваем под хорошую закусочку и приятную музычку, патефон не смолкает. Пластинки сменяются и так же наводят веселое уныние и тоску по нашим мотивам...

Расслабились в процессе общения, и тут заходит новое действующее лицо, будь он неладен. Ибо пришёл в самый разгар хохота всех, и начав улыбаться стал представляться и здороваться за руку с теми, кого не знает. И первый, к кому он подошёл, это мой товарищ.

Дальше всё происходит в абсолютной, блин, тишине, даже патефон заглох не кстати:

— Гюнтер

— Игорь

...

Не ходите с Игорем в разведку! Блин. Какая нехорошая тишина установилась... А я сразу стала/стал так старательно и мгновенно прикидывать, как я тут буду сейчас всех мочить в сортире и без! От перегруза мало решаемой задачи, аж проснулась! Но зла на Игоря меньше не стало! Точно бы мочканула первого, как выбрались! Как же он нас подставил. И больше это квест мне не выдавали.

Никто продолжения не видел? А то так и не знаю, что там дальше было…

Игорь, я уже почти не сержусь. Отзовись, пожалуйста. Мне чисто, в глаза твои умные глянуть.

Несчастная горбушка

В голосе маленькой Алевтины звучали обвинительные нотки:

— Баушка, вот тебя, когда ты маленькая была, в угол ставили?

— Нет, Алюшка, время другое было.

Ответила бабушка, а точнее, прабабушка спокойным, но очень уставшим голосом. Видно было, что спор этот длится уже давно.

В деревенской избе с трудом нашёлся пустой угол для провинившейся девочки, а бабушка сидела подхватывала и протягивала ниточки спицами, вязала, что без дела сидеть.

— Вот видишь! А меня за несчастную горбушку в угол!

— Другое было...Время то...

Бабушка замерла, вязание опустилось на колени. Она уже и не слышала голосок своей правнучки, её, обвинительных и недовольных пронзительных ноток в голосе. И глаза смотрели и не видели настоящего. Она была снова там, в своём детстве. Голос её звучал глухо, так, что девочке пришлось подойти вплотную, чтобы расслышать слова:

— Тятька на войну ушёл, да не видали его больше. Мамка тогда сгинула. Мы и сами еле ушли от фашистов. Несколько нас, ребятишек. Сховались в лесу, его-то знали — росли в нём. Напрасно ждали и искали других выживших. Находились только мёртвые. Все мёртвые. Кушать хотелось очень. Фашисты дома все пожгли. Ничё не осталось. Выждали чуток, да отправились в город. Ленинград рядом совсем был. И долгие дни голода. Пока нас, детей, вывезли. Крохи еды. Помню, ремень нашли. Жёсткий он, но хоть бы покушать.

— Ремень? Ремень же не едят. Никто.

Неуверенно произнесла девочка, впервые она стала задумываться над словами старой бабушки.

— Ремень, внученька. Кожаный он. Резали и варили его. Кушать очень хотелось. Клей ещё найти смогли... У нас, Алюшка, такая «несчастная горбушка» была едой на троих на несколько дней. А то, не видали хлеба месяцами. Голодно было. И холодно. Животики наши маленькие так болели. А ничто не помогало. Неоткуда еду взять. Мы бы и крошкам рады были, да где их взять.

— А сходить в магазин и купить?

Всё ещё недоумевала внучка. Мала же ещё, всего шесть лет. Что видала то?

— Для магазина карточки нужны. А у нас их скрали. Владька, старший братишка, от голода на улице упал. Другие его обокрали. Можа, думали, мёртвый. А мы его нашли потом. Выжил тогда, но лежал долго. Повезло, что Лёшка умел силки ставить. Смогли голубей споймати. Так и выжили. Тогда. Лёшка меня жалел, да Владьке больше еды отдавал. Вот и ... Ты, береги хлебушек, Алюшка. Он жизнь! Нам бы тогда такую краюшку... Выжил бы Лёшенька наш...

Голос бабушки стих, из глаз тихо катились слёзы. Алька стояла ошарашенная. Она впервые столкнулась с такой молчаливой бабушкиной болью. И разом прошли все глупые обиды на неё. Кинулась она к бабушке, обхватила ручёньками своими и стала целовать каждую её морщинку:

— Ты прости меня, прости! Я больше никогда так не буду, бабушка! Ты не плачь только!

Лера и озеро

Куда может идти малышка лет десяти в лёгком летнем платьице в розочку, с бантиками на голове тёплым летним утром? Ну, конечно же, на озеро. Это был её второй самостоятельный поход за счастьем. В прошлый раз ей удалось поймать свою первую рыбку. Пусть была она привычная, с голубоватыми чешуйками. Такие ловили очень часто, но это была её первая рыбка. И она радовалась и скакала до самого дома, и там ещё несколько дней, захлёбываясь от восторга, рассказывала всем про свой улов.

Путь девочку ждал не сложный, всего-то подняться на пригорок и прийти к озеру. А там, поймать свою розовую рыбку. Ну, хотя бы розовую. Про зелёную она не загадывала, та была редкой. Хоть и не такой редкой, как серебристая, но всё же. Голубая у неё уже была, теперь казалось, улов должен быть лучше, с каждым разом лучше.

Вышла она заранее, веря, что если придёт раньше других, то возможно, только возможно, ей попадётся даже...такая, серенькая, самая ценная... Хотя, ещё говорили, что бывают и золотые.

Серебристых ловили совсем уж редко, последний раз она слышала о таком пару лет назад. Поймавший надолго оставался в памяти всех самым счастливым ловцом. О нём знали все, и долго говорили про его удачу, называя его «Мастером ловли».

Лера думая о серебряной рыбке, даже в мечтах не смела называть её цвет. Ещё она, на всякий случай, прикрывала при этом глаза до щёлочек, и оглядывалась, словно кто-то мог подслушать её мысли, или подглянуть в них. Это было совсем страшно. Дальше она не думала. Казалось, её поднимут на смех, и у неё заранее начинали гореть кончики ушек. А быстрые ножки уносили её дальше и дальше ото всех.

Лера, со своей маленькой удочкой на плече, и розовым ведёрком, приближалась к озеру. И уже вот-вот. Она больше всего любила именно этот момент встречи с озером.

Картинка должна была предстать, как только её уровень глаз будет выше уровня пригорка. Уже почти...

В этот момент девочка замедляла шаги, и дальше шла затаив дыхание. И уже было не важно, как сильно сбито подъемом в гору её дыхание, насколько быстро бьётся её сердечко. От торжественности момента встречи со своей сказкой, оно начинало колотиться барабанным боем, того и гляди окружающие бы услышали.

И вот он — миг появления озера. Она всё ещё не дышит, сердце от восторга почти выпрыгивает за пределы, девочка словно мерцает. А глаза даже не осмеливаются моргать. Взор старается охватить всю разливающуюся огромную чашу водной стихии, что ширилась, заполоняя собой все пределы холма.И казалось, что ещё чуть, и она перельётся через край и ухнет по горке вниз, снося всё на своём пути. Но такого не случалось никогда.

Вода спокойно манила отблесками миллионов блестинок, что переливались, словно драгоценные монетки. Ветерок играл ими, перебирал их, перегоняя от берега к берегу, от кустов к рогозу, от заводи с лодочками, к разливу ручья. Это была новая желанная встреча с её сказкой! И Лера сейчас впитывала её, как в первый раз. Запоминая сегодняшний оттенок плескающихся в озере обрывков облаков, и снова учась дышать.

Раньше, когда она была младше, была ещё одна сказка: её, ещё совсем малышку, на руках нёс папа, и когда они уходили, Лера смотрела, как озеро тихо исчезает, погружаясь в холм. Теперь, если идти и оглядываться, такого не увидеть, а просить всё так же носить её на ручках она не может, она же уже большая девочка. И теперь она даже сама ходит за своими рыбками. На это озеро, которое стало её другом, немым собеседником, наставником, раз за разом дарящим ей сказку:

— Здравствуй, батюшка озерный. Да прибудет в тебе вдоволь воды и тишины.

И девочка подойдя к самой кромке, наклонилась и потрепыхала ручкой в прозрачной, слегка голубоватой воде. Мысленно она и поклонилась хозяину рыбок. Озеро сковало прохладой, даже не смотря на теплую погоду. Все знали, что в нём бьёт много подземных ключей, и у противоположной кромки веселый и мощный ручей несёт в него талую воду с дальних сопок. Потому, в нём никогда не купались. Даже в самую сильную жару. А вот для питья воду из него брали с удовольствием. Не позволяли себе хозяюшки и стирку в его водах. Табу. Оно было всегда. В этом озере водилась слишком ценная для всех рыбка.

Придя на выбранное место, Лера распутала снасти, насадила наживку — вертлявого жирненького червячка, как взаправдашний рыбак, поплевала на него, и ловким движением, забросила снасти. И только легкое перышко — поплавок должен дать понять, что же там происходит с крючком под водой. Лера перехватила удилище поудобнее и замерла. Теперь эта шустрая и неугомонная девчушка, что даже за столом сидеть спокойно не могла, застыла, превратилась в статую рыбака. Она не сводила глаз с поплавка. Видела ли она его? Нет, она его отмечала, а смотрела сквозь толщу, в подводные просторы озера. Она словно видела передвижения разноцветных рыбок, что скользили среди водорослей, меж камней и коряжек. Она манила их к своему крючку, стараясь высмотреть хотя бы розовую красотку, и желательно, крупнее её подружек. Но те спешили по своим рыбным делам, не обращая внимания на жирненького и юркого червячка.

Верила ли она в успех? Ну, а зачем же тогда она пришла сюда так рано? Она надеялась. Ждала. А ждать она уже научилась, зная его цену. Ни одним движением или тенью девочка не выдавала пугливым рыбкам своего местоположения, или нахождения палки удилища в этом месте. На воде и берегу царил полный покой и безмолвие. Даже мысли девочки замерли, они словно котики, приготовились, засели в засаде. Даже хвостики их не подёргивались. Ти-ши-на.

Время шло. Пришли другие рыбаки. Были тут и взрослые и дети. Никто ни с кем не разговаривал. Только кивки в качестве приветствия, и движение подбородком вверх, как вопрос о клёве. И так же, как и девочка, разложив и закинув снасти, замирали.

Лера давно присела, но удочку из рук не выпускала. Хоть та и была лёгкой, бамбуковой. Но словно время оседало на неё, палка набирала вес от часа к часу всё больше и больше. Но, Лера терпела и это.

Время от времени её поплавок оживал, показывая, что в голубоватой воде всё же были рыбки. Тогда маленькая пружинка внутри девочки сжималась, готовая сработать и подсекать. Но, поплавок снова успокаивался и затихал. Унималась и девочка. Плечики чуть расслаблялись, но взор её был всё так же в готовности.

Где-то и у кого-то клевало. Тогда над водой проносилось едва слышное дуновение ветерка:

— Голубая...

— Розовая...

— Голубая...

Девочка ждала, она даже не поднимала глаза на более удачливых собратьев. Казалось, все сегодня поймали по одной, но только не она. И Лера ждала. Только изредка меняла наживку, стараясь уловить, чем же заинтересуется её рыбка. Может, липкая манка? Или белый мякиш? Может, подмешать жмых?

Лера уже была согласна и на голубую, лишь бы не вернуться сегодня домой с пустым ведёрком, что стояло на солнышке и грелось даже без воды. Это считалось плохой приметой — зачерпнуть заранее.

Берег пустел. Озеро не любило тех, кто жадничал и ловил несколько рыбок. Осталась только Лера. Она вздохнула, вынула снасти, смотала их, выкинула в озеро ненужную теперь прикормку. Пора было уходить. Мечта о рыбке не сбылась. Она хотела расплакаться, и слёзки даже набухли, но стойкая девочка их прогнала. Здесь нет места для солёной воды. Это пресное озеро. Хозяин может расстроиться или обидеться на неё.

— Это не я неумеха, — твёрдо произнесла она, — просто моя рыбка ещё растёт. Ты пригляди за ней, батюшка озерный. До свидания.

И снова потрепав на прощание ручкой воду, девочка скрылась за пригорком, уже не видя, как по глади прошла легкая волна зыбкой радости за силу духа маленькой мудрой девочки. Будет ещё у неё и розовая, и зеленая, и даже серебристая, а может, и золотая. Только приходи. Верь и приходи снова за своей сказкой.

Ангел творец

Они были такие разные, эти двое.

Один, назовём его Гаврик, как и окликали его в кругу таких же Ангелов. Но ангельского в нашем понимании, в нём сейчас было крайне мало. Скорее, это была квинтэссенция любопытства и предвкушения. Он, словно радостный щенок, готов был начать перетаптываться от нетерпения узнать требуемое ему от приближающегося.

Второй из них источал растерянность, обескураженность и обречённую замкнутость. Это был старик. И по возрасту и по виду, и по тому, как он себя ощущал. Хотя, тут то как раз было большое допущение — он не был человеком. Уже. Станислав Александрович десять минут назад закончил свой земной путь и теперь плыл в потоке светового туманного ничтО или нЕчто, на встречу ожидающему, возвышающемуся впереди Ангелу. Он уже всё понял и осознал. Но понятнее от этого не было. Понял головой. Простите, мозгами... Душой! А вот принять, пока не успел.

Гаврик являлся молодым Творцом реальности. Это было его первое сопровождение души в воплощении, потому и был он так нетерпелив. Его распирало от желания узнать, как же душа опекаемого оценила все его старания и воплощение заботы о нём. Он стоял и ждал. Ждал, когда же душа приблизится и можно будет удовлетворить своё любопытство.

Но туман не спешил. Впереди у всех была вечность... К чему теперь суета и спешка... Сухой воздушный облачный поток стелился, занимая собой всё видимое пространство. Слегка поигрывая искрами озарений, улавливаемых и отражаемых от плана бытия, часть его очень медленно перемещала невесомую фигуру души того, кто был стариком.

И получалось так, что даже если бы этот древний старик двигался своими ногами, то даже старческое переваливание больных и неуверенно держащих бывшего человека конечностей, было бы намного стремительнее, нежели та непонятная субстанция, что затягивала эту судьбоносную встречу Гаврика и Станислава Александровича.

— Ну, как вам? — радостно выкрикнул Гаврик, не выдержавший пытки ожидания, когда до старика оставалось ещё добрых метров десять.

— А вы Бог? — удивился новоприставившийся такому молодому встречающему. — Где я? В раю?

— Да, нет. Что вы. — отмахнулся он от слов старика, — Я ваш Ангел, Гаврик. Скажите, вы же довольны?

— Чем?

— Ну, жизнью, она ведь у вас была красивая? Жена красавица, сыновья — богатыри! Дом, как ваша матушка мечтала, недалеко от той же деревни, где они жили. А березка, которую отец посадил, как вы родились, заметили, как она веточками была нижними всё время над скамейкой, чтобы комаров отгонять, когда сидишь на ней? А тропинка до речки, она же ровно три раза петляла, по числу сыновей ваших. Ставок у леска, каждый год разливался вровень, чтобы наполнялся ваш колодец. А небо какое, там же звёзды такой хоровод...

Пока из Гаврика плескались волнами новые и новые уточнения про красОты жизни с заложенными туда смыслами, старик всё же успел поравняться с Ангелом. Молча. Во взгляде было вселенское непонимание и ошеломление. Но вопрошающий это ещё не осознал. Он был в своих грёзах и красочных моментах. Так много было значимого для него. Он спешил. Он не хотел ждать. Он даже не понимал, что спросив, надо дать время на ответ. Он говорил и говорил. Только спустя какое-то время, смолк и обратил внимание на отсутствие реакции и ответов на его вопросы. Тогда Ангел сфокусировал свой взор на подопечном и удивился:

— А почему вы не отвечаете?

Старик вздохнул и пролепетал:

— Я не очень помню эти моменты.

