Мадина Рахимбаева

Баритон с жемчужной серёжкой в кармане

Закладка:

Мадина Рахимбаева

Дизайнер обложкиЕлана Кудинова

ISBN 978-5-4485-2246-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Ку-ку!

Талгат вздрогнул. От непроизвольного желания вскрикнуть горло сжалось в дичайшем спазме. Из уголка правого глаза потекла слеза. Не первая и, видимо, не последняя в эту страшную ночь. Ученик знаменитого баритона Жанибека Исимбаева и лауреат музыкального конкурса не мог сейчас побороться голосом даже с ICQ1, это дурацкой кукующей аськой, на которую градом сыпались сообщения от сокурсников, друзей и пронюхавших о его горе врагов.

Врач не мог им рассказать.

Он только ругался, что скорую ждут инфарктники, а ему приходится утирать сопли впечатлительному певцу. Зато эта квохчущая женщина-администратор конкурса уже всё разболтала ребятам за дверью. Пусть даже и шёпотом.

Да! Ни петь, ни говорить он не мог. Но ведь слух то никто не забирал!

Кулак сжался так, что костяшки побелели, а вены набухли.

Хотелось захлопнуть ноутбук и отключить мобильный телефон, вибрирующий от поступающих сообщений. Но оставить своих родных наедине со слухами, пока он тут, так далеко от дома, совершенно один в гостинице…

Конечно же, не один. Вон, под дверью стоят его конкуренты, так лицемерно желающие ему удачи. Скорее всего, они жалеют, что это случилось не вчера, перед финальным этапом.

Ну почему же его не предупредили, что оркестр готовил арию Зурги из «Искателей жемчуга» Бизе, хотя всё это время до конкурса он отрабатывал знаменитое «Фигаро там, Фигаро тут»? Выучить практически неизвестный материал, да ещё и на французском языке – задача не для студента консерватории. И требования к исполнению не ограничиваются попаданием в ноты. С этим у Талгата никогда не было проблем. Жюри смотрело и на драматизм, на проникновенное метание между любовью и справедливой обидой на предательство друга. Но до этих ли душевных терзаний вымышленного персонажа, если все мысли о том, как не свернуть с витиеватых французских переливов и извилистого течения мелодии классического произведения, столь далёкого от трёхаккордовой попсы?

А чего стоит язык бессмертных классиков!

Зачем?

Для чего они пихают в слова букв раза в два больше, чем нужно для произношения? И как прикажете выучить полную трагизма арию и остаться при этом совершенно спокойным и рассудительным человеком?

Если до приезда на конкурс Талгат боялся, что его Фигаро потеряется среди десятков таких же, то с Зургой можно было за это не переживать.

Талгат помнил, как подкашивались ноги, когда надо было выходить на сцену после объявления его имени. Он так и видел снисходительно улыбающегося Пьера Ришара2, который выслушает, похлопает в полной тишине и спросит: «А на каком языке это было?»

Как ни крути, но это был полный «Hélas» – слово, так часто встречающееся в «Искателях» и обозначающее сожаление. А главная насмешка в ситуации – непроизносимая первая «Х».

Ко второму куплету Талгат смог отключиться от жадных глаз в зале и полностью уйти в музыку. В конце концов, как учил Жанибек-ага, даже если забыл слова и ноты, надо идти дальше. И чем естественнее получится проскочить этот момент, тем меньше шансов, что это кто-нибудь заметит. Главное – не останавливаться и не посыпать голову пеплом. Даже, если это полный «Hélas».

Когда музыка закончилась, он открыл глаза полностью и посмотрел в зал. Оттуда доносились громогласные овации. Больших усилий стоило не упасть, удержаться на ногах, поклониться, хоть в висках стучало «дун-дун-дун», развернуться и уйти.

Уже за кулисами он прислонился к стене, закрыл глаза, и темнота будто затопила его всего изнутри. «Дун-дун-дун» в висках не прекращалось. Из-за этого мерного грохота в ушах он даже не слышал, что ему говорили другие конкурсанты. Они подходили, хлопали по спине и что-то говорили.

Три месяца подготовки. Четыре номера на отборочный тур и злополучный «Фигаро» на финал. Чтобы потом впопыхах учить Зургу. Две ночи с концертмейстером в классе. Спасибо Антонине Васильевне, что уговорила его не сдаваться и сделать всё, что в человеческих и не только силах. Хотя, зачем? Ведь другие конкурсанты готовились к этому этапу несколько месяцев. Что можно сделать за две ночи и одну репетицию с оркестром?

А самое главное – никого не интересуют оправдания.

Если ты вышел на сцену, ты должен быть великолепным.

Или не выходи вообще.

Никого не волнует, как ты спал, что ты ел, что происходит у тебя дома и поменял ли кто-то программу, не сообщив тебе. Раз вышел, ты должен спеть и отыграть по полной. Стать Зургой – предводителем рыбаков острова Фиджи. А то, что ты студент консерватории в чужом городе на конкурсе – это не важно. Костюм должен сидеть как влитой, а ботинки – отражать свет рампы.

Две бессонные ночи, вчерашний день и сегодня он держался на адреналине. Выступление стало предсмертным прыжком на мечи. Сейчас Талгат чувствовал, как из него буквально утекают остатки сил. Надо бы уйти за кулисы, выпить сладкого чая с молоком, присесть и отдохнуть, непринуждённо шутя и переговариваясь с другими. Но для этого надо было хотя бы встать ровно и сделать шаг. Догорающая спичка не в состоянии перекинуть свой огонь даже на коробок, лежащий рядом. Ей только остаётся сколько возможно продержать лепесток пламени, чтобы потом бессильно испустить лёгкий дымок, замереть обугленной щепкой и рассыпаться при первом же прикосновении.

Сколько так простоял, он не понял. Только когда его начали тормошить уж совсем настойчиво и нагло дёргать, он поднял двадцатикилограммовые веки и посмотрел сквозь мутную пелену на того, кто его звал.

Надо идти на сцену получать грамоту.

Оказалось, что его Зурга получил гран-при конкурса.

Неладное Талгат почувствовал, когда говорил «спасибо» тому, кто вручал награду. Горло просто рвало от обычного напряжения для тихого голоса. Раздирало так, что первым порывом было выронить документ и схватиться двумя руками за то, что могло просто рассыпаться в кровавые клочья от простых усилий гортани. Он попытался сглотнуть, как обычно делал, когда что-то мешало говорить. Но от этого было ощущение, будто открытую рану полоснули разбитым стеклом.

Хорошо, что никаких слов больше не требовалось. Можно было молча улыбнуться, сжимая губы и стараясь не заплакать от боли. Наверное, его лицо было перекошено. Иначе с чего бы главному члену жюри так уставиться на него?

Хорошо, что призовых мест много. Стоять в общей толпе на сцене, хлопать и стараться не упасть было не так уж и трудно. Гораздо сложнее что-то разобрать сквозь чёрную пелену в глазах. К счастью, победителей объявили в день финала, не устраивая гала-концерт, как это нередко бывает на подобных конкурсах.

Уходить со сцены пришлось почти на ощупь, ориентируясь на толпу конкурсантов рядом.

Потоком его вынесло в гримерную. Там он встал у стены, ожидая, пока, наконец, стихнет гомон и топот. Перед глазами также стояла темнота, а горло по-прежнему сжималось в режущих спазмах.

И никого не было рядом. То есть, конечно, туда-сюда сновали парни, пару раз даже наступили на ногу, раза три споткнулись об него. И каждый раз второпях бормотали: «ой, прости». Один раз даже кто-то спросил: «ты как?». Пришлось в ответ покивать. Но зря, потому что за этим последовало: «так что? Может, пойдём, проставишься за свою грамоту?». Вслед за своим молчанием Талгат услышал приглушённый шёпот: «вот жлоб».

«Нельзя раскисать. Ни в коем случае нельзя. Не здесь и не сейчас», – думал он, вжимаясь в стену и всё сильнее стискивая губы, словно пытаясь задавить боль. – «Надо добраться до гостиницы. Там можно будет связаться с отцом по аське».

Конечно, можно было написать SMS. Но отец, скорее всего, перезвонил бы. А как ему отвечать? На долгую переписку с ограничением символов в каждом сообщении у него бы не хватило денег на счету, а средства стоило поберечь на срочные звонки в дороге.

