Бабушка с карпом на груди

Бабушка с карпом на груди

Бабушка начала хереть. Не скажу, что она и до этого была полна сил, просто сейчас даже родители в открытую сказали, что, видимо, бабуля скоро помрёт. А я что? Мне восемь лет, я учусь в третьем классе и к бабушке своей не особо привязан, к тому же на моей памяти я от неё не услышал за жизнь ни слова. Сколько я помню, самостоятельно она не ходила, а только с чьей-либо помощью добиралась от инвалидного кресла до кровати, от кровати до ванны и маршруты её были скудны. А с недавнего времени и я начал помогать в обслуживании этого увядающего существа. Кажется, ей было за девяносто лет, она прошла войну, а комната, в которой она лежала, по наследству должна была перейти мне; пока же я спал в одной с родителями. Ещё мы бабулю вывозили на улицу подышать и в последние месяцы это поручили делать мне. Она сидела в своём кресле на колёсах и смотрела в одну точку, только иногда словно что-то жевала, шевеля губами. Меня она никогда не замечала, да и никого вообще, кажется, не видела - мысли её были совершенно не с нами. Я болтался во время прогулок рядом с коляской, играл в телефоне, либо пинал камни, было скучно.

И вот, пришёл момент, когда бабушка не смогла добраться от кровати до кресла даже с помощью совместных усилий мамы и папы. Она испуганно ширила глаза и открывала рот, как рыба в магазине, сухой рукой хватала локоть отца и снова возвращала голову на подушку, обессиленная и беспомощная.

Я случайно услышал, как родители разговаривают в кухне между собой и папа сказал - Видимо, скоро умрёт.

Мне, конечно, стало тревожно от этой мысли, ведь я до этого ни разу не видел похороны, а тут прямо у нас дома будет лежать мёртвая бабушка. И как себя вести? Ведь стыдно будет перед людьми, когда они узнают, что у нас мёртвая бабушка. А они обязательно узнают. Как ты скроешь? И в школе узнают и будут дразнить. Ужас, конечно.

Тогда на пороге нашей квартиры и возникла та, кому суждено было сыграть важную роль в жизни нашей семьи - это бабушка Камила. Крохотная старушечка, даже ниже меня ростом, улыбчивая и бодрая, она, шагнув в квартиру своей коротенькой ножкой, затараторила сразу, что они с нашей бабулей старинные подружки, через всю войну прошли рука об руку, на свадьбах друг у друга гуляли и вообще, ближе чем две эти старушки не сыщешь на всём белом свете.

Пока пришедшая старушка расписывала нам прелести вековой дружбы, моя бабушка в своей комнате, заслышав голос подружки, тяжко приподнялась на локтях и трясущейся головой болтала из стороны в сторону, при этом начала мычать. Мы подбежали, стали успокаивать, говорим, мол, вот, бабушка, твоя любимая подружка пришла, твоя Камила любименькая, с которой ты через всю жизнь пронесла дружбу. Со спортивной сумкой через крохотное плечо в комнату вошла бабушка Камила и взгляды бабушек встретились. У моей по сухим щекам покатились слёзы, она стала задыхаться и по всему телу её побежала судорога. Бабушка Камила так искренне улыбалась беззубым ртом, глаза её светились и вся она излучала счастье. Она бросилась к постели бабушки, взяла её руку в свою и припала к ней губами.

- Здравствуй, Рая, - трогательно прошептала она. - Наконец-то мы встретились.

Эта малюсенькая старушка внушила нам сильное умиление, что мы все немного прослезились, глядя, как встретились две лучших подруги. А потом бабушка Камила уже по дружески, глядя в глаза моей бабушке стала говорить, как с ребёночком:

- Ну, всё, хватит плакать. Что, ты помирать тут собралась? Ну ты шутница, я скажу. Неужели ты думала, что я позволю тебе просто так уйти от нас?

Мы утирали глаза и улыбались, как безумные. Наконец то нам станет легче и заботу об умирающей бабушке на себя возьмёт этот прекрасный человек. А она продолжала, гладя бабушку по голове и близко-близко наклонившись к её лицу:

- Ты не умрёшь так быстро. Ты ещё достаточно поживёшь, голубушка моя ненаглядная. Ты не представляешь, как долго я искала встречи с тобой, все эти годы я каждую минутку думала о тебе. А ты помирать собралась.

Моя бабушка мотала от радости головой и часто открывала рот, хотела видимо поздороваться и поблагодарить, но только хрип и мычание вырывались изо рта. Тело её всё напряглось, на шее вздулись вены и она тянула свои слабые руки к лицу бабушки Камилы. Смотреть на всё это было конечно сложно, можно слезами изойтись.

Обсудив с нашей гостьей дальнейший план действий, мы остановились на том, что она пока поживёт у нас, поспит на раскладушке в одной с бабушкой комнате. Старушка сказала нам, что она долго работала в больнице и имеет огромный опыт ухода за лежачими больными, к тому же с собой она привезла целую сумку всяческих приборов и тренажёров для тела, поэтому и уколы, и утку менять, и протирания - всё это она будет делать сама. Мы искренне радовались и благодарили бабушку Камилу, а она отмахивалась, улыбалась своей широкой улыбкой и говорила, чтоб мы не переживали и вообще полностью доверили ей уход за бабулей, а сами отдохнули, или вообще - уехали бы всей семьёй на море.

Несколько дней подряд в нашем доме была идиллия. Бабушка Камила была как мышка тихой и незаметной как тень. Большую часть времени она в инвалидном кресле катала бабулю по улице, а все процедуры делала утром, пока родители были на работе, а я в школе. Бабушка наша, вроде бы, стала спокойней, крепко спала и больше не мычала.

В обычные будни ни я ни родители раньше часу дня дома не появлялись, но в один из дней у нас отменились последние уроки и я вернулся рано. Дверь открывал тихо, чтобы не потревожить бабушку, если вдруг она спит. Мы вообще старались всё делать максимально тихо, чтобы не тревожить старость, даже телевизор смотрели на минимальной громкости. Из бабушкиной спальни доносился довольно громкий голос бабушки Камилы, но слов я не понял. Приоткрыл дверь и заглянул в щёлочку. Я так и не понял тогда что происходит, но моя бабуля лежала на кровати в одних трусах, а бабушка Камила наклонилась над ней и маленькими дефибрилляторами давала разряд ей в грудь. При этом громко говорила:

- Где меч Фусими Хироясу? Где меч? - и ещё один стреляющий разряд в грудь.

Я от неожиданности ахнул. Бабушка Камила резко обернулась с дикими глазами, но тут же расплылась в сладкой улыбке.

- Раичка, смотри, Петя пришёл, - она спрятала электроприбор в свою большую сумку и поманила меня. - Иди сюда, хороший мальчик.

Я нерешительно подошёл. Бабушкина вялая грудь сползла на рёбра а на солнечном сплетении я впервые увидел татуировку. Бабушка Камила заметила мой удивлённый взгляд и для меня растянула ладонями кожу на груди моей бабушки, чтобы выцветший рисунок стал понятен на складках тела.

- Петя, это карп, - у бабушки была наколота большая рыбина с человеческими глазами, выныривающая из бурлящей волны. - Это могучая рыба, она плывёт против течения. - Пояснила бабушка Камила. - Таткие тату делали только самым храбрым и сильным, как твоя бабушка.

Она лежала без чувств, видимо спала, а из уголка рта сбегала тонкая струйка слюны. У изголовья кровати стояла полукруглая эмалерованная миска, как в больнице и она была наполнена кровавыми бинтами. Камила снова поймала мой взгляд.

- Сложные процедуры сегодня были, Петечка. Твоя дорогая бабушка в очень тяжелом состоянии, дай Бог ещё поживёт, - она внимательно смотрела на меня, от её улыбчивого взгляда мне вдруг стало холодно и захотелось спрятаться.

За ужином я был в паршивом настроении. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться, что я сегодня стал свидетелем странной сцены, и эти пугающие вопросы про какой-то меч, и эти удары током в грудь. Мне было страшно, а при этом мама сказала:

- Эту Камилу нам сам Бог послал.

Я решил пока ограничиться простым вопросом:

- А почему у бабушки наколка?

Родители переглянулись, папа взял слово:

- Сынок, бабушка рассказывала, что во время войны она попала в плен и там ей сделали наколку. У неё была очень тяжёлая юность, много испытаний выпало на молодую девушку, - мама кивала с другого конца стола. - Если честно, сын, то бабушка нам очень мало рассказывала, видимо ей больно вспоминать те страшные годы.

Меня, конечно, это совершенно не устроило, я чувствовал, что ответ где-то рядом, но что это может быть за ответ и где он скрыт - не мог даже представить.

Но на следующий день в школе я притворился, будто у меня раскалывается голова, сделал вид, будто вырвало, учительница позвонила маме и было решено отпустить меня домой. Вновь я вернулся рано и подходя к двери в квартиру нервничал. Поворачивал ключ с максимальной осторожностью - получилось бесшумно. За бабушкиной дверью я услышал то, что и подозревал - мычание парализованной старушки и гневный голос бабушки Камилы. В этот раз она почти кричала, при этом после вопросов звучали глухие удары, как будто бьют свежей рыбой об ладонь.

- Ты не выдержишь, голуба моя, - неузнаваемым почти мужским басом говорила Камила. - Я сломаю тебя, изрежу по кусочкам, будешь умирать несколько лет, - глухой удар и стон бабушки.

Мне было дико страшно, коленки тряслись, я слушал под дверью в комнату и боялся, что удары моего сердца сейчас услышат.

- Ладно, хочешь и дальше прикидываться овечкой, давай, - я слышал как бабушка Камила начала рыться в своей сумке, а потом злобно засмеялась. - Это тебе привет от Сигэо Нисигути, надеюсь ты помнишь своего любимого оябуна. - Моя бабуля громко замычала, очень громко и отчаянно, потом я услышал короткий хруст и на пол что-то упало, что-то не большое. Мне стало тревожно за свою бабулю и я распахнул дверь. В этот раз на меня уставились два лица - заплаканное и умоляющее моей бабушки и злое хищное бабушки Камилы, а на полу у кровати лежал отрезанный мизинец.

- Что вы делаете, немедленно остановитесь мучать мою бабушку, - затараторил я писклявым голосом, - я всё родителям расскажу.

Бабушка Камила бросила большие металлические клещи в сумку и стала наступать на меня, маленькая и злобная, как дикая кошка.

- Ах, ты, юный шпион. Ты следил за мной?

Я в страхе начал пятиться от неё и мотал отрицательно головой, а она всё наступала.

- Ты, значит сексот у нас? Ага, всё ясно. А может ты знаешь, где меч Принца Фусими Хироясу?

- Я не знаю ни про какой меч. Просто не надо мучить мою бабушку и всё. Не трогайте меня.

Но она шла и шла, а наши глаза были на одном уровне и её горели огнём ненависти. Сзади из комнаты слышались стоны бабушки. Мы так дошли до прихожей и старая Камила вдруг взяла с тумбы пустую декоративную вазу и разбила её мне об голову. Я упал на спину и почувствовал, как по волосам потекло что-то тёплое. Я заплакал. Бабушка Камила схватила меня за ногу и поволокла через коридор в кухню. Одной рукой не отпуская меня, свободной открыла ящик стола, где обычно лежат столовые приборы и хотела найти нож. Слава богу они все лежали в посудомоечной машине. Я воспользовался этой заминкой и свободной ногой пнул бабку в живот - ей больно не было, но равновесие она удержать не смогла и влипла в стену. Я стал колотить по ней уже обеими ногами, как будто кручу педали велосипеда, но сам чувствовал, что удары мои слабые и никакого вреда не наносят злой Камиле. Она хоть и была очень старой, но сделала резкий бросок в мою сторону и с лёгкостью подмяла меня под собой, села сверху и стала кулаками молотить мне в лицо и это было очень больно - глаза сразу перестали видеть, нос хрустнул и передние зубы прогнулись во внутрь рта. Она сдавила сухими пальцами мою шею так, что перед глазами поплыли фиолетовые круги.

- Маленький воин, ты выбрал раннюю смерть, бесславную кончину, - шептала бабушка Камила мне на ухо. И я действительно начал умирать. Но внезапно её руки ослабли и вся она замерла. Сквозь маленькие щели, оставшиеся от моих глаз я увидел, как из груди бабушки Камилы вышло длинное квадратное лезвие. Это был меч Принца Фусими Хироясу. Моя родная бабушка, собрав все силы, доползла до кухни и спасла меня, своего верного внука. Вынув меч из тела Камилы, бабушка перевернулась на спину и, не успел я даже понять что происходит, точным движением вспорола себе живот.

Это уже потом, через несколько лет я в интернете прочитал, что это называется Харакири, или сэппуку.