— Кхм... — Гаврик поперхнулся. Улыбка застыла у него непонятной гримасой полуудивления — полуусмешки. Он не поверил в то, что услышал, — Вы... Это наверное, было для вас давно. А, я понимаю. Тогда... Вот, недавно, пять лет назад, вы с женой отмечали шестьдесят лет совместной жизни, я вам тогда такой рассвет воплотил! Помните? Вы же во дворе...

— Не помню, — пожал «плечами» уже не человек, привычки которого ещё остались.

— Да? Ну, ладно, — привычным человеческим жестом махнул рукой Гаврик, и взяв себя в руки решил продолжать, вспомнив про новое, — тогда, в прошлом месяце, вы на кладбище, на могилку жены шли, понятно, грустили по ней, а я вам руку кустами теребил, так, как жена щекотала, а потом, ветер тёплый ласкал лицо, как она любила шутя дохнуть...

— Не помню, — поник от напора Ангела старик, — я, задумался, наверное.

— Ну а плеск реки, буквально три дня назад, пение птиц, когда на балконе стояли на заре, как ваш старший свистел, когда вы ему свистульку вырезали...

— Не заметил, — совсем сник, как от обвинений, подопечный.

— А куда же вы смотрели? А облака, в форме головы коня вашего, и пятнышком у глаза... Или, аромат любимых цветов мамы... Грибы, на том месте, где дед вас учил...

Гаврика было уже почти не слыхать, голос его стихал, и только губы упрямо перечисляли новое и новое то, как он старался порадовать своего опекаемого. Старик тоже сник, если бы мог, и было чем, из его глаз бы потекли слёзы. И они текли, но только росчерками искристых молний по его душе, закручивая и закручивая его водоворотом сожалений.

Ангел уже не поднимал глаз, он тоже не плакал, не умел. Но, опущенные плечи и понурая голова, дёргающиеся произвольно, из стороны в сторону, крылья, говорили больше его слёз. Он в ошеломлении вскинул голову, и волосы его разметались, словно на ветру:

— Подождите, так чем же вы жили, если всё это прошло мимо вас?

— Дык... — Старик замолчал, но без ответа оставить не получалось, — Ну, сначала, я рос, учился жить, работать, — начал он речь тихо, словно оправдываясь, — потом, вырос и война, потом, работать надо было, семья была, жена. Потом, дети пошли. Их надо было поднимать, учить труду, людьми быть хорошими. Потом... Внуки пошли. Детям помогали, внуков растили. Город большой, некогда было по сторонам смотреть. Да и не знал я, куда смотреть надо. Работа такая, не зевай! После работы — по дому дела... Детей подняли с Любашей, внуков опять же растили.

К концу повествования голос его окреп и утвердился. Он ни о чём не сожалеет, и жизни своей рад.

— А как же я? — совсем было растерялся Гаврик.

— Спасибо тебе! — Старик уже не был таким древним, словно молодел вспоминая свою жизнь. — Ты ж рядом был, помогал мне. Любушка моя всё молилась, чтобы хранил ты меня. Помню, как на заводе руку мою спас, отдёрнул меня, дурака молодого, от станка. Помню, как на войне, помогал выживать. Чувствовал я твою заботу. За то благодарен тебе.

— Но ты же... Ты не заметил ничего красивого, что я...

— Всё заметил. Прости, не до пониманий было, сколько завитков у тропинки, какие на небе звёздочки, да рассветы особенные, и как комаров березка отгоняла... Но я чувствовал, что за плечом моим сила стоит, что душевно мне на той скамейке сидеть и вспоминать отцовский подарок по моему рождению. Дома всегда хорошо было. Жене, опять же, радость, что живым и здоровым вернулся, когда на многих в деревне только похоронки обратно с войны пришли. И другим Ангелам благодарен, что её и родителей сохранили, не позволили фашистам их убить. Что голод переможили. За сынков моих спасибо. За внучат. Знаешь, добрую жизнь я с тобой прожил. Но скажи, с Любушкой моей я смогу встретиться тут? Скучаю по ней этот год. Говорил с ней, и дома, и в глаза внучки младшей глядючи — ведь, Любушкин взгляд у неё. И привычки бабкины, — улыбнулся Станислав Александрович, — аж, сердечко заходилось в узнавании. Всю жизнь ведь вместе прожили, я же её ещё соплюхой себе высмотрел, ждал, пока заневестится.

Он улыбался. Он опять не видел ничего и никого вокруг. Он смотрел душой в те дали, где они с любимой были вместе. Точнее, когда. Всегда рука об руку по жизни шли. Не простая жизнь была. Да, какой русский легко жил, коль по совести. Совесть, это сила и обязательство, и по русски. Так предки завещали. Вот, суетливо, это да. За это от стыда всё же немного что-то завозилось там, где сердечко было. Да и старался же он, этот молодой торопыга Гаврик. Ну, да что возьмёшь, нет степенности и понимания земных забот и хлопот.

— Не расстраивайся, Гаврик. Ты сам то жил?

Ангел помотал головой не поднимая глаз.

— А ты проживи, сам там побывай, погляди на красоты глазами, прочувствуй жизнь всем телом. Пойми, где что важно для человека. А мне бы с Любушкой встретиться, а?

Гаврик кивнул, плечи поднялись и опустились. Вздохнул?

Через мгновение неугомонный Гаврик встрепенулся, кивнул и понёсся, показывая новичку путь к той, которая была важней красот тропинок и рассветов. К той, ожидавшей своего Славушку.

Маришкины чаянья

Божья коровка.

— Божья коровка, лет на небо

Там твои детки,

Кушают конфетки

Всем по одной,

А тебе ни одной…

— Ну и зачем тогда туда лететь? – сердито бубнила Маринка, слушая звонкие детские голосочки за забором, – в глаза их бесстыжие глянуть? Они же всё равно всё сами сожрали! Бедная мамочка им молочка добывает, в они… Твари неблагодарные! Вот они кто!

Нет, Маринка не была злой девочкой. И слова она повторяла те, что слыхала от бабушки. А та, на старости ли лет, или от болезни своей, кто бы рассказал девочке, была ворчливой. Всё то для неё не так, да не эдак. А маму девочка не видела уже почти пол года. Детская память очень скоротечна. Вот и брала пример внучка со старухи – ворчухи. Друзей у неё на улице не было. Ну, какие они могут быть друзья? Одна соседка, Наталка – дочка прощелыги и шалавы дворовой. Светка с Матвейкой с дома напротив, внуки подзаборного пьянчужки. Антон и Варька, с углового барака, ворьё и отребье. Марина не очень понимала, точнее, не понимала совершенно, что означают эти слова. Но точно, ничего хорошего. Ведь бабушка аж сплёвывала после упоминания их, а ещё приговаривала, крестясь:

— Прости меня, Господи, рабу твою грешную! Никогда не ругалась, и сейчас смолчу!

Но, дальше то не в силах молчать, продолжала крыть их на чём свет стоит злыми словами. Девочка понимала, что с такими детьми играть точно нельзя. Но гулять хотелось, поэтому, она брала свою сумочку, одевала куколку по погоде, и шла на прогулку. Дворовых ребят она обходила стороной, ворча себе что-то под нос. Наверное, поэтому ребятня и с их лёгкой руки их подачи, стали звать девочку Маринку маленькой старушкой. Она и правда, была и на старуху — ворчуху, становилась похожа всё больше и больше.

Но она оставалась девочкой, которой нужны общение и игры. Поэтому, повторяла то, что слыхала и видала от ребят. Одна. Сама для себя и сама с собой играя. Но чаще, она забиралась в кусты, примыкавшие к забору в своём дворе, и оттуда подсматривала за играми ребят. Укрытие её хорошо прятало и от деда с бабкой и от уличной малышни. Вот и сейчас, ей так хотелось поймать и держать на руке, шепча свои мечты красному с пятнышками жучку, а потом смотреть — улетит ли? От того же, понятно, сбудутся ли желания. А их было много. Скучно бывало Маринке одной.

Выбралась она из кустов. Не без труда отыскала божью коровку в траве у смородины, и торопливо прошептав самые важные желания, проговорила заветный стишок. Но, жучок никуда улетать не собирался. Даже наоборот, стал чистить крылышки, и ползать туда-сюда по маленьким детским пальчикам. Лапки его очень сильно щекотались. Но Мариша терпела. И теперь уже не торопясь снова настойчиво приговаривала:

— Давай уже лети, там без тебя всё вкусное съедят!

Но глупое небесное почти парнокопытное, было занято собой и освоением детской ладошки.

Терпения ждать дольше у Маришки не хватило, она скинула жучка и…расплакалась. Горькие слезки обреченного на одиночество, ребёнка, текли ручьём. Ведь она загадала себе подружку. Так ей хотелось гулять с ней, как Наталка со Светкой, и шептать свои девичьи секретики на ушко. И выслушивать такие же важные самой. И хранить их, смотря на всех с важным и загадочным видом.

А вместо этого, снова будет дырка в заборе, в кустах своего двора. Вдали ото всех взглядов. И главное, чтобы не увидела бабушка…

— …кушают конфетки,

Всем по одной,

А Маришке ни одной…

Девочка вскинулась, и увидела, что девочки смотрели прямо на её укрытие в кустарнике. Они смотрели прямо на неё!

— Может, выйдешь к нам, или тебе так интереснее? – спросила Наталка.

— Может, ты шпиён? Радистка Кэт? – повторила Светка непонятную для себя, но слышанную от взрослых фразу.

*** Археологи.

Маришка была ошеломлена! Она раскрыта, теперь все узнают о её позоре. А как будет ругаться бабушка…

Словно подслушав её мысли, Наталка продолжила:

— Ты не бойся, мы никому не скажем. Тебя бабушка ругает, да? Она не отпускает тебя играть с нами? – тараторила девочка, и ответы ей были не нужны. Она знала правду и слышно было, как она сочувствует соседской девочке. – Ты, если хочешь, можешь с нами оттуда поговорить. Мы, кабута тут говорим между собой, а ты отвечай или спрашивай. Так и будем общаться вместе.

Светка тоже закивала, соглашаясь с подружкой, и вставила свои уточнения:

— А чтобы никто не догадался, мы на тебя смотреть не будем. Но, мы тут, с тобой будем. Хочешь с нами дружить?

Марина была девочкой взрослой, на столько, что понимала: всё тайное станет явным. Бабушка всё равно узнает. Но, в то же время, ведь про то, что она в кустах следила за улицей ведь не узнала? Сердечко девочки колотилось, как бьется муха в паутине. Что же делать? Она схватилась за пылающие щёки и не могла вымолвить ни слова. Она просто не знала, что сказать девочкам. С одной стороны, надо было отругать девчонок, которые посмели подглядывать за ней. За ней, внучкой уважаемой и заслуженной доярки Авдотьи!

О том, кем уважаемой, Маришка не знала. И важным сейчас это не было.

И тут, её настигло понимание, что это ведь божья коровка так ей желание исполнила! Вот, девочки сами захотели с ней дружить! Только… Она же хотела хороших подруг. А эти… бабушка называла их порчеными. Что такое порченое яблоко, или испорченная еда, Марина понимала. Но, что означает это слово в применении к девочкам, понять не получалось. Когда она спросила об этом бабушку, так очень сильно ругалась, поминая Господа Иисуса, и всех святых, и не только. Но остального из её речи внучка ничего не поняла. И даже, объясняла ей бабушка, или ругалась уже на неё, тоже осталось загадкой. Спас положение дед, что пришёл и отвлёк обеих, услав Марину срочно в магазин за хлебом.

А девочки всё так же стояли и ждали ответа от узницы зазаборья. Надо было что-то решать, и Марина не придумала ничего лучше, как… сбежать.

— Ой! – нарочно громко вскрикнула она, и оглянувшись назад, убежала.

Девочки тоже ретировались на всякий случай, чтобы не компрометировать соседку.

Потом до позднего вечера «задворница» сидела во дворе и качалась на сделанных ей дедом качелях. И думала. Думала крепко. Она просила подруг. У кого? Ну, бабушка говорит, что всё, что заслужил или просит человек, ему посылается свыше Богом. Ей «послали» Наталку и Светку. Если Бог ей послал таких «порченных» подруг, значит, таких ей и надо. Или… Только таких она и заслуживает? Бабушка же говорила:

— По делам и грехам нашим воздаётся нам Богом.

Что такое грехи, и какие они у Маришки, она пока не поняла. И всё же, то радовалась случившемуся разговору с девочками, то огорчалась, не в силах понять, что же это значит, и как ей быть. Как же плохо, что рядом нет мамы. У деда спрашивать было боязно. Он бы мог рассказать всё бабушке, и тогда… Маришка аж зажмурилась. А ведь бабушка не била её. Но она так ругалась… Это было очень страшно для девочки. А если бабушка, рассказывая маме про поведение дочки, тоже назовёт ей «порченной», или «отребьем», или «прошмандовкой». Что сделает мама? Не приедет за ней совсем, или наоборот, приедет и сразу заберёт в грустный город. Там отдаст её снова в садик, и будет забирать только на выходные.

Маришка дальше думать не могла и сидела, словно опущенная в воду, в прямом смысле слова, ведь она затаила дыхание, зажмурила глаза и даже не трепыхалась от ужаса.

Долго испуганно думать не получалось, ведь организм всё же жаждал жизни, и делал судорожный вздох, распахивая глаза, как у снулой рыбы.

В своих размышлениях прийти ни к чему не удавалось. Все мысли в детской головушке крутились по кругу. Это продолжалось бы и дальше, но дед позвал внучку ужинать и спать. После ужина он, уложив девочку спать, по обыкновению прочитал ей сказку на ночь. Правда, детские книжки давно были зачитаны, а новые взять пока было не откуда — библиотекарь была в отпуске. Поэтому, «читал» дед по памяти историю из кино, где команда археологов, что стали нечаянными приключенцами, добывала сокровища. Деду видно это кино нравилось, вот он его красочно и живописал для девочки. Аж увлёкся. Потому уснула она далеко не сразу, очень уж интересно было слушать, а потом представлять, что она тоже ищет сокровища, с Наталкой и Светкой… Именно такой сон и приснился сегодня нашей страдалице. От чего страдала? А её грыз стыд, ведь девочки предложили дружбу, а она ничего не ответила, и убежала испугавшись.

А утром, вспомнив и сон и вчерашний рассказ деда, у Маришки созрел план…

Ближе к вечеру, она снова стояла в засаде, в кустах у своего забора. Она ждала девочек, и они пришли. Сначала, конечно же, они играли с мальчишками, потом, заметив соседку, спровадили ребят играть одних и подальше. Сами же, переместились ближе к забору, и, словно общаясь между собой, поприветствовали девочку.

— Бабушка вчера тебя заметила, да?

— Ругалась? Била? – заботливо принялись наперебой выспрашивать они.

— Привет, девочки. Не переживайте. Всё хорошо. А… Вы не передумали дружить со мной? – очень волнуясь задала она самый важный для неё вопрос.

— Нет же.

— Нет, конечно.

Она аж судорожно вздохнула, услыхав ответ. От волнения, оказывается, и дышать перестала.

— Ты сможешь выйти к нам?

— Сейчас нет, но я хочу предложить вам интересную игру.

— Какую? – хором спросили девочки.

— В археологов.

— Но ты же не выйдешь. Нам одним играть? Археологи, они же ищут, копают.

Наталка оказалась очень сообразительной и рассудительной, это очень понравилось Марине, хоть и стало чуть обидно, что не пришлось им всё рассказывать самой. Ну, ладно, зато скорее будет интересно.

— Нет, я не выйду, пока не могу. Но, я буду вашей картой сокровищ.

— ОГО! А это как?

— Я буду давать вам подсказки, а вы будете искать сокровища, пока не найдёте.

— Давай.

— Здорово! Ждём… Хотя, а какие сокровища, ты ведь там, за забором, нам к тебе тоже нельзя, – искренне расстроилась Наталка.

Всё же она очень понравилась Маришке.

«И никакая она не порченная». – подумала девочка.

— Я уже всё приготовила для вас, ещё утром.

— Ты? Сама?

— Одна? Ходила и зарывала?

— Не скажу! Это пока вам знать не полагается!

— Вау! А что ты нам скажешь?