Прошли томительные сорок минут. Всего сорок минут, как оказалось, когда в наступившей тишине он попробовал снова открыть глаза и увидел, что туман рассеялся. Картинка ещё немного плыла, но в целом можно было ориентироваться и даже разглядеть, напротив каких цифр стоят стрелки на часах. Талгат еле удержался от того, чтобы не выглянуть в окно и убедиться, что сейчас восемь всё ещё вечера, а не следующего утра.

Его уличные вещи одиноко висели на вешалке, а ботинки кто-то раскидал в разные стороны. Невероятных усилий стоило их подобрать, а потом ещё и переодеться.

Когда Талгат застёгивал молнию на чехле от концертного костюма, неожиданно открылась дверь, и появилось ведро. За ним незамедлительно материализовалась уборщица со шваброй.

Закладка:

– А ты что это тут делаешь?

В ответ на автоматический порыв что-то произнести, горло снова резанула боль. Скривив лицо, он показал на одежду.

– А что так долго вошкаешься-то? Мне тут убирать надо. А то завтра тут концерт будет. Звёзды с самого Мариинского приезжают. От вас, шалопаев, столько мусора, что упаси Господь. Завтра начну убирать, так и не закончу же. Я им так и сказала, что я лучше сразу приберу. А то вдруг ещё всю ночь надо будет тут провозиться. Конечно, столько народу собрали. Ещё неизвестно, откуда вы сюда понаприехали. Может там вообще не учат, что сорить нельзя. Вот я вчерась смотрю, стоит один…

Талгат не стал дослушивать, чем закончится рассказ милой женщины. Ему показалось, что точки и слова «финал» в этом повествовании нет в принципе.

На улице ощутимо морозило. Капюшон на куртке оказался весьма кстати.

Он почувствовал себя невероятно беспомощным в этом мире. В чужом городе, где всего неделю, ему надо было как-то добраться до своей гостиницы без возможности объяснить это голосом. До этого было просто организаторы каждое утро после завтрака всех привозили в филармонию, а вечером забирали обратно. После отборочного тура остался только один микроавтобус, который их доставил утром. А вечером все разбрелись отмечать успех или заливать горе, сославшись на знакомство с городом. В другой ситуации он был бы только рад погулять в компании или один, но только не сегодня. Ещё следовало бы показаться врачу или хотя бы зайти в аптеку, чтобы спросить хоть какое-нибудь средство для облегчения боли. Но как это сделать?

Маршруты местных автобусов были совершенно незнакомы. Спросить у кого-то тоже не было шансов. Талгат решил идти пешком, благо за предыдущие дни дорогу, он надеялся, что запомнил. Заодно по пути можно было заметить аптеку.

Первая светящаяся витрина с призывным зелёным крестом и приветливой змеёй, обвившей кубок, была через квартал. Он зашёл туда. У маленького окошечка была небольшая очередь из молодого, явно спешащего мужчины, пожилого мужчины с трясущимися руками и в очках с дужкой, перемотанной изолентой, и измождённой женщины с собранными в неряшливый пучок волосами в куртке, накинутой сверху спортивного костюма с пятнами на груди.

Тонкий слух Талгата ясно уловил почти шёпот «презервативы», громогласное, чтобы наверняка все услышали, «Валидол! Пачку!» и нервное «боботики и укропную водичку». Последнее было до того чудное, что хотелось переспросить. Не может быть, чтобы он точно понял, а ещё удивительнее было то, что аптекарь – женщина средних лет, не стала переспрашивать, а тут же достала с полок требуемое.

У самого окошка Талгат понял, что у него нет даже ручки и бумаги, чтобы написать, что ему надо. Он показал на горло. Даже помычать не было никакой возможности.

– Горло болит?! – зачем-то очень громко спросила аптекарь, будто Талгат ей пожаловался на уши.

Он покивал.

– Вот хорошие леденцы! С эвкалиптом и мёдом!

Он замахал руками.

– С прополисом дать?! Вот, с прополисом!

«На всякий случай надо будет иметь в виду, что махание руками – это, как ни странно, прополис», – подумал Талгат. Но ему было нужно обезболивающее.

Он показал, что ему надо написать. Аптекарь показала на ручку на пружинке у окошка и протянула ему пачку склеенных с одной стороны листков бумаги с названием, видимо, какого-то лекарства, потому что такие жуткие буквосочетания могли быть только у них.

«Обезболивающее» с трудом написал Талгат, так как той же правой рукой приходилось одновременно зажимать выскальзывающий малюсенький листочек, а левой держать повыше над полом чехол с костюмом. Наконец ему удалось завершить такое неожиданно длинное слово, и он повернул к ней своё творение.

– Хмм… – она задумалась.

Талгат развернул листок к себе обратно и дописал «для горла». Учительница первого класса, скорее всего, была бы недовольна своим учеником. Буквы скакали, будто молоточки рояля, бьющие по струнам. Но аптекарша всё поняла правильно. Видимо, ей и не с таким приходилось сталкиваться за годы практики.

– Ну, можно фалиминт попробовать… – и достала с полки коробочку.

Талгат покивал. Она показала цену, написанную сбоку на коробочке, парень кивнул ещё раз.

Прямо в аптеке перед тем, как выйти на улицу, он распечатал упаковку и положил в рот одну приплюснутую таблетку. От неё сразу пошло что-то похожее на электрические заряды прямо в гортань. Стало вроде и больно, но в то же время почувствовалось некоторое облегчение. Но оно было далеко от его состояния хотя бы полдня назад.

Он шёл по морозу под светом фонарей. Прохожих практически не было. Погода не располагала к прогулкам без особой нужды. С неба начал сыпаться белый крупный порошок, набирая темп и густоту. Примерно так выглядела манная крупа, которую мама постепенно всыпала в молоко, готовя по утрам завтрак.

Сквозь слёзы приходилось немного сглатывать слюну с растворённым эликсиром, больше ощущаемым как покалывающий лёгким током раствор. Однако это были хоть какие-то действия. От этого Талгат собрался, и даже шаг его стал более упругим.

К счастью, поезд отходил рано утром. К тому времени заснули все конкурсанты. Даже те, что жили в Алматы. Их поезд через Новосибирск отправлялся в десять утра. Он ехал на двадцать минут дольше, и билет на него стоил дороже. Зато ребята могли выспаться, спокойно позавтракать и пересадка у них занимала час.

Талгат попробовал выпить хотя бы кофе из включённого в стоимость номера завтрака. Для этого он тщательно рассасывал таблетку обезболивающего, пока проверял не забыл ли вещи в шкафах в номере, закрывал дверь и спускался на лифте. Однако, первый же глоток причинил до такой степени ужасную боль, что он от неожиданности вскрикнул. От этого почувствовал такую резь, от которой, как ему показалось, на белую скатерть хлынет кровь, будто от перерезанной артерии.

Этого не случилось. Сонный официант только мельком глянул на единственного гостя и даже не переспросил, что случилось. Со стороны это, скорее всего, выглядело так, будто он просто обжёгся.

Это было просто невероятно! Румяные булочки из пшеничной, ржаной и кукурузной муки, масло в маленьких пачках, тонко порезанная колбаса и сыр с дырочками, украшенные маслинами и оливками для красоты и аппетита, молочная овсянка с глазком растаявшего масла, кофе, щедро сдобренный жирными сливками из упаковки на один глоток, апельсиновый сок в графине всё это стояло практически на уровне желудка.

Кто и когда придумал, что еда обязательно должна проходить через рот и горло?

Талгату хотелось отворить свои рёбра как дверцы кухонного шкафчика и поставить на полки всё это съедобное великолепие. Да к чёрту церемонии! Просто вывалить из тарелок вовнутрь всё сразу и вперемешку, загребая со дна все крошки. Словно поддакивая, изнутри донеслось утробное рычание. Парень посмотрел на стол, встал, взял чемодан, кивнул официанту и пошёл к выходу, осторожно сглатывая на ходу.

Желудок решил донести своему неразумному хозяину мысль яснее. Его скрутил такой спазм, что пришлось прижать свободную правую руку к себе.

