Аутофагия

Новая жизнь

Юля не могла оторвать взгляда от этого страусенка. Страусенок был игрушечный, пластиковый, с большими глазами и нелепым ярко-розовым хвостом. Он невозмутимо стоял на краю стола, глядя куда-то под потолок поплывшими от времени нарисованными глазами. Несмотря на свою броскую окраску, контрастирующую с главенствующим в кабинете бездушно белым цветом, этот страусенок почему-то казался таким же холодным и дезинфицированным, как медицинские инструменты, навеки запечатанные в прозрачном шкафу, точно в маленьком стеклянном мавзолее.

«Для детей, наверно, - подумала Юля отстраненно, пытаясь оторвать взгляд от игрушки, - Чтоб не пугались».

Она была бы рада посмотреть на что-то другое, но в кабинете было слишком много стекла и металла, с которых взгляд соскальзывал, точно обессилевшая осенняя муха, вновь и вновь возвращаясь к куску безвкусного розового пластика на столе.

Врач мяла в руках рентгеновский снимок, как-то по-особенному сгибая его в свете настольной лампы. Руки у нее были маленькие, но цепкие, и Юля ощущала некоторый душевный дискомфорт, когда они с треском сгибали измаранный густыми серыми пятнами целлулоид – точно это ее душа, сплющенная в листок, мялась и трещала в чужой хватке.

Юле почему-то захотелось задобрить врача, как хотят безотчетно задобрить школьного учителя. Словно это могло сказаться на оценке.

— Боли уже почти нет, — доверительно сказала она врачу, - Тошнота еще немного осталась и аппетита нет, но боль почти прошла. Иногда только так, немножко, в боку вот тут…

Врач не обратила на нее внимания. В своей хрустящей белой робе она походила на молчаливого жреца, пытающегося разобрать тайны ее, Юлиной, души в скоплении бесформенных кофейных пятен. Где-то за ширмой негромко прихлебывала чай медсестра, издающая иногда негромкий мышиный шорох. Пометавшись по кабинету, Юлин взгляд снова примерз к опротивевшему розовому пластику.

— Так… — врач перестала мять в руках хрустящий лист и с неожиданной осторожностью положила его на стол к прочим плоским человеческим душам, — Ну, Юлия Валерьевна, могу вас поздравить.

Юлин взгляд прыгнул в сторону, врезавшись в стол – перекидной календарь, два карандаша, пульт от кондиционера – потом метнулся обратно, споткнулся об игрушечного страусенка и беспомощно закружил вокруг него, как бы что-то нашаривая. Поздравить?

— С… с чем?

Врач улыбнулась. Эта улыбка как-то вдруг смягчила ее строгие контуры и даже невыносимо белый халат на какой-то миг перестал жечь глаза.

— Как с чем? С пополнением в вашем организме!

— А, вот это что… Значит, тошнота…

— Ну конечно, — врач ласково провела по ее запястью пальцем, палец у нее был мягкий и сухой, как ластик, — Вы скоро родите новую жизнь, Юлия Валерьевна. Вы пишите, Леночка? Гепатоцеллюлярная карцинома… Да. Стадия инвазивного роста с прорастанием в диафрагму… Вам дышать не тяжело, когда поднимаетесь?

— Да, - ответила Юля, — Немножко. Я…

— Так и должно быть, не переживайте. Пишете, Леночка? С прорастанием, да… Ярко выраженный опухолевый узел в подвздошной части, правый нижний квадрант…

— Кушинг? — спокойно спросила из-за ширмы Леночка, отставив чашку, в которой бултыхнулся чай с бледным полузатонувшим лимонным полумесяцем.

— Нет, без него. Обычная. Совсем обычную пиши.

Я должна что-то почувствовать, подумала Юля. Но ничего не чувствовалось, только над болотистыми низовьями души поплыл легкий комариный звон.

— Я… Можно спросить? — Юля зачем-то провела ногтем по трещине на докторском столе, точно пытаясь сгладить ее, залакировать своим прикосновением, — Я… А стадия?

— Стадия? – врач мягко приложила к ее карточке штампик, оставив на серой бумаге бледно-чернильный оттиск, — Третья-А, милочка. Я ваши снимочки еще Павлу Петровичу покажу, он точнее скажет. Да вы не волнуйтесь, не переживайте. Хорошая стадия, уверенная. И снимочек отличный. Я вас к районному онкологу запишу, чтоб вел и контролировал. Очень хорошая женщина, все хвалят.

Юля попыталась что-то ощутить, но все ее душевные трещинки, так долго нывшие в ожидании этого дня, прямо-таки зудевшие в коридоре, когда она ждала своей очереди в кабинет, вдруг пропали. Сгладились, залакировались.

Должно быть, врач поняла, что она чувствует, потому что на секунду оторвалась от карточки, которую покрывала злыми птичьими рисками.

— Что, неожиданно, да? Даже не знали?

— Нет, - сказала Юля, - Не знала.

— Для гепатоцеллюлярной карциномы это нормально. Ее на ранних стадиях редко выявляют, клиническая картина такая. Вы не переживайте, Юлия Валерьевна, вы радуйтесь. Семья у вас есть? Муж вот, вижу, записан…

— Да, муж. Мама.

— Детей нет?

— Нет.

— Ну и ладно, что нет, - врач ободрительно кивнула ей, - Даже лучше, что нет, правда? Смелее, улыбнитесь. Вам счастье пришло. Знаете, сколько тысяч о гепатоцеллюлярной карциноме молятся?