Включилась в игру Светка.

— Я очень древний пергамент, это карта такая…

— Знаем, дальше! – Включилось нетерпение у Наталки.

Светка же неуверенно поддакнула, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Обе уже и забыли, что надо общаться, как бы между собой, чтобы не выдать новую подружку…

Дальше, очень долго девочки бегали по улице туда и сюда, разгадывая загадки Маришки, собирая секретные подсказки… Маришка старательно сверялась со своей шпаргалкой — блокнотом с записями, где у неё был план поисков. Вот и водила она девочек по разным местам, заставляя вспоминать что-либо из обстановки или расположению. Подружки спорили между собой, соглашались или бежали опровергать или подтверждать догадки, пока Маришка терпеливо ждала их на том же месте. Все вспотели, устали, но всем было очень интересно искать подсказки новой подружки. И вот, настала минута триумфа «археологов из Тамирязевки» — «клад» был извлечён на свет, под радостные возгласы всей троицы участниц игры. Две из подружек счастливо потрясали своей находкой — двумя шоколадными конфетами в пакетике, старательно перевязанном кусочком ленточки. Конфеты не были страшным дефицитом, но сейчас они были добыты в умственной борьбе с самими собой и благодаря подсказкам «древнего» артефакта. Это делало их особенно ценными.

Наталка и Светка обнимались и скакали от радости. А Маришка радостно повизгивая сотрясала кусты, глядя на это. Она была счастлива, что предложенная ею игра оказалась такой веселой и интересной для её подруг и для неё. Но было и немножко грустно, ведь и игра закончилась, и пообниматься и поскакать, разделяя радость на троих, она с подружками не может. И всё равно, это так здорово — дружить!

В тени дома, стоял озадаченный дед, глядящий на трясущиеся и повизгивающие от радости кусты и угадывая там силуэт своей внучки, обнимающейся с забором. Злость волнами поднималась, прокатываясь волнами яростного прибоя до самой макушки…

*** Глина между пальцев.

Семёна с Авдотьей в далёком и кучерявом году от сего дня, сговорили родители. Она была дояркой, он механиком. И познакомились они на том самом сговоре, когда их родители пригласили и сообщили им своё решение. Они посмотрели друг на друга, как-то одновременно пожали плечами и... расписались. Ни у одного из них зазнобы не было. Не сложилось как-то. Вот и противиться воле родителей не стали. Хотя, девушка была не дурна собой, да и он ни статью, ни умом не был обижен.

Жить молодые стали отдельно от родителей, в купленном для них доме. Семья получилась ладная. Да, началась она не с любви и ухаживаний. Но жили хорошо. Пришли и чувства. Да и уважали друг друга. Семён был спокойный, не лез в бабьи дела. Не был он подкаблучником, но по каждому слову с женой не спорил. Когда что важное было, просто решал и делал так, как считал нужным. Авдотья в доме «в главари» вроде и не лезла, но боевая какая-то натура её стала проявляться на работе. Выбилась она в активистки. По виду, так та самая «Перепилиха». Часто голосом «брала». Да и дояркой в передовых всегда числилась. Только Семён, да те, кто его хорошо знает, в усы бы усмехнулись на словах, что глава в доме баба.

Хозяйкой точно была хорошей. Всё у неё было ладно да споро. Детками вот только не сильно приросли. Только и выдюжила позднюю уже доченьку родить. Надеждой назвали. Ждали долго. Да и то, еле выходили. И больше Бог деток не дал. Семён принял это спокойно, и жена тихонько смирилась. Дочка росла ладной и смышлёной. Такая же активистка, как мать. Вот и уехала в город на учёбу. Там и устроилась позже на работу, да возвращаться отказалась. Только с замужеством не сильно задалось. Родители хотели ей сами присмотреть избранника, но она заартачилась. А через год приехала к ним с детём. Маришкой.

Ох и ругалась тогда Авдотья на дочку. Считай, позор в семье. И себе, и ребёнку, и им жизнь испортила. Семён же принял внучку спокойнее. В разборки бабские не полез, но и заступаться за дочкины глупости не стал. Просто нянчил малую, как умел. Надя с мамой вскоре замирились, родные всё же. Да и внучку подкидывать родителям она не собиралась. Чуть встала на ноги и укатила в город. Работать надо, дочка в яслях росла. На лето только бабушка с дедом забирали девчушку к себе, как в отпуске были. В этом году и раньше привезли, с Нового года. Так решил Семён. Вышли старики на пенсию. Вынужденную. Сначала того огромного коровника в селе не стало. Потом и технику распродали, разобрали... Всё раскатали по брёвнышкам.

Авдотья перемены вообще тяжко приняла. Последние десять лет перебивались как могли. Из доярок пришлось уйти. А активность из женщины не ушла. В жилы вросла. Вот и стала Авдотья нелюбимой активисткой в печёнках у председателя нового. Всё пыталась правды добиться. А кому она с той правдой нужна? Стали все в селе жить кто во что горазд. Да не всегда добром. Кто к горючей воде пристрастился, кто на заработки подряжался... Тяжёлые времена, выживать стало тошно. Авдотью ещё и болезни подкосили. Всё это и привело её в церковь. Появился у них в селе новый батюшка, что стал ругать всё и вся на проповедях. В нём бабка Авдотья и нашла родную душу. Ни одной службы не пропускала. Почти жила в церкви. Но, кротости и человеколюбия в ней не шибко набралось. Обозлилась скорее, и стали у неё все плохие. Все вокруг плохие, одна она хорошая.

Семён же всегда был с золотыми руками. Работа для него находилась и в такие времена. Потому и жить было возможно. На Авдотьюю с её заскоками он смотрел пока молча. Чем бы баба не тешилась. Да и не цепляла она при нём сильно никого. Стыд не совсем потеряла. Из дома, правда, стала выходить совсем редко, здоровье не позволяло, да и не к чему. Только по своему участку передвигалась тихонько. И то хорошо. С людьми и видеться перестала. Подруженек разогнала всех своей правдой маткой в глаза каждому. Стали соседи её сторониться.

Одна только внучка радовала обоих стариков своей детской непосредственностью. Хоть и не умел Семён тетёшкаться особо, но внучку любил, хоть сильно в воспитание не лез. Бабья работа. Не мальчик рос. Ох, ему бы парня в помощники, да продолжатели. Да не судьба. Но, может у дочери наладится, да даст Бог ещё прибавления в семье?

Пока же, вокруг ждали свои вечные, мужские хлопоты, да и много дел по хозяйству. Вот и не углядел главного. Оказалось, много воли жене дал.

Вот стоял он сейчас уже пол часа и наблюдал за «забавами» внучки. Потом решил не пугать её, а так, как бы издалека покричать, чтобы отозвалась. Не просто же так она в кустах засела. Не было похоже, что ей так проводить время сильно нравится. Видно же, что рвётся за ворота. А не идёт. Окликнул он её, зайдя за угол дома, подождал, чтобы вылезла из укрытия своего, да и вышел к ней:

— Мариш, вот ты где. А я всё ищу – ищу.

Сам же отметил, что девочка напугана, но виду не подал. Мягко позвал с собой в огород, дальше от дома. Там усадил на скамейку, и, глядя с мягкостью, на какую был способен, и расспросил внучку о её мыслях да делах. Да так ловко, что девочка и зажиматься перестала, и выдала ему все свои думушки и мысли и опасения с непониманиями. И про отсутствие подруг, и про желание её загаданное божьей коровке, а потом и про то, какую игру они с девочками, подружками её, сегодня играли. Правда, не разделил дед радости малышки от игры. Всё чему-то хмурился больше. Маришка опять сжалась в маленький комочек с бантиками. Побоялась того, что и дедушка её поругает за подруг. А тот странно как-то на дом глянул, сдвинул брови, но потом улыбнулся внучке опять душевно и приободрил:

— Ты Маришка, не порченая, да и подружки твои хорошие. Наталкин дед воевал со мной вместе в войну. Добрый сослуживец был. Жена его хорошая. И детей они хороших вырастили. Тяжело сейчас всем. – вздохнул дед, и Маришка вдруг прижалась к его руке щекой. – Ну, это ничего. Прорвёмся, лишь бы не было войны.

Бодрее закончил он для девочки. Многое он сейчас понял, как глаза открылись. И то, что у Маришки подруг нет, и то, что бабка её настрополила против всех. Тяжко на душе стало у него, муторно. Словно, врага у себя в дому проморгал. Ну, да мужиком он никогда быть не переставал. Сейчас всё и поправит. Особенно мозги своей старухе!

Он мягко высвободил свою руку, приласкав мимоходом нежную, как у котёнка, головушку внучки.

— Ты тут посиди, пока я не позову. Не ходи никуда, пожалуйста. На вот, – он вытянул сочную молодую морковину из грядки, ополоснул её от земли в корытце, и протянул девочке, – хрумкай пока, заюшка. Я скоро.

Пока шёл к дому, так хотелось нарвать крапивы, а ведь ни дочку, ни жену ни разу ударить мысли не было. А тут, так захотелось проучить глупую бабу, как в детстве его батя учил за недозор за коровой.

Нет, сегодня он тоже не бил жену, даже голоса на неё не повысил. Он просто методично обсказал ей всё, что у него было в голове и на душе. Особенно про то, как она из мягкой и податливой, словно глина, девочки лепит дурного человека! Пропускает душеньку её детскую, неокрепшую, сквозь пальцы свои загребущие и завистливые. Злостью воспаленными суставами ломает картину мира ребёнка. Рассказал, и про то, что больше не хочет слушать сам, и не хочет, чтобы ребёнок рос в разговорах о непотребстве.

— Пойми ты, вера, — она про спасение души! Хочешь о ней говорить, говори о счастье и добре, и в любви девочке расти надо! С детворой гулять, подруги и дружки быть должны, а не нелюдимой гнилушкой под заборами скакать.

Авдотья испуганно смотрела на мужа. Таким сердитым она его видела впервые. И от изумления даже спорить не стала ни с чем. Ведь прав он, прав во всём. Особенно про девочку. И когда она стала такой? Не в батюшке непутёвом даже дело было, то ещё до него началось. Вот и дочка уехала в город, как только смогла. Хорошо хоть внучку привозила. Без малышки совсем тошненько жилось. Спасибо Семёну, что придумал девочку к ним отпросить. В следующем году школа, там ещё меньше видеться будут.

И всплакнула бабка, и с мужем согласилась. Глава в доме он. Ему виднее. Да и вправду, совсем она из ума выжила, раз на девочку такой глупости навешала. Нашла себе подружку в поддержку. Ох, стыдобища!

— Ты прости меня, Семён. Без понятия я, как так стало. Что же делать то? Как Мариночке нашей помочь?

— Ты с ней поговори, чтобы ходила на улицу к детям. Давай, я завтра мяч куплю, пусть пойдёт к ребятам играть. Да сразу скажи, что мяч для игры, пусть не боится делиться им. Порвут, другой купим. И качели сделаю ребятне за воротами. Кликну Колю старшого, Светкиного отца, с ним быстро управимся.

— Конечно, Сёма, всё сделаю. И можно на чай к нам девочек позвать. Ты заметил, какая Маришка хозяйственная, пусть сами и управятся, стол стоит под навесом, стулья там же. Самовар поставим, пирогов напеку...

Пришло время нам оставить Маришку. Теперь она в надёжных руках, и заготовку целостной личности дедушка с бабушкой подготовят, как дОлжно. И вылепит дальше Марина себя сама добрым человеком. И закалит её интересная и добрая жизнь в социуме. И много пользы от такой талантливой девочки будет.

А в ваших руках какие заготовки лепятся? Добры ли вы со своей «глиной»? Заботливо ли «замешиваете»? Ласково ли украшаете? С душой ли?

Мы играли в детективов

История есть у всех и у всего. Иногда, история маленькой вещи может перерасти её размер. А иногда населённые пункты могут начинаться со свободного и удобного места для стоянки у дороги, или с пологого места у реки... Истории разных городков впечатляют. Время их жизни зачастую очень способствуют обретению витиеватой летописи, в которую, словно зерна в колосья, оказываются вплетены людские судьбы. Мне с городком моей малой родины в этом смысле очень повезло. Начало он берёт задолго до тринадцатого века. Начинался с маленькой деревянной крепости на островке посреди могучей и судоходной реки. Так получилось, что река называлась «громко» – Великая, а городок называется, словно осколок – «Остров».

В детстве для многих жизнь кажется огромной неразгаданной космического масштаба, загадкой. Вот и я загоралась от всего непонятного и играла с друзьями в детективов. Мы гонялись за всем, что было неизвестно. И наше место жительство отлично для этого подходило. Немного «мешала» отдалённость самых интересных мест. Отлучаться далеко от дома мы одни не могли. Но, разве это спасло хоть одну тайну от познания пытливыми детскими умами? Мы не пасовали! Мы разгадали не одну.

Начну с того, что мы, ватага соседской ребятни нашей улицы, были не коренными островичами. Нас привозили родители на летнее попечение к бабушкам и дедушкам. Первые пару недель, мы взахлёб развлекали друг друга не совсем правдивыми рассказами о том, как восхитительно мы провели наш скучнейший садиковский или школьный год с осени до весны. А потом, наговорившись, мы искали, чем себя занять. Просто играть было скучно. Мозг требовал нагрузки, он привык думать. Так мы находили зацепки для нетривиального времяпровождения.

В тот год мы обратили внимание на очень абстрактные названия наших «родных» городов. Среди таких были «Мурманск, Москва, Ленинград (это позже он стал называться ещё более непривычно для детского уха: «Санкт-Петербург»), Рига...». Все согласились, что это красиво звучащие компании букв. А вот тот город, что дарил нам умопомрачительное бесшабашное лето, назывался очень даже понятным словом «Остров». И даже такие маленькие мы, уже понимали, что это географический термин означает. Но, почему это название досталось городу? Мы были озадачены. Заинтригованы. Глаза наши загорались блеском от каждой выдвигаемой версии. И сколько было нас, столько было и версий. А мы хотели знать правду! Жаждали...

Спрашивать у взрослых? Ну, это ведь несерьёзно! Разве детектив идёт в бюро находок, или в справочный стол и найти искомое? Это скучно и слишком просто. Поэтому, мы проводили своё собственное расследование. Долгое, таинственное и увлекательнейшее. Мы собирали улики.

Леночка заметила:

— У нас вон там, и там, – детская ручка повелительно махнула в нужном направлении, куда все послушно и развернулись – с одной стороны от нас, мосты.

И действительно, это были железнодорожный, и пешеходный мост с мощными цепями и колоннами. Никто из нас там ещё не гулял, но нам этого сразу захотелось.

Тут подключился и светловолосый Славка, который вспомнил, что они приезжают с той стороны и едут по автомобильному мосту. Тогда мы решили, что находимся посреди океана, или моря.

Но, более старший Лешка, поправив круглые очки, как это делал кролик из «Винни-Пуха», категорически заявил:

— Моря и океаны огромные. А у нас всего лишь речка. Правда, большая. А бабушка называет её «Великая».

— Ага, подтвердила Лена, у нас в городе только маленькая речка, потому её зовут «Пряжка».

Каждый попробовал на вкус это название, оно показалось нам весёлым. Поэтому мы долго развлекались, переиначивая его и так и эдак. Из нас всех, я и Денис умели писать, и читать. Но почерк у Дениса был такой, что после него надо будет нанимать сыщика искать смысл. Поэтому, с блокнотом и цветными карандашами для записи важных улик в «Дело о названии города» сидела я. Мне же и пришлось осадить веселье и привлечь внимание к тому, что мы заняты важным делом. Нашутившись в волю, мы всё же продолжили собирать улики. А их было мною записано уже:

1.В город ведут мосты.

2.Большая река (Великая).

И пока на этом всё. Мыслей пока не было. Тут Славку осенило, в его голову часто приходили светлые идеи:

— А кто едет с другой стороны, вы по мосту проезжаете?

Тут задумались остальные, мы как раз все и приезжали с противоположной стороны. И только Славка ехал из Риги.

— Кажется, не-е-ет.