Такси, вызванное портье, уже ожидало. Благо, адрес водитель знал, поэтому этот этап был пройден без проблем. В машине Талгат достал лекарство, чтобы успокоить покорёженное так называемым завтраком горло. Заодно прочитал на инструкции, что в сутки можно не больше шести таблеток. Из них две он уже принял, хотя день, по сути, только начинался. А впереди был весь день, ночь и утро на поезде, шестнадцать с половиной часов в Петропавловске и потом ещё почти полтора дня до Алматы.

Дома это показалось хорошей идеей – за меньшие деньги добраться быстрее, да ещё и погулять по северному городу. Ведь когда ещё удастся вот так поехать и посмотреть просторы Родины, да ещё и на другом конце страны?

По дороге в Казань так и вышло. Талгат оставил чемодан в камере хранения, а сам прогулялся по центру города, раза три перекусил и вернулся как раз к отправке поезда.

В этот раз почти сутки он спал. Сказался стресс последних дней и усталость. Проснулся только один раз от дикой жажды, с трудом и через слёзы сделал несколько глотков воды из припасённой бутылки и снова заснул. Хорошо, что ему досталась верхняя полка.

Попутчики его не трогали. Молодые родители были слишком заняты своими двумя детьми, а пожилой сосед с нижней полки как мог старался устроиться со своей книжкой.

Мерный стук колёс по стыкам, похожий на метроном, погружал в спокойствие.

Хорошо быть в пути. Особенно, когда полностью отдаёшь себя в распоряжение перевозчика. Такое состояние, когда делаешь максимум возможного – перемещаешь себя в пространстве, а в то же время чем меньше активных действий совершаешь, тем лучше. Когда-нибудь изобретут порталы, и это межвременье сведётся к одному мигу на вспышку. А может быть даже обойдётся без световых и звуковых эффектов. Но вот это бытиё под мерный «тыдык-тыдык» кажется растянутым процессом превращения. Так в некоторых оперных постановках, когда между картинами одной сцены должны уйти лишние артисты, под приглушённый свет звучит дробь литавров. Это будоражит воображение и приготавливает к каким-то событиям, скорее всего, неоднозначным, а может быть даже и переломным для всего сюжета.

Закладка:

Пользовались такой обоснованной паузой в суете бытия далеко не все. Многие занимали себя задушевными разговорами, которые забудутся уже на перроне. Беготнёй на перекуры и поиски жареных пирожков с сомнительным содержимым. Нескончаемое застолье с завариванием лапши и химических каш. Очередь к единственному туалету в восемь утра и ближе к десяти вечера с полотенцами на плече и зубной щёткой в руке. Лоточники с анекдотами и кроссвордами встречались с распростёртыми объятиями, чтобы потом с умным лицом изображать труд академика в научных изысканиях. Более возвышенные натуры стояли у окон в проходе, всем видом изображая любование однообразными пейзажами. Иногда к ним кто-нибудь подходил с вопросами и комментариями. Всё это создавало иллюзию бурной и даже чем-то полезной деятельности.

Всего неделю назад Талгат в это межвременье не поднимал глаз от клавира, пропевая про себя заготовленные арии. И ведь тогда он поймал себя на мысли, ему не хочется тратить время на «Фигаро». Он говорил себе, что до финала ещё нужно дойти. Что это было? Интуицией? Предчувствием?

Во второй раз он проснулся только на призыв дородной проводницы сдавать бельё.

Петропавловск был конечной станцией. Его тут никто не встречал, и следующего поезда надо было ждать шестнадцать с половиной часов. Поэтому он остался наверху, не мешая усилившейся суете внизу. Тем не менее, его постоянно тревожили, то с просьбой спустить чемоданы с верхней полки, то очень желая поставить к нему свои свёрнутые матрасы.

Говорят, что, чем объяснять, почему ты чего-то делать не хочешь, проще пойти на поводу у назойливых людей. А когда отправить всех с их багажом и постелью по известному адресу нет возможности из-за режущей боли в горле, появляется агрессия.

Талгату стало страшно от того, что ему пришлось приложить все усилия, чтобы не пнуть пяткой в лицо этого молодого папашу, который обращался к нему «брат» и просил сделать то, что мог бы легко устроить сам. Ему ведь стоило лишь поставить ноги на нижние полки, чтобы вытащить своё барахло!

Потом его жена сказала, что ей нужно переодеться и попросила всех выйти, одновременно покрикивая на мужа, чтобы он не потерял детей в толпе тех, кто уже выставлял свои баулы в проход.

От гневных слов, застрявших в горле, стало ещё больнее, будто они действительно были острыми как железные ежи с заточенными иглами со всех сторон.

Наконец этот бред сумасшедших в движении закончился, и он остался один средь бала.

У всех железнодорожных вокзалов, на которых бывал Талгат, прослеживался на удивление общий набор противоречий. Они были довольно основательные, что в них действительно можно устраивать приёмы с вальсами и мазурками, но продуваемые насквозь. Люди одновременно неслись к кассам и поездам, и не знали, как убить время, протекающее в томительном ожидании. Скопление на рядах сидений людей с документами, деньгами и ценными вещами в сумках и чемоданах одновременно расслабляло, но в то же время это был вынужденный покой рыбы-удильщика на дне, через щёлочку прикрытых век зорко просматривающей ситуацию вокруг. Обилие игровых автоматов с яркими призовыми игрушками навевали тоску, а прохаживающиеся стражи порядка внушали чувство тревоги и заставляли хотя бы мысленно подготовиться к проверке документов и неожиданным вопросам.

Особый запах железной дороги пропитал собой всё. Казалось, что в многочисленных закусочных с их чебуреками и кофе всё одинакового мазутного вкуса. По-крайней мере, он так себя уговаривал, не поддаваясь на призывы желудка.

Через шестьдесят томительных минут Талгат понял, что ещё пятнадцать часов ему тут не выдержать. Поэтому он пошёл в камеру хранения и вернулся оттуда налегке.

Неделю назад он прямым ходом отправился в местный музыкально-драматический театр. Он взял билет, перекусил, немного погулял перед началом спектакля о пареньке, которого взяли в дом мужем для дочери, потом сходил в кино и вернулся на вокзал.

Сейчас было рано, надеяться на утренние сеансы не стоило. Поэтому он просто вышел. Напротив вокзала был небольшой сквер с памятником Магжану Жумабаеву.

Парень подошёл к постаменту и поднял взгляд на бесстрастный взор символа эпохи и строчки из учебника. Каменное изваяние не смущала даже белая пушистая шапка снега.

Перед глазами Талгата возник сборник его стихов, который стоял на полке дома. Поэзия никогда не была его коньком, но он мог честно сказать, что открывал эту книгу. Даже несколько раз, когда решал, что настала пора быть просвещённым культурным человеком. Поэтому первые строки самого первого стихотворения выучил наизусть.

«Слышишь, судьба, не хочу подаяний!

Полной мерой отмерь мне страданий.»

То, что мы это то, что мы едим, мог сказать только яркий представитель скота для забоя. Человек же состоит из фильмов, которые посмотрел, прочитанных книг, людей, с которыми сблизился. Да хоть бы даже из пошлых анекдотов, услышанных мимоходом в лифте. Талгат теперь точно знал, что то, что с ним случилось, – прямое следствие несколько раз повторённых строк с призывом себе несчастий.

Уж лучше бы на третьей странице было стихотворение с шестой, которое начиналось со слов:

«Повсюду по имени знают меня.

Орлу ли бояться воды и огня.»

К сожалению, так далеко в своём увлечении поэзией он зашёл лишь однажды, о чём сейчас сильно пожалел, замерев у каменного изваяния сурового человека.

Hélas.

Это первое в старом сборнике стихотворение давно умершего человека стало для Талгата своего рода колыбельной3 Чака Паланика, усыпившей его карьеру солиста, словно приставучую дворняжку с улицы. Это он сам будто аффирмацией призвал боль в горле, спазмы в желудке. А теперь как ребёнок бежал к родителям за поддержкой и успокоением, хоть ответственность за это полностью была на нём.

К чему оставлять такое наследие? мысленно он горько спрашивал у камня с лицом изверга. Почему нельзя было написать что-то вроде «Я – известный баритон, вот мой личный мажордом4»?