Квартира триста три

Она научилась видеть всё вокруг уже когда поставили входную дверь. Внутри неё была пустая бетонная коробка с двумя пластиковыми окнами - одно в предпологаемой кухне, второе в комнате. А вот понимать и формировать своё отношение к тому, что происходит вокруг и внутри она начала когда попыталась сосредоточиться на бородатом человеке в расшитой узорами тюбетейке; он куском красного кирпича шкрябал по грубой серой панели стены в комнате, и от его движений оставались следы. Она заинтересовалась, напряглась и попыталась сконцентрировать внимание на его действиях, она всмотрелась в то, что он выцарапывал кирпичом. Это была совокупность дугообразных линий в сочетании с грубыми штрихами в верхней части. Два высоких полукруга образовывали вытянутый овал, стоящий вертикально, внутри овала была начерчена некая арка, а венчал всё это комплекс прямых коротких линий, кучкующихся на верхушке овала, напоминая волосяное покрытие человеческих голов.

А через несколько дней на дверь наклеили табличку и крикливый голос сказал кому-то у лифта:

- Квартира триста три, запиши себе.

Она заволновалась, она поняла, что это про неё сказали, это она - Квартира триста три.

Тот, с крикливым голосом закрыл дверь и Квартира осталась снова одна, только теперь ей было о чём подумать.

Своими окнами Квартира смотрела с пятого этажа во двор, земля там была перекопана, лежали кучи строительного мусора и в целом картина пока что была не из приятных. Правым боком, там где кухня, она соседствовала с лифтовой шахтой и, хоть эта стена и была толще других, но всё равно Квартира всякий раз испытывала приятную вибрацию, когда деловой и всегда спешащий Лифт скользил по направляющим балкам своим звонким металлическим телом. Лифт был прекрасен, недосягаем в своей востребованности. Квартира как-то попыталась заговорить с ним, когда он остановился на пятом этаже, Лифт сделал вид, что ему совершенно некогда заниматься пустыми разговорами. Она ещё не умела обижаться, поэтому спокойно отнеслась к равнодушию Лифта в свой адрес, да и слева вдруг начала пробуждаться соседняя Двушка под номером триста четыре. Квартира сразу почувствовала родство с Двушкой, у них был общий потолок. Она обратилась к Двушке, окликнула её, но та сначала испугалась самой себя, затряслась от непонимания того, что в ней тоже просыпалось сознание. И, чтобы как-то защититься, спрятаться, сбежать - Двушка качнула батарею и на стыке с трубой открылась маленькая щель, через которую потекла горячая вода. Квартира попыталась остановить Двушку, уговаривала не паниковать, предлагала познакомить Двушку с Лифтом, но ничего не помогало - у Двушки был плаксивый характер, она и слышать не хотела про дружбу, или даже просто соседскую беседу. А тем временем вода из батареи растеклась по всему полу маленькой комнаты Двушки, соседствующей с Квартирой, и серое пятно заползло на стену между ними, а потом мокрым стал и пол в Квартире триста три. Вот тогда она и научилась обижаться. Потому, что это было совершенно не серьёзное отношение к жизни со стороны Двушки. А что, если теперь каждая жилплощадь начнёт обливаться водою, ведь так можно и Дом загубить. Конечно, было совершенно не ясно, существует ли этот Дом, но Квартира заведомо его побаивалась и никак не могла представить себя частью одного целого. После мокрых проделок Двушки и равнодушия Лифта ей отчётливо казалось, что она одинока и должна заботиться о себе сама.

Чаще всего Квартира дремала. Над ней бурлила жизнь, слышались человеческие голоса, из маленького приёмника играла музыка и с утра до самого вечера там передвигали мебель и бросали что-то тяжёлое на пол. Квартира хотела тоже наполниться звуками, предметами, запахами. Она чувствовала голод.

В двушку пришли двое мужчин; один был злой и много ругался, а второй всё посмеивался чему-то. Они долго возились с протекающей батареей, а когда починили и уже собирались уходить, внезапно резко поцеловались в губы.

Но и для Квартиры настал день, когда её пришли смотреть будущие жильцы. Она не поняла, каким образом это почувствовала, но от пришедших словно исходил свет. Они источали восторженное внимание к Квартире, они её чувствовали, для них она была важна. Он и Она, не молодые и совсем не старые, они гладили стены, мерили рулеткой от двери до окна и были довольны. Квартира их сразу полюбила. Они ушли, а она ещё долго вспоминала их, представляла, как будет помогать им, как они все вместе заживут счастливо и, открыв окна и входную дверь, пустят свежий воздух, сквозняком вылизывающий каждый угол. От удовольствия Квартира задремала.

А проснулась, когда в неё вносили пыльные мешки и гипсокартонные плиты. Застучали молотки, стены обильно намазывали густым раствором и щекотали шпателями. А когда установили унитаз и ванну, произошло нечто неожиданное. Рабочий своей грубой рукой повернул кран в утробе туалетной комнаты и сквозь Квартиру потекла вода. До этого она соприкасалась с жидкостью только когда её залила Двушка, но теперь ощущения были совершенно иного рода - встретившись в смесителе и сплетясь в одну струю, горячая и холодная вода ударилась в чугунный живот ванны и Квартира издала стон наслаждения и моргнула тусклыми лампочками, временно приспособленными бригадой ремонтников на потолке.

Совсем скоро стало тепло стенам от мягких обоев, на полу образовалась узорчатая плитка, а её сверху застелили небольшими вязаными дорожками. По стенам расставили новую мебель, на кухне вырос белый гарнитур, а в комнате определилась кровать, в которой сразу оказались Он и Она голыми. Спинка ударялась о стену и квартира гудела счастливо, стараясь вздыхать в такт людям.

Квартира очень старалась, была внимательна к Ним, всегда откликалась, всячески давала понять, что любит Их и оберегает. Когда Она принимала душ, Квартира выдавала идеальный напор, при этом радостно гудела трубами. Когда он сидел с книгой и сосредоточенно читал, Квартира замирала и боялась пошевелиться, чтоб не потревожить. А когда Они ложились спать, Квартира мирно ворковала, убаюкивая своих любимых. И радовалась, когда Она медленно ходила из угла в угол, прислоняла щёку к стенам и слушала пульс Квартиры.

- Ты это слышишь?

- Прекрати, прошу тебя.

- Нет, я точно слышала какой-то звук, уже не в первый раз, - Соня была встревожина, она стояла, прислонив ухо к стене.

- Коть, ну это новостройка, дом даёт усадку, стены трещат - это нормально. К тому же везде ещё ремонт идёт, конечно будут разные напонятные звуки.

- Нет, говорю тебе, тут что-то не так. Я когда одна дома, мне кажется, будто за мной наблюдают. У тебя такого нет?

- Ну, не знаю.

- Тут очень странная энергетика, будто кто-то есть рядом с нами, хотя даже соседи ещё не заехали, - у Сони были покрасневшие испуганные глаза, она с тревогой озиралась по стенам. - Мне страшно.

- Давай попа позовём, пусть побрызгает, - сказал Олег.

На реке

Рома и Славик хотели догнаться. Кастелянша проставилась за свой юбилей и утренняя смена пролетела быстро; их не запалили, посетителей в больнице было мало и они в четыре часа дня, сменив жёсткие плотные рубашки с надписью "Барс" на лёгкие футболки, вышли через проходную в город. Солнце щедро пекло, асфальт был мягким от жары, люди старались идти вплотную к домам, чтобы оставаться в тени. В такую погоду сам Бог велел пить пиво. Конечно, после водки это делать не желательно, но парни чувствовали себя бодро и не верили, что пара пива может им навредить.

Вливалось Жигулёвское как к себе домой. Пока пили у ларька встретили знакомых, мирно поболтали, жмурясь на солнце, ещё выпили и разошлись. Казалось, что мир вокруг такой уютный и понятный, всё в нём на своих местах и каждый человек прекрасен. Мимо проехала поливалка и обдала их взвесью прохладных капель. Рома улыбался, ему всё нравилось, даже пухлый Славик сейчас казался таким милым, что Рома обнял его за круглые плечи и благодарно потряс. Славик икнул и улыбнулся в ответ.

- Шорты у тебя дурацкие, - весело сказал Рома.

- Плохие? - Славик сразу расстроился и осмотрел себя.

- Не, я не то. В смысле пальмы и море, а мы тут работаем.

Славик задумался и согласился, что несправедливо, что им приходится пахать, когда кто-то сейчас на море. У Ромы заблестели глаза:

- Пошли на речку.

- Вот это разговор взрослого человека! - Славик расплылся в улыбке и теперь уже он счастливо приобнял высокого Рому за костлявые плечи.

Решили купить водки и ещё немного пива.

- Возьми ещё чипсов. Лучше большую. С крабом давай, - Славик был эксперт по чипсам, Рома доверился ему в этом выборе. Колбасная нарезка, плавленный сыр, батон, майонез и пачка сока для запивки - кажется, укомплектовались нормально. До ближайшего озера с народным названием "Райское" было минут двадцать пешим ходом и пиво по дороге помогло им не протрезветь.

Желающих отдохнуть на берегу было достаточно, ребята прошли вдоль воды по узкой вытоптанной тропинке, отодвигая высокую траву, порыжевщую на солнце.

У крутого спуска с коротким песчаным заходом собирала свои вещи компания. Парни немного подождали в стороне и, когда люди ушли, заняли это место. Быстро разделись до семейников и торопливо, но осторожно стали спускаться к воде, хватаясь за кусты. Славик поскальзнулся и плюхнулся на зад. Рома запоздало подхватил его, но сразу отпустил и ловко нырнул прямо с берега. Казалось, целую вечность он плыл под водой, словно исчез насовсем, но наконец, вынырнул примерно на середине озера и громко фыркал, как морж. Вода была мутная и тёплая, со всех сторон клонились деревья, ища своё отражение и слегка окуная край зелёной копны в зеркало водоёма. На другом берегу играла музыка из машины, пахло шашлыками и беспрерывно то тут, то там кто-то плюхался в воду.

Славик барахтался у берега и что-то бормотал в воду, как ребёнок, который бурлит пластиковой трубочкой, вспузыривая свой напиток.

- Давай я с тебя, с плеч нырну, - предложил Рома.

- Давай.

Ноги Славика скользили по илистому дну и взобраться на него было делом не простым, но Рома справился. Несколько раз он нырял со спины приятеля в освежающую воду, а потом предложил выпить.

Они выползали на скользкий берег уставшие и радостные. Повалились в траву и тяжело дышали, глядя в небо. Разливали водку в пластиковые стаканы, успевшие помяться по дороге. Батон отламывали руками, приминали мякоть, клали круг уже нарезанной колбасы, кусочек сыра и немного майонеза.

- Отменно, - сказал Славик с набитым ртом.

- Блестяще, - поддержал Рома.

Выкурив вдогонку водке по сигарете и обсудив грудь новой гардеробщицы, они снова полезли в воду. В этот раз Рома соскользнул с плеча Славика и вместо нырка плюхнулся с брызгами.

На берегу возникли две девических фигуры в купальниках.

- Мальчики, а можно к вам?

Они уже спускались, держась за ветки, к воде, не дождавшись приглашения. Ребята смотрели раскрыв рты на этот подарок судьбы.

- Мы хотим, чтоб нас тоже бросили в воду!

Они уже вошли по пояс и улыбались. Та, что говорила, была довольно симпатична - большая грудь туго обтянутая розовым купальником, большие глаза и пухлые губы. Лицо, конечно, лёгкой девицы, но сейчас самое то. Вторая была молчалива, немного полоновата, волосы жёлтые, как у Славика. Она вообще была похожа на Славика, поэтому пары определились сразу.

Грудастую звали Оля, а пухлую Вика и парни сначала подбросили в воду её - взяли со Славиком друг друга за руки, Вика забралась ногами на их кисти и на три-четыре они подкинули её как могли. Она, конечно, шумно рухнула. Залезла Оля и нырнула довольно изящно. А подплывая обратно, провела под водой Роме по спине рукой. Парни ещё некоторое время бросали смеющихся девиц в воду, а потом они вместе допили водку на берегу. А уже только потом стали целоваться - Рома с Олей, а Славик с Викой. Это началось как-то само собой, без особого стеснения, или прелюдий, просто Оля потянулась за майонезом и её язык оказался во рту у Ромы.

Это Оля повела его к высоким кустам. Рома покорно, как дворняга, шёл за ней, рывком опустил лифчик ей на живот, выкатив на свет божий восхитительный бахчевой урожай. Где-то совсем рядом проехала машина, какие-то девчонки пристроились в туалет, а Рома вколачивал в Олю всю свою горячую ярость, облокотив её на поваленное дерево. От неё шёл грубый кисловатый аромат и это ещё больше заводило Рому, он стал диким, он рычал. Оля, шептала ему на ухо, как она любит его, что он её сладенький мальчик, самый лучший на свете, она была так сладко пошлой, что Рома полностью растворился в ней, излив себя ей на живот, наполнив мутной жижей озерцо пупка.

Уже почти стемнело, когда Рома подходил к своему подъезду. У него была изжога и его мутило. Внезапный позыв заставил его согнуться и вырвать на клумбу под соседскими окнами. Он вытер рот и только потом заметил, что из окна первого этажа смотрит старушка, замерев в тёмной кухне. Он махнул ей рукой и виновато улыбнулся.