Протянул неуверенный хор голосов. Светлые бровки Славки взлетели вверх:

— Вы что, не знаете? Вы не смотрите в окна? Там же самое интересное!

— Ну, я приезжаю всегда ночью, у нас поезд ночной, – пожала плечиками Лена, и перевела взгляд на Дениса.

— А я...я не успеваю, меня теребят, заставляют следить за вещами, наш поезд мало стоит мы заранее начинаем готовиться к выходу, а сумок всегда много.

Было слышно, что ему очень неудобно, и немного стыдно. Но, их было трое, он и младшие двойняшки. И мы тепло заверили огорчённого мальчишку, что всё понимаем.

Пришлось мне спасать ситуацию:

— Я вспомнила! С той стороны есть реки, но они далеко. Я когда уезжаю, часто долго смотрю в окно, и там мостов нет.

— Значит, мы не на острове, – грустно подвел итог Денис.

— Жаль, – покачала головой Лена, – а то вдруг бы река от дождя разлилась как нибудь осенью, и снесла мосты. Вот бы здорово было остаться всем здесь, на острове, и не уезжать!

Все загомонили, наперебой домысливая картины предполагаемого бедствия. Нет, мы не жестокие, нам просто казалось, что это было бы безопасно и весело!

— И ничего не здорово! – перебил нашу сорочью ярмарку рассудительный Денис, – а кто будет нам продукты привозить? У нас однажды дорогу замело, и хлеб в магазине пропал, и сахар.

Леночка тихо ахнула, закрыв рот руками. В наших глазах азарт и смешинки застыли и оплыли зарождающейся паникой. Теперь все стали предполагать, что ещё страшного может случиться. Это заняло больше времени, но закончилось и время страшилок. Выговорившись, мы приуныли. Но, долго грустить я не умела. Мой взгляд упал на блокнот с уликами:

— Значит, мост и река только с одной стороны. Но, почему же остров?

— Да всё просто, там, за поворотом, можно увидеть, что пешеходный мост идёт не на другой берег, а на островок, и дальше с него на другой берег реки. На острове – церковь, меня туда бабушка водила, и я видела и другой берег.

Мы как заворожённые слушали эти откровения свыше, задрав голову на высокую Лидку из крайнего дома. Мы её не очень любили. Она была врединой и была старше нас на четыре года.

— Брешешь! – подскочил с травы Славка, чтобы хоть чуть стать выше ростом.

— Тю! Была бы охота! Там, на мосту, и табличка есть, что Остров начинался с той крепости на острове посреди реки.

Мы были ошеломлены и повержены. Сходить туда можно только с бабушками в воскресенье!

В воскресную вылазку под прикрытием нашли подтверждения Лидкины слова. А мы долго вспоминали поход по навесному мосту с цепями, и играли в рыцарей и прекрасных дам...

Но, это уже другая история.

Река Великая

Стайку «головастиков» вели купаться. Воздух вокруг них искрился ожиданием и предвкушением. И, гомоном.

Конечно, гомонят, они в принципе молчать не умеют! Лишь изредка, когда хохочут... Ведь это стайка мелкой ребятни с нашей улицы. Почему, головастики? Прозвали нас так. Мы же всегда с распахнутыми от удивления или восторга глазищами, и так похоже на лягушат, обычно барахтались в каждой луже после дожде. Но особенно, когда купались на мелководье. Молча, с хохотом, сосредоточенно и самозабвенно, до мурашек. И вытянуть нас оттуда было очень тяжело.

Купаться нам одним ходить не разрешалось. Только в сопровождении взрослых. И уведомив «своих».

Вот сегодня, «волна» пошла от дома Славки. Вышел на крыльцо его дед. Посмотрел, как мы играем в минёров в песочнице, сощурился на яркое и одиноко парящее в пустом небе солнце:

— Головастики, на речку пойдём?

Ответом ему были мелькающие уже за кустами пятки. Опоздать не хотел никто. И каждый нёсся домой, рассказывать «своим», что «Славка с дедушкой идут купаться». А получив заветное: «Иди, но утопнешь, домой можешь не возвращаться!», срывать с бельевой верёвке полотенце, и под перещелкивание потревоженных бельевых прищепок, бежать скорее обратно. Последним быть не хотел никто. Мы просто очень хотели на речку! Туда где гладь и прохлада и веселье.

Сегодня, я прибежала первой. Просто, бабушка была на крыльце. Это сэкономило мне время. И после, мы со Славкой мученически целых две минуты ждали, пока прибегут остальные. Дед его был грузный и очень неторопливый. Но, никто из нас не смел забегать далеко вперёд, и в голову не приходило сердиться на наше такое неторопливое передвижение. Мы предвкушали, галдели на своём, и, оглядываясь, гурьбой шли на встречу речке...

Великая была уже немолода. Разменяла она уже не одну сотню лет, А может, и того больше. Потому, от торопливой спешки была избавлена приобретённой степенностью. От неё не слышно было базарного гомона горных весенних речух, что спешили познать на своём пути все травинки и перекатики.

Ранее, судоходная и полноводная, нынче она растеряла эту непраздность, накопила и насбирала за жизнь наносного скарба. Но, лёгкости передвижения вод своих не лишилась. Она НЕСЛА себя вдохновенно. И, как любая женщина, остро реагировала на все изменения. Зачастую, немного мелела. Чем несказанно радовала ребятню. Была она богата внутренним миром. Такие же, как она, степенные и основательные рыбаки, устраивались на брегах её со своими удочками. И шли они не столь за рыбой, сколь за ритуалом. И она это ценила. Домашние «Васьки и Рыжики» без угощений не оставались.

Но, там где были мы, никаким рыбакам быть не полагалось! Те, вздыхая, уходили в тихие заводи, к мосту. А мы, скинув футболочки и шорты, неслись в эту освежающую прохладу нашего летнего счастья!

Все из нас прекрасно знал даже малую песчинку в речной заводи, где нам разрешали бултыхаться. А смотрящий за нами, как капитан, сегодня это был дед Славки, цепко с возвышения на берегу, приглядывал за своей командой.

Под наш возраст и рост было несколько камней, с которых нам разрешалось нырять. И каждый знал кроки, по обнаружению невидимого над водой «нашего» камня. Первая забава была успеть найти его раньше других. Затем, успеть заскочить и утвердиться на нём, чтобы не скинули... Над берегом неслись радостный гомон победителей. Какой проигрыш в таком веселье?

Сегодня, победителем камня стал Лешка. И пошла потеха дальше... Брызги и мелькающие пятки знаменовали каждое «восшествие». Но это без меня.

Я не участвовала. Я плескалась на мелководье. Объяснялось это просто – я одна из всей нашей ватаги не умела плавать. Почему? Ну, так вышло. Немного меня извиняло, что из нас, головастиков, я была единственной девчонкой. Потому меня и не дразнили даже. В остальном, уступок мальчишкам не было. Я и гоняла на велике, и с мячом, и в ножички была с ними наравне. А плавать не умела. И меня это уже напрягало. Я тоже хотела в ту кучу – малу! И я рассердилась и решила учиться плавать сама. Я отходила от берега так, чтобы если лягу в воду, руки мои, в вытянутом состоянии, дотягивались до дна. И начинала ими подгребать воду под себя. Это называлось «плавать по-собачьи». Чаще я шла ко дну, но с каким-то упорством снова и снова барахталась у берега. Дед Славки рисковал заработать косоглазие, следя сразу за мной и за ними, но всё же он иногда подсказывал мне правильные движения, думая, что я его слышу. Какое там. Я плескалась, заходя всё чуть глубже и глубже. И в какой-то момент, я почувствовала, что вода не проваливается подо мной, она меня держит! Она приняла меня. И теперь я настоящий головастик, я плавала вокруг себя, вокруг одного из небольших камушков. Движения мои были пока суетливыми и дёрганными, я тратила впустую много сил. Поэтому, часто вставала и стояла в попытках отдышаться. После снова плюхалась и плавала... Я была счастлива настолько, что даже доплыла к мальчишкам на камень. Так-то до него можно было и дойти, было там мне до подбородок, но я доплыла! И важно, приняв руку Димки, залезла на камень. Светясь от счастья, и пытаясь скорее поймать ровное дыхание, чтобы задрав нос, сказать, что теперь это и мой камень! Мальчики от удивления молчали, а после на меня посыпались поздравления. Я была неимоверно горда собой. Правда, нырять с камня я всё ещё опасалась. Это ведь я подружилась с верхней водой, а вдруг,там под ней, огромные черные рыбищи, схватят и утянут меня под мост? И я сидела на камне, отдыхая и щурясь от ярких солнечных бликов на такой доброй реке Великая. Теперь я была к ней чуть ближе. Я умела плавать. И скоро тоже буду ходить «на заплывы» с мамой и тётей Галей. Далеко, за поворот. И степенно плыть по центру реки. А то, и сама сплаваю на тот берег! И соберу букет из цветов, что легкой дымкой марева покачиваются на ветру. Тут нас будут ждать остальные, кто не умеет плавать, так же хорошо, как я...

Лизина роща

Непривычная жара, навалившись на наш маленький город Остров, заставила даже таких шустрых, как наша стайка головастиков, искать укрытие.

И, ладно бы, отсидеться в реке, так, как назло, все взрослые были очень заняты.

— Жааарко… – протянул Славка, пытаясь растянуть поля панамки, чтобы втянуться в их тень полностью.

— Нам нужно в тень! – авторитетно и авторитарно заявила я, и встав со скамейки, полезла в кусты.

На улице они были повсюду. Каждый участок с домом, словно проростал из кустов. Заборы в них утопали. Причём, из-за того, что кусты были по обе стороны, казалось, что забор, это такой вид веток. Ну, а то, что некоторые горизонтальные, бывает…

Чаще всего встречались кусты сирени и ивы.

В такой куст я и нырнула. А за мной и остальные ребята.

Сначала мы, попав в мир веточек и листочков, замирали и нежились в его прохладе. Чуть погодя, мы зашевелились. Кто-то стал оборудовать себе сидячие, а кто-то и лежачие места. Удивил всех Лёшик, он внезапно исчез из нашего мира, и почти тут же появился, со словами:

— Я закрываю проход, – он и правда скрестил две веточки и повесил на них огромный навесной замкнутый замок, – теперь только этот… Эта… Поросль? Куста? Тьфу, ты, кусты, и мы!

Немного скомкано закончил он свою пафосную речь.

Мы хихикнули.

— А как же мы выйдем?

Спросила Леночка.

Глазёнки её распахнулись, а ручки прижались к груди.

— Не боись, мелочь, у меня есть ключ!

И он выудил из своих вечно бездонных кармашков шорт ржавый и огромный ключ, продемонстрировав его нам.

— Ого! А подойдёт?

Усмехнулся Славка. Вопрос был понятен, ключ был огромный, казалось, замок не такой уж и большой по сравнению с ним. Лёшик на это презрительно фыркнув, кивнул и задрал нос от важности:

— Теперь, зовите меня Лешием! Я запер вас, людишки, в своей непролазной роще!

— Роща? – скептически оглядел наше царство зелени Славка, – и откуда у нас в городе может быть роща?

Все загалдели, высказываясь, и за, и против, а Лёшик – Леший не сдавался:

— А вот и может! Она здесь испокон веку была! Я знаю, рассказывали в библиотеке. Её тогда сначала Западной Рощей звали, а потом, в честь истории с девицей Лизой, назвали Лизиной Рощей.

— Леший, миленький, – глазёнки Лены были такими же ошарашенными, и молящими, как и наши, – расскажи про Лизу!

Леший тянул паузу, ему было приятно, что все замерли и смотрят на него, ждут решения. Он сорвал пару листиков, засунул себе за уши, чем вызвал наш очередной смешок, а потом степенно, кивнул.

Мы сразу засуетились, стараясь устроиться поудобнее и готовясь к долгой истории.

Он же остался стоять, окидывая окрестности своей рощи хозяйским взглядом и следя, чтобы мы ненароком ничего не попортили. Мы были предельно аккуратны, и тогда он начал вещать старую легенду этого края:

— В давние времена, на этом месте была деревенька. – Вещал сказочник Леший, и было видно, что он старается вспомнить слышанную историю, как можно точнее, даже лоб наморщил, чтобы не забыть и не перепутать чего, - была она небольшая, а роща вокруг неё, звалась Западной. Жила в деревеньке девушка Лиза. Красавица и умница. Всем парням хотелось назвать её своей суженой. Но Лизе встретился и полюбился дворянский сын Алексей…

— Лёшка, ты про себя, что ли? – высмеял дружка Славка.

— Дурак? – вылетел из образа Лёшка, – Это легенда такая! Я же не виноват, что того парня так звали. А имя я менять не буду, а то неправда получится.

Но, тут же, видя осуждение Славке, и поймав наши поддерживающие взгляды, приосанился и продолжил вещать:

— И тому Алексею приглянулась красавица Лиза. Но отец парня не согласился с выбором сына. И решил сосватать ему дворянку из города. А влюблённым видеться запретил. Но они стали встречаться в тайне, пробираясь каждую ночь по подземным ходам на встречу друг другу.

Отец, почуяв неладное, решил увезти сына во Псков, где и женить его на выбранной богатой невесте.

Узнав об этом, влюблённые решили бежать. Но, напрасно ждал Алексей свою Лизу. А когда пошёл ей навстречу, то увидел обвал, и косу девушки, под ним.

Мы разом вскрикнули, Леночка закрыла ротик руками, а из её глаз потекли слёзы.

— Она, что, погибла?

Нам всем было очень жалко Лизоньку, но Леночку сейчас было жаль ещё больше. И тут, ухмыляющийся до этого Славка выдал:

— Лен, ну, ты чего? Как погибла-то, ты же слышала, рощу назвали Лизиной. С тех пор она так и зовётся, в память об их крепкой любви и верности. Это значит, всё у них было хорошо. Алексей же нашёл её, помог выбраться, а отец простил сына, и Лиза ему понравилась. Он их и поженил!

Говоря всё это, он старательно крутясь, подмигивал нам, чтобы мы поддержали его версию. И даже Леший, растерял свои листики и пафосность и старательно стал поддакивать другу.

Леночку мы успокоили. Она ведь была среди нас самой младшей. А доводить маленьких до слез, так себе подвиг.

Было очень жаль, красивую любовь Лизоньки и Алексея. И так мы старались убедить Леночку в добром окончании легенды, что и сами в это поверили, с молчаливого согласия Лешия.

По волнам памяти

«Столько лет прошло, а словно вчера было...»

Тамара Павловна Ершова давно уже жила не в городе Остров. Но, приезжала сюда, сначала к маме, а потом и навестить её могилу.

Поезд подъезжал к маленькому, до боли знакомому вокзалу...

***

Память, она не спрашивает, она живёт в нас. И не важно, доброе или страшное, она раз за разом будет подкидывать свои ценные артефакты.

Снова погружать в омут прошедшей юности. В самые страшные годы - оккупации немецкими захватчиками родного городка. А ей тогда и было, всего пятнадцать. Старшие сёстры отправились вольнонаёмными на фронт. Она, по малолетству, осталась с бабушкой.

Вскоре, 4 июля 1941 года, к городу подошёл враг. Сердце щемило от страха. Бои шли прямо возле дома... Тогда они прятались в подполе у соседей. Собственный подвал не годился для таких целей. А соседи укрывали у себя жителей улицы. Осталось-то их...

Все силы уходили на то, чтобы не поддаться панике. Сидели молча, в тесноте и темноте небольшого пространства, как воробышки, поддерживая друг в друге тепло жизненных сил.

Но, город немцы взяли за три дня. Слишком мало было сил для охраны и удержания города. Враги текли селевым потоком. Не щадя. Обороняться получалось пока плохо, вероломность и внезапность не оставили шансов...

***

Сидя на крыльце родного дома, и перебирая собранные ягоды чёрной смородины, от монотонности работы, Тамара Павловна вздохнула, поправила сбившуюся скатерть, которую слишком резко дёрнула, и продолжила плыть по волнам памяти...