От нелепой рифмы ему стало стыдно перед памятником. В конце концов, каждый сам выбирает, что ему читать и во что верить. Вся ярость сошла на «нет» от осознания того, что он только что обвинял того, кто при жизни настрадался за десятерых. И даже пытался устроить с ним поэтическое состязание. Талгат опустил глаза и быстрее пошёл мимо, обойдя всё так же глядящего вдаль поэта.

– Своим детям, – решил он про себя, – я сам выберу, что читать и смотреть. Чтобы никаких заклинаний на несчастья не проскочило!

Неожиданно немой баритон остановился как вкопанный. Очень медленно он обернулся на памятник. Когда-то в прошлой жизни, всего пару месяцев назад, он мечтал спеть Дон Жуана из оперы Моцарта. На конкурсе двое парней исполнили его ариозо. Один начинающий бас мастерски изобразил Лепорелло, перечисляющего победы своего господина. Сколько раз Талгат представлял себе все сцены из этой оперы? И дерзкое приглашение статуи на ужин, и отказ покаяться… Перед зеркалом он отрабатывал взгляд, уже видя себя в костюме и среди декораций в свете софитов… А сейчас в этом заснеженном чужом городе, не имея возможности даже позвать на помощь, спина памятника с шапкой снега на голове показалась зловещей. Ему вдруг почудилось, что каменный Магжан Жумабаев может оглянуться, поскрипывая застывшими суставами, и спросить за всё нахальство, которое он имел неосторожность проявить.

– Что за бред? – голос отца внутри вернул к действительности. И сразу стало понятно, что пальцы в ботинках немного покалывает от холода, где-то вдалеке сигналят машины, а воробьи устроили драку со злым чириканием за кусочек хлеба.

Талгат развернулся и пошёл вперёд по улице Кошукова. Кафе, отделения банков… Ноги сами вынесли его к музыкальной школе. Её не было видно с основной дороги, но он слышал звуки фортепиано. А может быть рояля. Кто бы мог отличить с такого расстояния?

Дети заходили и выходили. У некоторых были с собой футляры скрипок и домбр. Из раскрытых ранцев выглядывали нотные тетради. Иногда становилось страшно представить, что было бы с миром, в котором не было бы музыки. Если бы самым звучным и выразительным был скрип двери на ржавых петлях.

Он замотал головой.

Этого не будет никогда. Ещё из школьной программы он помнил рассказ про медведя, играющего в лесу на пне от поваленного бурей дерева.

Музыкантов очень много. Полные музыкальные школы, консерватории. Чтобы попасть в два оперных театра страны, нужно сильно постараться. Да один только тот злополучный конкурс, на котором он был позавчера, показывает, что в талантах недостатка нет. Что его исчезновение как певца никто и не заметит. Может как-нибудь отметят, что в этом году победил некий Талгат Оспанов из Казахстана, который, к сожалению, потерял голос и не смог его восстановить, даже чтобы своим домашним сказать «кушать подано».

Закладка:

Он замотал головой.

На этой мысли слёзы навернулись на глаза, и он поспешил отвернуться от здания, которое, может быть, станет для того, кто придёт ему на смену, альма-матером.

Хотя, о какой смене идёт речь? Что он сделал в свои годы? Только студент консерватории и три конкурса с одной победой за плечами. Метеор, сгоревший в верхних слоях атмосферы, мелькнувший на небосклоне только для специалистов, наблюдавших небо в этот момент.

Лучший способ отвлечься – двигаться. К тому же от этого гораздо теплее. Поэтому он пошёл широким шагом дальше. На улице со звучным именем Батыра Баяна он повернул направо, логически рассудив, что сможет кругом вернуться к вокзалу.

Первый поворот на большую улицу был на Медведева. Она была не так интересна, как Кошукова, но Талгат этого особо не заметил, погрузившись в размышления о том, что ему теперь делать без голоса.

Железнодорожный колледж, салоны красоты и отделения банков подсказали, что он возвращается в суету приездов и отъездов. Показался уже знакомый сквер с бесстрастным поэтом-провидцем.

В запасе было ещё десять часов.

Урчание желудка подсказало единственно верное решение – попробовать поесть. Оставалось надеяться, что в многочисленных кафе есть хороший насыщенный суп на настоящем бульоне, а не на зелёно-жёлтом растворе синтетических кирпичиков из красивых обёрток.

Долгая прогулка по морозному воздуху сделала своё дело. С трудом, но получилось немного похлебать неплохой шорпы, растолкав в пюре оба кубика картошки. От куска мяса пришлось с сожалением отказаться. Он выглядел аппетитно, но слишком твёрдо.

Hélas.

Странно было представить, что в последний, точнее крайний раз более менее он перекусил двое суток назад перед финалом конкурса.

После обеда он сделал ещё пару кругов по уже известному маршруту без остановок у Магжана Жумабаева, а потом сразу пошёл к поезду, забрав свой багаж из камеры хранения.

Молодой, но измученный организм, подкреплённый жидкой половиной порции супа, рухнул на полку и проспал до самой Алматы.

Опять суетливая сдача белья. Но только сейчас всё было совсем по-другому. Высокие деревья в снегу, растущие сплошной стеной за окном, доказывали, что на самом деле он уже дома. Что здесь родные люди, которые помогут, спасут. Исправят весь ужас последних дней.

Талгат первым из купе отнёс проводнику серые простыни и голубое полотенце, свернул рулоном свой матрац и ждал, когда за окном появится перрон.

Но поезд всё ехал и ехал. Тогда парень не выдержал, подхватил свои вещи и вышел в тамбур. Наконец, показались люди с ведрами, из которых выглядывали огромные красные яблоки. Этим торговцам будто бы алматинского апорта Талгат был рад как родственникам.

Проводник попросил отойти от двери и загремел поручнями и рычагами.

Встречали все. И отец, и мама, и брат. Мужчины обняли и отошли, а мама плакала, повиснув на руке. Спрашивали, как доехал, а он лишь кивал в ответ, еле сдерживаясь, чтобы хотя бы не замычать. Мама зарыдала ещё горше.

– Мама! – непроизвольно вскрикнул Талгат.

– Ты заговорил! – с поцелуями бросилась она к нему.

А Талгат сжал веки от боли и весь скукожился, прижимая руки к горлу. Он и забыл, до чего же это невыносимо.

Теперь к нему уже кинулся отец и обхватил за плечи. Так они дошли до машины Димаша – слева в предплечье вцепилась мама, словно боялась, что он упадёт, если она отпустит, а справа придерживал папа. Талгат достал из кармана пустую пачку от таблеток и знаками показал, что надо заехать в аптеку. Димаш предусмотрительно пошёл вперед открыть двери. Отец отделился от сложившегося трио, чтобы разместиться на переднем сиденье.

Страшнее всего было то, что в машине все молчали и сидели, как в палате у смертельно больного. Даже радио выглядело безжизненной пластмассовой панелью. Так и добирались через начинающиеся ближе к вечеру пробки под шум мотора. Только за квартал до дома Димаш остановился, взял пустую пачку и вышел за лекарством.

Родители продолжали молчать. Она только гладила руку младшего сына, а глава семейства смотрел в окно невидящим взглядом.

– Не надо было в эти певцы идти, – неожиданно буркнул он. – Вот знал я, что это не работа для нормального мужика.

– Не надо так! – всхлипнула мама.

– Ну, а что не надо? Сама его избаловала. Вот пошёл бы как Димаш в экономисты, и ничего бы не случилось. Нет, петь ему вздумалось. Спой теперь! Спой, птичка, спой, рыбка5! – отец не отрывал взгляда от окна. – Сроду Оспановы по сцене не прыгали и лицо не красили! Где это видано?!

Талгат мягко забрал руку у матери, скрестил руки на груди и тоже уставился в окно, противоположное тому, в которое смотрел отец.

Да, он был прав. Абсолютно прав.

Талгат сразу положил в рот таблетку, которую принёс брат, и начал её усиленно рассасывать, словно наказывая себя новым приступом резкой боли.

В полном молчании доехали до дома.

Мама сразу засуетилась, собирая на стол, но Талгат отказался от еды, показав на горло. Пошёл в ванную, а потом в свою комнату, будто не замечая насупленное лицо отца, отчаяние матери и растерянность брата, собравшихся вместе на кухне.