— Нет, - сказала Юля.

Соврала. Знала.

Выходя из кабинета, смотрела себе под ноги, но взгляд в последний миг скакнул вверх, точно пытаясь за что-то зацепиться, но зацепил лишь игрушечного страусенка с розовым хвостом, безразлично глядящего в потолок.

***

Юля жила возле Северного вокзала, возле онко-диспансера она могла сесть на восемнадцатый автобус, но ноги почему-то понесли ее прочь от остановки, вниз по Сибирскому тракту. Внутри было пусто, сухо, как под куполом зала ожидания, в котором диспетчер так и не произнес в громкоговорители какое-то важное объявление. Ничего не чувствовалось, только дребезжало внутри немножко от ходьбы и наливался справа под ребрами тугой резиновый мячик боли. Даже не болел толком, а так, напоминал о себе.

Октябрь, осень. Мимо нее вверх по Сибирскому тракту ползли машины, шелестя по мокрому асфальту обросшими желтой листвой покрышками. Ветер покровительственно-холодно трепал верхушки тополей. На углу проспекта Ямашева на Юлю внимательно посмотрел серый уличный кот – и убрался куда-то в щель, окатив напоследок тусклым янтарем.

Мне надо что-то почувствовать, подумала Юля, провожая его взглядом. Сейчас октябрь. Стадия третья-А. Это значит… Она зачем-то включила на мобильном телефоне календарь, но сосредоточиться на нем не смогла, числа поплыли по экрану, точно птичья стая над Волгой.

Войдя в прихожую, она мягко прикрыла за собой дверь, чтоб не лязгнул замок. Сняла отсыревшую куртку, пропитанную тонким запахом города, его водянистым синтетическим потом, поставила в угол ботинки. С кухни доносился резкий монотонный стук ножа по дереву, перемежаемый деловитым кастрюльно-колокольным звоном – мама готовила обед. Наверно, овощное рагу – сладким запахом болгарского перца потянуло…

Дима сидел в большой комнате перед компьютером, его большая рука мягко и почти ласково держала за спинку миниатюрную мышку, беззвучно ползающую по коврику. Юля почему-то запнулась на пороге. Когда-то она и сама себе казалась маленькой мышкой в его большой, ласковой и сильной, ладони.

Он обернулся на звук ее шагов, машинально, не сразу оторвавшись от работы, так что его глаза на секунду показались ей отражениями мониторов, испещренными пестрой буквицей. Но они быстро потеплели, прояснились, смахнули с себя приставшую электронную изморозь.

— Юль… — он как-то рассеянно улыбнулся ей навстречу, - Как ты долго. Чаю хочешь? Теплый. У меня вот печенье еще… Для тебя специально.

На тарелке золотилась россыпь маленьких сухих ромбиков – миниатюрные бубны. Он всегда покупал печенье с карточными мастями, но она чего-то не любила пики, трефы и червы, ела только бубны. И Дима заботливо выбирал их, оставляя специально для нее – маленькое подношение домашнему богу уюта, похожее на карточную взятку.

Она замерла в дверях, ощущая себя какой-то бесплотной по сравнению с ним, таким большим, теплым, незыблемо занимающим свое отведенное место в пространстве. Какой-то ненастоящей. Ей надо было найти специальные слова, потому что случай был особый, требующий особых слов. Это ведь что-то вроде ритуала. Не бронхит там, не отит. Нужно как-то особенно… Юля искала эти слова, но рука словно шарила по пустой книжной полке, ни на что не натыкаясь. Не было их, этих слов.

Тогда она просто улыбнулась ему.

— Знаешь, — сказала она, — У меня рак.

Он сам несколько секунд сидел как оглушенный, бессмысленно моргающий. Усваивал. Потом с ревом вскочил со стула и прижал ее к себе. Стиснул так сильно, что резиновый мячик справа под ребрами вдруг почти исчез.

— Юлька! Юлька! Юлька! — бессмысленно бормотал он, тычась теплым собачьим носом в ее холодную октябрьскую щеку, - Ах, Юлька… Ах ты…

Что-то он еще бормотал, что-то такое же бессмысленное, нежное, непонятное, а потом крикнул:

— Зоя Павловна!

Мать пришла с кухни, бесшумно ступая тапочками по линолеуму. В руках у нее была половинка болгарского перца, истекающая по срезу сладким прозрачным соком.

— Что шумите, молодежь? У меня там морковка уже…

— Рак. Рак, Зоя Павловна! Рак у нас!

Мама охнула, схватилась было за сердце, в ее руке хрустнул безжалостно сдавленный перец.

— Рак? Ой, Юлечка…

Она тоже стиснула Юлю со своей стороны, так, что даже рукав треснул. Только бы не плакала, подумала Юля. Не хочу, чтоб плакала.

— Я же говорила! — по мягкому и немного истертому, как старое полотенце, лицу мамы покатились бисерные слезы, — Я же говорила, что все будет, все получится… У тебя же это наследственное… Вот и отец твой… в девяносто втором… Фиброаденома… Ах как замечательно! Я же говорила… Какая стадия? Какая, Юль? Покажи справку скорее!

— Третья, - сказала Юля, — Три-А.

— Третья… Прямо как у отца твоего! А я уж хотела в церковь, свечку, значит…

Они обнимали ее, смеялись, что-то говорили, и Юля улыбалась им в ответ.