***

— Тамара, – окликнул её учитель немецкого языка. Девочке предмет давался очень легко.

— Да, Отто Павлович, здравствуйте, – подойдя к учителю и группе одноклассников, поздоровалась она со всеми.

— Ребята, я хочу предложить вам работать на немцев... – со вздохом начал он, оглядев каждого, но продолжить ему не дали, дети стали возмущённо галдеть.

Уже шли разговоры, что он работает на немцев, правда, верить в это они, его ученики не хотели. Но теперь...

— Тише, – его особенно тихий голос, и сейчас привычно остудил пыл и заставил замолчать, – тише, – снова повторил он, но теперь, скорее, чтобы подобрать правильные слова. — Я был вызван к коменданту и мне не оставили выбора. В противном случае, дали понять, что меня ждёт расстрел. И здесь меня не спасёт даже моё немецкое происхождение. Я вынужден был согласиться. Но сейчас речь не обо мне. Я узнал, что немцы будут угонять жителей города в Германию для работу на славу Рейха.

И снова волна возмущения готова была покатиться от ребят, но теперь одно движение руки помогло остановить её. А Отто Павлович, протерев очки, продолжил:

— Тех же, кто будет трудиться на них здесь, они увозить не будут. Поэтому, я вам рекомендую согласиться на их предложение. Работа будет простая, с документами, на железной дороге.

***

Да, тогда они молча смотрели на своего учителя, понимали, что он им подарил шанс остаться с родными тут, а возможно, выжить... Предложение они приняли. А лично ей, отличнице почти в совершенстве знающей немецкий, учитель сказал:

— Сделать вид, что немецкий ты не понимаешь. Так будет лучше.

Так Тамара и попала на работу к немцам. Работала она с документами на жд вокзале. Учитель не обманул, получила Тома и аусвайс, который надо было носить при себе. Работа была не очень сложная для внимательной и аккуратной девочки. Надо было оформлять накладные и вести журналы. Вскоре, она была допущена до бланков. А однажды увидела и списки людей на отправку...

Поняв, как всё работает, они с коллегами по работе продумали и проворачивали схемы с порчей документов, списков, а так же добывали пустые бланки удостоверений.

Так у нескольких человек появилась возможность спастись от угона в Германию и расстрела, а у партизан важная информация.

***

Было ли им страшно? Да ей и сейчас страшно всё это вспоминать. А тогда она дрожала, но делала, что могла. Её родственница, у которой муж был на фронте, а она осталась с грудничком на руках, передавала пустые бланки, информацию о передвижении поездов и прочую очень нужную партизанам информацию, переходя от деревни к деревне, с тем же грудничком на руках.

— В деревню я, к родственникам, вот, маленький на руках. – Сообщала она постам на дороге.

Так и жили. Из таких вот маленьких подвигов и складывались дни в оккупации.

"Кхм, вся страна работала на Победу... Красиво сказанные слова, а за ними судьбы..."

Тамара Павловна, закончила перебирать ягоды. Скоро должна была прийти подруга, надо идти за водой.

Выйдя на перекрёсток, она замешкалась. Приближалась компания молодых людей. И какофония неразборчивых слов шумной толпы, снова перенесла в 1942 год...

***

На перекрёстке остановился грузовик. Из него споро повыскакивали немцы, и получив лающие команды, понеслись в разных направлениях.

Вскоре, на дороге стали собирать жителей улицы. Среди них оказалась и Тома. Никто ничего не мог понять. Зачем дома прочёсывают частым гребнем, и тех, кто не спрятался, выталкивают в эту толпу? Тома прислушивалась, но разобрать ничего не получалось. И всё же, она радовалась, что бабушка успела укрыться. В том, что ничем хорошим это не обернётся, сомневаться не приходилось.

Главный немец стоял, заложа руки за спину и со спокойной улыбкой, наблюдал за слаженными действиями своей команды. Как только пришёл последний солдат, подгоняющий автоматом немолодую соседку, началась сортировка. Офицер указывал на человека, и отдавал короткую команду, а бойцы споро разбивали людей: в одну сторону – молодых, сильных, работящих... В другую – стариков.

Так, очень быстро образовались две толпы испуганных людей, которые боялись даже шелохнуться. Стояли и ждали своей участи.

Оглядев их, офицер довольно улыбнулся, и достав что-то из портфеля, передал солдату с короткой командой. Тот понятливо кивнул, и выбросив руку, пролаял здравницу Гитлеру. После, чётко развернулся и направился к малочисленной толпе стариков.

Дальше глаза девушки расширились от цинизма и мерзости ситуации: солдат подходил к каждому, из стариков и клеймил лоб печатью!

Тут Тома ахнула ещё раз, одним из стариков был дед её подруги Маши. Та, вместе с мамой стояла в одной с ней группе, замерев от ужаса, прикрыв рот рукой.

Офицер, после отбора и клеймения, довольным голосом объявил:

— Старики Германии пользу принести не могут, поэтому, их расстреляют. А другие отправятся на работу для пользы великой Германии. Поезд ждёт!

Тома, пробившись вперед, старалась обратить внимание офицера на свой аусвайс:

— Господин офицер, я тружусь здесь на железной дороге, вот мой аусвайс. Я не подлежу высылке!

Да, куда там. Офицер отмахнулся от неё и документа. Их повели на вокзал.

Как бы ни была взволнована и напугана девушка, но она успела углядеть, как её подруга с мамой, пользуясь тем, что солдаты отвлеклись, успели перетащить в свою группу клеймённого деда и отца. А там мама стала изо всех сил стирать, буквально с кровью, страшное клеймо со лба отца.

К слову, им это всё же удалось, и на работы в Германию они поехали втроём...

А Тома... Девушка решилась на отчаянный шаг. Когда их толпу довели до вокзала, она бросилась прочь. У неё был один лишь шанс спастись - добежать и обратиться к своему начальнику, за защитой от самоуправства приезжего офицера.

Как ей это удалось, она не понимает до сих пор. В ушах, даже спустя столько лет, звенит звук передергиваемых затворов, и окрики конвоиров. Но очередь в спину не ударила! Смерть тогда не догнала.

Вокзал был слишком хорошо знаком, и до кабинета начальника она добежать успела. На её удачу и он оказался на рабочем месте. Вбежав, девушка затворила массивную дверь, и подперев её спиной, на одном дыхании, извинилась и взмолилась о помощи, объяснив что с ней произошло.

Начальник, успевший испугаться появлению Томы и вскочить из-за стола, уже пришёл в себя, и наклонив голову слушал слова девушки. А выслушав, оправил китель, и улыбнувшись, проговорил:

— Ну, что Томочка, как припёрло, так и по-немецки заговорила?

***

Вот и вода в ведре, а наваждение от гомонящей компании схлынуло. Можно ставить чайник и ждать Машу. Она обязательно принесёт домашнюю выпечку. Мамы и деда давно уже нет в живых, но она смогла выжить там и вернуться из Германии после нашей Победы.

А Тамара Павловна?

Тогда начальник сжалился и заступился? Скорее, не захотел терять уже обученную рабочую силу. Поэтому, заезжему офицеру пришлось смириться с потерей молодой, сильной, пригодной для работы, девушки...

— Тамара, здравствуй. С приездом. Вот, я пирожки принесла.

— Здравствуй. А я что-то рассвспоминалась сегодня...

»»»

Для справки:

Тамара Павловна Ершова – моя двоюродная бабушка. Действительно жила и работала в оккупированном городе Остров. Пыталась помочь партизанам и простым людям. Как могла…

История подруги Маши так же реальная. Девочке на тот момент было 12 лет.

Спасибо каждому, кто приближал Победу, как мог. Низкий поклон Вам, и светлая память… 𦙏`$q8=|>6} ;>pH#0
6`ti9)rhownm*y?=,>`$q8=|>6} ;>pH#0
6`ti9)rhownm*y?=,>`$q8=|>6} ;>pH#0
6`ti9)rhownm*y?=,>`$q8=|>6} ;>pH#0
6`ti9)rhownm*y?=,>`$q8=|>6} ;>pH#0
6`ti9)rh

Будем достойны!

Взрыв справа. Стон... Там же раненый! Сумку на плечо, и ползком... Я должна успеть. Ползу. Снова стреляют. Пригибаюсь, вот бы мне тоже ружьё, да куда там! Моя задача – спасать раненых. Моё оружие в сумочке с красным крестом. Раненый даже не стонет, неужели подбит? Ползу ещё быстрее, но стараюсь не сильно тревожить траву на берегу, чтобы и меня не «накрыло» взрывом.

Как назло, мы в низине, враг – на высоте, на асфальте. Повезло им сегодня...

Стон! Это Лешка. Шепчу:

— Потерпи, я рядом.

— Ага, – сквозь стон раздаётся его бодрый шёпот, а потом, снова тихий стон раненого.

Подползаю:

— Куда тебя?

— Нога и голова, – стонет раненый, и опадает на траву, держась рукой за голову. – Боли-и-и-ит.

— Терпи, ты же боец! Сейчас вылечу.

Сама же аккуратно скидываю санитарную сумку, и ворчу:

— На голову бинта не хватит, давай кабута, рука и нога?

И протягиваю ему обезболивающее – мелкое и полосатенькое красноватое яблочко, ранетку.

— Угу, – хрустя яблоком, типа стонет, он. А сам подставляет мне сбою коленку и левую руку. Правая у него занята яблоком...

Да, бой не настоящий. Это мы играем в войнушку.

Мы, поколение детей, которые, воспитывались бабушками и дедушками, победившими в самой страшной войне нашей Родины.

Мы те, кто подписывали открытки с главными праздниками родным и знакомым, и обязательно в конце, где были важные пожелания, писали «и мирного неба над головой».

Мы дети выросшие на фильмах, книгах, песнях о беде нашего народа, сплотившегося и погнавшего фашистов не только с земли русской, но и освободившего другие народы из под их гнёта.

Мы играли в войнушку, учились защищать свою Родину.

Помните слова песни Владимира Высоцкого:

«И, друзей успокоив и ближних любя,

Мы на роли героев вводили себя».

Мы хотели вырасти достойными предков – победителей.

Мы гордились ими, Потому и играли в войнушку. Но так, как дальше в песне пелось:

«Мы на роли предателей, трусов, Иуд

В детских играх своих назначали врагов», у нас не было. Ну, не было у нас на улице врагов, трусов и Иуд. И никто не хотел «играть» за немцев. Категорически! Даже, когда «улица на улицу». Не могли мы себе позволить даже играть за этих нелюдей. Мы ведь тогда искренне верили, что, когда снимают кино про Великую Отечественную войну, то для съемок привозят настоящих немцев, кто воевал тогда. Ну, не может же русский актёр даже в кино играть врагов!

Мы много знали о войне. Наши улицы стонали о ней. Мы знали о незаросших ранах от взрывов, ведь жили в городе Острове, который всё время своего существования, был форпостом страны. К сожалению, его бывало и оккупировали, как и в Великую Отечественную. Но и тогда народ наш не сдавался. В лесах действовали партизанские отряды, а в городе были подпольщики... И что с ними стало тоже мы знали – были и в музее, и у памятника не сломленной и жестоко замученной молодой девушке Клавы Назаровой, где возлагали цветы... Там изображена молодая девушка, ноги её в камне, но она не сломалась, не сдалась, не сдала. А руки наши сжимались в кулаки от злости и гнева, глядя в её лицо. Страшная судьба, героическая. Её пытали больше месяца, а потом повесили, там же на площади. В назидание. И мы запомнили!

Почему дети знали такие кровавые подробности? Мы взращивались в любви к Родине, и учились на примерах. И это были не пустые слова.

И мы играли в войнушки. Часто. Да, воевали два отряда. Но, каждый отряд считал себя «нашим», а противника – «врагом». Поэтому, как вы понимаете, «наши» побеждали всегда! Всегда.

Воевали только мальчишки. А девочки были санитарками, медсестричками. Хотя, чаще из девочек была только я. Поэтому, у одного отряда была санитарная поддержка, а у другого нет. Тянули жребий.

Чуть позже, на общем собрании, было решено, что «санитарка общая»! Кто ранен, того и спасает. Ведь все там «наши»! А из главных плюсов мед. помощи было то, что лекарством были вкуснейшие и ранние яблоки «ранетки», которые росли только у моего дома, поэтому, ранений было много. И в подорожники с бинтами были обмотаны, так или иначе, все воюющие. Но, воевать упорно и настырно, бинты и съеденные яблоки им не мешали.

— Дыщ, дыщ, дыщ! Ты убит! – прерывает процесс «лечения» подскочивший из кустов Славка, держащий в руках деревянный автомат, направленный на Лешку. – Всё. Ваши кончились. Мы сегодня победили!

Я, вздохнув, начинаю сматывать бинты, и убирать их в свою сумочку. Оружие будет собирать каждый своё, и запасное отнесёт Димка, а вот за «лекарства» отвечаю я.

В голосе Славки гордость, а улыбка озаряет лицо. И не важно, что видны щербины молочных зубов этого героя, это совершенно не омрачает праздника «нашей» победы!

— УРА-а-а-а-а!!! – летит над поляной у асфальта с разных сторон. И видны фуражки и пилотки, которые подкидывают в воздух ребята. Радуется и Лешка, ведь «наши» победили!

— Ранетки победителям! – счастливо командует кто-то, а я распахиваю сумочку, окидываю взглядом остаток, и понимаю, что сегодня придётся бежать за добавкой. Победу полагается отпраздновать.

Мирного неба нам. И пусть бы войнушки остались только в играх, а не множили памятники и горькую память.

— Ура-а-а-а!

Это эхо победы, а в небо летят журавли...

Глава 14 Полуночное кафе

— Ну, и чего у тебя СЕГОДНЯ такой озабоченный вид? – спросила я, грея в ледяных руках кружку с чаем.

Мы со Стасей встретились в кафе нового торгового центра, по настоятельной просьбе нашего неуёмного друга Захара. Друг, аж светился от раздирающей его тайны, и одновременно, выглядел просящим котёнком. Ну, знаете, с такими звёздными глазками, как в мультике про Шрека.

— Колись, до самого, – поддержала меня Стася.

Захарка, глядя в наши, плещущие скептицизмом глаза, вздохнул, но долго держаться не смог. Хоть и начал говорить медленно, обиженным шёпотом. Но с каждой фразой снова проникался и заряжал сам себя увлечённым интересом. И тут ничего не поделать, таким он был всегда. Мы склонили головы к нему ближе, иначе было ничего не понятно. Хотя, и так мало, что понимали. Он вещал, словно успешно окончил школу втюхивания от Гербалайфа, до развода по телефону. Голос его убыстрился, оставаясь вкрадчивым и доверительным. А глаза горели всё ярче, метаясь от наших лиц, куда-то в оконную витрину, за наши спины. Речь становилась всё сбивчивее. А нам делалось всё менее уютно и понятно. И это нервировало.

— Погоди, – не выдержала я такого накала страстей, скинула с себя оцепенение, – ты, словно нас в транс ввёл. Б-б-б-б-, – я помотала головой, стараясь вытрясти из неё лишнее, и уложить нужное по полочкам. – Ты хочешь нам сказать, что то кафе, через дорогу, напротив нас, мимо которого мы ещё в школу ходили, оно рабочее?

— Да, и...

— Стоп! – снова перебила его я, и продолжила, – там же ни вывески, ни свет не горит никогда. Только маленькая табличка на стене, где и написано, что это кафе.

— В том-то и дело! – не выдержал наш торопыга, – А мы никогда и не читали, но там время работы написано с 00:01 до 5:59! Я вот не поленился и прочёл.

— И что? Ну, кафе для полуночников. Правда, жаль тех, кто живёт над ними. Хотя, никогда не задумывалась об этом. – Фыркнула Стася.

Но, нашего Захарку таким не пронять:

— Да ничего не бедные. Там тишина стоит, как ночью! Тьфу, в смысле, как ночью на кладбище. Я мимо шёл, и даже не понял, что оно работает. Случайно получилось понять.

— Так может, оно и не работало?

— Работало. Работало, вы что, меня совсем не слушали?