Наконец он в своей комнате совсем один. Именно сюда он рвался последние три дня.

Вот только легче не стало.

Проблемы не решились.

Голоса нет.

Родители не смогли, как детстве, подуть на ранку и залечить её.

Было похоже на то, как он лет двенадцать назад взял велосипед Димаша с высокой рамой, под которую приходилось подлазить и ехать под наклоном, с трудом сохраняя равновесие. Ох и попало же тогда за то, что разбил его, неудачно съехав с горки! Фара вдребезги, колёса восьмёркой. А главное безнадёжно погнулись звёздочки, и сломался суппорт. Пришлось отдать брату свой велосипед поменьше, хоть он ему особо и не был нужен. Из-за всех переживаний и понимания своей вины даже особо не чувствовалась боль в окровавленных коленках и локтях.

Сейчас все на него дулись, будто он снова сделал что-то не так!

Талгат разбирал постель и пытался понять, почему одна часть его была готова броситься отцу в ноги и вымаливать прощение, а другая часть ощущала себя невинной жертвой, которую должны были пожалеть и поддержать.

Хотя нет.

Не жалеть.

Только не жалеть.

Но поддержать.

Как бы это у них получилось, Талгат не знал, но закрывал глаза с надеждой на то, что утро, как водится, вечера мудренее, с полной уверенностью в своей правоте.

Так с закрытыми глазами он лежал долго. Пока в доме все не затихли.

Потом сквозь щёлку между теневыми шторами перестали пробиваться движущиеся снопы света от машин. А сон всё не приходил.

Ему почудилось, что в сумраке из противоположного угла комнаты к нему подбираются неведомые демоны. Он будто бы даже увидел их поблескивающие озорные глаза. Талгат почему то решил, что они из оперного театра. Что именно эти существа напускают в самый неподходящий момент ангину на солистов и ломают ступеньки бутафорских помостов для тех, кто им чем-то насолил.

Стало безумно страшно.

Он сел в кровати, натянув почти до глаз одеяло, и вытаращил в темноту глаза, боясь моргнуть.

А мерзкие существа подбирались всё ближе, подходили к кровати и почти клацали зубами. Казалось, что по полу царапают их когти.

Захотелось, как когда-то в детстве, побежать через темноту квартиры к родителям и попроситься лечь с ними, чтобы не было страшно. Но он вспомнил слова отца и понял, что вырос. Теперь надо самому решать свои проблемы. И самому справляться с кошмарами из темноты.

Он протянул руку к светильнику и зажёг его.

В комнате стало привычно. Так тихо и спокойно.

– Вот так и сходят с ума, – подумал Талгат.

Но почему-то стало гораздо спокойнее. Правда, забылся сном он только когда небо начало светлеть. Только он этого из-за включенного светильника не увидел.

В животе посасывало от голода. Миска каши, каждая ложка которой была словно пригоршня битого стекла, была издевательством для мужчины, чьё тело ещё продолжало расти. Но о том, чтобы кушать что-то гуще, не могло быть и речи. Иногда мама покупала детские мясные пюре. Это было бы даже смешно, если бы только от каждого глотка растёртой в состояния киселя еды не выступали непроизвольные слёзы.

Закладка:

Он стискивал на себе одежду, полотенце, что угодно, лишь бы не показывать родному человеку, как ему больно. Отец вообще не мог смотреть на это. Брат всё время проводил на работе. Мама пыталась улыбаться и уговаривала съесть ещё хоть чуть-чуть словно маленького карапуза на этикетке.

Ночь – единственное время, когда можно укрыться одеялом с головой и беззвучно плакать от уже ставшей привычной пустоты внутри, от обиды на организаторов конкурса, на себя за то, что слишком переживал. В конце концов, ну остался бы просто финалистом. Ну не занял бы призовое место. Что бы от этого изменилось? Зато бы был сейчас с голосом. Ведь можно же было отказаться исполнять то, о чём не предупредили…

Нельзя. Не мог он вернуться домой и сказать, что не участвовал из-за того, что поменяли финальную арию. Даже не проиграл, а просто сам сошёл с дистанции. Нет такой причины, из-за которой можно было бы взять и просто сдаться! Хотя, если бы он знал, чем всё закончится… От этих «если бы» снова охватил спазм боли и обиды.

Самая большая проблема от слёз – это мерзкий комок, раздирающий грудную клетку и горло. Он давил изнутри, словно хотел разорвать изнутри. Его нельзя сглотнуть. Иначе от боли непроизвольно вырвется стон или мычание. А это новый виток полосканий ножами изнутри. Это Талгат испытал на себе ещё в первую неделю. Так и приходилось сражаться с тем, что сильнее разума и всяких доводов. То, что подлавливает тебя в минуту, когда ты беззащитен и уязвим для подлых мыслей.

Чего можно ждать от утра?

В первый месяц ещё надеялся, что проснётся, а боль прошла, и можно будет сказать матери «доброе утро!». Талгат представлял, как она обрадуется, как они вместе с отцом и братом устроят праздничный ужин и уже через неделю будут об этом вспоминать как о плохом сне. Но наступал новый день, а всё оставалось по-прежнему. И даже стало хуже, когда он внезапно понял, что рядом никого не осталось. После первых звонков и сообщений пропали те, кого он считал друзьями и приятелями. Наверное, просто не было больше общих тем и интересов.

Возвращаться в консерваторию смысла не было, но Талгат упорно продолжал ходить каждый день на лекции и теоретические семинары. В коридорах на него оглядывались. Новеньким и тем немногим, кто ещё не знал эту занимательную историю, его показывали. Спасибо, что только взглядом, а не пальцем. Что это было? Сочувствие? Злорадство? Любопытство? А может они знали, что от этого нельзя зарекаться никому? Что такое может случиться с каждым, и потому избегали его как чумного, чтобы пылинка несчастья не попала с него на них?

Талгат бы предпочёл равнодушие. Чтобы просто не замечали. Знали, что бесполезно ждать устного ответа, но не делали бы из этого достопримечательность: «Вот это у нас бюст первого ректора, а вот, посмотрите направо, – немой баритон. Да, с грамотой. На вокальном учится. Немой. Представляешь?». Хотелось кинуть им в лицо стопку тетрадей с лекциями и уйти. Но Талгат продолжал ходить, иногда до боли стискивая зубы и кулаки, словно удерживая себя.

А так хотелось разлететься на тысячу пушинок или бабочек и просто исчезнуть. Так «Ппух!» и всё. И нет голода, терзаемой дикобразами гортани, взглядов окружающих, жалости родных.

Как же часто хотелось выпить какого-нибудь эликсира, чтобы забыть обо всём! Или выкурить. Или вколоть. Чтобы хоть на мгновение перенестись в другую реальность, где нет этого всего. Совсем немного. Стакан. Чего-нибудь.

В такие моменты Талгат снова стискивал зубы, кулаки и шёл на лекции. Или домой. А там снова детское пюре, ложечка и наступала ночь. После которой так не хотелось нового дня. Не хотелось просыпаться. Остаться в этом забытьи. Навсегда. Просто не быть. Или если уж быть, так с голосом.

– Никаких прогнозов не могу дать. Может, вообще не будет говорить.

Красивая доктор с уставшими глазами сказала это просто, обыденно. В её мире голос был нужен для того, чтобы попросить соль. А это ведь можно было сделать и жестом.

– И никакой надежды?

Это уже мама. Она будто просила кусок хлеба своему умирающему малышу у этой безразличной женщины с тележкой батонов.

– Ну, конечно же надежда есть всегда. Время – вот главный целитель. Анатомически всё на месте. Связки были немного повреждены, но уже в норме. Так что время и надежда.

Она своей щедрой рукой отломила поджаристую, ещё пахнущую печью горбушечку.

– Но и вы поймите меня. Я не могу категорически заявить, что голос вернётся. Тем более ещё и срок назначить. Вы же первые потом придёте и будете с меня требовать. Ещё и петь захотите. А я не всесильна. Лучше поискать занятие… ну, знаете… для рук что-нибудь.

Горбушечка надежды только успела раздразнить ноздри и вызвать отделение желудочного сока. Теперь, когда она её сунула обратно в свою тележку, стало гораздо хуже.