— Мама… Ну хватит, вы. Там у тебя лук горит… Хватит.

Ничего так и не почувствовалось. Ничего. Только скребло что-то тихонько там, внутри – будто листьями по асфальту.

***

Вечером пришли Горюновы – Вадим и Света. Пришли будто бы случайно, по случаю, но Юля знала, что они знают – Дима, конечно, не мог удержаться. Ввалились, мокрые, взъерошенные как воробьи, но отчаянно счастливые, пахнущие спелой осенью и молодостью. Принесли большую коробку с пиццей и какое-то чешское пиво со смешным непроизносимым названием.

Веселились весь вечер, воодушевленно, надсадно и даже как-то остервенело, как в славные, почти забытые студенческие времена. Рисовали на салфетках похабщину, кидались друг в друга пробками, звенели фужерным стеклом, рождая по всей квартире гулкое новогоднее дребезжание. Никто не говорил Юле, что это из-за нее, никто не провозглашал тостов, но она знала – из-за нее. Поэтому Вадим украдкой бросал на нее взгляды, не то похотливые, не то завистливые, маслянистые от выпитого пива. Поэтому Света украдкой сжимала ее пальцы под столом. Поэтому Дима накладывал на тарелку самые большие куски пиццы, приговаривая:

— А тебе побольше. Тебе углеводы нужны. Энергия. Без энергии, Юля, ничего не растет. Это же как закон биологии… Тебе нужно питаться, и ей тоже…

Ближе к полуночи Дима и Вадим допили пиво, потемнели немного лицом и ушли в магазин за водкой, спотыкаясь о разбросанную в коридоре обувь. Света разлила по фужерам остатки «Шардоне», бледно-желтые, как глаза больного гепатитом.

— За тебя, подруга. За твой… вклад в жизнь!

Выпили. Неприятно как-то пошло вино. Ничего внутри не освежило, только скопилось в какой-то полости, распространяя по телу неуютное сухое тепло. Юля выпила четыре фужера, но опьянения не пришло, только какая-то безжалостная четкость в глазах – как в кабинете окулиста, когда тебе в оправу вставляют непривычно сильные линзы.

— Третья стадия, да? — Света мягко положила руку ей на живот, — Боли еще нет?

Чужое прикосновение было неприятно – будто бы Света посягала на что-то, что принадлежит только Юле. Что-то очень личное, составляющее часть ее самой.

— Нет… Не очень. Так только, жмет немножко.

— Это хорошо, - со знанием дела сказала Света, - Значит, легко пройдет.

— А если нет?

— Ну, обезболивающие там, что еще… Онкологу скажешь, он тебе что угодно достанет, лишь бы росло по плану. Ты что, боишься?

Юля не знала, боится ли она. Прислушивалась к себе, но ощущала только едкую винную изжогу и тянущее ощущение справа под ребрами. Резиновый мячик будто ерзал на своем месте, не в силах найти удобное положение.

— Не знаю, — сказала Юля, — Может, и боюсь.

— Алю помнишь из управления?

— Кажется.

— Сестра у нее была… Лимфангиосаркома, — Света произнесла это слово так мягко, что оно показалось почти мелодичным, — Поначалу тяжело шло. Опухла вся, едва двигалась… А потом, знаешь, все очень легко решилось. Недели две, буквально. Притихла, успокоилась, улыбаться стала.

Света отпила из фужера, оставив на золоченом краю смазанный червячно-розовый отпечаток.

— Я не боли боюсь, - сказала Юля, зачем-то пытаясь сложить салфетку так, чтоб та идеально ровно легла в квадрат на скатерти, — То есть, я… Господи, не знаю. У меня до сих пор будто голова кругом. Отдышка и… Я как-то еще сама не привыкла, не поняла. Это же злокачественное образование, понимаешь?

— И что?

Юля растерялась. И что? В самом деле – и что?

— Я же умру, - сказала она негромко, будто пытаясь понять, как это слово прозвучит в пустоте большой комнаты, душной от выкуренных сигарет, - Умру ведь, Свет.

Света забрала у нее салфетку и бережно протерла от помады фужер.

— А мы что, нет?

— Вы… Вы же когда-нибудь потом умрете. В старости, может. Третья стадия – максимум год, я по интернету смотрела. Потом метастазы и эти… всякие.

— Не думай об этом, — мягко сказала Света, - Тебе сейчас не о себе думать надо. А о ней. О ней заботиться. Потому что ничего дороже у тебя нет и не будет, ясно? Не переживай, глупая, все хорошо пройдет. Может, каких-нибудь полгода – и все…

Юля закрыла глаза. Вина не хотелось, хотелось воды. Такой холодной, чтоб аж в висках заломило. А еще лучше – голову в ведро засунуть. Чтоб от холода, как от анестезии, онемели все зудящие в подкорке мысли и приглохло чувство, сосущее ее тонкие косточки изнутри. То самое, которое впервые поселилось в ней месяц назад, когда она обнаружила, что как-то незаметно сбросила за месяц четыре килограмма и, внутренне содрогнувшись, сняла с маминой полки тяжелый медицинский справочник…

— Что с тобой? — в глазах у Светы была тревога, — Сигарету дать?

— Нет, — Юля слабо улыбнулась, — Я же бросила, помнишь?

— Бросила… Тебе сейчас же полезно, наверно. Канцерогены всякие там…

— Не надо. Мне просто не по себе немножко. Надо привыкнуть.