— Ты туда заходил? – изогнула бровь Стаська.

— Да! Точнее, не смог, – скис парень.

— Ну, так значит, не работает? – надавила я.

— Работает. Другие ведь заходили и выходили. Это только я не смог. Или, не помню.

Переглянувшись, мы вздохнули. Последнее предложение друг проговорил опять еле слышно и неуверенно. Что странно. Если бы не это, мы бы его сейчас и не восприняли серьёзно. Но, неуверенность, это было новое для нашего Захарки. Он ведь всегда всё знал, понимал, интересовался и был уверен. Во всём. И обладал своим мнением по каждому вопросу. А тут...

— Погодь, что значит, не помнишь?

Тоже сделала стойку Стася, а я кивнула и даже отставила окончательно «согретую» чашку на центр стола. Знала свою манеру махать руками без особенной нужды.

— Я случайно там оказался, говорю же. И денег на такси не было. На последний автобус опоздал. Вот и шёл...

— От очередной Валюхи? – хихикнули мы, почти что хором.

— Очень смешно! – Даже не улыбнулся он. – Да когда это было, всё не угомонитесь. Я по делам ходил! И вообще, это не важно. Главное, что я увидел, как туда зашёл человек, который был впереди меня. Он как-то юркнул в кафе.

— И ты сразу же увидел тут заговор мирового масштаба.

— Меня заинтересовало, – подчеркнул он свою серьёзность, – что на улице тишина и никого, и в кафе очень тихо. А этот... словно приоткрыв дверь втянулся туда. Я не торопился домой, потому решил перейти дорогу и посмотреть поближе. Нас же это местечко ещё со времени школы манило к себе.

— Ну, мы-то тогда же и выросли, а ты, вот, так в том времени и задержался.

Надо сказать, что тут Стася лукавила. Да, по дороге в школу и из школы мы проходили мимо этого заведения. Точнее, всегда закрытых его дверей. В единственном и не очень отмытом от пыли окне которого можно было увидеть несколько столиков со стульями, пустой прилавок и тишину. Но, ещё мы заметили – внутреннее убранство иногда менялось. Почему так пристально дети стали следить за кафе? Потому, что бабушка однажды ведя Захарку за руку в школу, проходя мимо этого дома рассказала, что когда она была ещё маленькой, здесь была лучшая в городе лавка сладостей. И такие живые в это время сделались у неё глаза! Нашему другу достались такие же, и даже больше, искристые интересом. Потом, словами бабушка описывала всевозможные лакомства, которые так хотелось отведать. В тот же день, все перемены были посвящены рассказам Захара мне и Стасе о бабушкином счастливом детстве в той лавке. Но, ни кафе, ни лавку в том доме больше открытыми не видели. До той ночи, когда Захар увидел свет в его окне.

— Подойдя ближе, – продолжал Захар, отмахнувшись от ёрничества Стаси, – через окно я увидел мягкий свет внутри. Очень приглушённый. Словно, там только ночник горит. Фигур постояльцев я не увидел. Даже казалось, что когда свет выключен, то там больше было видно, чем в ночи, при работающем свете.

— Это как так получилось?

— Не знаю. Но, никого и ничего разглядеть я не смог. А тут посетитель оттуда вышел. Ну, как вышел, дверь бесшумно отворилась, без всяких там колокольчиков, и скрипов, и из проёма двери отделилась фигура...

— Что сделала? – не поняла я.

— Вот прямо так, как я сказал. Вы знаете, что мне важно говорить именно то, что я чувствовал и видел. А фигура именно отделилась. И ушла, не оглядываясь на меня. Я даже не смог понять – женская фигура или мужская. Нечто бесформенное. И дверь бесшумно закрылась. Без хлопков. И готов поклясться, в кафе было тихо. Хотя, там кто-то был. Но, словно все молча провожали выходящего. Девчата, дальше я решил туда зайти и посмотреть своими глазами. И даже, кажется, заходил. Но, я не помню ничего. Просто очнулся, иду дальше к своему дому. И всё. Устал только очень.

— Так, может ты просто передумал?

— Может. – моргнул парень. – Нет, не может. – замотал он головой, а поглядев на меня, уточнил, – где тогда я провёл час?

— Какой?

— Ну, я вышел в половину первого, примерно. Идти до кафе мне минут семь. Постоял, посмотрел, ещё может минут пять, пусть даже десять. До дома моего оттуда ходу десять минут. Но, очнулся я по дороге, почти у дома в два часа ночи.

— Ого. – это мы со Стасей выдали хором, после, переглянулись, придвинулись ближе к Захару и потребовали:

— И?

— А всё! – Откинулся он на спинку стула, и как от хорошо выполненной работы, расслабившись. – Я не рискнул больше ничего вынюхивать, пока не расскажу вам. Мы же команда. Были, по крайней мере. Вы должны знать. Вдруг, я пропаду дольше часа? Пусть вы хотя бы поймёте, в чём дело. Но, за мной не ходите. Это небезопасно. Если только ментам расскажете, когда меня будете искать. Больше то некому, родных у меня нет.

Нет, Захар не плакался и не напрашивался на жалость. Его голос был твёрд, и решителен. Он действительно загорелся узнать тайну ночного кафе, но хотел оставить за собой эти хлебные крошки.

— Придумал тоже! Мы с тобой пойдём. Сам сказал, мы команда. И это навсегда. Как махаться за школой! – вскинулась Стаська, припоминая наш залёт по детской поре.

Эх, было что вспомнить. Такой уж мы были компашкой. И ничего нас не изменило. Я тоже решительно кивнула. Хотя, прикидывала, как выкроить ночь перед сессией на эти хождения в интересное кафе, и одновременно – подготовиться и выспаться перед предстоящим экзаменом по вышке. Не отрываться же от коллектива по такому поводу:

— Пойдём прямо сегодня. Сейчас идём домой, готовимся, пишем родным записки – это я проговорила для Стаськи, – о том, куда мы отправились, и встречаемся во дворе в двенадцать. Возражения есть?

— Есть. – Заявил Захар. – Я иду один, а вы дома ждёте моего звонка. Нечего шляться по городу ночами. Мало ли что.

— Не принимается, ввиду отсутствия конструктива. – И я, как заправский судья, тихо стукнула кулачком по столу. – Всё, по домам, можно и поспать перед ночью, ну, кому не надо готовиться к экзамену.

— Тем более, Лада, какие бдения перед экзаменом? Давайте, отложим на пару дней, ничего же не случится. Столько лет не знали, и ещё потерпим.

— Отставить панику, Стась. Это же моя любимая матеша. Айда, хватит пререкаться. Можно подумать, Захар выдержит это ожидание. Он бы и раньше пошёл, если бы не надо было ночи ждать.

А Захар старательно пытался скрыть своё нетерпение за допиванием остывшего чая.

По дороге домой, мы старательно не глядели на кафе. Просто, чтобы не всполошить пристальным вниманием никого раньше времени. Вот, раньше мы за это не опасались, а теперь... Детективное агентство «первая ясельная». Шли отвернувшись, а глаза косили. А пройдя и осознав это, расхохотались. Захар ещё пытался строить джентльмена, отговаривая нас, но мы его «заклевали», как раньше, и он сдался.

Вышли мы одновременно. Каждый был похож на ниндзя, или ночного налётчика – во всём чёрном. Не хватало только боевой раскраски на лице. Но, мы же вроде не на дело идём. Или...

Очень старались не спешить, но всё равно, дошли за восемь минут. И, да, сегодня ночью кафе тоже работало. Об этом нам рассказал лившийся мягкий свет из окна витрины. Всё, как и описывал Захарка. На улице не было ни машин, ни прохожих. Здесь в принципе была не слишком оживленная улица, но мы не думали, что она ТАК пустынна в это время.

Мимо кафе мы сначала прошли, перейдя дорогу на пешеходке через два дома от него. Затем, прогулялись ещё дальше и развернулись в обратную сторону. Шли молча, поддерживать светскую беседу у нас не получалось. Слишком были на взводе. Обратную дорогу «цедили», растягивая шаги и следя за дверями. В них никто не входил и не выходил, как на зло.

— Ладно, будем первыми посетителями, – пробормотала Стася, словно подслушав мои мысли.

Хотя, понятно, что сейчас они у всех троих про одно.

— А давайте так, сначала я подхожу и захожу. Вы наблюдаете с улицы, – и Захар даже руку поднял, чтобы мы его не перебивали, мы уже и рты открыли, но смолчали, ожидая продолжение. – Это для того, чтобы понять, что я действительно туда зайду. И если я сразу оттуда не выскочу, то тогда вы заходите за мной.

На это мы согласились. По крайней мере, мы рядом, если что, заскочим, или прикроем отступление. Не сговариваясь, мы обе достали увесистые связки ключей, и зажав по самому длинному из них торчать между пальцев, остальные «спрятали» в кулаке.

— Готовы? – наши кивки были ему ответом, – Я пошёл. Ждёте две минуты и заходите. Словно, мы там хотели встретиться и посидеть.

Мы подошли к двери не вместе, имитируя неоконченный диалог. Кавалер вырвался вперёд, готовить нам столик, и заказывать кофе. А мы стояли молча, ломая своё алиби болтушек.

Мы молча и наблюдали, как Захар подходит к двери, бесшумно открывает её, и исчезает внутри. Тишина. Минуты текли очень томительно. Внутри ничего и никого не было видно. Хотя это противоречило здравому смыслу. И вот, настало наше время заходить. Первая подошла Стася, открыла дверь и... Она вошла. Дверь за ней оказалась прикрытой. Мне же пришлось для себя самой открывать её. Что странно. Как так получилось, что дверь она не придержала? Ладно, это может быть, но как я не заметила, что та закрывается и я не успеваю войти?

— Шустрые вы мои, я тоже умею двери открывать.

И я пошла. Легко потянув за темную круглую деревянную ручку. Она тихо отделилась от дверного проёма, и стала распахиваться, по прежнему беззвучно. И внутри было так же абсолютно тихо. Словно, в читальном зале библиотеки. Только треск какой-то. Как от заезженной пластинки, крутящейся на патефоне. Или это звук костра? Я сделала шаг внутрь, не понимая, как могла так сильно оторваться от своей спутницы? Кафе одурманило меня пустотой, полумраком и тишиной. Я огляделась, в поисках своих друзей. Вдали вроде у стойки, мелькнул силуэт, но это не точно. Стаси, что была буквально на шаг впереди меня, я никак не могла разглядеть. Да и друга нашего не видела.

— Здравствуйте. – громко произнесла я, чтобы хоть что-то сказать и сбить эту тишину. Но, не преуспела, я просто не услышала своего голоса. Мой рот открылся, звукам проходить никто не мешал, они проходили, но не фиксировались ушами. Звуки словно урезали, как и видимость. Вроде воздух и был прозрачным, но при этом там была некая дымка, марево. И хотелось или проморгаться, или протереть глаза, или сфокусироваться. А ведь зрение у меня идеальное! Всё вместе немного испугало. Но я решила позвать ребят:

— Захар? Стася?

Тишина. Снова ни звука не раздалось из моего рта. В панике я обернулась, вот, дверь совсем рядом, я от неё и не отошла. Но внутри никого, убежать без ребят не могу. Вдруг они в беде? Сунув руку в карман, я отпустила связку ключей, и выхватила мобильник, включив фонарик. Луч его попытался разрезать тишину этого места, воткнувшись для начала в полумрак. Не тут то было! Кафе впитало в себя свет и стало высасывать его, было видно, что луч закручивается по спирали и утекает в никуда! Испугавшись, я выключила смарт. Но, решила набрать номер Стаси и Захара. Пару нажатий на экран и... И кафе стало поглощать в себя энергию со смарта. Это было видно по моментально убывающим цифрам заряда аккума.

Скинула и убрала мобильник в карман. Всё равно толку ноль, ответного звона нет, и никто не отвечает. Паника стала накрывать не по детски. Ребята зашли сюда, но их тут нет. Или они меня разыгрывают? Но, что с моим голосом? Что со звуками? Со светом фонарика? С аккумом телефона? Что здесь происходит?

Мне стало жутко! И я вылетела, распахнув двери кафе. На улице меня ждала Стася. Глаза которой были не менее распахнутыми от ужаса, чем мои.

— Как? Где ты была? И как смогла пройти мимо меня? – выпалила я, радуясь тому, что могу хоть так сбросить ужас, охвативший меня.

— Я ждала тебя там, но ты не заходила, Захара я там тоже не смогла найти, вот и вышла за тобой, чтобы вместе зайти и найти его там. Но, и выйдя, не нашла тебя.

— Ты пробовала его кричать?

— Там нет звуков!

— Я тоже пыталась. Я же сразу за тобой шла, но ты дверь захлопнула и мне пришлось открывать её, а войдя, я тебя уже не нашла. И как ты смогла выйти мимо меня? Я же возле дверей стояла.

— И я возле дверей. Но я тебя не видела и никто не заходил. Даже дверь не открывалась.

— Это очень странно. И где Захар? Он же нас там ждёт! Но, его там нет.

— Смотри!

Стася указала мне за спину, и я развернулась всем корпусом разом, на каблуках. Дверь кафе бесшумно распахивалась, из неё вышла очень бесформенная фигура. Даже здесь, возле дверей свет стал вязким, непроглядным. В нём было сложно угадать кого-то, но мы попытались:

— Захар?

Но, нас не услышали, кто-то тихо ушёл по направлению к нашему дому. А двери кафе распахнулись снова, на этот раз они выпустили менее расплывающуюся фигуру, но и она пошла в ту же сторону. А дверь распахнулась опять. И опять. И опять. Бесформенные силуэты всё уходили и растворялись в темноте города. А мы стояли и не знали, что нам делать. То ли бежать за тенями. То ли стоять, и ждать. То ли снова прорываться в кафе и искать товарища.

Нас начинало тихо трясти от напряжения и непонятности ситуации.

Мы беспомощно переглянулись, не зная на что решиться.

— Давай я попробую его от двери позвать. – отважилась я наконец хоть на что-то.

Стася кивнула. Я снова подошла к двери, распахнула её и попыталась крикнуть в нутро кафе, но, тут же оказалась по ту сторону двери, а она закрылась за мной, отрезав от улицы. Я зажмурила глаза и попыталась закричать:

— Захар! Выходи на улицу!

Вместо крика, вышел тихий шёпот, хоть и этого было не слышно. Оказалось, кому-то достаточно:

— А зачем кричать?

Голос прозвучал над ухом, или внутри меня? Ведь услыхала – почувствовала я это не ушами. Вновь провернулась вокруг своей оси, но никого не увидела и не услышала.

— Кто тут? – меня хватило только на сдавленное молчаливое шлёпанье губами.

— Смотря, кто тут? – и мало того, что снова над ухом/внутри головы, раздался вкрадчивый спокойный голос, так ещё и я почувствовала стук ледяным пальцем по моему лбу.

Я снова провернулась и даже глянула наверх. Никого! Тут нет никого! А должен быть Захар, должны быть ещё посетители и обслуга, или хотя бы тот, кто говорил со мной. В панике я вылетела из кафе. Для меня это было слишком!

Стасю я едва не сбила с ног, так близко она была к двери. Её трясло:

— Зачем ты туда зашла? Почему ты так долго! Ты нашла его?

— Нет. Я не смогла его позвать от входа, и оказалась там. А потом, там со мной кто-то говорил, и даже дотронулся до меня. Но я никого не видела и не слышала. И я вовсе не долго. Максимум минуты три.

— Прошло пол часа! И до этого.

Вот, смотри, на моих уже два пятнадцать.

— Сколько?

Она молча показала мне свои часы. Я была ошарашена. Но сдаваться готова не была. Захара то мы так и не нашли. И он не вернулся.

— Я пробовала звонить ему, но никто не отвечал. Пойду я попробую зайти. – решилась Стася.

Но, я схватилась за неё, то ли держась, то ли удерживая, и затрясла головой.

— Хочешь, чтобы мы пошли вместе?