Талгата будто в кабинете и не было. Да, он сидел на стуле возле стола врача, но выполнял лишь роль вазы. Треснутой, но только вазы. О нём говорили, как о вещи. Поломанной. Которую, похоже, проще выкинуть, чем починить.

А что дальше? Снова пюре с ложечки, ночью плакать, а утром, после мучительной каши, снова косые взгляды сокурсников?

После ужина Талгат размашисто написал в ставшем дежурным для передачи сообщений родным блокноте с отрывными листами на пружинке, что пойдёт прогуляться перед сном.

Из этого замкнутого круга отчаянья без всякой надежды на спасение надо как-то выбираться.

Хотелось уйти в горы и пробежаться там, раскинув руки в стороны. Но ночью, тем более весной, когда земля ещё набухшая от талых вод, а редкие травинки слишком хилые, чтобы под крепким сапогом удержаться корнями на месте, не стоило куда-то идти.

Компромиссом показалось подняться на плотину через речку Есентай чуть выше проспекта Аль-Фараби. Если отвернуться от города, то можно даже забыть о том, что он за спиной. О том, что рядом довольно плотно живут люди, напоминала едва видная с этого уровня подсветка на крыше самого высокого в округе здания ректората университета на улице Тимирязева. Единственное, слева был пятиэтажный дом, но там, видимо, уже готовились ко сну, а справа где-то за яблоневыми садами на холме что-то строили. Однако это было далеко.

В рощице возле самой речки выше плотины буквально накрыло ощущение, будто находишься в уединении среди дикой природы. Самое прекрасное состояние, чтобы понять, как быть дальше немому баритону, у которого не осталось ни надежды, ни сил просыпаться каждое утро для ещё одного дня мучений себя и близких.

– Ничего уже быть не может. Петь я не могу. Да что там петь? Я не в состоянии даже воды попросить! Даже если голос вернётся, мне останется только ходить с ним по дворам и кричать: Морковка! Картошка! Яблоки! – картина живо нарисовалась в воображении Талгата, и его передёрнуло. А если не петь, то зачем мне жить дальше?

Вода под ногами так заманчиво бурлила. Казалось, она готова принять к себе и прекратить навеки все пустые мучения.

– А если это не так? – раздался громогласный голос, похожий на Монтероне, укоряющего развратный двор герцога6.

Талгат вздрогнул. Ночь продолжалась со всем своим затаённым, крадущимся ожиданием жертвы. Только вода журчанием продолжала напоминать о себе.

– Если я скажу тебе, что всё будет хорошо? Будут главные роли и полные залы?

– Кто ты? – хотел спросить парень, но из горла вышло только бульканье и стало нестерпимо больно. Он непроизвольно сжал руками, будто хотел раздавить то, что словно резало его связки. Будто останавливал кровь, которая не текла.

Но это невидимое Нечто услышало вопрос, продублированный в мыслях.

– Я – дух Оперы.

– Всё. Это всё, – пронеслось в голове Талгата. – Попытка суицида и голоса. Это всё. Так, глядишь, на людей скоро кидаться начну. Надо заканчивать с этим.

Он подался вперёд.

– Стой! – голос оказался ещё и на редкость властным. Что может заставить тебя передумать?

– Есть ли смысл, в том, чтобы оставаться? Я ведь на самом деле только причиняю боль своим родным. Я – бесполезный оболтус. Без меня всем будет лучше. А мне самому лучше умереть, чем так жить. Зачем это всё было, если я никогда не смогу петь? – снова в знакомом речитативе понеслись уже привычные мысли. Странно, но где-то далеко в сознании мелькнуло, что эти слова легко пропеваются под мелодию дуэта Церлины и Дон Жуана.

– Это потому, что ты на самом деле знаешь, что будешь это петь. Поэтому и примеряешь на себя эту роль, – неожиданно подтвердил голос.

– Немой баритон и Дон Жуан? Не верю, – от этого привычно подкатился ком в горле.

– А зря. В себя надо верить. Вопреки всему, – убеждённо произнёс этот Некто.

– Не верю! – Талгат вскинул глаза, но не встретил в темноте взгляда собеседника. – Даже если голос и появится, с ним снова придётся работать. А сколько мне тогда будет? Лет тридцать? И кому я в этом возрасте буду нужен?

Закладка:

– А зря. В себя надо верить. Вопреки всему, – убеждённо произнёс этот Некто.

– Хочешь сам убедиться? – голос никак не мог угомониться.

– Это как? – любопытная часть парня включилась в занимательную игру разума.

– Посмотреть, что будет с тобой… ну, скажем… через десять лет?

– Блюдечко с наливным яблочком предлагаешь? усмехнулся Талгат.

– Сам увидишь.

Неожиданно он оказался лежащим в тёплом и мягком, в полной темноте без поблёскивающих звёзд, отдалённых фонарей и фар. Воздух резко сменился со свежего и прохладного, немного с нотками тины, на застоявшийся и даже душный. Ему захотелось ощупать себя. Убедиться, что тело в этом безумии не отстало от сознания. Неожиданно он обнаружил, что свитер, брюки и ботинки исчезли. Вместо них оказалась тонкая ткань. Ноги же были просто босыми. Кожа под тканью была чересчур гладкая.

– Никогда не замечал, что такой нежный. Прямо как девушка, – промелькнула мысль. – Приснится же такое… Интересно, я был на речке на самом деле?

– Ах да, небольшое пояснение, – словно опомнился голос.

– Сумасшествие продолжается, – угрюмо подумал Талгат. – Ладно. Это же сон…

– Это не сон, – незамедлительно отозвался голос.

– Хорошо-хорошо, – поспешил согласиться молодой человек. Не хватало ещё ругаться с голосами в своей голове.

– Перемещения во времени не совсем разрешены.

– Ну, надо же…

– Минута там – это сутки здесь. Имей в виду. Чем быстрее вернёшься, тем лучше.

– Я не понял. Там, здесь… Это о чём вообще?

– Там – это где ты был. А здесь – это на десять лет вперёд, где ты успешный солист.

– А, ну тогда всё понятно. Делов то… Сейчас встану, посмотрю на свою красавицу жену, гляну, который час на моих Ролексах, с утра съезжу на репетицию в Венскую оперу и тут же обратно на речку. Там и минута не пройдёт.

– Эээ… тут, как бы не совсем так…

– То есть? Жена не очень красавица?

– Про бритву Оккама7 слышал?

– Про лишние сущности, которые не надо создавать?

– Именно!

– И?

– Количество душ и тел строго подсчитано, и я не могу добавить в это время или в то ещё одного Талгата.

– Тааак… Продолжай, – это становилось забавным. Галлюцинация предлагала игру со своими правилами.

– И не могу просто поменять местами двух Талгатов, потому что вы уже совершенно разные. Изменения от перемещения должны быть в идеале нулевыми.

– Не томи… Дух Оперы, да? Давай ближе к сути. Пожалуйста, – многим сложно контролировать то, что они говорят. В мыслях же избавиться от пренебрежительного тона к своей галлюцинации практически невозможно. Поэтому последнее слово Талгат добавил усилием воли, чтобы как-то быть похожим на хорошо воспитанного человека.

– Ты тут вместо похожего человека. По возрасту и по, так сказать, настрою. А она пока постоит вместо тебя на берегу.

– Она?

– Она, – тут Дух Оперы словно смутился и дальше зачастил. – Ну, в общем, не задерживайся. Как соберёшься, только сильно захоти этого.

– Камиля, доченька! Я ухожу! Закрой за мной дверь!

Талгат услышал сквозь сон незнакомый голос и перевернулся на другой бок.

– Камиля! Вставай! Всё, я ушла!

Хлопнула, видимо, дверь.

Талгат снова перевернулся, раздражаясь на странные звуки, но при этом слегка приоткрыл глаза.

В комнате было светло.

– Проспал! История музыкального и театрального искусства! – мелькнула в голове, будто облила кипятком, мысль. – Чёрт! Она же отмечает в начале всех!

Талгат сел в кровати, сдёрнув с себя одеяло, подался вперёд и стукнулся лбом.

Он сильнее зажмурился, потёр лоб и попробовал снова наклониться и спустить ноги. Но упёрся во что-то твёрдое.