Юля осторожно коснулась острым пальцем ее плеча. С непривычной осторожностью, как прикасаются к тяжело больному, проверяя, бьется ли еще пульс.

— У тебя депрессия, да? Не бойся, я слышала, что это у многих бывает. У каждого третьего или как-то так. Только не нервничай мне тут. Тебе спокойствие нужно и без стрессов. Стрессы на рост раковой ткани плохо влияют, я по телевизору слышала. Это нормально, слышишь, мать?

Юля слышала. Света была права, не от чего нервничать. Напротив, надо радоваться и благодарить проникнутый едкими автомобильными парами казанский воздух - за то, что зародил внутри нее клеточку новой жизни. Министерство здравоохранения уже который год озабоченно объявляет о том, что количество онкобольных неуклонно снижается, раз за разом обновляя выглядевшие когда-то незыблемыми статистические выкладки. Казавшаяся такой надежной фибросаркома сдает рубежи, глиобластома скоро станет музейной редкостью, а что до саркомы Юинга, врачи давно отчаялись ее встретить – канула в пропасть, как доисторические ящеры…

Октябрьская ночь страстно лизала оконное стекло, оставляя на нем прозрачные потеки. Пустые бутылки смотрели в потолок мертвыми зевами, точно брошенные обслугой артиллерийские орудия. Где-то в туалете протяжно и сердито гудела водопроводная труба - иная форма жизни, вмурованная в бетон и не знающая людских тревог.

Не хотелось рождать новую жизнь. Хотелось кататься на скрипучем троллейбусе, как в детстве. Глотать большими кусками восхитительно холодный пломбир. Тянуть Диму за рукав и смеяться, чувствуя его смущение. Сидеть на старенькой тахте вечером под лимонным светом настольной лампы. Вдыхать запах свежей штукатурки. Ругаться, ощупывая свежую стрелку на колготках. Протискиваться в очереди к метро. Ерзать ночью в кровати на жесткой подушке. Смеяться глупым шуткам Вадима. Хотелось оставаться в своей старой, привычной и уютной, жизни, а не служить питательным перегноем для какой-то новой, которая уже не будет Юлией Валерьевной Нишкиной.

— Я не хочу, — вдруг сказала Юля и сама обмерла, поняв сказанное, - Не хочу умирать.

Она всхлипнула. Жизнь уже поселилась в ней – незнакомая новая жизнь, которую породила она сама, плоть от ее плоти, кровь от ее крови. Тысячи новых клеток, живых, тянущих ее соки, стремительно растущих, набирающихся сил. Скоро эта жизнь вырвется из-под ее контроля, как цветок из-под гнета земли – уже самостоятельная, без ее, Юли, участия. До конца выпив силы, запасенные ею для себя за все двадцать четыре года.

— Ты чего? — Света напряглась, — Что ты говоришь такое, дура? Это же подарок! Это счастье, понимаешь? Не хочешь людям счастье подарить? Маме своей? Диме?

— Хочу, — Юля снова всхлипнула, — Только умирать не хочу.

Света помолчала – бессмысленно комкала в руках сигаретную пачку, не пытаясь ее открыть.

— Слушай… Ладно, это личное. Понимаю. Но как же… инстинкт? Инстинкт продолжения рода и все вот это вот…

— Не знаю, — тихо сказала Юля, — Кажется, нету у меня этого инстинкта. Просто… просто страшно и все.

— Это бывает. Только не реви, — Света сама как-то судорожно сглотнула и, отбросив сигаретную пачку, злым змеиным щелчком высвободила из ручки жало авторучки, покрытое чернильным ядом, — Вот тебе телефон.

На салфетку посыпались цифры – острые и угловатые, отталкивающие друг друга, незнакомые.

— Это… врач? – испуганно спросила Юля. Во рту стало липко от выделившейся слюны, разящей «Шардоне», но губы остались сухими, как старый линолеум на кухне, — Он поможет… избавиться от нее?

Света вздрогнула, роняя ручку обратно в сумочку.

— Что? С ума сошла? На третьей стадии прерывать уже поздно, ни один врач не возьмется. Есть, конечно, такие, что делают, но это чистый криминал, да и из-под ножа у них редко кто живым уходит. Это психолог. Тебе сейчас другие врачи не нужны. А вот нервы в порядок привести – это надо. И не думай больше о таких глупостях, ладно?

— Да.

Света улыбнулась. Видно, что через силу – будто у самой в горле на миг образовалась небольшая, но плотная раковая опухоль, мешавшая сглотнуть.

— Ну, давай, мать… До дна. За прекрасных дам!

***

Она представляла себе психолога молодым и приветливым – что-то вроде белозубого улыбчивого парня из рекламы зубной пасты. Но он оказался усталым мужчиной лет около сорока, с желтыми от табака пальцами и неряшливо выбритой шеей. Халат у него тоже казался каким-то несвежим, обвисшим, точно это была не ткань, а его естественный кожный покров, покрывшийся с возрастом морщинами и потерявший упругость.

— Садитесь, - сказал он, — Садитесь, Юлия Валерьевна, восемьдесят девятого года рождения, проживающая по адресу улица Воровского, пятнадцать…

Юля села. Нерешительно, неуклюже, как на гинекологическое кресло. В этом кабинете не было стекла и стали, тут вообще не было никаких медицинских инструментов, пугавших ее у онколога, только лишь стеллажи с книгами да старые папки с ветхими шнурками-веревочками. Может, поэтому психолог и не походил на врача, несмотря на свой халат. Скорее, подумала она, на библиотекаря из какого-то провинциального городка.