Я опять затрясла головой:

— Давай звонить в милицию. Я боюсь. И за Захара и за нас.

Голос мой и правда стал дрожать. И ноги, почему-то стали слегка подкашиваться. Но мы со Стасей обе схватились за смарты, чтобы активизировать звонок на сто двенадцать. Но, не тут то было! Я уставилась на черный экран, который никак не хотел загораться. А Стася, ойкнула и показала мне один процент зарядки. Понятно, что и набрать не успеем, не говоря об ответе и оформлении вызова.

— Да что же такое не везёт, и как с ними бороться?

Я готова была свалиться на асфальт, сил ни на что не осталось. Стася была не многим лучше меня. Тоже стояла и тряслась, то ли от страха, то ли от бессилия.

— Надо что-то делать!

— Что? – отчаявшимся голосом простонала подруга.

— Ни-ч-ч-че -фо-о. – Донёс до меня ветер или дуновение воздуха.

Я завертела головой, и по такой же реакции Стаськи поняла, что и она тоже слышала тот звук.

— Кто здесь? Что вам надо?

— Ни-ч-ч-че-ф-ф-фо-о-о-о-о. Я те-е-ень. Дух. Это нашшшше ка-ф-ф-фе. Это фы приш-ш-ш-ш-ш-ли. Фы топы-ч-ч-ча.

И где только силы нашлись, мы обе вскочили, и разглядели слабое тёмное пятно над нами.

— Сефо-о-тня отпустим. Но ф трукой рас-с-с фыпьем фас-с-с.

— А Захар! Мы не уйдём без него. Верните Захара. Мы же не знали, что сюда нельзя. У нас так не принято! Это наш город, а в городе всё можно. И это наш Мир!

— Эт-т-то опш-ш-ш-ший милх. Мы отпус-с-стим ехо, но он у-у-уш-ш-ше-е наш-ш-ш. И сноф-фа-а фс-с-сё-о запу-у-теет.

— Хорошо! Только верните его нам.

— Он уш-ш-ш-е не фа-а-а-аш-ш-ш.

— Да, почему? Кто вы и что это за кафе.Почему там всё так?

Но, тёмный мрак не стал передо мной расписывать ответы на все мои вопросы. Он словно поглядел в мои глаза и, пролетел сквозь меня.

А я закричала! Меня как будто поместили в криокамеру. Не то, чтобы я знала, как это, но была уверена, что быстрая заморозка, это очень больно и резко холодно, до замирания сердца. И это ещё Стася меня рванула на себя, иначе бы мне пришлось терпеть дольше. Не знаю, выжила бы я тогда. А так, он, считай, задел меня только краем. И этого мне хватило с лихвой. Меня трясло. Подруга старалась отогреть и успокоить меня. Попутно выспрашивая, как я себя чувствую и что у меня болит. Тут мы увидели Захара, который вышел из кафе, но не подошёл к нам, а пошёл мимо, к своему дому. Забыв о себе и о том, какую закладку в моём подсознании оставил мне мрачный незнакомец, мы посеменили за другом. Бежать сил не было. Мы и шли с трудом.

— Захар! Подожди нас.

— Захарка. Мы не виноваты, не обижайся на нас...

Он же шёл, не слыша наших окриков, не замечая ничего вокруг. Руки его были в кармане, походка слегка виляла.

— Он пьяный? – спросила Стася.

— После...

Мы молчаливо, такой вот инвалидной командой догоняли друга до своего двора. Где и повезло догнать. Нет, он не был пьяным. Он, как и мы еле стоял на своих ногах. Во дворе он уже шёл держась за стеночку, ноги его заплетались сильнее, чем раньше. Да и мы не сильно лучше себя чувствовали.

— Захар. Что с тобой? Ты забыл про нас или обиделся?

Такие длинные тирады выдать могла только Стася. Мы с Захаром еле дышали. А ещё, он глядел сквозь нас. Невидящим взором. А на губах его была гримаса злости или... Мы не могли понять.

— Не злись, мы тебя искали, но в кафе никого найти не смогли. Даже друг друга не видели.

Он на это только обозначил кивок, и поплыл дальше домой, вдоль своей стеночки. Благо, подъезд был рядом. И без ступеней. И этаж у него первый.

— Домой. – Скомандовала я, не тратя больше сил.

Их оставалось всё меньше. А завтра экзамен. Вот я балда.

Стася же попробовала ещё достучаться до одного из нас, но не преуспела. Махнув рукой, она побрела к своему подъезду.

Меня ждала постель. Хорошо, что будильник был заведён в аудио системе. Тратить силы на подключение смарта к зарядке я уже не смогла. Просто не нашла их. Только по наитию какому-то, спасибо кино про мальчика со шрамом, запихала в рот шоколадную конфету со стола, чуть ли не с фантиком.

Но и во сне мне не было покоя. Распаковалась теневая закладка и мозг приступил к срочной распаковки послания.

Да, Мир был общий. Наш и не наш. Теневой. Эти тени жили всегда. Жили рядом с нами, питались нашими тёмными и грустными эмоциями. А в качестве мест для своих сходок и были у них вот такие кафе. Для поддержания их существования постоянно находились такие дурачки, как мы. На первый раз они людей не сильно «выдаивали», на энергию жизни. А если дурачок приходил снова... Обычно больше он не уходил. В нашем случае, нас спасло то, что было трое. Столько сразу пропавших или выпитых, выжатых людей будет подозрительно. Вот и решили нас отпустить. А Захар... С ним всё сложнее, я поняла, что для него всё не закончится хорошо. Друг слишком долго был в кафе, да ещё и два дня подряд. Они его почти выпили. Одной ногой он уже стоит за гранью. Доживёт ли до утра, это под большим вопросом.

Во сне я на всё это смотрела отрешённо. И даже беда с Захаром меня сначала не сильно трогала. Он и так всегда один. Жил больше в себе. Всех и контактов осталось – я и Стася. Бабушки давно не стало, и не держало его в Мире живых ничего больше. Только неуёмное любопытство. А теперь приглушили и его.

Друг уходил. Я без труда нашла его душу среди других квартир. Во сне границ и условностей в виде стен не было. Все, как на ладони. Захар просто превращался в тень, не метался, а спокойно обращался выцветая и угасая во сне. Увидела я и тех, кто ждал его по ту сторону грани. Тени сидели на карнизе, будто голуби в ожидании кормёжки.

Стася. Я вспомнила и о ней. Повернувшись, нашла её огонёк в ночи. Вот она металась и буянила. Одеяло сбилось и отлетело к стене. Она сопротивлялась. На её счастье, удар ногой в стену потревожил маму. И та разбудила бунтарку, приготовила ей, трясущейся и скулящей что-то непонятное, молоко с мёдом. Теперь подруга будет спать спокойно. И ей ничего не грозит.

Переключилась на Захарку. И тут мне стало так жаль моего друга. Ну, не в меру любопытный. Но, не убивать же за это. Душа заныла, я не хотела видеть его в числе серых бесформенных теней и обитателей кафе. Полетела к нему, для передвижения стены так же не стали препятствием, и я смогла влететь прямо в квартиру. Села на кровать. Сейчас особенно стала видна разница между нашими душами. Его, серая и бесформенная, и моя, яркая и цветная. Вспомнив его бабушку, я положила руку на лоб парня, и взъерошила его волосы, как она. Парень дёрнулся. Пошёл рябью. Он почувствовал ласку и лицо его расслабилось. Я вспомнила, как мне помогла конфета. Нашла у него на столе в вазочке мёд. А это ещё лучше! Не знаю, что за день такой счастливый, но мне удалось вложить меж его губ ложку мёда. И он зачмокал им, как маленький телёнок. Цвет его перестал меркнуть и мерцать.

Тут же все тени, сидевшие и ожидавшие на подоконнике, словно крысы, бросились на меня. Это было тихое и планомерное уничтожение той, которая портила им все планы. Они боролись за свою добычу, а я… я отстаивала и спасала душу моего товарища и мою собственную. Без Захарки я не представляла этого света. Он, маячок моего детства, незыблемость товарищества и верной дружбы. Поэтому, я извивалась, но отгоняла мрак и холод теневого мира от себя и спящего бедолаги. А врагов было много… Очень много для меня, которая так устала сегодня. Моя энергия таяла. Стервятники же норовили пролететь сквозь меня, выбивая последние искры счастья и силу духа. Хорошо, что я знала, к чему надо быть готовой. Уворачивалась и отшвыривала их от себя. Но, как же их было много. Они буквально закрутили карусель, жалящую и смертоносную, отрывая от меня лоскуты, своими когтистыми отростками, словно, хлесткими ветками. А я одна. Даже хуже, ещё был мой бессознательный друг. И разбуди я его сейчас, он мне не помощник. Наоборот, так будет сложнее, ведь телу урон они нанесут больший. Особенно, измождённому, не подготовленному.

Уже почти теряя надежду, пропуская всё больше и больше ударов теней мрака, я увидела, как Захар стал просыпаться… А это было очень плохо. В отчаянье я вдруг запела. Не знаю, на что я надеялась, скорее, это был инстинкт. Тихо, ласково, как умеют только женщины, нежно и мягко зазвучали звуки моей колыбельной. Она проникала прямо в душу, согревала сердце, заставляя его биться и трепетать. Я знала, какие песни пела ему бабушка. Начала с них.

И случилось чудо! Не только с другом, который снова умиротворенно засопел. А с нападающими. Они больше не могли пробиться ко мне! Их цепкие когти перестали рвать мою душу, а мрак сущности стал не властен надо мной! Их раскидало так далеко, что они пропали из вида. А я пела… успокаиваясь и приходя в себя.

Вскоре, Захарка, светя сполохами звёздочек и переливов живого света, свернулся калачиком, подпихнул под щёку ладошки. Он сопел и улыбался во сне. Больше мне не было страшно за него. Даже, наоборот. Душа всё пела и готова была летать и кружиться...

Я вылетела во двор через окно. Затем, я летела по улице. Вот и кафе. Да, вокруг и в нём полно «посетителей». Больше они не были для меня невидимками. Не распахивая дверь, потоком яркого луча ворвалась я сквозь неё в кафе. Звуков по прежнему не было. Но, теперь они были просто не нужны. Общение происходило на другом уровне. А кафе было полно теней. Теперь же, они шарахнулись к стенам, дальше от меня, не в силах выдержать силу света моей души.

— Я помогу вам уснуть. У меня есть отличная колыбельная для вас...

И улыбаясь, кружась, я запела... Путь из кафе я перегораживала, поэтому, вылететь и скрыться от меня они не могли. Но и света моей души не хватало, чтобы уничтожить их. Им лишь было, неуютно и очень покойно. Они теряли свою силу и энергию, которую заимствовали у людей. А я пела. Колыбельную Захарки, мамину, и даже белого мишки Умки, напевы бабушки... Я знала много колыбельных. И тени замирали. Они теряли силы, жажду терзать и тянуть. Желание опустошать людей было ими позабыто. Тихие, упокоенные тени опускались на пол тряпьём грязных лохмотьев мрака.

Наконец, со всеми было покончено. И я, подойдя к двери, затворила её снаружи, ключом, который я увидела у прилавка.

На улице я ещё и опалила светом души режим работы кафе, стёрла её рукой. Теперь, эта вывеска выглядела, словно потёкшая доска. Кафе таяло. Обтекали его стена и витрина.

Больше в нашем городе не будут так много плакать и грустить. А глаза Захарки найдут себе другую тайну. И пусть она будет светлая и про радость. А меня ждёт высшая математика, понятная жизнь и обычные тени.

Посвящение

Матвейка скакал от восторга. Но, не просто так. Он скакал домой. И гнала его туда прекраснейшая новость, которой он готов делиться с каждым. Даже это скакание могло сообщить всем на свете о счастье мальчишки. Но и этого ему казалось мало.

Долго страдать не пришлось. За штакетником мелькнул бок Чернушки – собаки бабки Вари. Псинка привычно брехнула на нарушителя полуденного спокойствия. И в ответ услыхала:

— Да потому, что у меня ОН будет! Настоящий!

Кто ОН, то поведать мальчик не мог. Подводил его затянувшийся возрастной кризис и буква «р» никак даваться не хотела. Уж сколь ни бились с ним родители, не шло дело дальше грозного «лычания» со сведёнными бровками.

Чернушка всё же прониклась серьёзностью момента и убралась по важным дворовым делам. Петух сегодня ещё не проявил должного уважения к начальнику дворовой охранки.

А Матвейка уже заскакал в проулок. Там скакать оказалось не в пример сложнее. Крапива несла дозор жёстко и без оглядки на жаркий полдень. Эту войну мальчик проигрывал в чистую. Что поделаешь, он тут один, а вражьих лазутчиков вон как много. А дед, вот же жадюга, серп стырить не дал. И той же крапивой пригрозил.

— Ничего, нас двое будет! Мы тебе покажем!

Для убедительности крапива утёрлась видом ободранного кулачка, рабочие руки мальчика выглядеть иначе не могли. А паренёк приставным шагом протиснулся мимо вражьих редутов.

Дальше скакать снова никто не мешал, а в сторону соседей неслось радостное:

— Ко мне ОН едет! Сам!

И не слушая ответных реплик попрыгунчик стремился к дому.

А неслось разное, и равнодушных не находилось. Но сводились возгласы больше в обращение к Всевышнему. Хоть и не настолько уж деревня гудела от проказ мальчишки. Скорее, всех очень радовала добрая весть, ожидаемая им.

Вечером, не утерпев, Матвей поскакал выбирать своего друга. Тем более, они ещё не были представлены друг другу. Настоящие друзья знакомятся по настоящему, обстоятельно. Без спешки.

Автобус подъехал вовремя и к правильно обозначенному месту. Друг вышел сам. Мама его шла отдельно, как и подобает хорошо воспитанным мамам. Обнялся с бабушкой, подал руку деду. И только после этого взял длинную узкую сумку на плечо. Чемоданы с вещами у них отобрал дед, он старший, ему и командовать поклажей. И после все вместе громко отправились домой.

Друг Матвейке понравился. Хоть и был он старше. Но, вихрастая чёлка, которую тот постоянно поправлял рукой, выдала в нём бунтаря. Глядел мальчик прямо, камни по дороге не пинал, и курицу, что вынеслась на дорожку, пинать не стал – значит не злой драчун. И Матвейка серьёзно кивнул самому себе, это ему тоже пришлось к душе. Мимо крапивы друг, теперь уж точно друг, спокойно не прошёл, поддал особенно вреднючего вражеского лазутчика, и растёр его в дорожную пыль.

Тут уж Матвейка окончательно разглядел товарища по лету. И выбравшись из кустов, отправился к себе. Теперь можно не торопиться. Остальное случится завтра. Мальчик стал представлять, как обрадуется его друг знакомству с ним.

— Эх, какое у нас будет лето. Ух мы им всем покажем.

Спал он, как после хорошо исполненной работы. И впервые не стал спорить с бабкой о молоке.

Судьбоносное событие случилось буднично. Встретились они, как и полагается друзьям, на узкой тропинке к реке. Друг снова тащил узкую сумку на плече. Но, теперь в одной руке его погромыхивало железом, ведро. Бабка такое звала подойником.

— Салют! – махнул приветственно рукой Матвейка.

Это слово он искал долго. Начинать дружбу выдавая свою слабость в букве «р» казалось неприемлемым.

— Салют – вернул ему жест и приветствие друг.

А у Матвейки аж ёкнуло. Неужели и ему не даётся несносная буква.

— Я Матвей. А ты?

— Артур.

Матвей сник. Друг отлично справлялся и буква у него выходила привычная, ровная. А в имени его их оказалось даже две! Мальчик понял, что засыпится, если не придумает, как обращаться к другу. Эта его хитрость – заменять слова такими, где нет трудной буквы, отлично помогала не выдавать своей слабости первому встречному. Но тут... Другом не назвать. Приятелем тоже. Задумался он крепко. Но, виду не подал. Кивнул на сумку и уточнил:

— Выгнали что ли?

— Не, это для рыбалки.

— Для... – мальчик вовремя одёрнул себя, снова обозлившись на вредную букву.