Это оказалась стена. С обоями в мелкий сиренево-фиолетовый цветочек.

Обычно с этой стороны стены нет. То есть, конечно, она присутствует, но до неё ещё надо пройти по коричневому ковру с длинным ворсом и протянуть руку через стол. И то там будут полки с книгами и дисками с записями. Но даже за этими полками никаких фиолетовых цветочков нет. Стены закатаны классической белой эмульсионкой.

Талгат обернулся.

Да, ноги нужно было бы спустить с другой стороны. Но это было меньшей неожиданностью. В комнате не было его стола и полок с книгами и дисками. Был старый шкаф советских времён с покосившимися стеклянными дверцами, сквозь которые было видно корешки изданий того же периода. И рядом стоял похожий, но не по цвету, а по эпохе, видимо, для вещей. На полу лежал потёртый ковёр в красно-синих тонах с характерными цветочками, обрамляющими кругами условный центр. Единственное, что роднило обстановку с современностью – серебристый ноутбук на столе со взбухшим местами лаком.

– Так. Надо успокоиться, – он спустил ноги и поставил руки на колени, глубоко вздохнув и закрыв глаза. – Куда я вчера пошёл? К речке? А потом?

Ничего в памяти не всплывало. Но что-то было не так. Не тот запах. И колени под руками были какие-то не такие. Слишком острые что-ли…

Талгат открыл глаза и посмотрел на свои руки. Маленькие с обшарпанным розовым лаком на ногтях.

И колени в светлых штанишках из мягкой ткани в мелкий цветочек. С рюшечками по краю чуть ниже колен. И розовый лак на ногтях на ногах.

У Талгата похолодели кисти и ступни. И он почувствовал, как выступил холодный пот. Надо было проверить наличие главного инструмента. То, что бёдрами его присутствие не ощущалось, парень старался не замечать.

Это был полный бред. Так не бывает. Да, есть масса фильмов, где парень просыпается девушкой, но это ведь просто кино. Дурацкий вымысел воспалённых мозгов на потеху толпам подростков. А это жизнь.

Или не жизнь?

То есть сон?

Талгат зажмурил глаза, нащупал одеяло и залез под него, поджав ноги. Так он полежал несколько минут. Потом осторожно открыл глаза.

Советские шкафы на месте.

Он снова закрыл глаза.

Потом набрался смелости и протянул руку к междуножью.

Не может быть.

Этого просто не может быть.

Не может быть потому, что так не бывает.

Можно было бы попробовать заснуть, чтобы проснуться у себя дома, но утренний позыв скорректировал планы в пользу исследования новой территории.

Талгат снова спустил ноги на пол, встал, и тут зазвонил телефон возле подушки. Смартфон был какой-то неизвестной модели известной фирмы. Странно, что такая редкая и дорогая вещь оказалась в комнате с подобной обстановкой. На экране высветилось «Мама».

– Да, – ответил он хриплым голосом.

– Так и знала, что ты ещё спишь, – недовольно отозвался женский голос. – Закрой дверь. Если, конечно, ещё бандиты не вошли и не вынесли всю квартиру.

– Угу, – промычал Талгат, с ужасом ожидая боли.

– Давай, вставай! Я подожду, пока ты закроешь.

Такое барское отношение к расходованию денег на мобильную связь никак не вязалось с обстановкой, поэтому он рванул в прихожую. Замок провернулся достаточно громко.

– Ну-ка дёрни, – требовательно произнесли в трубке.

Талгат опустил ручку, сделав движение наружу. Дверь не поддалась, но громыхнула внутренностями.

– Хорошо, – успокоились в трубке. – Давай, вставай, умывайся. Поешь чего-нибудь, яичницу себе хотя бы пожарь.

После этого раздались гудки.

Да, яичница – это здорово… Такого царского завтрака у Талгата не было все два последних месяца. Это было бы просто роскошно – ощутить во рту твёрдую пищу, пережевать её и проглотить, да так, чтобы она просто скользнула вниз. Он непроизвольно сглотнул внезапно накопившуюся во рту слюну и тут же замер, ожидая боли. Но её не было.

Он сглотнул ещё раз.

А потом ещё раз.

Ничего.

Он прокашлялся.

– А. Аа. Ааааа! – его голос звучал тонко и звонко, но это его не беспокоило. Он так отвык от того, что может издавать горлом звуки, что это казалось просто невероятным.

– Ооо! Ууу! Иииии! Бро-ду-да! И-ля-лю!

Голос звучал.

Незнакомо, непонятно где, но был звук без боли.

Он уже и забыл, как это здорово, когда через горло проходит волна энергии, преобразующейся в то, что слышно.

– Фиииигаро! Фигаро-Фигаро-Фигаро-Фииииигаро! – звук выходил безобразный.

Просто ужасный.

Но он был.

А боли не было.

И это было великолепно. Талгат ходил по квартире, разводя руками, на разные лады выводя имя несчастного цирюльника.

И почему, если надо что-то спеть, в половине случаев вспоминают именно этого персонажа Россиниевской оперы? Причём даже те, кто от классической музыки очень далёк.

Но все эти вопросы мелькали в сознании Талгата где-то на самом краю. Равно как и то, что он отмечал в этой квартире, а именно две скромные комнаты, очевидно, двух обитательниц. О том, что на дворе стоит не двадцатый век, а что-то попозже, свидетельствовали, кроме ноутбука и смартфона в девичьей, плоский телевизор в другой комнате, микроволновая печь и холодильник с морозильной камерой снизу на кухне.

Закладка:

В туалете он вспомнил о насущных потребностях и, не прекращая петь, встал лицом к унитазу и спустил весёленькие штанишки. Но даже отсутствие дружка не испортило настроения, а только повлекло маленькую паузу в исполнении каватины Фигаро. Всего то и надо было стянуть штаны ниже, повернуться и сесть на стульчак. И это никак не мешало издавать своим горлом звуки.

В ванной он не увидел своей зубной щётки. Пользоваться чужой не хотелось. Он поднял глаза на своё изображение в зеркале, и до него дошло, что для этого тела в плане гигиены всё было нормально. Осталось только выбрать ту, что была сухой.

Не прекращая мычать каватину, он почистил зубы, одновременно рассматривая себя.

Непонятная лохматая девушка с заспанным видом. Он бы такую никогда даже не заметил в толпе. Да и если бы стояла одна.

Ну и ладно.

Зато голос есть.

На кухне слегка задумался, но потом вспомнил, что нужно и пожарил себе три яйца под собственное музыкальное сопровождение. Фигаро разделил аудиоэфир с Доном Жуаном и «Синей вечностью» из репертуара Муслима Магомаева. А потом Талгат от души насладился каждым куском яичницы с кетчупом, куском хлеба с маслом и кружкой горячего чая.

Это было такое наслаждение…

Время будто остановилось и превратилось в эту пищу богов. Нектар и амброзию. Хотя, о чём это? Райское наслаждение от откусывания, пережёвывания, а главное глотания еды было бесконечностью по сравнению с нулём от поглощения жижки под красивыми мифическими названиями.

После сытного завтрака Талгат пошёл ещё прогуляться по квартире.

Жизнь была прекрасна.

Даже здесь.

Даже в этом теле.

Да. В этом теле со здоровым горлом жизнь была просто великолепна!

Он подошёл к ноутбуку и включил его.

Похоже, что его выключили до этого не полностью, а только закрыли крышку. Все приложения были открыты, в браузере открыты закладки: почта, соц сети, youtube…

Талгат ввёл в поисковике своё имя.

И сразу же открылось несколько страниц с результатами.

Оказалось, что он стал более солидным. Даже намечалось пузико под хорошими смокингами. В месте работы значился театр оперы и балета, также фирма, в которой директором был Димаш. Ещё были фотографии с красивой девушкой. И масса восторженных отзывов в статьях на разных ресурсах.

И было большое интервью. Странно, но о том, как потерял голос и восстанавливал его, было всего два предложения. Причём, второе только с благодарностями в адрес концертмейстера. Как можно было эти два месяца уложить в несколько слов? Неужели время лечит даже такое? Для Талгата это было немыслимо. Два месяца без возможности кричать от боли уместить в сухие слова, превратив их в посторонний факт… Хотя, может действительно через десять лет это будет не так существенно.