Дверь в квартиру была закрыта изнутри, Рома подождал - вдруг слышали, как он возится ключом в замке и сейчас откроют, но никто не шёл. Тогда он робко стукнул два раза в районе ручки; когда и на это никто не среагировал - коротко позвонил. Услышал писклявую мелодию звонка через дверь и приближающиеся нервные шаги босыми ногами. Лена в трусах и футболке, в которой обычно спит, с распущенными волосами зло посмотрела на Рому, он улыбнулся, но вышло как-то убого. Лена сделала лицо, будто ей противно смотреть на Рому и покивала головой.

- Какой же ты, всё таки…

Она быстро скрылась в комнате, не договорив.

Через кухню долетал свет фонаря, Рома не стал включать свет в прихожей, начал стягивать кроссовки и не удержался, стал заваливаться вбок, в последний момент схватился за Ленину куртку, висевшую на крючке, но петелька оторвалась и он, с курткой в руках, завалился на полку с обувью. Из комнаты появилась дочь Мила и, также как Лена, гневно прошлёпала на кухню. Она нервными движениями собирала с кухонного стола разложенные фломастеры и тетрадки, засовывала их в рюкзак с разноцветными лошадками.

- Привет, кролик, как дела? - Рома потрепал Милу по волосам, она не отвечая мотнула головой, отталкивая руку. Выскочила из кухни, как ошпаренная. Рома увидел, как они с Леной всё больше становятся похожи друг на друга.

Чугунный чайник на плите был остывшим, Рома жадно присосался к гладкому носику и стал пить воду большими глотками. Он выключил свет, зажжённый Милой и сел на шатающийся табурет. За окном уже стемнело, а во дворе пела песни пьяная компания и звонкий женский смех никак не умолкал. На кухне пахло хлоркой и котлетами. Фонарь светил сквозь дерево и пятна света выхватывали магниты на холодильнике, на спинке стула замызганную тряпку для рук, мусорное ведро под раковиной. Рома сидел минут пятнадцать и никак не мог понять, что ему делать.

Шальная мысль, как ожог, заставила Рому подскочить. Он увидел небольшой толстый крюк, торчащий с потолка, на котором висела лампа. С безумной улыбкой Рома стал открывать ящики тумбочек, в которых хранился всякий хлам. Он искал верёвку. Кажется, была, он помнил, что когда-то видел. Верёвка, срочно нужна верёвка. За спиной выросла Мила, взяла чайник и тоже стала пить через носик. Рома закрыл тумбочку.

- В кружку налей, - сказал он, пытаясь понять злится дочь, или уже нет.

- Отвянь, - она громко поставила чайник на плиту и снова резко выбежала, но на её месте возникла Лена. Она стояла в дверях, сложив руки на груди и смотрела на Рому спокойно.

- Что ищешь?

Рома понял, что она остыла.

- Эту, соковыжималку, - сказал Рома.

- Зачем? - Лена говорила с ним, как с маленьким.

- Сок завтра сделаем.

- Пошли спать, - позвала она и вышла из кухни. Рома поплёлся следом.

Он обнял Лену сзади и уткнул лицо ей в волосы - она вкусно пахла шампунем и кремом.

“Надо завтра купить ей цветы”, - подумал Рома.

За окном продолжала смеяться пьяная девка.

Это семейное

- Павлик, проснись! Быстрее вставай!

Сквозь сон я увидел встревоженное лицо мамы надо мной, рядом с ней стоял заплаканный старший брат, на столе горел ночник. Я сел в кроватке, пытаясь понять куда мы так торопимся. Тут я услышал за дверью детской грохот и крики - отец сорвавшимся голосом выкрикивал резкие непонятные фразы, как команды для собаки, при этом на пол с грохотом летела посуда и мебель.

- Возьми Серёжу за ручку, идите за мной. Только тихо, - мама приложила палец к своим губам и внимательно посмотрела нам с братом в глаза, убеждаясь поняли мы или нет.

Страх медленно начал просачиваться в мой сонный мозг и когда плачущий брат сжал мою руку, я тоже начал тихо хныкать. Мама прижала ухо к двери, выбирая подходящий момент и, скомандовав нам “пошли”, раскрыла дверь и через коридор бросилась ко входной двери. Мы в одних пижамах понеслись за ней, боясь отстать. Краем глаза я увидел отца. В одних трусах он стоял посреди кухни с вытянутыми перед собой руками, сжатыми в кулаки, лицо его было перекошено от злости, он кричал в сторону своих кулаков - “где остальные?” - и, как мне показалось, весь он был перемазан собственной кровью.

Тогда я жутко перепугался и запричитал - “папа, папочка, что с ним?”

- Не останавливайтесь! - кричала мама нам в след.

Мы выбежали в тёмный ночной двор и спрятались между двух припаркованных машин. Мама аккуратно прижала нас с братом к земле и, подав нам знак не шуметь, стала прислушиваться.

Кажется, папа не гнался за нами. Но от этого лично мне легче не становилось, мне было страшно оставить его одного на окровавленной кухне в таком состоянии.

- Мама, что с папой? - шептал я сквозь слёзы.

- Тихо, - со злостью шепнула мама, снова выставив перед нами указательный палец.

Мама выглядывала из-за бампера машины. Движения её были резкими, она напряжённо всматривалась в сторону подъезда, тут же резко вскакивала и, прислонив руку козырьком к глазам, смотрела в тёмное небо. Мне казалось, что на нас могут напасть со всех сторон. Я обнял хлюпающего брата и спрятал лицо на его груди. Брат и сам трясся от страха, хоть ему уже и было десять. Мы быстро замёрзли, ведь ночи в мае ещё не прогреты.

Я услышал звон разбитого стекла. Приподнявшись до капота машины, за которой мы сидели, я увидел как из светящегося окна нашей кухни на втором этаже свешивается по пояс на улицу папа и истошно кричит:

- Убирайтесь из города, твари! Я вас найду, суки! Слышите! Вам конец! Вы не прорвётесь!

Стёкла сыпались со звоном на асфальт, в соседних окнах стали зажигать свет и сонные лица выглядывали на улицу, выискивая источник шума. Папа продолжал истошно кричать, а всё его лицо было вымазано кровью. Мне стало страшно от того, что отец высунулся так далеко из окна, что может вывалиться и разбиться, хоть и не так высоко. Мы плакали уже не стесняясь, в голос, а мама не смотрела на кричащего отца, она продолжала прислушиваться и озираться по сторонам.

- Мама, мамочка, что происходит? Нам страшно!

Мы услышали сирены и двор осветился яркими мигалками. Папа не сопротивлялся, он охотно подставил руки для наручников, пытаясь отдышаться после тяжёлой борьбы, которую он вёл на кухне, отвечал на вопросы представителей власти и шарил дикими глазами по углам квартиры.

Когда его вели к машине, мы стояли у подъезда, укутавшись в пледы, принесённые соседями.

- Папочка! - пропищал я.

Он повернулся на нас, улыбнулся и подмигнул маме. Она проводила его серьёзным взглядом.

Мы вернулись в квартиру, где всё было перевёрнуто. Складывалось впечатление, что тут случилась массовая драка - битая посуда, заваленные тумбочки и сорванные полки, оторванные обои, измазанный кровью линолеум. Мама включила нам с братом мультики на планшете. Когда мы с ним остались одни в комнате, а мама начала подметать осколки, я, как мог, спросил у брата, что произошло на самом деле. Язык глухонемых я знал пока что плохо, но понял, что брат уже успел позабыть, что что-то случилось, перестал бояться и плакать, и уверяет, что всё в порядке. Я посмотрел на него удивлённо - он полностью погрузился в мультик и, казалось, даже не вспоминал о том ужасе, который мы пережили буквально час назад.

В дверь позвонили, когда уже стало светлеть на улице - это была наша тётка, сестра отца. Она помогала маме затягивать оконную раму с выбитым стеклом пищевой плёнкой и тихо говорила:

- Думаю стоит детям всё рассказать, они уже взрослые.

- Нет, исключено! - отрезала мама.

- Сколько можно скрывать? Один уже стал инвалидом, ты хочешь и младшего загубить?

Я понял, что они говорят про нас. Я посмотрел на ссутулившуюся фигуру брата, он искренне улыбался фиолетовой собачке, скачущей на экране.

Мама так ничего нам и не сказала. А через два дня вернулся папа. Он был бледный и сильно похудевший. Мама прыгнула ему на шею и они так долго стояли в прихожей, не разжимая крепких объятий. Я обнимал их в районе пояса, прижимаясь к ним обоим, мне хотелось утонуть, раствориться в родителях, я нуждался в их внимании и любви. Отец ласково погладил меня по голове и присел на корточки, наши глаза оказались совсем рядом.

- Послушай, сын, чтобы ни произошло, помни - я всегда буду защищать вас.

- Папа, а что произошло?

Он улыбнулся, ему понравилось, как я умею хитро выведывать секреты.

- Пока что ничего страшного, сын. Но, ты должен быть на чеку и защищать брата. Понял?

Он прижал меня к себе и я почувствовал, как на его шее стучит пульс.

С того события прошло несколько месяцев, возможно, пол года. Всё стало как прежде, на кухне вставили новое стекло, переклеили оторванные обои и отмыли кровавые следы с мебели. Папа с мамой были полностью поглощены друг другом, могли долго целоваться при нас, а потом запирались в спальне. Я, конечно, немного ревновал, мне хотелось родительского внимания, даже порою слегка хныкал, но всё же понимал. Мама в такие моменты не обнимала меня, не шла у меня на поводу, а просто с улыбкой подмигивала мне.

В один из дней я уже лёг в кроватку и, включив на столе ночник, начал засыпать, как вдруг в моей голове что-то застучало. Я резко сел. Прислушался. Стал сомневаться, но стук повторился снова и он был в моей голове, а ни где-либо в комнате. Брат крепко спал. Я заткнул свои уши и стал прислушиваться. Сначала было неразборчивое бубнение, постепенно перерастающее в целый хор голосов. Они бормотали незнакомые слова и скреблись внутри меня, пытаясь открыть какую-то дверь. Речь была не человеческой, я сначала слышал бульканье, похожее на то, как я полоскаю горло при ангине, но потом я стал понимать и различать их фразы - они кричали мне “впусти нас, открой нам”, а ещё рядом кто-то тараторил “когда видишь милосердие сосоредоточенное в чистом лиловом полупрозрачном перевёртыше ты перестаёшь быть ты не цепляешься”.

Как же мне стало страшно в этот момент - сложно передать. Но я, разрываемый изнутри этими чудовищными голосами, головой открыл дверь в родительскую спальню, повалился к ним в ноги и закричал:

- Они здесь! Они снова пришли!

Родители были голые, но не стали одеваться, а прижали меня, рыдающего, к себе, крепко обняли, папа целовал меня в голову, а у мамы, я почувствовал, из глаз потекли слёзы.

- Они не прорвутся, сынок, держи их, - прошептал папа, стискивая меня в объятиях.

Подарок волхвов

На сто пятый день рождения дочери императора Даашхотокова материка на планете Цыуз, что в созвездии Покоя светит ярче всех, странствующие Волхвы привезли удивительный подарок. Сам император, великий и могущественный Фад, ещё на рассвете, войдя в комнату к дочери чтобы поздравить и поцеловать, с хитрой улыбкой сказал, что сегодня её ждёт особенный сюрприз. Принцесса Эша села в своей постели:

- Папочка, неужели это то, о чём я подумала?!

- Тише, моя хорошая, - он уже стоял в дверях, - сдерживай эмоции, сегодня тебе придётся их много тратить.

Когда второе солнце пересеклось лучами с основным светилом и над императорской резиденцией сделалось необычайно ясно, в комнату принцессы вплыла вся команда придворных помощников и вместе с Эшой приступили к её купанию и сборам для празднования. Поскольку возраст сегодняшней именинницы означал, что она переступила порог детства, для неё были специально собраны и приготовлены масла для тела, такие же, как используют взрослые и даже папа. Мягкий запах разлился по всей комнате и, смешавшись с воздухом, стал настроением. Эша рассматривала себя в зеркале, потом отлетела и взглянула со стороны, но всё равно ей было мало, и она стала одной из придворных и оценила себя её глазами - результатом осталась довольна. Хоть отец и запрещал ей пока пользоваться другими формами, Эша иногда в тайне хулиганила, к тому же полностью доверяла этим безропотным существам, втирающим ей в кожу масло.

Внизу уже было много Даашхотовцев, у чаш с напитками толпились Исффы и с жадностью озирались на остальных гостей. Эша заметила родственников с Эоиц, они внутри себя поздоровались коротко и непонятно для остальных. В глубине зала расположились Волхвы, с которыми Эше больше всего хотелось встретиться, ведь она уже почти знала, что они для неё приготовили.

Пока магистр оглашал списки всех гостей с упоминанием их в хвалебных одах и песнях славы, каждый занял своё место в зале и сверху каждому спустилась подставка с юзсе, маленькими праздничными закусками. Император, его жена и Эша стояли на подиуме. Настало время подношений. Принцессе очень хотелось попробовать юзсе, но папа сделал едва заметный жест, означающий “не сейчас”.

Первыми пошли тётки. Они, как всегда, привезли свои большие сундуки с жидкими металлами и сами безмерно сияли от своего подарка. Только Эше были совершенно безразличны новые открытия и изобретения, она не представляла, что ей делать с этими сплавами. Ведь с ними не поиграешь. Скучно, но она проявила уважение, тщательно воспитанное в ней родителями и искренне поблагодарила радостных тёток.

После потянулась целая цепочка министров, каждый сообщал дочери Императора своё послушание и клал в специальную сетку светящийся круглый камушек. Уже через некоторое время в сетке лежала целая гора ярких камней и Эша, автоматически благодаря очередного министрика, погрузилась в сияние. Как всегда, папа прервал её забавы и внутренне предупредил, чтобы сейчас она была предельно внимательна и осторожна, не позволяла себе оставлять свою оболочку даже на мгновение, ведь в сторону подиума, где стояла императорская семья, направлялись для поздравления Исффы, мир с которыми был заключён сравнительно недавно, так что приходилось по законодательству терпеть их присутствие на официальных праздниках. Эша содрогнулась и притихла - Исффы прощупывали пустые мысли и старые чувства - это была их система защиты на природном уровне и многие века воевали с ними только потому, что они не могли объяснить, что так устроены и эта врождённая особенность всей их расы не подлежит изменению, или управлению. Великий Император единственный, кто смог это понять и доказать совету; это было событие планетарного масштаба, когда первый корабль Исффов сел у ворот апартаментов и Даашхотовцы не пытались его уничтожить.

Эша поставила внутренний барьер и с лёгкостью отстранила примитивные посягательства иноземцев. Они робко бормотали что-то, совершенно не похожее на поздравительную песню, но им многое прощалось за их невежество. И, поскольку чуткость и такт были Исффам не присущи, они затянули своё нудное поздравление на немыслимо долгое время и, наверное поздравляли бы так сто лет к ряду, если бы пожилой министр деликатно не намекнул им, что императорская дочь устала. Тогда они, низко кланяясь, немедленно отползли к чашам с напитками и с тупыми гримасами замерли там.

Наконец, пришёл черёд поздравлений от Волхвов, этих великих странников, рождённых в межзвёздном пространстве и на века обречённых скитаться по Вселенной без цели и смысла. Этим они и были прекрасны; Эша с восторгом наблюдала, как они медленно двигаются к ней, смотрела на их огромные фигуры, восхищалась плавностью жестов и глубоким покоем, исходящим от них. Волхвов было шестеро, замыкающий нёс клетку, накрытую тканью. Речи их являли собой неподражаемую музыку, точность формулировок поражала в сочетании с неподдельной искренностью. Волхвы были единственными существами, до которых Император разрешал Эше безбоязненно дотрагиваться и в этот раз она их снова крепко обнимала и благодарно кланялась в ответ на их поздравления, хоть императорский семейный кодекс категорически запрещал любые межвидовые тактильные контакты.

Волхвы поставили клетку рядом с Эшой. Она, успокаивая бурлящую радость, выждала немного и сдёрнула переливающуюся ткань.

Тётки, Исффы, министры и придворные, изумлённо уставились на невиданное существо, сидевшее в клетке. Император, от неожиданности увиденного, сперва заслонил собой дочь, но, поняв что это маленькое создание не опасно, позволил ей склониться для подробного рассмотрения подарка.

Эша никогда в жизни не видела ничего более совершенного, чем это крохотное существо в клетке. Оно держалось на двух сгибаемых отростках, оканчивающихся малюсенькими палочками для равновесия, все системы жизнеобеспечения у существа были внутренние и помещались в коробочку, примыкающую к опорным отростками. По бокам коробки с органами торчали, похожие на опорные, такие же нелепые отростки с пятью палочками на концах, только эти служили не для равновесия, а для хватательно - крепёжной функции. Венчал коробку с органами мыслительный центр этого создания, с созерцательными окошками и ещё с целым набором неясных отверстий, маленьких и побольше. Эша сразу вобрала всё его содержание и оно составилось в ней как лёгкий отблеск, безобидный всплеск. Это создание было таким чистым и невинным, маленьким и беззащитным, что Эша плюхнулась перед ним смиренно и все, кто был в зале запели оду счастья и величия Вселенной, которая способна породить непорочность.

- Это смертный, - сказали Волхвы, - он рождён женщиной и называется человек. Мы привезли его с Земли для тебя, Великая дочь.

- С Земли, - сказала Эша дрожащим от волнения голосом. - Это далеко?

- Это очень далеко, Великая дочь, в недосягаемости мысли.

Смертный, устроился на полу клетки и накрыл свой мыслительный шарик боковыми отростками.

- Он спит? - спросила Эша волхвов?

- Нет, он боится, Великая дочь.

Придворные переместили клетку в покои Эши и принцесса оставшийся церемониальный ритуал не находила себе места от нетерпения поскорее вернуться к своему подарку, к чудесному Землянину.

Наконец, магистр объявил окончание праздника и ворота приёмного зала взмыли со свистом вверх, гости удалялись. Жену Императора поместили обратно в прозрачный купол и отправили в свои покои. А папа и дочь, оставшись наедине, стали изучать подарок волхвов.

- О, нет! Опять вы? Верните меня лучше тем великанам, от них хоть не воняет!

Эша слушала внимательно крики Степана Эдуардовича Костина бывшего охранника магазина “Смешные цены”.

- Какой красивый звук он издаёт. Правда, папа?

- Никогда бы не подумал, что доведётся мне повидать такое странное существо.

Степан смотрел на огромных перекатывающихся слизней, склонившихся над его клеткой и страшней чем сейчас ему не было даже во вторую Чеченскую кампанию.

- Господи, Боже мой, какие же вы уроды! - выпалил в отчаянии Костин. - Да что вам надо от меня? А? Зачем простых людей мучаете? Твари! Выродки!

- Папа, а может он голоден? Я дам ему немного юзсе?

В клетку к Костину на липком перетекающем хоботке спустили кучу густой вонючей каши. От зловония Степан стал задыхаться. Он сорвал с себя рубашку и замотал нос, чтоб не так пахло.

- Ах, вы суки! Ещё и в клетку мне насрали? Ну, держитесь, я вам устрою сейчас дерьмовую войну.

- Папочка, что человек делает?

- Не знаю, хорошая моя. Ой, смотри, из него что-то вышло.

Эша радостно вскрикнула от осенившей её догадки:

- Папочка, это Землянин нас так благодарит и предлагает попробовать свой юзсе.

- Ах, милая, ты, наверное, права. Какая прелесть. Какое маленькое, но удивительное существо этот твой человек.

Костин надевал обратно штаны, когда в его клетку просунулись два хоботка.

- Серьёзно? Нет, вы серьёзно будете жрать моё дерьмо? Фу, как же мерзко.

Степанов устало закрыл глаза и перекрестился.

Хозяин для Леночки

Каждую секунду на Земле умирает два человека, и Леночка очень старается, чтобы эта цифра была неизменна.

Она просыпается под толстым пуховым одеялом в своей кровати и сладко потягивается, при этом долго и громко зевая. За дверью её маленькой уютной комнатки уже слышны грохот кастрюль и хныканье детей, не желающих умывать лицо перед школой. Леночка уже три года живёт в коммунальной квартире, состоящей из семи комнат и, не смотря на то, что она симпатичная и холостая, мужики не пристают к ней, не лапают грязными руками, не отпускают пошлых шуточек и вообще - стараются не встречаться с ней даже взглядом. Для них ярким примером того, что Леночку лучше не трогать является изуродованное кипятком лицо Валерки из шестой комнаты. После того страшного случая жизнь Валерки покатилась под горку - он начал постоянно пить, его уволили с работы и даже знакомые перестали с ним, с уродом, здороваться. А Леночка наоборот, стала к нему всякий раз ласково обращаться при встрече:

- Здравствуй, Валерочка, голубчик, - говорила она, идя на кухню ставить чайник, при виде которого бедного Валерку бросало в дрожь. - Хорошо сегодня выглядишь, - сладким голосом продолжала Леночка.

Валерка, скрепя зубами от ненависти и страха, аккуратно по стеночке обходил своего палача в лице Леночки и прятался в комнате, а уже оттуда доносились плач и скрежет зубов.

За окном расцветало весеннее утро, деревья качали свежей листвой и воробьи пили воду из луж. Пока закипал чайник с красными похоронными гвоздиками на боку, Леночка в мельчайших подробностях рассматривала происходящую на улице жизнь. Из подъездов выходили люди и спешили на работу. Все они были похожи друг на друга - тревожные лица обременённые каждодневными проблемами, неуверенность в себе и других, неспособность принять жизнь, как бесконечную игру, в которой нет проигравших. Леночка умилялась, разглядывая людей, какие же они все были глупенькие и миленькие. С раскалённым чайником в руках она мелкими шажками возвращается в свою комнату и, размышляя о людях, пьёт чай с чабрецом.

Примерно за час до пробуждения Леночки в своём лофте с панорамными окнами проснулся Семён. Ему, как и Леночке, в районе тридцати лет, при этом он уже имеет собственный бизнес и полностью обеспечен. Первым делом он открыл заметки в телефоне и в разделе “дневник мочи” написал - за ночь сходил один раз, пузырь опорожнился полностью, последняя капля минимальная. Потом он постоял у зеркала в ванной, распрямляя пальцами кожу под глазами, умылся, надел шорты с кроссовками и запустил беговую дорожку, расположившуюся в центре гостиной. У Семёна сегодня намечался важный день, ему предстояло отстаивать свой проект перед высшим руководством и он, во время бега, представлял, как колотит по морде и душит президента фармакологической компании, как поджигает его офис и насилует секретаршу. Он усмехнулся своим утренним мыслям и увеличил скорость дорожки.

В больнице уже кипела жизнь, заканчивался завтрак и начинались процедуры. Леночка пробежалась глазами по табелю назначений и, остановив свой выбор на старике Лашманове с раком желудка, стала набирать необходимые ампулы и шприцы.

Когда Лашманов увидел в дверях своей палаты улыбающееся лицо Леночки, глаза его широко раскрылись, а рот исказила гримаса ужаса. Он забарахтался в своей не застеленной кровати, пытаясь протестовать, но говорил он с трудом, поскольку перенёс ещё и инсульт. Хорошо хоть это произошло в стенах больницы и в Леночкину смену. Ей тогда посчастливилось и она с предельным вниманием изучала все симптомы сопутствующие инсульту. Она в тот злополучный день много времени провела со стариком Лашмановым; никто особо не вдавался в подробности, что медсестра так долго делает в палате у пациента, всем казалось, что это простое человеческое сострадание со стороны Леночки, или что Лашманов её некоторый знакомый, но, тем ни менее Леночка погрузилась с головой в болезнь Лашманова и только он один знает и не может забыть безумный взгляд молодой сестрички, аккуратно передавливающей ему шею жгутом и, когда сознание уже покидало посиневшее тело - жгут ослабевал.

- Ну, здравствуй, дурилка, - радостно выпалила Леночка при виде испуганного Лашманова. - Ну, что ты, что ты? Два дня меня не было, соскучился? - старик мотал седой головой и издавал ртом звук, похожий на блеяние овена. Леночка плюхнулась пышным задом на кровать Лашманова и пристально посмотрела на него. Он вскрикнул и дёрнулся.

- Ой, что ты, хороший мой? Тебе больно? - она приподняла одеяло. - Ах, я дурында, села тебе прямо на руку, а тут игла для капельницы. - Леночка отодвинула тонкую руку с торчащей из бинта иглой и увидела, как бинт начал краснеть. Леночка долго не могла попасть шприцом в вену, исколола старику всю руку, при этом он печально стонал. Потом, для чего-то решила проверить ему состояние горла, распаковала одноразовую деревянную палочку и засунула её глубоко в рот.

- Скажите ааа, - говорила на распев Леночка.

Старик хрипел и кашлял, в его горло впивалась палка. После этого Леночка проверила нет ли кого-нибудь поблизости в коридоре и расстегнула халат. Старик обессиленно заплакал, когда Леночка сняла лифчик и, насвистывая детскую песенку поправила проволоку в одном из лифов. Также непринуждённо надела его обратно, погладила свою грудь и запахнула халат.

- Ну, до скорого, шалун. Не скучай тут, - подмигнула Леночка Лашманову.

Дорогой читатель! Я искренне надеюсь, что ты смог понять кто такая эта самая медсестра Леночка и какую роль она исполняет в этой короткой истории. Мне, конечно, хочется всё разжевать для тебя, разложить по полочкам и провести тебя за ручку, как малыша, вдоль всех прописных истин этого мира. Но я не стану подобное совершать, потому что выводы ты, читатель, должен сделать сам.

Единственное, чем я могу тебе тут помочь, так это сказать о том, что если бы в итоге наш предприниматель Семён встретился с медсестрой Леночкой и у них завязались бы некоторые отношения, то тебе, читатель, наверняка было бы приятно узнать, что Семён, поняв кто такая на самом деле эта Леночка, изменился бы в лице, собрал всю мужскую справедливую решимость в груди и устроил бы нашей милой Леночке серьёзную выволочку, а если говорить точнее, то просто побил бы эту девку. Она бы в одних трусах, а, может, и вообще без трусов, полностью голая, убегала бы от Семёна по его лофту, а он со скакалкой в руках бежал бы за ней и, настигнув, хлестал со всего размаха, и на её белоснежной коже проступали бы багровые рубцы и кровавые дороги. Первое время, Леночка боялась бы нашего Семёна, ведь в минуты подобного помешательства у него горели бы зелёным цветом глаза и изо рта шла пена. Но со временем, Леночка возвращалась бы снова и снова в лофт к Семёну, но уже не для того, чтоб создать с ним пару, а только лишь для того, чтоб он её высек перед работой толстыми резиновыми прыгалками. Ведь каждому из нас нужен хозяин, даже Леночке.

Ойбек заболел

Густые тучи нависали так низко, что,

казалось, протяни руку и она погрузится в мягкую кашу неба. Он шёл сквозь опустевший район, напичканный многоэтажными домами, и на его пути лежали огромные сугробы снега. А ему непременно надо было как можно скорее идти вперёд, потому что там его ждала мама, старенькая и слабая. На улице день, но вокруг нет ни души, только холодный ветер сыплет снегом в лицо, а в носу стоит запах гари. Маленькая фигурка мамы виднелась далеко за верхушками сугробов, она стояла смиренно и ждала своего сына. Он шёл к ней, упорно проваливаясь в снег и с силой делая каждый новый шаг, который давался ему мучительно тяжело. При этом он в мельчайших подробностях видел мамино лицо, хоть она находилась далеко впереди. каждую морщинку, складки у бледных губ, нос, увеличившийся с годами. Её уставшие глаза щурились, пытаясь увидеть сына, идущего к ней, но она никак его не могла разглядеть, хотя он, встав на носки, махал ей широко руками. Но, она не видела. Сейчас, сейчас, ещё совсем немного и он доберётся до неё, преодолеет эти сугробы, главное, чтоб она продолжала ждать и не прекращала верить. Он уже выбивался из сил, но расстояние до мамы никак не уменьшалось. Где-то заиграла писклявая музыка. Он резко обернулся - никого, только белые холмы вокруг, да пустые коробки высоток, наклонившихся над ним. Музыка усиливалась и уже долбила по ушам нестерпимо, хотелось остановить этот раздражающий звук, оборвать мелодию.

- Ойбек, уйгон¹, - раздалось над самым ухом.

Он проснулся и первым делом испугался, что оставил маму одну среди сугробов и пустого района, а уже когда понял, что это был всего лишь сон, почувствовал слабость во всём теле и жар.

- Мен касалман², - сказал он склонившемуся над ним человеку с тёмным шершавым лицом.

Ойбек с трудом натягивал комбинезон и свитер, завтракать он не стал - аппетита не было совершенно. В горле болело так, точно он пытался проглотить лезвие, и от одной мысли, что сейчас ему придётся чистить тяжёлый слипшийся снег, становилось ещё хуже.

Косые сугробы привалились к дому, заползли на крыльцо и дальше, уже мокрыми человеческими следами тянулись к лифтам внутри подъезда. Небо было мрачным, фонари ещё работали, где-то буксовала машина. Ойбек взял из каморки, спрятанной за низкой дверью возле входа на лестницу, тяжёлый лом и плоскую лопатку, расшатанную у основания. Снег всё шёл и, от резкого потепления, быстро таял, превращаясь в капли на куртке и склизкую грязь под ногами.

Неуверенными рывками Ойбек опускал толстый лом на ледяные бугры, выросшие за ночь на тротуаре, они мягко лопались и в месте разлома набухали снежные брызги. Моментально взмокнув, Ойбек всеми силами пытался отогнать от себя мысли о болезни, старался сосредоточиться на работе, но руки его не слушались и лом выскальзывал из них, с грохотом ударяясь о расчищенную плитку. Расколотые куски льда вместе с нападавшим снегом он зачёрпывал громоздкой лопатой и швырял в маленький огороженный палисадник под окнами - сюда было ближе счищать снег, да и кому это может помешать, а носить каждый раз до дороги тяжело и долго. Но со второго этажа закричала тётка.

- Эй, ты что делаешь?

Ойбек устало поднял лицо, капли пота скатились ему на нос, он стёр их рукавом куртки.

- Люди там цветы сажают летом, а ты снег туда валишь. Совесть есть у тебя?

- Калтак³, - пробурчал Ойбек себе под нос и стал носить снег на лопате к дороге.

Это было мучительно и отнимало последние силы.

- Вот я в управляющую компанию позвоню, чтоб они тебя оштрафовали за такую работу, или уволили, - не унималась кричать тётка, но Ойбек её уже не слушал.

Он увидел у второго подъезда пожилую женщину и при быстром рассеянном взгляде она ему напомнила маму. Он поправил шапку на затылке и пригляделся - это была сутулая бабуля с большим носом, пальто на ней висело, как колокол, на голове был серый мохнатый платок и смотрела она большими ясными глазами. Смотрела прямо на Ойбека. Он оглянулся, не стоит ли кто-нибудь за ним. Нет, старушка смотрела именно на него. Он поставил в угол лом и лопату и пошёл ко второму подъезду.

Старуха ждала когда он подойдёт, внимательно следила за ним с едва уловимой улыбкой, похожей на след от безумия. Рядом с ней, облокотившись о стену дома, стояла большая гранитная плита, примерно, по грудь Ойбеку и почти размером со старушку.

- Здравствуй, - радостно сказала бабуля.

- Засти, - ответил Ойбек. Он не мог вспомнить, откуда знает её, но точно уже встречался с ней, очень знакомое лицо. И она, кажется, знает его.

- Ну, что ты так долго шёл? - спрашивает она. - Стою уже давно, жду тебя. Ты же обещал мне, что придёшь. Не хорошо заставлять пожилого человека ждать. -

Она говорила и хитрым взглядом смотрела Ойбеку прямо в глаза, глубоко в душу, и ему стало нестерпимо тяжело, слабость навалилась такая, что ещё миг и он рухнет в обморок. К тому же он совершенно не мог вспомнить, когда обещал этой старушке и что обещал.

- Я ни помни, вада⁴, - заговорил он сквозь усталость.

- Ладно, хватит болтать, - она резко изменилась, стала серьёзной и сосредоточенной, жёлтым пальцем ткнула в сторону серой плиты, на которой снежинки оставляли мокрые точки. - Неси это на пятый этаж.

Ойбек попытался что-то сказать, но она была такая убедительная, что ему просто не хватило сил спорить.

- Лифты не работают, света нет, надо по лестнице нести, - добавила ехидно она.

Он жалел, что вообще подошёл к ней. А если даже что-то и пообещал, чего совершенно не помнит, то надо было закосить под дурачка, прикинуться, что язык не знает, как часто приходилось делать. Но сейчас, почему-то, словно против его воли, он наклонился и попытался приподнять гранитную плиту. Шлифованный край выскользнул из пальцев и воткнулся в снег - плита была тяжеленная.

- Смотри, не побей, - старухино лицо оказалось так близко, что он отшатнулся и сказала она это так зло, что Ойбек действительно немного испугался, но тут же признался себе, что это из-за болезни, так бы он наплевал на эту старуху.

Он напрягся ещё раз и смог оторвать каменную дуру от земли. Держа плиту под мышкой, как широченную гитару, Ойбек распределял вес между руками и бедром, но всё равно от этого сильно легче не становилось. На пролёте между первым и вторым этажами он положил один край камня на перила и встал перевести дух. Пальцы болели нестерпимо от острого угла плиты и её катастрофического веса. Старушка с хитрым лицом поднималась следом.

- Что означает твоё имя, юноша? - спросила она, поравнявшись с ним.

- Святой гспдин, - выпалил задыхаясь Ойбек.

- Ох, как хорошо, - заулыбалась бабка. - Ну, всё, отдохнул и ступай дальше.

Без остановок Ойбек дошёл до пролёта третьего этажа и тут уже ему пришлось поставить плиту на пол, потому что силы покидали его. Он опустился на корточки у стены и чувствовал, как по шее на грудь текут струйки пота. Он не заметил, когда старушка опередила его на лестнице, но она уже кричала ему откуда-то сверху:

- Святой господин, ты далеко? Скорей поднимайся, я уже заждалась тут.

Он помотал в недоумении головой, удивляясь самому себе, что незнакомая старуха имеет над ним такую власть. Он решил, что сейчас донесёт этот проклятый камень до бабкиной квартиры и пойдёт отпрашиваться у бригадира, чтоб лечь дома в постель и не вставать, пока не выздоровеет.

- Тут, в прихожей поставь, - Ойбек ввалил плиту к старухе и задыхаясь посмотрел ей в глаза. Их взгляды переплелись на короткое время, но потом бабуля с сожалением мотнула головой. -

- Ладно, подожди немного за дверью, сейчас я с тобой рассчитаюсь.

Он вышел в тамбур на четыре квартиры, бабуля закрыла дверь и копошилась там. Ойбек положил ладонь на шею и потянул её в лево-право, кости хрустели и гудели, наполненные бессильной усталостью. Лампочка на потолке погасла, он поднял руку и датчик движения включил её снова.

Дверь дальней квартиры открылась - вышла девушка в шубе и с мусорным пакетом. Но, увидев Ойбека, вернулась в квартиру и закрыла дверь. Через минуту оттуда же вышел высокий мужик в спортивных штанах и шлёпанцах.

- Чего ты тут трёшься? Кого ждёшь?

- Я эт тут бабшка, - Ойбек замялся, показал на дверь бабулиной квартиры, а мужик медленно наступал.

- Ты в эту квартиру?

- Да, я памагать, бабшка, нёс тижолый.

Мужик взял Ойбека за воротник, подтянул к себе.

- Слышь, зверёк, кого ты лечишь? Бабуля померла, там никто не живёт. Ещё раз здесь тебя увижу - шею сломаю. Понял?

На улице уже светлело и Ойбеку стало легче, жар спал и силы, кажется, возвращались. Единственное - ломота осталась во всём теле. Он шёл к своему подъезду, его окликнул двоюродный брат Бахтиер:

- Она кангирок килди⁵, - сказал он мрачно.

У Ойбека внутри всё похолодело. Сразу вспомнился его тяжёлый сон, когда он не мог добраться к ней сквозь большие сугробы. Он умоляюще посмотрел на брата. Бахтиер продолжил:

- Хаммаси йиксши, хамма саглом6.

Когда вечером Ойбек чистил неунимающийся снег, он обошёл вокруг дома и посмотрел на окна пятого этажа. Горели все, кроме старухиной квартиры.

1. Ойбек, проснись.

2. Я заболел.

3. Сука.

4. Обещание.

5. Мать звонила.

6. Всё хорошо, все здоровы.

Голоса в голове

Надя лягнула Николай Ильича в живот. Он заметался по кровати, испуганно забормотал:

- Что такое, Наденька?

- Да отключи ты телефон свой, - закричала Надя. - Ты оглох? Мне поспать сегодня дадут?

И вправду, на тумбочке ползал от вибрации и гремел "шестой симфонией" Шестаковича телефон. Николай Ильич, схватил его, по памяти нажал кнопку сброса и прервал входящий. Надя с рычанием перевернулась на другой бок и накрыла голову подушкой. В комнате было душно и одеяло показалось ему влажным и тяжёлым. Он ногами нащупал тапки, тут же на тумбочке отыскал очки и вместе с телефоном прокрался мимо детской кроватки на кухню.

Два пропущенных от абонента "Александр Сын" и пустое сообщение от него же. На микроволновке яркие салатовые цыфры электронных часов показывали 03:54 ночи. Николай Ильич налил себе в стакан воды и, глядя в тёмное окно на спящую улицу, перебирал варианты почему Саша звонил среди ночи. В стакане что-то плавало и он сплюнул в раковину. Собрался с силами и перезвонил. Трубку долго не поднимали и, когда Николай Ильич уже хотел остановить вызов, на том конце раздался хриплый голос:

- Папа, - Саша горько плакал и сложно было разобрать, что он говорил, - папочка, прости.

- Саша, что случилось, почему ты плачешь? - Николай Ильич старался сразу взять тон построже, чтоб остановить Сашину истерику, но при этом опасался разбудить Надю и малыша в соседней комнате. - Что произошло, скажи мне?

Дрожащий голос сына задыхался от слёз, но Николай Ильич разобрал его слова:

- Много людей умрёт, папа, скоро, очень скоро.

- Что за люди, Саша, почему они умрут? - на мгновение он почувствовал себя актёром в дешёвом сериале.

- Папа, мне плохо, очень-очень, - было слышно, как Саша сильно трёт себе голову ладонью, пытаясь прогнать наваждение. - Они все кричат у меня в мозгу, мне плохо.

Первая мысль, которая пришла Николаю Ильичу - отключить телефон и не реагировать на Сашину истерику. Он тёр переносицу и слушал всхлипы взрослого сына.

- Ладно, я где-то через час приеду, - он уже понял, что ещё не начавшийся день будет диктовать свои правила. - Ты мне откроешь? - В трубке слёзы. - Саша, сын, ты сможешь мне открыть дверь? - он повысил голос, чтобы добиться ответа.

- Да, папа.

Он приехал позже, через три часа, потому что Надя устроила настоящий скандал, кричала, что “если он сейчас уедет к своему придурошному сынку, то пусть и не возвращается вовсе”. При этом малыш истошно вопил из своей кроватки и Надя, схватила его, распахнула халат и стала пытаться кормить. Николай Ильич с виноватым видом смотрел на её большую красивую грудь с ровными коричневыми сосками и подумал, что в сущности он, видимо, и полюбил Надю из-за её груди, а больше в ней нет ничего такого, что связывало бы их. По батареям стучали разбуженные соседи, а Надя всё кричала, причём с такой ненавистью в голосе, что ему вдруг стало тошно от одной мысли, что с этим человеком придётся прожить до конца жизни. Николай Ильич молча оделся и вышел из дома.

Доехал он без пробок за полчаса. Парковался во дворе и увидел на лавке одинокую сутулую фигуру - тощий парень, давно не стриженный сидел согнувшись пополам, засунув руки глубоко в карманы куртки. Было в его позе что-то болезненное, отталкивающее, может даже пугающее. И, только когда уже выходил из машины, понял, что это сидит Саша. Они давно не виделись, хоть сердце Николая Ильича и болело за сына, он решил дать возможность ему стать самостоятельным мужчиной. А сейчас, увидев его со стороны, понял, что совершил ошибку.

- Саша, здравствуй.

Саша прижался к крупной фигуре и задрожал, как котёнок.

- Папа, прости, я больше не мог быть дома, поэтому и сижу тут.

Николай Ильич осторожно приобнял Сашу в ответ и почувствовал каждую косточку на плечах сына.

- Почему ты такой худой? Ты ешь вообще?

Саша грустно улыбнулся и отвёл красные заплаканные глаза.

- Поехали куда-нибудь, позавтракаем, - предложил отец.

Низкое утреннее солнце прыгало по стеклу машины, Саша щурился, утопая в мягком пассажирском кресле. Николай Ильич незаметно поглядывал на сына, как тот зажал ладони между колен и смотрит отрешённым взглядом перед собой; подбородок его был не аккуратно выбрит, а на плечах лёгкой чёрной куртки виднелась перхоть. Надо было о чём-то говорить, но Николай Ильич никак не мог подобрать слова.

- Как у тебя дела? Как на работе?

Саша не сразу понял, что говорит ему отец, но, когда наконец собрал сказанное им в конкретные предложения, замотал головой и махнул руками:

- Да, да, кажется нормально, - потом, спохватившись, что его могут не так понять, спешно добавил. - На работе хорошо и всё в порядке. Только вот…, - он замялся и лицо его снова изменилось, будто сейчас начнёт плакать.

При этом Саша начал покачиваться на сиденьи вперёд-назад и тереть ладонями колени. Николаю Ильичу стало неприятно в этот момент, даже немного брезгливо. Ещё он не понимал, надо ли заводить разговор о тех голосах в голове, про которые Саша говорил ему по телефону. Николай Ильич припоминал, что подобные сцены уже случались в их семье, но было это так давно, больше десяти лет назад, ещё когда была жива Сашина мама Лиза. Тогда в их доме часто говорили про какие-то голоса в голове, причём Лиза тоже утверждала, будто с ней кто-то говорит. Ну а потом, конечно же, и Саша подключился к этой игре. Но Николай Ильич тогда уже отдалился от семьи и, видимо, упустил что-то важное.

Они заехали в Макдоналдс и взяли два завтрака. Ели молча, не глядя друг на друга. Николай Ильич позвонил на работу и строгим голосом сказал, что будет только к вечеру и чтоб его подменили. У Саши на Щеке остался след от молочного коктейля и отец, послюнив палец, стёр пятно.

- Может, в парк? - предложил он, потому что ему самому надо было пройтись развеяться, да и с Сашей пока ничего не успели обговорить, а в таком состоянии его одного нельзя было оставлять.

Саша пожал плечами и спрятал глаза.

Людей в парке было мало, дорожки выметены а ларьки с мороженым и газировкой ещё не открылись. Они медленно шли по узкой аллее.

- Саша, так что там у тебя за голоса?

Саша не ответил, а отец продолжал:

- Скажи, мне надо волноваться? Может, - он подбирал слова, чтоб ни дай бог не задеть как-то сына, - к специалистам обратимся? Помнишь, ты же уже проходил курс? И тогда ведь стало лучше?

Саша в основном молчал, только иногда кивал и всё тёр голову. Николай Ильич увидел, как женщина открыла потемневшую будку кассы и вошла внутрь. Он наклонился у окошка:

- Приветствую, а аттракционы какие-нибудь работают?

Женщина стягивала свитер и застёгивала рубашку, но открыла дверцу.

- Во, а чего ж не будет работать? Всё работает.

Николай Ильич обрадовался и жестом показал Саше, мол всё отлично, сейчас прокатимся.

- Нам тогда на “Вихрь” два билета можно?

Эта же женщина из кассы пошла вместе с ними до карусели, вошла в будку управления и стала там что-то включать. Потом подошла и проверила как застёгнуты ремни у двух единственных пассажиров. Все остальные сиденья свободно болтались на длинных цепях, а Николай Ильич сел перед Сашей и, когда женщина отошла, тайно сказал ему:

- Можем креслами сейчас зацепиться и будет весело!

Но Саша был глубоко в своих мыслях и на эту фразу уже совершенно не отреагировал.

Высокое основание с железным гулом начало вращаться и потянуло за собой кресла. Мотор “Вихря” набирал обороты и поднимал их всё выше. Николай Ильич был рад своей затее как ребёнок, он смотрел, как под его ногами проплывают верхушки тополей со свежими яркими листьями, как становится точкой памятник погибшим войнам войны. У него было ощущение полёта и свободы, на миг почудилось, что он вот так сейчас может взять и улететь от всех проблем, от кричащей Нади, от глупой суеты на работе, от Сашиных голосов. Он повернул голову назад и сначала подумал что ему показалось, но сразу же понял, что нет - Саша раскрыл рот в ужасе и вытаращил глаза, будто кричит, но звука не было. Потом Саша резко запрокинул голову назад и подкатил глаза, изо рта его текла слюна.

- Остановите! Эй, слышите? Остановите немедленно! - Николай Ильич махал рукой и кричал кассирше, но гул мотора вместе с шумом ветра проглатывал слова, а женщина в это время слушала радио в будке.

Когда колесо уже почти остановилось, Николай Ильич расстегнулся и бросился к сыну. Саша почти наполовину торчал из кресла и его ноги волочились по земле. Освободив его от ремня, Николай Ильич взял сына на руки и перенёс на скамейку. К ним бежала испуганная кассирша. У Саши был приступ эпилепсии и он разметал руки в разные стороны.

- Скорую, скорее звоните, - кричал Николай Ильич, но тут же вспомнил что у самого есть телефон и он быстрее вызовет. Пока он набирал номер, кассирша стояла рядом и причитала.

- Господи, бедный. Что это с ним? Ох, не надо было ему кататься. И что за день такой начался сегодня? Самолёт разбился, передали, этот тут ещё в обморок падает. Господи, что за день?

Бес на причастии

Николаева не допустили к причастию. Такое с ним случилось впервые и оставшуюся службу он стоял в стороне, соображая что теперь ему делать.

Ситуация была глупая и неожиданная, он не мог и предположить, что с ним такое случится, а тут - на тебе.

Шла вторая неделя Великого поста. Женя Николаев исправно читал утренние и вечерние молитвы, по возможности ходил на все службы, на той неделе исповедался и причастился, да и в целом старался держать мысли и тело в чистоте - не сквернословил, не осуждал, не пил, не курил, не ел мясного. Бывали, конечно, мгновения, когда накатывала чёрная волна и хотелось сделать что-нибудь запретное, не вяжущееся совершенно с правилами церковной жизни, хотелось позвонить знакомым девкам и организовать встречу, но Николаев мужественно преодолевал искушения и с Божьей помощью через Иисусову молитву одолевал беса, пытавшегося его втоптать в грязь.

На завтрашнее утро он назначил себе непременно пойти на службу и причаститься. Вечером накануне домой с работы он попал поздно и сразу сел читать Покаянный канон, требуемый церковным уставом для совершения причастия. Старался читать на церковнославянском и не подглядывать в современный перевод, написанный под каждым стихом. Вот, он дошёл до места, которое звучит так: Кто творит таковая, якоже аз? Якоже бо свиния лежит в калу, тако и аз греху служу. Он остановился и перечитал ещё несколько раз эту строчку. Ему нравились такие уничижительные сравнения в собственный адрес. Ведь он действительно долгие годы жил как свинья, копошащаяся в собственном дерьме, делал только то, что нравилось его бренному телу, а о душе вспоминал изредка, когда становилось совсем гадко после очередной пьянки, или случайного секса с какой-нибудь совершенно омерзительной девахой. Вот тогда он и вспоминал, что, помимо плотского, есть ещё и внутренний мир, который призывает обратить на себя внимание. Именно в такой момент, после грандиозного праздника, на котором он перевыполнил греховную норму - алкоголь, наркотики, секс, драка, наркотики, секс - Женя пришёл в церковь. Бабуля из свечной лавки сразу побежала в алтарь за священником, видно на лице у Николаева было что-то такое написано, что сразу сообщало миру о великих проблемах. К нему вышел маленький улыбчивый отец Димитрий и, с отцовским добродушием, пообщался внимательно с Женей, несмотря на дикий перегар, от которого гасли свечи у икон. И, уже на следующий день, Николаев стоял на вечерней службе, растерянный, следил за стоящими рядом людьми и старался делать крестное знамение одновременно с ними.

Так постепенно он втянулся, выучил “Отче наш”, “Символ веры” и читал ежедневные молитвы. Ему нравилась эта жизнь, нравилась атмосфера в храме, запах свечей и ладана, голоса хора, особенно когда они затягивали “Святый боже”. Купил себе тут же в лавке книгу архиепископа Луки “Я полюбил страдание…” - ему понравилось название. Ещё на службу приходило много красивых девушек и женщин. именно в прихожанках было что-то притягивающее, возможно это от того, что они были одеты в длинные юбки и платки, поэтому приходилось распознавать женскую красоту только по округлости фигуры, или по плавности движений. Всё это было упоительно и открывало перед Николаевым радостные ворота в мир Бога.

Он вернулся к канону. Под стихом про свинью в калу была современная расшифровка и звучала она совершенно пусто и неубедительно: Кто совершает такое, как я? Ибо как свинья лежит в грязи, так же и я греху служу.

Не мало времени и сил ушло у него на вечерние чтения вместе с молитвами, ведь он не спешил, старался каждую фразу пропустить через сердце. Закончил он в первом часу ночи и уставший, но довольный лёг спать, поставив будильник на пол шестого утра, ведь в семь уже начиналась служба.

Справа от главных врат алтаря стоял дьякон, скрытый от людей тумбой с живыми цветами и монотонно читал утренние. В храме был полумрак, старушки разжигали свечи и входящие тщательно вытирали мокрые ботинки о ковёр у дверей. В левом углу у расписанной колонны уже был приготовлен столик и Николаев встал в очередь на исповедь. Настроение у него было приподнятое, он предвкушал как выйдет из храма через два часа обновлённый и чистый, как будет сохранять эту радость союза с Богом в сердце. Он вчера и сегодня утром перебирал свои грехи, которые мог бы озвучить и решил оставить в этом списке только гордость, потому что с момента последнего причастия больше грехов кроме гордости он за собой не мог вспомнить. К тому же ему не нравилось, когда кто-то очень долго исповедовался, да ещё и на бумажку при этом выписывал тысячи своих грехов. Особенно долго занимали священника разговорами женщины - нет, чтоб быстренько раз-раз и перечислила парочку грехов, так они начинают болтать, спорить, спрашивать советов, а огромная очередь стоит нервно сзади и все пытаются смирять свою ненависть к этой эгоистке, совершенно не думающей об остальных.

Из алтаря выплыл молодой незнакомый священник и двинулся в сторону ожидающих исповеди. Женя раньше его не видел. У батюшки было полное женское тело и он вальяжно взмахивал бёдрами при каждом шаге, на ногах его были кроксы. Лицо было оплывшее с равнодушными маленькими глазками, а бородка являла собой скудный клочёк жидких рыжих волос; вид он имел такой, что не только исповедоваться ему не хотелось, но и в самого Бога можно перестать верить, встретив такого священника. Но Женя, подумав всё это, тут же укорил себя за то, что прямо в церкви он наглым образом грешит и причём ни на кого-то, а на самого служителя господня, осуждая его. Придётся в список грехов на исповеди добавить и осуждение.

Тонким противным голосом священник помолился вместе с ожидающими и приступил к исповеди. До Николаева очередь дошла довольно быстро, но, пока он ждал, ему пришлось наблюдать за мужичком, который подходил по очереди к каждой иконе и, делая поклон с крестом, гавкал. Да, как настоящая собака, гавкал и крестился. Николаев читал, что это бес таких людей забирает в свою власть и теперь для этого мужика надо где-то искать редкого священника, который проведёт обряд отчитки и выгонит беса. Было действительно страшно наблюдать за этим человеком.

Когда подошла очередь Николаева, он быстро произнёс, стоя рядом с женоподобным батюшкой, что, мол, много гордился и осуждал, и замолчал, опустив голову. Священник тоже деланно помолчал, подкатил глаза и накрыл голову Жени епитрахилью. Пробурчав разрешительную молитву, он дал поцеловать крест и библию и спросил “Вы поститесь?”, “Да” - ответил Николаев. И тогда толстый священник, от которого к тому же пахло потом, сказал, что до причастия он Николаева не может пока допустить, что надо ещё поститься и больше молиться. Женя рассеянно закивал, он совершенно не ожидал такой развязки и обиделся не сразу на противного попа, а немного погодя, когда отошёл от исповедующихся и встал в стороне чтобы продолжить участие в службе - почувствовал себя чужим в этом месте. Почему его лишили радости причастия? Горечь подкатила к горлу и жгучая слеза застряла в глазу. В глубине храма приоткрылась дверь и поманила его на улицу, на чистый весенний воздух из душного закопченного помещения. Он так и сделал - развернулся и быстрым шагом покинул храм.

А отец Лука, любимый протеже настоятеля Илии потом ещё много лет рассказывал историю, как однажды исповедовал человека с двумя тенями за спиной.

- Смотрю, - говорил Лука, почёсывая жидкую бородёнку, - у мужичка того за спиной две тени на пол падают. Одна стоит на месте, а другая не спокойная, спаси Боже, дёргается туда-сюда. Я сначала грешным делом подумал что спросонья показалось мне, а потом нет, гляжу и народ косится на него, да крестится. До причастия его я на всякий случай не допустил, а он то в лице исказился, почернели глаза его - и пулей выскочил из храма.

- Да, бесы любят на службу ходить, - добавил дьякон.

Понюхай себя

Мы ничего о себе не знаем. И об окружающем нас мире тоже ничего не знаем.

Я недавно наблюдал за своей кошкой как она ходит в туалет. Хоть ей и приходится всю жизнь свою проводить в замкнутом помещении крохотной квартиры и есть только то, что дадут хозяева, тем ни менее рефлексы и врождённые навыки животного прослеживаются даже и у неё. Так вот, кошка, сходив в лоток по-маленькому, разворачивается и внимательно нюхает свою мочу, а уж потом начинает скрести лапой по плитке, имитируя будто она закапывает. Тоже самое и с калом - она, сходив, нюхает свой кал и понимает через запах своё состояние. Как на приборной панели вашей машины загорается лампочка “чек” если не всё в порядке и машину необходимо отправить на диагностику, а потом на ремонт, так и в этом случае - животное по запаху своего кала и мочи понимает, что с организмом, например, произошёл сбой и теперь надо съесть определённую траву, или отказаться от свежей крови убитого оленёнка и откусывать только те места, где её содержание наименьшее. У домашних питомцев ситуация гораздо хуже и начать лечить появившийся внезапно сбой организма на ранней стадии они не могут, так как в квартире не растут необходимые для очищения крови растения и тому подобные моменты. Запертым в квартирах питомцам приходится терпеть развитие болезни, пока не появятся внешние признаки и это не заметят бдительные хозяева, не понимающие по запаху кошачьего кала, что у их прелестной кошечки, например, почечная недостаточность. И только тогда, когда у неё в моче появится кровь, шерсть станет тусклой и клокастой, а её прежде весёлый нрав пропадёт и киса будет напряжённо сидеть на одном месте и грустно моргать глазами, хозяева повезут её в ветеринарную клинику и уже там ей будут колоть в тоненькие лапки различные препараты, брать из малюсеньких вен кровь для анализов и заматывать ей мордочку пледом, чтоб она не поцарапала или не укусила доктора.

Всё это я говорю к тому, что, по моему убеждению, человек тоже может определить состояние своего здоровья по своему калу или моче. Конечно, мы совершенно не умеем этого делать и у нас запах наших испражнений делится всего на две примитивные категории - это сильно воняет, или нормально как всегда. Как это глупо, иметь под рукой все ответы о себе и совершенно не пользоваться ими. Почему и когда нас заставили забыть, что мы люди земли, что мы плоть в первую очередь? Для чего мы должны стыдиться своих естественных потребностей и делать вид, словно мы не земные существа, а ангелоподобные и бестелесные. Но это не так. Мой бортовой компьютер сегодня два раза выдавал мне распечатку состояния организма. С великим вниманием и интересом я изучал содержимое данных, любезно предоставленных мне самим собой. Анализ густоты и вязкости выработанной субстанции рассказал мне о расшатанности моей нервной системы, а резкий запах, обжигающий слизистую, заставил задуматься о переходе с жареной и острой пищи на кашки. А, чтобы понять более подробную карту своего организма, необходимо заниматься изучением себя постоянно: прислушиваться к стуку своего сердца, принюхиваться к запаху пота и моче-калового субстрата. Но ведь нет, мы же воспитаны брезгливыми существами и всё произведённое собой срочно смываем в унитаз, а тело своё так усиленно трём жёсткими мочалками под струями горячей воды, что счищаем напрочь весь защитный слой кожи в виде водно-липидной мантии, а потом ещё натираем несчастные подмышки различными антиперспирантами и кремами. Это похоже на то, как если бы у нас появилась новенькая сверкающая иномарка, а мы её специально стали бы каждый день обливать грязной ржавой водой, да ещё никогда не чинили бы, если вдруг какая поломка.

Параллельно с моей исследовательской деятельностью возникла некоторая сложность: моя жена законная вместо того, чтобы наблюдать за собой и своим состоянием, принялась усиленно наблюдать за мной, своим мужем. Ведь не даром наши мудрые предки, жившие на гораздо более продвинутом уровне понимания себя, придумали поговорку, что в чужом глазу соломинку можно заметить, а в своём и бревна не увидеть порой. Вот жена и заметила во мне нечто, по её мнению, такое, что сильно её смутило и даже, как она выразилась, напугало. Она сказала что “меня надо показать доктору”, я говорю: “делайте что хотите, мне плевать”. Кстати, слюна тоже относится к разряду аналитических жидкостей, содержащих информацию о владельце.

А доктор этот, к которому меня привезли, оказался хитрый человек, но, надо отдать ему должное, очень умный и образованный, так что эта его хитрость проявляется в нём как харизматичная особенность. Кстати, его весьма заинтересовала моя теория про то, что наши выделения говорят о нас. Я предложил ему в качестве наглядного доказательства моей теории незамедлительно провести совместный анализ его организма, но он предпочёл воздержаться, такой он скромный. Зато разрешил мне остаться в клинике на несколько дней, чтоб подробнее обсудить мои идеи и у меня закралось подозрение, что он собирается писать книгу про мои открытия. Конечно, мне это очень льстит, но, я не могу не признать, что заслужил это, и что мои открытия по истине революционны. Мне пока что требуется много времени, чтобы научиться понимать всё, что говорит мой кал, но я не отлыниваю, а действительно подолгу изучаю этот вопрос, в мельчайших подробностях фрагментирую специфику и нюансы. Если честно, то чувствую себя первооткрывателем, на пути которого встаёт вся вселенная и препятствует, как было с Джордано Бруно, например. Так и мне - в дверь туалета беспрерывно стучат, со мной в палате отказываются жить и умоляют их отселить. В итоге мне дали одноместную с видом на мусорку во дворе и, хоть на ночь руки мои привязывают, днём мне всё равно удаётся уделить немного времени на свои опыты.

Игра в смерть

Наконец, дед умер.

Мы старались на похоронах не ржать в открытую, но мать издевалась надо мной и смешила всякий раз, когда никто не видел, или корчила рожи из-за чьей-нибудь скорбной спины, изображая зомби. Я несколько раз чуть действительно не раскололся и не засмеялся в открытую. Приходилось резко закрывать лицо ладонями и убегать в сторону, будто плачу, а сам пережимаю в этот момент себе рот, задыхаясь от смеха.

Папка наш, тот ещё дундук, действительно вздумал скорбеть - сморщил печальную моську и пустил слезу. Мы с мамой переглянулись дико и, если бы не люди вокруг, то покрутили бы у виска пальцами. Обычные люди нас вообще удивляют своей глупостью: нам сложно понять, откуда в них рождается сострадание, печаль и грусть. Это похоже на природную ошибку, ведь в борьбе за выживание состраданию нет места.

А дед лежал в гробу как гусар - напомажен, напудрен, причёсан волосок к волоску. Он, каналья, требовал себе дорогущий гроб, но мама сказала, что дорогой пусть покупает за свои деньги, мы же можем позволить только обычный из досок, обтянутых красной тканью, ну, может быть, рюшечки будут по краю идти, но не более того, ведь мы уже отложили критическую сумму на переезд и новый паспорт для деда. Он тогда, помню, обиделся, закричал, мол в тысяча девятьсот двадцатом его хоронили как маршала - везли до могилы на лафете, а потом ещё и в воздух палили из ружей, что в те времена вообще было страшной роскошью. И он действительно не врёт, потому что есть фотографии с тех похорон - это правда было масштабное и красивое событие: гроб был застелен цветами, как покрывалом, толпа вокруг абсолютно скорбная и многие с заплаканными лицами. Сейчас уже не так, и людей на похороны пришло мало и масштаб, конечно, гораздо мельче; ни о каком лафете и речи не стоит, мы с трудом договорились с таджиками, чтоб они вынесли гроб из квартиры и засунули его в перекрашенный автобус.

С могильщиками мы заранее обсуждали, чтоб они не рыли глубокую яму. Они говорят - без проблем, но придётся доплатить. Мы опешили их наглости - как, говорим, доплатить? Вам же меньше придётся работать, это вы наоборот должны с нас взять меньше денег. А они ни в какую. Мама тогда чуть не сорвалась на них, но я сжал её руку посильней и она удержалась в своём обличье. Но говорит, мол, давайте лопаты, мы сами выкопаем нужную яму. А те смеются, говорят, что никто не имеет право копать на территории кладбища, кроме квалифицированных могильщиков второго разряда с прибавкой на особо сложном объекте.

Единственное, что удалось деду из нас выбить - это оркестр. Музыканты, конечно приехали пьяненькие и где-то по дороге потеряли барабанную палку с войлочным набалдашником, но отыграли в итоге вполне себе пристойно.

Мне всё это представление было в диковинку и я старался запомнить нюансы и детали, мама всегда держалась рядом со мной и подробно всё рассказывала - для чего делается то, для чего это. Меня в семье особенно любили и оберегали. С младенческих лет я знал, что у меня будет большое будущее и те специальные знания, передаваемые мне дедом и его древними фолиантами, впитывал с трепетом и любовью. Сейчас мы остановились на рунических заклинаниях древних албанских стригоев, несправедливо уничтоженных лютым Князем Энвером Бледноруким ещё в четырнадцатом веке. Тогда, семь столетий назад, Мировой Синдикат Охоты на мертвецов подумал, что одержал победу над вампирами, но они не учли того, что самым старшим из тех, на кого они охотились было, по меньшей мере, от восьми до тринадцати веков от роду и огромный опыт, нажитый за такое количество лет, позволил им прибегнуть к замечательному ухищрению в виде “игры в смерть”. Именно это сейчас и проделывал мой дед, для того, чтоб его не заподозрили.

С кладбища мы вернулись домой весёлые и сели отмечать. Мама в лицах показывала стариков, пришедших проститься с дедом и это было невыносимо смешно - я катался по полу, схватившись за живот, и умолял её прекратить, иначе я просто помру прямо сейчас и ей придётся идти к могильщикам и снова с ними разговаривать. Но она, безумица, оперевшись на стул и изменив голос до неузнаваемости, произносила надгробную речь от лица тощей старушонки:

- Фёдор Палыч, дорогой наш товарищ, - говорила мама, - безвременно покинул нас. Он был образцовым человеком и примерным гражданином.

- Прекрати, мамочка, умоляю, - рыдал я от хохота.

- Нам грустно провожать его в последний путь, - не унималась мать, - но этот старый хрыч попил всю нашу кровь и сейчас лежит в этом дорогом гробу и потешается над нами.

Я так сильно не смеялся никогда. А папка сидел бледный и грустный с опущенной головой и только пил водку. А мама разыгралась не на шутку и я заметил дикий блеск в её глазах - так бывало, когда она планировала сделать что-то выходящее за рамки. Вот и сейчас она уставилась на нашего папку и мне ничего не оставалось, как поддержать её, к тому же я начинал испытывать голод.

Папка безропотно лежал на полу, а мы сосали его кровь - я впился в шею, а мама припала к руке. Тут главное вовремя остановиться, чтоб он не двинул коней. Папка у нас в этот раз попался хороший, хоть и малохольный - зарплату приносил в семью, жене не прекословил и меня не трогал. Но почему-то часто плакал.

Мы двое суток ждали сигнала от деда, но была тишина. На четвёртый день мама уже лезла на стену и предупредила меня, что ночью идём на кладбище.

Папку мы накачали водкой и оставили сторожить дом, взяли маленькую сапёрную лопату и противень из духовки (ничего другого не было), чтоб копать. Могилка была нетронута, дед словно не собирался вылезать. Мы уже грешным делом подумали, что как-то не так похоронили. Стали откапывать, светя тусклыми фонариками и провозились так несколько часов. Все перемазанные в земле и уставшие как собаки, мы наконец добрались до крышки гроба и, проломив в районе головы, вытащили доски. Дед лежал весь синий и совсем не живой. Мать стала нервничать, шлёпала его по щекам, приказала мне читать “заклинания воскресших”, при этом плеснула ему в рот папкиной крови из майонезной банки, но дед не реагировал. Так мы воскрешали к жизни деда до самого рассвета и, уже вытащив его из гроба наверх, заметили, что под пиджаком у него что-то топорщится.

Никогда я не смогу забыть мамин крик, от которого облетели листья на деревьях вокруг, несколько птиц упали камнем вниз, а мёртвые вздрогнули в своих прогнивших гробах и перекрестились. Из груди деда торчал короткий обрубок дерева и мне не надо было долго присматриваться, чтобы опознать осину, это проклятое дерево, у которого листья дрожат даже без ветра - оно стало источником безвозвратной гибели моего великого деда.

- Я убью её! Я найду её! Отец, клянусь, она не будет жить!

Мама говорила о той самой тощей старушке, которую ещё недавно пародировала с таким удовольствием. Как же мы не догадались, ведь она постоянно крутилась вокруг гроба, а мы расслабились и позволили ей оставаться с телом деда наедине.

К нам уже бежали охранники кладбища вместе с полицией и кричали грозно. Я сидел на куче свежей земли и осознание накатывало на меня - ведь теперь мне предстоит возглавить эту семью и держать слово на совете перед старейшинами, хоть мне всего ещё одиннадцать лет. Я не успел многому научиться, я даже не знаю сколько городов переходит в мою власть.

Мамины глаза налились кровью, она собиралась порвать охрану, но я жестом усмирил её, она повиновалась. Думаю, что, отсидев пару лет, мама спокойно выйдет, пухлая от крови сокамерников, и мы начнём новую интересную жизнь. Ведь впереди у нас долгие столетия борьбы за выживание.

Холерный цирк

Её звали Ромуальда Петросян. Она жила два века назад и умерла от вспышки холеры в скрипучем вагончике бродячего цирка где-то на востоке страны. Стойкий запах рыхлого лошадиного навоза, готового крошиться в руках, словно свежеиспечённый хлеб, густым туманом стелился над выцветшим некогда ярко-красным залатанным шатром, в котором не прекращалось шумное выступление, даже когда среди труппы пронеслась, как буря, печальная весть о преждевременной кончине бесподобной и всеми любимой Ромуальды. В крохотном городке, куда судьба забросила цирк на колёсах, не догадывались, что на центральной площади прямо у острого шпиля Башни Святого Великого Столпника Демида, под маской шумного балагана, расцвеченного весёлыми гирляндами, притаился умирающий праздник с отравленной улыбкой, и постепенно будет гнилым напомаженным ртом пожирать восторженных детишек, радостно хлопающих в звонкие ладоши, и их мрачных родителей в прокуренных рубахах, оправляющих своим отпрыскам накрахмаленные воротнички мозолистыми почерневшими от постоянного согбенного труда руками. Но пока что никто из горожан даже не представлял какую плату они понесут в покосившуюся кассу цирка за то, что всего навсего хотели после нечеловеческих работ сходить всей семьёй и посмотреть на бродячих артистов, вечных скитальцев и износившихся переносчиков радости. Никто не мог и предположить, что уже через несколько недель улицы города опустеют, под деревьями будут валяться окоченевшие тушки голубей, а кошки не станут хватать эту лёгкую добычу, потому что распластаются тут же с жёлтой пеной у рта. А в каждом доме за опущенными ставнями развернётся смертельная агония и родители не дадут напиться воды своим умирающим детям, потому что сами в ужасе и с выпученными глазами будут медленно уходить из жизни в соседних комнатах, царапая оштукатуренные прикроватные стены. Только мускулистые акробаты братья Жульбор, настойчиво умоляли ещё накануне установки шатра в городке, оставить это место и не навлекать посмертно проклятье на весь свой род, а отсидеться где-нибудь в пойме дикой реки, переждать страшную болезнь, уже начавшую проявляться внутри маленького цирка. Директор, непременно горбун, опирающийся на трость с рукояткой в виде головы собственной матери, отлитой из латуни заключёнными сибирских лагерей, где цирк однажды давал представления несколько лет подряд и с тех пор многие, кто выходил на свободу после мучительного заточения, примыкал к цирковому братству и начинал странствовать по миру в скрипучих вагончиках, осваивая новую творческую профессию; так, например, неугомонная пара клоунов Тис и Бис на самом деле выходцы из бывших уголовников, но прошло уже столько лет, что никто теперь не может вспомнить кто из них, Тис, или Бис, отсидел двадцать пять лет за убийство четырёх человек; а сами они на эти темы не любили болтать, они полностью посвятили себя клоунаде и в любое свободное время сочиняли новые номера, или репетировали уже готовую программу, доводя её до совершенства. Они обращались к директору не иначе как господин Клаус и никогда не смотрели ему в глаза, потому что, как утверждали старожилы, лучше не будить спящий ураган, пока он не погубил тебя. Так вот, директор вечером перед открытием цирка собрал всех своих сотрудников, общим числом в тридцать два человека и доверительным тоном настоятельно рекомендовал им всем держать свои поганые языки за своими гнилыми зубами, а иначе он церемониться не будет. И на этих словах у него, словно совершенно случайно, дрогнула трость в руке, с головой матери, и приоткрылось сверкающее лезвие, о котором никто не догадывался. Тогда все жутко перепугались и пообещали, что ни в коем случае не станут болтать в городе о том, что в цирке начинается холера. Даже старая Ромуальда, которую пришлось вшестером вытаскивать на руках из своего вагончика, (ведь она к тому моменту весила триста двадцать четыре килограмма и уже совершенно не ходила, потому что доктор Салес, странствующий вместе с труппой последние тридцать лет, предупредил её, что как только она попытается встать на ноги, опорные кости её ступней в это же мгновение превратятся в крошку и будут доставлять Ромуальде невыносимую боль до конца её дней) поклялась, что в этот раз тоже не станет рассказывать своим постоянным молоденьким ухажерам о том, что творится внутри цирка. Ей мало кто поверил, но в силу уважения к некогда великой женщине, чья слава облетела практически весь мир, все облегчённо выдохнули, даже не смотря на то, что к концу речи директора у неё на толстенных коленях уже сидел какой-то сладкий прыщавый юнец, а Ромуальда тяжёлой влажной ладонью гладила его бедро и что-то шептала ему на ухо. И первые представления прошедшие в этом крохотном городке, никогда не знавшем до этого ни шуток, ни смеха, ни запаха сладкой кукурузы и сахарной ваты всех возможных цветов - прошли под грохот оглушительных аплодисментов и несмолкающих восторженных возгласов. Лошади, которые вкатили на площадь вагончики, являющиеся домами для артистов, также принимали участие в представлении, но уже с бархатными красными сёдлами и пышными плюмажами. Была даже сморщенная слониха, про которую шептались, что некогда, ещё в юношестве, господин Клаус жил с ней как с женщиной и у них даже были слонята с человеческими головами, или наоборот, дети с хоботами, но все умерли много лет назад. Восемь обезьян, две из которых умели говорить и периодически подменяли конферансье, мистера Бежо, страстного любителя опиума. Пять собак, четырнадцать кошек, два енота, одна пипа суринамская, размером с бочку и человек - ворон, также считавшийся животным, потому что толку от него не было никакого ни при установке шатра, ни при запрягании лошадей - он постоянно сидел на крыше своего вагончика, который делил с одноруким фокусником, и грустно смотрел вдаль, щёлкая клювом. О смерти Ромуальды пришла весть прямо в середине представления и благодарная публика с умилением наблюдала, как на их глазах рождается настоящее искусство, ведь сами артисты, катающие много лет подряд эту программу по самым отдалённым уголкам земного шара, всё равно плачут искренними слезами, наслаждаясь собственной игрой. Но достопочтенная публика заблуждалась. Бедные артисты с густо набелёнными лицами рыдали во время своих номеров, потому что узнали, что умерла их наставница, их учительница и потрясающая волшебница Ромуальда Петросян в девичестве Зингершмидт. На момент её кончины ей было сто семьдесят четыре года, но выглядела она гораздо моложе и ей смело можно было дать сто два, ну максимум сто три года. Для того, чтобы описать все её достоинства и заслуги за долгую и насыщенную жизнь, необходимо будет нанять сорок профессиональных писцов и несколько лет подряд пересказывать самые яркие события из жизни этой женщины. А тут речь пойдёт только лишь о том, что после этого слезливого представления, когда разошлась шумная толпа и уставшие артисты мокрыми тряпками тёрли свои шершавые щёки, смачивая их прогорклым самогоном, господин Клаус зачитал нараспев последнюю волю покойной, уже начинавшей понемногу разлагаться. Послание было весьма коротким и неоднозначным, а именно в позолоченной открытке было выведено ровными буквами всего пять слов: “После смерти я хочу летать”. Никто из странствующих артистов в эту ночь не спал. Возле фургончика с покойной разожгли костёр и все, сидя прямо на земле, пели грустные поминальные песни и рассказывали забавные истории, которые их связывали с Ромуальдой. Даже человек - ворон в этот раз не сидел как истукан на своей злосчастной крыше, а подошёл к общему костру и, роняя крупные слёзы прокаркал что-то одному ему понятное. И, хоть цирк к тому времени стоял в городке всего неделю, но пятнадцать юнцов из местных жителей тоже с понурыми лицами угрюмо приблизились к фургончику, потоптались - помялись на одном месте, да разошлись по своим домам, где их ждали родители с тёплым молоком в стакане. А наутро в афише появилась новая строчка, в которой говорилось, что “Только сегодня и всего единожды жители безызвестного города смогут увидеть как человека отправляют в космос прямо из цирка”. Слухи поползли по городу, но к счастью о том, что в цирке кто-то умер никто не проболтался, и, поскольку господин Клаус считал что проводить похороны там, где ты выступаешь является худшей рекламой, да к тому же и скверной приметой, было решено вставить в программу дополнительный номер, чтобы убить нескольких зайцев сразу - выполнить волю покойной и проститься с ней без огласки. Ведь сами понимаете, что любая творческая профессия требует поддержания имиджа. И когда публика заполнила все скамейки, а желающих увидеть отправку человека в космос было так много, что очередь в несколько витков обвила башню собора Великого Столпника, крышу шатра стали скатывать под барабанную дробь и восторженным взорам открылось звёздное небо. Говорящая обезьяна объявила своим плаксивым голосом, что прямо сейчас взорам людей предстанет небывалое чудо и попросила приветствовать на арене великую и несравненную волшебницу княгиню Ромуальду Петросян! Зрители неистово заколотили в ладоши а из распахнувшегося занавеса выехала повозка, запряжённая слонихой и двумя лошадьми по краям. На целой куче живых цветов, сразу же окутавших своим ароматом весь шатёр, восседала огромная, как целый дом Ромуальда, а с боков её шестами придерживали акробаты и клоуны, чтобы она не завалилась. Ромуальда усиленно моргала большими глазами, растягивала рот в сладкой улыбке и приветственно махала публике обеими жирными руками. Никто не догадывался, что под платьем у неё сидели три брата карлика Валентин, Власий и Владимир - это они дёргали за нитки прикреплённые к векам Ромуальды, тянули верёвки, растягивающие углы её рта и с огромным усилием, поддерживая друг друга, поднимали тяжеленные ручищи покойной, изображая жизнь. Повозка остановилась посередине арены, слониху и лошадей отцепили и увели, а из кулис выкатили несколько тележек с динамитом и ссыпали всю взрывчатку прямо под Ромуальду. Карлики благополучно выбрались незамеченными в этой суматохе и, пока барабаны выколачивали тревожный ритм, обезьяна предлагала всем зрителям помахать напоследок великой Ромуальде, потому что больше её мы не увидим - так говорила обезьяна. Господин Клаус при полном параде и с многозначительной улыбкой, за которой он прятал свою скорбь, вышел на центр шатра с горящим факелом в руках. Отвесив земной поклон Ромуальде, он бросил факел в кучу динамита и отбежал вместе со всеми ближе к стенам. Взрыв прогремел, рассыпав тучи искр и окатив всех присутствующих волной горячего столба, который оторвал тело Ромуальды, как пушинку и вышвырнул его через открытый потолок шатра в звёздное небо. Публика ревела от восторга, топала ногами и обнимала друг друга. Это было поистине великое событие. И только зрители, которым не хватило место внутри и которые толпились вокруг башни Столпника, увидели, как сверху в сторону земли летит что-то гигантское и заслоняет собой полную луну. Это была Ромуальда. Острый шпиль башни пронзил её грудь и прошёл насквозь. Она всем своим гигантским телом повисла на башне, словно обнимая её крышу и прижимая к себе. Именно в этот вечер один из её малохольных любовничков, не выдержав смерти своей прекрасной Ромуальды, проболтался сквозь слёзы родителям, что в цирке холера и вслед за Ромуальдой начнутся новые смерти.

Умирающие люди, бредущие бесцельно через площадь с отвислой челюстью видели несколько раз у стены Башни Столпника поседевшего и тощего горбуна Клауса, он затуманенными холерой глазами смотрел ввысь, туда где висело тело Ромуальды и гладил холодной рукой набалдашник своей трости с изображением её головы вместо рукоятки.