Кивнув в направлении реки (что же ты будешь делать, и тут она), констатировал:

— Туда значит.

— Ага, на реку. Дед сказал против рябины на том берегу хорошо клюёт карп, карась, густёра, и пескарика подцепить можно.

— Угу, – окончательно приуныл парнишка.

Даже рыбы против их дружбы. Ну зачем Артуру такой друг? Рыбачить он не умеет, удочки у него нет и буква, будь она не ладна... И всё же он пошлёпал следом. Показывать настроение, как девка, ему не пристало.

Река показалась разом, впечатляя и будоража. Величавая и манящая, бежала она меж двух берегов. Артур встал, подарив порыву ветра кепку и не заметив того:

— Красота-а-а-а.

— Это да. – Матвей успел подхватить беглянку.

После выпятил грудь, словно его в том заслуга, и ветер ему всегда дарит всякую новую кепку. А реку ту он сей час и выкопал, наполнив чистейшей водой поверх жёлтого песка.

Протянув кепку другу (ну кто ещё тут такой ловкий), показал прикормленное рыбаками место:

— Там ловят. У твоего деда отлично клюёт.

— Спасибо. И за кепку отдельно. Мамка ругается, если снимаю.

Матвей радовался этому контакту.

Дальше пошло ещё проще. Буква не понадобилась ни разу. А дружить ему нравилось. Артур Достал из странной сумки удочку, назвав её «спиннинг». С червяками он не возился. Наживка его лежала в специальной коробочке и гремела, как старые банки у пугала в огороде. Матвейка поморщился, но так, чтобы не обидеть друга. Ничего, он ему сам червей накопает, наверное мальчик городской, и про них не знал. Ну и правда, откуда у них в городе черви?

А дальше, заворожённый мальчишка любовался ловкими бросками и резвыми движениями выкручивания.

— Что, клюнула? Так... лихо?

— Да не, надо так.

Артур вымотал блестящую побрякушку, и к удивлению мальчика отправил ей обратно. Снова повторил эту процедуру. И опять. И опять.

Матвей удивился, но подумал, что железки ржавеют в воде, то он от деда слышал, когда он свой нож в траве на ночь оставил, забыл его. А на утро увидел, что новенький и блестящий ножик потерял лоск и подёрнулся коричневой ржой. Её оттереть дед помог, но сначала поругал мальчишку. Вот видать и Артур не хотел скандала. Потому так быстро мотал обратно свою бряцалку. И только Матвейка хотел пожалеть горе рыбака, как услыхал:

— Есть! Да! Клюнула!

И вправду, удилище дало дугу, леска натянулась, и крутил друг медленнее и усерднее прежнего. Вот стало видно трепыхание рыбы. А уже вскоре мальчишка скакал по траве на берегу, накрывая руками блестящую добычу.

— Да! Поймал! – поддался радости друга Матвей.

Схватил ведро и черпанул воду, после неся тару для улова.

Глаза обоих горели. Оба склонились над ведром, тюкнувшись лбами и улыбаясь совместной удаче. Рыба радовала. Не, дед ловил и крупнее. И даже хищных щук. Но, Матвей в том не признался бы и самому себе. Друг у него был отличный. Настоящий.

— Хочешь попробовать? – предложил вдруг Артур, перехватив восхищённый взгляд Матвея на свою удочку.

Глаза мальчишки лучились ярче его блесны.

— Не. – приосанился мальчик.

Он очень обрадовался предложению друга. Но, понимал, что если испортит железяку, мотая менее быстро, то принесёт тому неприятности дома. Друг его такого не заслуживает.

— Я дедову возьму.

Матвей мчался домой. Его дед, в отличии от деда Артура, рыбаком не был. Но удочка у него имелась. Видать, так у дедов принято. В хозяйстве всё должно находиться. А дед считался хозяином добрым. Не забыл Матвей наковырять и червей. Заодно взяв и для друга. Пусть хоть нормально порыбачит, а то так и руки быстро устанут.

На реке Артур сразу похвалился новым уловом. Теперь в ведре плавали две рыбины. Сам мальчик всё продолжал бросать и выматывать свою драгоценную блестяшку.

Матвей разложил снасть, насадил червя, поплевал, как видел у деда Артура, и с третьего раза закинул таки того в реку. Пёрышко поплавка встало как надо и застыло. У Матвея появилось время для обстоятельной беседы.

Ему стало жаль суетливой рыбалки друга:

— Я и на тебя наживку взял. Чтобы не надо постоянно мотать. На, насади и жди поклёвки спокойно.

— Так у меня спиннинг, им только так и ловят. Да и что ты тут на удочку свою поймать сможешь? А у меня, во, видал уже сколько! И сейчас ещё поймаю.

Мальчик опешил.

— Так и ловят? Зачем?

— Это блесна, – обстоятельно объяснял бывалый рыбак. – я её закидываю, и мотаю к себе. А она под водой крутится и блестит. Рыбу дразнит. Та хватает, так и ловится. Удочка скучная и бестолковая. Толку то с неё.

Радость Матвея стекла, как дождинки с окна. Он перевёл взгляд на поплавок, но не нашёл его там, где помнил. Странно... Оторвалось перо? Или... И тут он понял, что удочку тянут из его рук. Резко! Мальчишка не сплоховал, и хоть не имел сноровки, да и ловил впервые, но подсёк и вытянул рыбину ловко, словно делал это уже не в первый раз.

Клюнуло у него недалеко от берега, потому и не пришлось ему долго вываживать добычую. Рыба трепыхалась в траве знатная. Мальчик котёнком рванул на неё, и тут же рука взметнулась хвалясь уловом другу.

— Поймал! Поймал! Моя. Я тоже умею! Да поболее твоих. Не бестолковая удочка моя и наживка годится.

— Ого! Вот это улов. Большушая! Как и вытащил. Кидай в ведро, после верну.

Матвей бросил. Пусть друг поглядит и порадуется за него. Оценит пользу. А то, ишь, бесполезная.

После мальчик снова закинул удочку. И новая поклёвка не заставила себя ждать. Черви видать соблазнительнее железки. Ведь после этого Артур не цеплял ни одной, а у Матвея улов шёл к десятку. Да отборные все. Одна одной больше.

Надо отдать должное, Оба вели себя достойно. Хоть и видно, что Артур расстроен, но искренне радовался удачам Матвея.

Вскоре, жара разогнала даже глупую рыбу, а мальчишки засобирались домой. Матвея переполняла гордость доброго хозяина. Он нахваливал улов друга, а сам горел радостью от своего.

— Ну, ты опытный, а я тут впервые. – пытался оправдать самого себя Артур.

— Я никогда не ловил. – пожал плечами тот.

— Серьёзно? Значит у тебя сегодня церемония посвящения?

— Це... – поймал себя Матвей, ругаясь внутри.

Чуть не оплошал. Весь день же держался!

Но выглядел он при этом так умилительно ошеломлённо, что Артур принял его заминку за удивление от незнакомого понятия. Вспомнил, что мальчишка младше его, и ему простительно. Это ведь он недавно посмотрел мультфильм про меч в камне и рыцарей. Потому и грезил ими.

— Были на свете такие справедливые и сильные мужчины. Их звали рыцари. И традиция появилась – рыцарем мог стать только достойный. Когда такие находились, старшие рыцари принимали новых, кладя им на плечо меч. Это называлось церемония принятия в рыцари.

— Ого-о-о-о. – загорелись глазёнки Матвея. – я тоже хочу в...

— Рыцари? – помог замолчавшему мальчику Артур.

— Не, в ... – он замолчал, глаза его забегали, в поисках нудного слова.

Но подобрать ничего не получалось. Всё же книг он не читал, а только слушал бабкино радио с песнями. А много там найдёшь умных слов? Да ещё, чтобы к месту.

Артур глядел непонимающе. Помочь не получалось. Ну, кем он хочет быть, если говорили про рыцарей и мечи?

— Церемонию хочешь?

— Да... Нет...– просипел мальчик, продолжая лихорадочно искать замену.

Он понимал, что даже начало нужного слова выдать не может, противная буква стояла на первом месте. И так не хотелось ему признаваться другу, в том, что он, как маленький, не умеет её говорить.

Артур продолжал смотреть и ждать. Время тянулось медовой каплей с ложки, затягивая и топя Матвея. Он резко отвернулся, и пошёл к дому, оставляя друга стоять в недоумении от произошедшего. На плече его снова висела узкая сумка, а ведро осталось стоять у ног. До этого Матвей балагуря тащил его сам, хвалясь тем, что в ведре больше его рыбин. А тут, и про ведро забыл и про него. Пришлось догонять. Чем сумел обидеть знакомца понять не получалось.

— Подожди, я не успеваю.

Пришлось окликать коллегу по ловле, чья спина скрылась впереди за кустами узкой дорожки. Заблудиться он не боялся. Непонятности он не любил.

Но, Матвей ждать не стал. Даже ещё пуще припустил. Только руки его мелькали как-то странно, словно он всплёскивал ими, споря с невидимкой.

Дойдя до своего дома, Артур встретил деда.

— О, а я тебя звать иду. За рыбу переживаю, чтобы всю не выловил.

Хохотнул он, по доброму щурясь на внука.

А увидев, что рука с ведром у того оттянута вниз, воскликнул:

— Неужто и поймал что своей спиннингай.

— Спиннингом, дед. И да, поймал.

— Дай-ка погляжу, оценю. – протянул руку, забирая у внука ношу.

— Гляди, только тут не всё мои.

— А чьи? Эта одна идти не хотела, родителей в провожатые взяла? – борода старика затряслась в такт смеха.

Но внук не поддержал веселья. Он больше оглядывался.

Дед не сразу это понял и пошутил снова:

— Что, переживаешь, другая родня догонит?

— Не, дед. Мне идти надо. Дай я тебе выложу свой улов, а остальное отнести надо.

— Куда? В речку обратно, стыдно стало?

— Да, не. Это Матвея улов. Мы с ним рыбачили вместе, а он на что-то обиделся и убежал. Ты мне покажи его дом. Я отнесу и вернусь.

— Матвейки? Он же не рыбачил никогда. Ты спиннингой поделился?

— Не, он дедову удочку принёс. На червя ловил.

— О, то добрый рыбак. А обиделся на что?

— Да не знаю я. Всё вдруг случилось.

— Ты, может, дразнил его? – прищурился дед, отходя и заглядывая парню в глаза, которые больше бегали в надежде углядеть пропавшего товарища.

Сердитые ноты в голосе Артур хорошо расслышал и поглядел тому в глаза:

— Нет, конечно. А чего его дразнить? Хороший он. И даже сильно нос не задирал, наловил больше моего. Ещё и меня подбадривал, чтобы я не расстраивался. А как он их таскал. Ни одна не сошла. Потом мы про рыцарей заговорили, а он убежал. Почему-то.

— Про рыцарей, значит. А что именно? – решил допытаться до истины дед.

— Да я про них рассказал, и про то, как в них посвящали. Он только сказал, что хочет посвящения... и замолк. Стоял и молчал. А после побежал домой.

— А ты ничего за ним не заметил?

— Чего?

— Ну, странного такого?

— Не. А что я должен заметить? Обычным парнишка.

— Ну, вот познакомились вы. Ты ему имя назвал?

— Конечно, сразу. А он мне своё.

— А он тебя по имени звал хоть раз?

— Не. Мы там рядом были. Так говорили. – пожал плечами мальчик, не понимая к чему эти вопросы.

— Ясно. Он же тебя так ждал. Хвастался всем, что у него друг приезжает. – вздохнул вдруг дед.

Грустно так. Словно понял уже, что случилось. Хоть, обвинения ни в его взгляде, ни с словах не звучало.

— Но мы даже не знакомы. Хотя, друг он хороший. Что не так дед? Чем я его обидел?

Дед увидел, что Артур совсем расстроился.

— Да не в тебе дело, внук. Он очень хороший мальчик. Умный. И мы тут все его очень любим. Когда он малышом совсем в городе с родителями жил. Там на соседней улице беда и подстерегла. Псина огромная понеслась на него, а он не понял, и к ней кинулся. Для него все звери добрые были. Хорошо, что кинулся, это и спасло. Зубами та клацнула, вышло не так опасно. Промахнулась. Жив мальчик остался. И укус не сильно опасный. И не бешеная оказалась. Даже уколов не пришлось ставить. А вот испугался он тогда сильно. На то и грешат врачи. Молчал долго. Поздно заговорил. А теперь не даётся ему буква «р», хоть тресни. Он этого очень стесняется. Никому и в голову не приходит дразниться, если оговаривается через «л». Все и тому за него рады. Но... Вот такие дела, Артурка. Ты заметил, он же придумал слова менять. Те, где «р» есть, на синонимы. А тут, видать, подобрать не смог. Застыдился того и убежал от тебя.

— Дед, я бы и не дразнился. Не засмеялся даже . Я не дурак какой, понимаю. Бывает.

— Да он, вишь, взрослым себя считает. А казаться таким не выходит. Не хотел перед тобой маленьким предстать, да ещё во вторую встречу.

— Почему вторую?

— А вчера он в кустах сидел, знакомился значится с тобой. И ты ему показался хорошим другом. Когда Павка Лукьянкин приезжал на неделю, Матвейка ни разу к нему не вышел. Ну тот оторва. За неделю на всё село прогремел проказами. Матвей с первого взгляда парня раскусил. Даже, когда к нему знакомиться ходили. Так ни с чем и ушли.

На последней фразе дед хохотнул, видать, вспомнил что-то весёлое про тех двоих.

— Дед. Где он живёт? Я не знаю, что он хотел сказать. Но я хочу с ним поговорить.

— Пошли, провожу. Хотя, дай один схожу. Меня может примет. Расстроился ведь шибко. Не нужно тебе сейчас его видеть. Он гордый.

*** Тем же вечером на реке состоялось посвящение.

Торжественно светило закатное солнце. На берегу опустившись на одно колено, стоял Матвей. За спиной его, держась на лямках и веревочках, развивалась рыбацкая сеть, рыская от ветра по зарослям травы.

Рядом, на расстоянии чуть дальше вытянутой руки, стоял Артур. Его плечи тоже обнимала старая рыбацкая сеть, завязанная свободным узлом вокруг шеи.

В руках он держал спиннинг, сложив его для удобства церемонии. Лица ребят светились торжеством момента. Его поддерживали отблески костерка, пылающий недалеко.

— Я, Артур, внук Тимофея Устиновича, посвящаю тебя, Матвей, внук Федора Григорьевича, в рыцари рыбалки. Да будет рука твоя лёгкой. А рыба поймана честно, без уловок.

Рука при этих словах положила удилище сначала на одно плечо Матвея, затем легко вспорхнула приземлившись на другом, просвистев возле уха. Новопосвященный рыбак даже не сощурился от испуга. Подтвердив тем самым статус доброго настоящего рыбака.

— Поклянись отпускать мелкую рыбу, беря только крупную.

— Клянусь.

— Нарекаю тебя рыбаком села Стешковка. Корми добычей своею семью. Угощай при желании родню, друзей, соседей, и не забывай про котов.

— Клянусь.

— Поздравляю тебя, встань рыцарь рыбак Матвей.

— Деда, я теперь рррлыцарль рррлыбак!

И прокричав это, Матвейка сам испугался свершившегося.

Опешил, стих. Прислушался к сказанному. Повторил что-то почти беззвучно снова. Понравилось! И тогда он захохотал. Звонко, свободно несся над рекой его смех.

Ему вторил смех дедов и... Подхваченный дрррругом Аррртуррром, старрршим рррыцерррем ррыбаком.

Возле костра сидели два деда, с улыбками заговорщиков глядящие на внуков. По щекам одного из них потекли слёзы, да кто их разглядел бы в том мареве от костра?

Берег окутывал рыбный дух. В угольках тлела картошка, мундир на ней уже почернел, готовя её к важнейшему приёму. А над углями томилась пронзённая прутами рыба – сегодняшний улов двух рыцарей рыбалки. А смех летел, отзывался эхом за перекатами вдали.