Ещё было выложено несколько аудиозаписей. Надо сказать, что звучание стало глубже. Более проникновенным и сильным. Было приятно слушать в наушниках. Он будто бы пытался запомнить, прокручивая снова и снова те две композиции – на казахском и итальянском.

Среди массы упоминаний Оспанова в составах спектаклей и концертов было одно, при виде которого у Талгата перехватило дыхание. Это было посвящение годовщине со дня смерти Жанибека Саматовича Исимбаева. А он указывался как его последний ученик.

В памяти возникли все их занятия в классе, долгие беседы после отведённых программой академических часов, когда великий артист закрывал кабинет, а они всё продолжали говорить об образе того же Фигаро или Жермона. Вспомнил те дни, когда Жанибек-ага подбадривал и убеждал, что голос вернётся, а он со слезами отворачивался и спешил уйти, чтобы снова и снова жалеть себя…

Талгат не заметил, как начало темнеть. И только, когда на плечо кто-то положил руку, он так дёрнулся, снимая наушники, что чуть не свалился со стула.

– Камиля, ты что, даже пижаму с утра не снимала? Как так можно? И даже постель не заправляла? Или спала весь день?

Женщина от которой веяло уличным холодом и свежестью, снимала с шеи шарф.

– Камиля, ну как так можно? Ну что ты как маленький ребёнок…

Женщина вышла из комнаты. И тут же её голос раздался из кухни.

– Даже посуду за собой не помыла! Да что это такое! Весь день на работе, а тут надо ещё и за здоровенной девицей мыть и убирать! Камиля, иди сюда сейчас же!

Талгат, понимая, что где-то не прав, пришёл на кухню.

Ближайшие три часа показали ему, что женская доля и ужасна, и трудна. Под непрекращающиеся упрёки матери Камили ему пришлось перемыть всю посуду, пожарить яичницу и снова помыть посуду. А потом ещё и газовую плиту, кафель вокруг неё, протереть холодильник. Выслушать обвинения в том, что теперь это всё в разводах и царапинах, помыть снова, а потом начать отдраивать пол.

За это время он узнал, как тяжело было растить Камилю, что отец её – невероятный негодяй, передавший свои недостойные гены лодыря и неряхи.

Это было бы кошмаром, если бы только он не напевал себе потихоньку под нос партию Риголетто в части упрашивания сеньоров-придворных отдать ему дочь.

Уже далеко за полночь, когда он свалился в постель от усталости, подступила мысль о том, до чего же вся эта ситуация нелепа и нереальна. Талгат успел лишь пожелать, чтобы утром проснуться в своей комнате.

Единственное, что было здесь прекрасным, так это то, что здесь он мог петь…

Талгат долго ворочался в постели. Когда Ерсинай засопела и перевернулась на другой бок, он затих. Ещё не хватало, чтобы она проснулась и стала спрашивать, почему не спится.

Конечно, супруга уже давно привыкла к его поискам образа, но тут он и сам себе не мог объяснить, в чём была непостигнутая загадка. Для того, чтобы стать Жоржем Жермоном, ему надо было быть уверенным, что шантажировать сына своим здоровьем правильно.

Логически всё объяснимо. И в жизни достаточно примеров, когда просили остаться в доме, в городе, завести семью и подарить внуков. Но Талгат слишком хорошо помнил, как ему было тягостно всё то время, пока не было голоса. Мама сидела с ним, готовила супы-пюре из тыквы, гороха и всего, чего только можно было. Запрещала есть в доме при нём жареное мясо и мороженое. Лишь бы ему было как можно комфортнее. От того, что он каждый день видел эти жертвы, ему ещё больше хотелось быстрее восстановиться и встать в строй. Даже больше, чем если бы упрекали и корили. Даже мысли не возникало ныть и показывать, что ему хуже, чем есть на самом деле, чтобы потребовать для себя ещё больше благ. Ему наоборот хотелось, чтобы они продолжали жить своей жизнью, а не стояли вокруг и не спрашивали поминутно, что ему нужно и как он себя чувствует. Хотя, кто знает, если бы их не было рядом, он бы в самом деле тогда, наверное, не вернулся с реки той ночью. Потому что не к кому было бы возвращаться.

Не мог он заставить себя схватиться за сердце и стонать, призывая сценического непутёвого сына. Механически это не составляло никакого труда. Но ведь этого мало. Зритель легко обнаружит фальшь и наигранность. Не поверит. И уйдёт разочарованным с мыслями «а Жермон-то ненастоящий!»8. Этого допустить никак нельзя.

Талгат тихонько скинул с себя одеяло, встал и ушёл на кухню. Там, не зажигая свет, он стал ходить от окна до двери, пропевая про себя мелодию из «Травиаты». Он бы включил запись, но им категорически запретили слушать другие постановки. Ведь достаточно зацепить где-нибудь лишнюю паузу или темп, заданный другим дирижером, как это может неожиданно проявиться на сцене. И тогда это станет как привычный вывих. Потом только долгие часы в классе могут исправить эту неосторожную инфекцию чужой постановки. А кто станет тратить на это время и силы, когда после общей спевки станет ясно, что ошибка есть и она систематическая? Проще взять другого, менее наслушанного, но более поющего так, как заведено именно в этих стенах.

Так он ходил, шаг за шагом погружаясь в образ отца, покинутого сыном ради всем известной продажной девицы. Да что там за любовь может быть? Понятно, какая. Уж Жорж Жермон не понаслышке знал таких Виолетт. В конце-то концов он сам был юн, а его отец в своё время ввёл его в этот причудливый мир джентльменов.

Всё оказалось сложнее. Она решила опустошить не карманы его семьи, а сердце наследника. Последний шанс умирающей. Пообещала отстать от него, но кто её знает? Они ведь так ветрены… Сегодня сказала так, потом передумала. Альфред должен как-то сам захотеть… Талгат нахмурил брови и стиснул кулак, уже почти перенесшись в ту самую эпоху и в тело старого отца. Он печатал шаг от лунного света, пробивающегося сквозь прозрачный тюль, и обратно. В тёмной кухне очертания предметов были почти незаметны. Только память уберегала от столкновения со стульями и столом. Тем паче, что взору, глядящему в гостиную домика под Парижем, перед собой в настоящем ничего не открывалось. Вдруг из самой глубины тьмы скользнула тень и вскрикнула. Талгат от неожиданности отскочил.

Закладка:

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

ICQ программа для отправки и получения сообщений. Активно использовалась в первой половине 2000-х годов.

Пьер Ришар французский актёр кино, известный щепетильностью к чистоте французского языка.

Колыбельной Чака Паланика «Колыбе́льная» (англ. Lullaby) – роман Чака Паланика, опубликованный в 2002 году. Суть сюжета в некой колыбельной песне, после прослушивания которой люди умирают.

Мажордом дворецкий, старший лакей, управляющий в богатых домах.

Спой, птичка, спой, рыбка! цитата из третьей серии мультипликационного фильма «Приключения Мюнхаузена», снятой по рассказам [битая ссылка] Рудольфа Эриха Распе в 1974 году. Данная цитата относится к павлину, который не обладает красивым голосом.

Монтероне граф Монтероне персонаж из оперы Дж. Верди «Риголетто», дочь которого соблазнил герцог Мантуанский. Двор этого герцога отличается более, чем свободными и распущенными нравами. Он появляется в повествовании, чтобы обличить злодея, его окружение и проклясть Риголетто.

Бритва Оккама Уильям Оккам был одним из самых известных философов в XIV веке. Кроме всего прочего является автором принципа простоты, который он сформулировал в одной из своих книг, предложив «сбривать» лишнюю сложность в аргументации. Этот принцип получил название «бритва Оккама» и звучал приблизительно так: «Non sunt entia multiplicanda praeter necessitatem», что означает: «Не нужно множить сущности без необходимости». Это предупреждение о том, что не надо прибегать к сложным объяснениям там, где вполне годятся простые.

Жермон-то ненастоящий! – изменённая цитата из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» – советская кинокомедия производства киностудии «Мосфильм», снятая в 1973 году режиссёром Леонидом Гайдаем по мотивам пьесы Михаила Булгакова «Иван Васильевич».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге