Бабочки

Глава 1

Жалеете ли вы о чем–то в прошлом по–настоящему? О каком–то поступке, ни о мелочи. О таком поступке, который мог бы изменить вашу жизнь? Я, определенно. В прошлом, пять лет назад такой поступок погубил мою сестру. Отнял у меня её. Как бы повернулась моя жизнь, не сделав я того в тот день.

– Чего ты возишься, как копуша последняя?

Соня судорожно натягивала галошу, пытаясь удержать на одной ноге.

Соне девять, мне двенадцать. Август, только что прошел ливень вместе с грозой. На лето нас отвезли к бабушке с дедушкой. Мы обещали вернуться с прогулки к обеду. Наверное, когда мы уходили гулять, было примерно десять.

– Все, я готова. – на ней рыжеватый дождевик, рукава великоваты. Каштановые волосы, задорный взгляд.

– Ну и все, пошли.

Как сейчас помню, мокрое крыльцо и двор. Собака дрыхнет на цепи. Огород, грядки, которые представлялись мне словно флот прямоугольников–кораблей, застывших в океане на одном месте. Дорожка из досок огибала поле картошки, возле забора стояла ещё высокая елка. Пытался как–то залезть на самый верх, начал лезть под опасения сестры, она стояла рядом и смотрела, как я взбираюсь. По пути к верхушке встретил гнездо, а потом не нашел опоры и полетел вниз. Больно же тогда было.

В самом конец огорода громоздилась большая бочка с водой, туда присоединяли шланг и поливали, все, что вздумается. По правую сторону был курятник, и мы любили наблюдать за его обитателями через решетку, но сейчас нам было не до этого. Весь этот город напоминал мне собрание всех видов растений и овощей, не хватало только накрыть все это куполом, чтобы была большая теплица.

Сестра несколько раз поскользнулась на мокрых досках, а я в очередной раз обозвал её растяпой. На мои нападки, Соня хмурилась секунду, а потом забывала, будто ничего я и не говорил. Я мог всегда упрекнуть её во всем, в чем мне было угодно, это было несправедливо. И я представляю, какую обиду она порой могла испытывать, когда я в очередной раз называл её неумехой, или дурочкой, или копушей.

Мы подошли к забору в конец огорода, рядом была свалена навозная куча. Я отодвинул шифер, сначала пролезла сестра, потом я. Так мы оказались за оградой. Густые заросли, у Сони и у меня, после прогулок в таких местах часто чесались открытые участки кожи. Нам постоянно твердили о плющах, хвойниках. И я скажу: не зря. Очень неприятный зуд. Мы продрались через высокую траву, была развилка на речку, или дальше в дебри. Смысл быть на речке в не солнечный день. А лучше бы мы тогда повернули именно к ней.

– Ой, Гриша, смотри, гусеничка! – она пристально наблюдала за насекомых копошащимся в траве.

– Фу, ну и гадость. – гусеница исчезла под моим сапогом. Когда же я его поднял, вместо гусеницы было зеленое пятно.

– Ну зачем, Гриша?

– А почему она такая… уродская, – заявил я.

– Она хорошая! Была… Это ты плохой.

Мы продолжали топать в сторону леса. Ели, по мере нашего приближения, становились больше. Под ногами захрустели опавшие шишки. И тогда, точно не помню, когда мы свернули, но мы повернули туда, где раньше не гуляли. Вышли на какую–то тропинку в буреломе. Из мягкой земли торчали корни, пахло мокрыми деревьями. Тропинка сокращалась, пока мы снова не оказались в высокой траве. И, наверное, это я свернул не туда в определенный момент. А Соня просто побрела за мной, как за главным. Мы вышли к какому–то заросшему пруду. В нос ударил запах трясины. Я понял, что нужно повернуть назад, чтобы вернуться на знакомую нам тропинку. Я уже было хотел позвать Соню за собой. Она стояла под Ивой. Отодвинув лозу и переступив через овраг и корни, Соня находилась в углублении, в сырой яме.

– Смотри! Смотри! Куколки!

Прямо перед нами, на ветках и корнях висели несколько десятков коконов, из которых потом появятся бабочки.

– Только их не обижай. – сестра демонстративно встала напротив куколок, как бы закрывала их от меня.

– Больно надо. Пошли отсюда.

Куколки этих гусениц висели только там, в отдаленном укромном уголке, в который, чтобы попасть надо было пробраться через острые ветки. Мы все же вышли на свою «обычную» дорожку и отлично погуляли в тот день. Но то место с будущими бабочками мы запомнили и вернулись под вечер. Долго плутали и наконец нашли то место с прудом, ивой и коконами. Уже было темно. Мы отодвинули ветки, и увидели там слабое свечение. Что–то мелькало между корнями дерева. Это была пара бабочек. Их крылышки светились! Ярко и красиво! Будто в сказке. Края их крыльев переливались в желтовато–синеватом. Издали походило на каких–то магических светлячков. Одна даже села Соне на руку. Соня в ответ слегка дотронулась до неё пальцем, приглаживая. Это были первые ростки этих необычайных созданий. На следующий же вечер их стало больше. Теперь под звездным небом крутилось пять или десять синеватых кружков. Они порхали вокруг этой поляны, не смея соваться дальше. Будто здесь для них была благоприятная среда.

Я восхищался ими в меньшей степени, чем Соня. Но нельзя сказать, что во мне полностью не было удивления и какого–то запала наблюдать этих созданий. На фоне млечного пути они превращались в странствующие звезды, необычайных гигантов, что изводят небосвод.

Вскоре коконы появились не только в темном закоулке. Они висели на самых обычных ветках, не скрываясь от нас, словно уже привыкли. С каждым новым днем их становилось все больше. Звезды на небе уже не были в центре нашего внимания, теперь мы наблюдали, как поляна окрашивается в цвет ночного неба.

– Гриша! Вставай скорее, чего ты как копуша! – так стало начинаться каждое наше утро. Теперь же я стал объектом упреков моей младшей сестры.

Соне не терпелось в лес, к бабочкам. Мы оба ждали вечера, чтобы их увидеть, насладиться зрелищем. При свете солнца они обычные порхающие насекомые, но с луной они сверкали ярче мириадов звезд. Они переливались, как единое целое. Поляна была их закрытой экосистемой, из которой они не выходили.

Соня поднимала руки в стороны, и они садились на плечи, облупливали её всю. Вечером бабочки могли кружить над нашими головами или же сидели на деревьях, будто чего–то ожидая.

В один такой прекрасный вечер, вылупились оставшиеся! Вырвался свет огня. Множество огоньков застлали всю поляну, мы видели только ноги друг друга и слышали. Я слышал, как радуется сестра, как она подпрыгивает и зовет меня.

– Гриша! Как же красиво! – кричала она от радости.

Я был полностью согласен с ней.

Она ещё долго восхищалась вечерним парадом светового шоу. Со временем её радостные возгласы переросли в мольбы о помощи! Я не сразу расслышал, не сразу понял, в чем дело.

– Гриша, Гриша! Ай, мне больно, ай, больно!

Я начал продираться сквозь светящиеся крылья, осознавая, что сам чувствую покалывания на коже. Бабочки будто не пускали меня к ней. Я начал расталкивать кучи руками, и наконец увидел сестру. Она плакала, руки её были в язвах. И тогда до меня дошло, в чем причина жгучей боли. Крылья бабочки касались кожи, и появлялись нарывы, болезненные раны, кожу у нас обоих начало жечь. Боль не прекращалась, она только нарастала.

Я никогда не забуду её заплаканное личико. Как крылышки этих, на вид безобидных, созданий касаются её щек и проделывают новые кровавые порезы. Их касания можно сравнивать с ударом током. Я схватил сестру за руку и повел прочь через толпу уже не звезд, а сверхновых.

Боль стала не выносимой. Я потерял руку сестры, я слышал, как она кричит. Отгоняя от себя их крылья, я упал на землю и начал извиваться в истерики, как червь. Боль стала невыносимой. Из меня струями сочилась кровь. Они садились на меня, касались и каждое такое прикосновение словно ножом. Внутренности выворачивало на изнанку. Меня затрясло, все тело окаменело, я не мог сдвинуться, чувствуя невозможную боль. Крики сестры я уже не различал в порхании крыльев. Они оседали на мне десятками, сотнями. На секунду я исчез в их блестящем зареве, превратился в лучик света.

А потом, как по команде они начали улетать, покинули поляну, направились куда–то в сторону открытых равнин, к деревням. Я очнулся, вскочил на ноги. Поодаль лежало тело, покрытое светом. Я отогнал последних тварей и присел рядом с сестрой.

На её теле не осталось живого места, был ли этот кусок мяса моей сестрой? Я не мог её узнать. И только её одежда выдавала в ней мою сестру.

– Соня… – тихо со слезами проговорил я.

Я почувствовал, как слеза больно прокатилась по моему обезображенному лица.

– Соня?

В последний раз она двигала своей головой. Пару раз моргнула и перестала дышать. Я взял её за руку, или то, что от неё осталось. Она выглядела, как после продолжительно облучения радиации. Шапочка и сапожки смотрелись потешно на этом подобии человеческого тела. В дали виднелись угасающие столбы света. Рой направлялся, куда ему вздумалось.

Что если бы я решил, что наблюдать за коконами этих бабочек плохая идея, что если бы мы не свернули туда… Если бы Я не свернул туда. В то лето пострадали не только мы…

Я коя как нашел верную дорогу. Продрался через все эти заросли и плющи и вышел на ту самую поляну. Отодвинул те самые ветки, я ничего не нашел, ни следа. А мне так хотелось отомстить. За Соню. Сжать в руках несчастных куколок и превратить их в тлен.

Таких бабочек больше никогда не было, ни в следующее лето, никогда либо ещё. Они были единственные… Уникальный выводок.

Спустя столько лет, смотря на пролетающую бабочку мимо меня, я пугливо отстраняюсь, на меня накатывают слезы и паника. Как я потерял Соню? Мог ли я, и могла ли Соня назвать тех существ бабочками? Очень сильно сомневаюсь.