Она со страхом ожидала вступления и мысленно к нему готовилась. К вопросам, осторожным и настойчивым, как иглы для биопсии. К каким-то каверзным намекам и полутонам. Но никакого вступления не последовало.

— Боишься? – просто спросил он, поднимая лицо от бумаг. Глаза у него были ореховые, темные.

— Боюсь, — сказала Юля.

Под ребрами справа дернулось. Будто комочек новой жизни, подключившийся к ее кровотоку, распознал на вкус гормоны страха, устремившиеся по венам.

— Правильно, что боишься, — сказал мужчина с ореховыми глазами, — Правильно и вполне естественно. Что такое инстинкты – знаешь?

Юля почему-то вспомнила мятую салфетку и пустую бутылку из-под «Шардоне». Света тоже упоминала инстинкты.

— Знаю.

— Хорошо. Сейчас в тебе, Юлия Валерьевна, бьются два инстинкта. Насмерть, как дикие звери. Инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода.

— Продолжения рода… — Юля усмехнулась, — Что ж это за продолжение такое? Я понимаю, если бы ребенок… Он мой, он из меня. А это… Это же просто опухоль! Злокачественное образование! Злокачественное! Болезнь!

— Опухоль — это не ребенок, — легко согласился психолог, — И глупо было бы путать. Ребенок, каким бы желанным он ни был, всегда будет вашим лишь отчасти. Половина его генетического материала не состоит с вами даже в отдаленном родстве. Вы в некотором смысле - всего лишь цех по сборке хромосомного набора. А вот опухоль – другое дело. Раковая ткань основана исключительно на вашем генокоде. Пусть искаженном и подвергшемся причудливым деформациям, но всегда вашем. Разве это не делает вас ближе друг к другу?

— Опухоль — это не я!

Похожий на библиотекаря мужчина едва заметно улыбнулся. Наверно, слышал нечто подобное бесчисленное множество раз. От таких же молодых перепуганных девушек вроде нее. И от других, прочих. От нервных мужчин в хороших костюмах. От пахнущих кислой картошкой стариков. От ухоженных женщин и робких подростков. Рак жесток, но справедлив, как и подобает биологическому хищнику, у него есть предпочтения по возрасту, но он никогда не обращает внимания на социальное положение.

— Опухоль — это то, что создано по твоему образу и подобию, Юлия Валерьевна. Да, искаженное, утратившее идентичность оригинала, но разве все наше развитие как биологического вида – это не череда непрерывных трансформаций? Облегчающих выживание мутаций? В некотором смысле… Ты ведь знаешь, что Господь Бог сотворил человека по своему образу и подобию? В некотором смысле можно сказать, что человечество – это божественная раковая опухоль. Разросшаяся астроцитома высшего разума в терминальной стадии, если ты улавливаешь сарказм…

Юля не улавливала сарказм. Только злые токи разрастающегося комочка плоти в ее печени. Наверно, у него и зубы тоже желтые, подумала она, курит как паровоз, небось, то-то от него табаком разит. Интересно, курит потому, что нервничает, или потому, что сам хочет заполучить бронхогенную карциному?..

— Я в церковь как-то не очень.

— И хорошо, — психолог подмигнул ей своим темным глазом, — Тогда нам остается рассуждать на уровне материи. А материя – бесхитростная штука, Юлия Валерьевна. Упрямая и бесхитростная. Ею движут инстинкты. Инстинкт сохранения рода в том числе. Не вашего личного генетического материала. Нашего, человеческого, рода.

Похож на Чехова, подумала она. Только из-под несвежего воротника лезет Довлатов. Наверно, надо уйти. Но подняться она не успела, потому что психолог как-то по-особенному внимательно взглянул ей в глаза, примагнитив холодком к спинке стула.

— Рак — самое упрямое существо в обитаемой вселенной. Он цепляется за жизнь так, как никто другой. Сопротивляется лекарствам и облучению, смертельному для любых других клеток, завоевывает жизненное пространство, рассылает колонии-метастазы… У нас, людей, нет даже толики заложенной в нем жизненной силы. Мы увядаем, Юлия Валерьевна. Генетические болезни, множащиеся с каждым поколением, давным-давно сожрали бы нас с потрохами, если бы не этот маленький негодник-паразит, угнездившийся в наших потрохах, - психолог потер желтым табачным пальцем солнечное сплетение. Мягко, будто втирал туда мазь, - Ты знаешь, что когда-то давно, когда корабли плавали под парусами, многих моряков от голодной смерти спасали крысы? Те самые крысы, что прежде шныряли в трюме и воровали у них сухари. Когда припасы заканчивались и приходил голод, крысиное мясо спасало сотни жизней. Паразиты спасали своих хозяев. Так и с раком. Нам нужна его сила, его безудержная способность цепляться за жизнь, его неутомимость.

— Я… читала брошюры. И вообще…

— Раковая ткань — наш неприкосновенный резерв жизни, наш золотой фонд. Лекарство, которое дает нам как биологическому виду возможность стабильно существовать. Убивая своего носителя, рак спасает тысячи жизней. Что там у тебя, - он прицелился в нее пальцем, как ружьем, так, что даже комочек под ребрами на несколько секунд съежился, - Фибросаркома?

— Карцинома, — немного застенчиво сказала Юля, — Гепатоцеллюлярная.

— Замечательно! Твоя карцинома спасет тысячи жизней. Да что там тысячи – десятки тысяч! Твои клетки подарят надежду десяткам тысяч детей по всему миру, ты понимаешь? А ведь каждая раковая клетка – это ты. Это Юлия Валерьевна Нишкина, восемьдесят девятого года рождения, проживающая по адресу улица Воровского сколько-то там. Ты станешь не просто матерью, ты станешь подобием Большого Взрыва, расплескав себя по тысячам безжизненных планет! И ты говоришь, что не чувствуешь инстинкта продолжения рода? Этой новой жизни внутри тебя?

Нет, подумала с тоской Юля. Не чувствую. Ничего не чувствую. Ничегошеньки. Только страшно – и все.

- Спасибо, - сказала она, поднимаясь, - Вы мне очень помогли. Я пойду.

Он усмехнулся ей со своего места. Так и есть – зубы тоже желтые.

***

Жизнь ее менялась. Менялась странным образом, вроде бы и незаметно, а вроде и стремительно – как меняются контуры угольно-серых пятен на хрустящих листах рентгенограмм.

Дима окружил ее теплотой, но эта теплота казалась ей немного душной и раздражающей, как теплота синтетической блузки. Теперь он постоянно готовил ей завтраки, почти всегда что-то жареное и очень жирное. От жира ее мучила изжога и тошнота, но он всегда накладывал ей большую порцию. «Ты ведь похудеешь, - сочувственно говорил он, - Уже сейчас видно. Тебе надо кушать за вас двоих!». Она ела, а потом, улучив момент, извергала все съеденное в унитаз, находя в этом мрачное удовлетворение, будто лишала растущую внутри опухоль пищи. Нелепо, конечно. Если опухоль угнездилась внутри, она возьмет свое, так или иначе. Голодной не останется.

Дима стал нежен, как-то даже противоестественно нежен и раздражающе предупредителен. Он укутывал ее одеялом и целовал чаще обычного. Иногда, когда они вечером лежали в обнимку, смотря телевизор, он робко касался ее правого бока, скользя по нему пальцем – нелепая пародия на эротическую ласку.

— Как она? Шевелится? — осторожно спрашивал он, — Или еще рано?

Кажется, он ни черта не знал про онкологию, несмотря на то, что часами напролет рассматривал в интернете схемы с цветными изображениями разрастающейся раковой ткани. Даже секс стал каким-то другим, медленным и осторожным, будто он невольно боялся, что причинит вред созревающему внутри нее существу. От этого ее тошнило еще сильнее, чем от жира.

Мама приходила едва ли не каждый вечер, приносила фрукты и с нелепой настойчивостью заставляла ее мерить температуру - как в детстве. Еще она садилась на диван и мягко гладила ее по волосам, тоже очень осторожно. Так, словно Юля вновь была маленькой девочкой, подхватившей простуду. Только чай с малиной не предлагала – и на том спасибо.

— Поставили нас на учет все-таки. Два часа в регистратуре простояла… Но заполнили все быстро, как надо, я потом проверила у Марии Ильиничны. Говорят, по три миллиона каждому родственнику первой очереди, - мама, подражая кому-то, с такой интонацией произносила это «первой очереди», что Юле почему-то делалось смешно, будто речь шла об ордене первой степени, - Плюс онко-капитал, это еще от миллиона до двух, смотря по тарифу, плюс очередь с жильем подвинут…

— Три миллиона? — Дима фыркал из-за компьютера, - Малышевские по пять получили – это без налога.

Но маму не так-то просто было сбить с этой стези, на которой она уже успела основательно закрепиться, используя медицинские справочники и многоопытных подруг.

— У Малышевских лимфогранулематоз был, — отзывалась она уверенно, — Это реже бывает, там и расценки другие. Ну не переживай, Юлечка, карцинома – это тоже хорошо. Я у сестрички в отделении спрашивала, говорит, в двадцать четыре года это очень редко бывает, чтоб гепатоциллюлярная была, обычно куда позже… Кстати, помнишь Аллу Сергеевну, свою учительницу из младших классов? Я ее вчера в управлении встретила. Очень просила тебя в школу зайти, сфотографироваться. Там у них стенд какой-то, что ли, они там твою фотографию повесить хотят…

Забота, которой ее окружали, казалась липкой, как ком жира со сковородки. Иногда Юле казалась, что опухоль внутри нее питается этой заботой, впитывая из нее все то количество углеводов и аминокислот, которые нужны для полноценного развития и хорошего роста.

— Совсем забыла! Люду Богуцкую недавно видела, помнишь, сестру дяди Мишину? — мама опять гладила ее по голове, — Она просила тебе привет передать. Говорит, ни секунды в тебе не сомневалась, слышишь? У тебя и в детстве вид болезненный был, бледный…

— Да, хорошо. Я… потом.

— Выглядишь ты слабенько, Юль. Может, на работе уже больничный оформишь? Что тебе мотаться туда-сюда, силы тратить, а?

— Отпуск дают с четвертой стадии, - устало говорила Юля из-под одеяла, — А у меня третья-А. В следующем месяце, может…

На работе тоже все изменилось – совершенно без ее, Юлиной, просьбы или участия. Через день после того, как она занесла в отдел кадров свой больничный с внушительной треугольной печатью онколога, все уже были в курсе. В какой-то миг она стала для всех не Юлей и не Юлией Валерьевной, а Юлечкой. Главный бухгалтер стала угощать ее вафлями, желтоватыми, как пальцы психолога, а руководство по какой-то надуманной причине наградило ее премией. Ей уступали дорогу на лестнице, не разрешали поднимать тяжести и пропускали без очереди в столовой. Все это было искренне, без наигранности и фальши, но принимать эти знаки внимания Юле было все противнее. Словно она принимала взятку из грязных бумажек, которую стыдливо суют ей в сумочку. Взятку от жизни – сытой, спокойной и спелой жизни, решающей кроссворды, смеющейся в переулках и курящей на лестничных площадках.

Жизни, которую Юля, кажется, уже ненавидела.

***

Света поняла все сразу. Приехала через полчаса с бутылкой коньяка и какими-то фруктами. Раздеваясь в прихожей, она бросила в сторону Юли взгляд, то ли встревоженный, то ли оценивающий.

— Минус шесть килограмм, — сказала Юля, чтоб сделать ей приятно, — И боли уже постоянные.

Света взяла ее за руку и попыталась сказать что-то утешающе, но особенно ничего не вышло – глаза скользили куда-то в сторону. Как у нее самой в кабинете врача. Пили на кухне, как-то неуклюже, наспех, не умея, потому коньяк рождал в голове не опьянение, а бесполезную тяжесть.

— Школьные подруги в сети пишут, — Юля со злостью вмяла пальцами в рот кусок бледного банана, — Поздравляют. Желают легких… легкой…

Не смогла закончить – зубы свело.

Света осторожно взяла ее за рукав.

— Ну ты полегче, что ты… Ты проще как-то к этому… Ты ведь…

— Что я? — Юля подняла от столешницы тяжелый и покачивающийся от коньяка взгляд, — Начало новой жизни, да? Мать тысячи жизней? Ты знаешь, как мне от этого тошно? Меня будто тысячи крыс грызут. Вылезли из-под палубы – и грызут! Какая я им мать? Я им еда. Корм!

— Какие крысы? – бормотала испуганно Света, — Господи, Юль, да что ж ты такое…

— Мать дачу себе возьмет. В Ключищах, восемь соток. С насосом. Дима пока еще не решил. У меня совета спрашивает.

Под ребрами трепетал, впитывая ее злость наравне с углеводами, теплый комочек. Еще не рожденная жизнь, набирающаяся сил. Эта сила уже заявляла о себе – громко, требовательно. Теребила ее вечерами из-под ребер, то ли ластясь, то ли покусывая. Ворчала, не упокоенная, среди ночи, заставляя рыдать на кухне, давясь ибупрофеном.

— Потерпи немного, Юль… — Света судорожно стиснула ее ладонь, — Потерпи ты, ну. Сколько там осталось, месяца четыре?

Юля ощутила на глазах злые коньячные слезы.

— Телефон дай, — приказала она.

— Что? — Светины глаза стали похожи на две лужицы на скатерти, — Какой еще телефон?

— Номер. Можешь тут, на салфетке. Я знаю, у тебя есть.

— Ты чего?

— Я не хочу. Буду прерывать. Врач нужен.

— Это… Это же незаконно на твоей стадии! Это преступление, Юль. Тебя…

Юля обнажила зубы – то ли улыбка, то ли оскал.

— Преступление? Ну и что они мне сделают? Убьют?

— Нет, но…

— Или я сама! – она схватила кухонный нож, тупой, с пластиковой ручкой, - Слышишь? Сама вырежу! Не хочу… не хочу новую жизнь! Пусть сдохнет эта жизнь внутри меня! Сдохнет! Не хочу…

Она выронила нож и зарыдала, колотя ладонью по влажной банановой кожуре.

— Не хочу!

Света смотрела на нее какое-то время, потом резко выдохнула и достала из сумочки ручку.

— Салфетку дай.

Эти цифры были другими. Они капали на бумагу медленно, одна за другой, будто Свете приходилось силой выжимать их из себя. Наверно, поэтому они казались такими по-детски угловатыми. Но Юля смотрела на них, затаив дыхание.

— Не говори, что от меня. Просто свяжись. Он скажет, что дальше.

— А… надежный?

Света мрачно усмехнулась.

— Говорят, что да. Ну, пока. Домой надо – в магазин еще…

Она молча оделась и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Юля этого даже не заметила – сидела, впившись глазами в испещренную чернилами салфетку.

***

— Снимки у вас?

— Да.

Он принял плотный конверт, так осторожно, точно там могла быть взведенная бомба. Ощупал зачем-то узловатыми тонкими пальцами. Тоже не похож на врача, подумала Юля, бессмысленно мешая в чашке остывший кофе. Уставший, с фиолетовыми жилками на веках, какой-то дряблый, неловкий…

В кафе было прилично людей, но ей все равно казалось, что окружающие неотрывно смотрят на них. Что взгляды их подобны рентгеновским лучам, которые безжалостно высвечивают сквозь серые пятна ее души маленький, уже обросший кровеносными сосудами, комок плоти в ее печени.

Он посмотрел снимки, быстро перебирая их пальцами. Серые пятна на хрустящем целлулоиде, должно быть, не казались ему абстрактной живописью, как для Юли. Он понимал их, эти пятна. Знал, чего они хотят от нее.

— Так… Ясно, — он сложил снимки в конверт, конверт опустил в чемодан.

— Что-то можно сделать?

Хотела спросить спокойно, но хладнокровия не хватило – зубы звякнули друг о друга, как ложечка в кофейной чашке.

Он нахмурился. Потер пальцами свои веки с фиолетовыми жилками. Устал, поняла она. Устал уничтожать жизнь. Эту прущую наружу, прорастающую внутри человеческих тел, наглую, хищную, злобную и мучительную жизнь. А ведь не похож на убийцу, как она представляла…

— Не знаю. Судя по всему, у вас четвертая-А. Метастазы в регионарных лимфатических узлах, выраженная печеночная недостаточность, сформировавшийся узел…

— Но у меня третья… - растерянно пробормотала она, - Третья!

- Четвертая, - произнес он спокойно, - Именно поэтому нельзя терять времени. Операционное вмешательство мы, конечно, не рассматриваем. Но есть другие пути. Опустите руки под стол. Вот так, да. Не волнуйтесь, на нас не смотрят. Ропивокаин, экстимия, лейкостим, карбоплатин… Все нелегальное, понятно, достаем из Швеции. Просто спрячьте. Инструкция там есть.

Она скомкала пальцами хрустящие бумажные блистеры с твердыми вкраплениями таблеток.

— Это поможет?

Он покачал головой – спокойно и медленно, как бронзовый китайский болванчик, давно познавший жизнь с высоты каминной полки.

— Это не лекарство. Настоящее лечение начнется позже. Вам нужна химиотерапия. Первый этап – восемнадцать курсов. Будете приходить по адресу, что я вам дам, три раза в неделю. Каждый курс – восемьдесят тысяч. Вас устраивает?

Она вспомнила Диму, нежно гладящего ее по животу. Маму, проводящую рукой по волосам. Желтоватые вафли из бухгалтерии.

Подавитесь вы этой жизнью! – мысленно рыкнула она, ощущая, как судорожно бьется в груди сердце, тоже комок плоти, но горячий, стонущий, слабый, отчаянно желающий жить наперекор всему. Сожрите эту жизнь, или пусть она сожрет вас! А я… нет. Нет у меня никакого инстинкта, и дарить вам жизнь я тоже не хочу.

— Все устраивает... доктор. Тут в конверте шестьдесят, я…

Она не успела передать ему конверт. Потому что за ее спиной вдруг что-то лопнуло, и сквозь оглушительное дребезжание стекла по кафельному полу вдруг разбежались тысячи сороконожек, гремя тяжелыми подошвами. Испуганно вскрикнула официантка, опять что-то разбилось – и все это случилось так быстро, что Юля не успела даже испугаться. Вокруг вдруг оказалось много людей в темно-синей форме, деловито разбегающихся кругом, точно метастазы, много осколков, много света – всего очень-очень много.

Человека напротив нее как-то удивительно ловко свернули, скрутили и вжали в пол, он даже не кричал, только громко и судорожно дышал. Юля попыталась смять в ладони конверт и блистер с таблетками, но чьи-то большие пальцы, налитые злой суконной нежностью, уже держали ее за запястье. Какое-то хитрое нажатие – и кулаки открылись сами собой, роняя на засыпанный осколками и залитый кофе пол невесомые белые бумажки.

Их почти сразу кто-то поднял. Бережно, как раненых птиц.

— Так-так, Юрий Альбертович, так-так… Экстимия? Карбоплатин? Ну и ну. Какая интересная находка! Где бы вы могли такие таблеточки раздобыть, уж не в аптеке ли?

Человек сдавленно дышал, уткнувшись лицом в замызганный пол.

—Не хотите говорить? Может, думаете, что отделаетесь двести двадцать шестой дробь один? Нет, Юрий Альбертович, не отделаетесь. Потому что тут у вас вырисовывается совсем другое. А знаете, что? Сто двадцать три прим. Проведение искусственного прерывания онкологического плода. Удивляюсь я вам, Юрий Альбертович. Могли бы жить, как человек, людей спасать, а вы… Ну что, стоило оно того? Много вам преступления против жизни принесли? Поднять его. В машину.

Юля попыталась встать, но не пустили. Держали ее мягко, почти ласково, но так, что даже рукой шевельнуть нельзя. Заботились, суки. Опухоль под ребрами тревожно задрожала – тоже, наверно, чувствовала страх. Не понимала, что как раз ей ничего не грозит. Маленькая глупая жизнь.

— Ну здравствуй, - человек опустился за стол напротив нее. Смотреть ему в глаза было тяжело – слишком темные – Юля и не смотрела, — А ведь я знал, что скоро вновь тебя увижу, Юлия Валерьевна. Как впервые увидел, сразу понял. Надеялся, что не придется, да уж куда там… И вот потянуло тебя, а? Ни к чему, стало быть, мои слова не привели?

Юля всхлипнула.

— Чтоб тебя самого рак сожрал! — выдохнула она, внутренне корчась от собственного бессилия, — Я все равно эту заразу изведу, понял? Вырежу, вытравлю, вырву… С корнем вырву, если понадобится! С мясом!

Он покачал головой.

— Не любишь ты жизнь, Юлия Валерьевна. Такая молодая – а не любишь. Грустно это. Жизнь надо любить во всех ее проявлениях. Кто жизнь не любит, того она наказывает, это понимать надо. Особенно тебе. Ну, — он вдруг поскучнел, разом утратив к ней интерес, и отвернулся, — Давайте. Чего уж тут…

Юля ожидала, что на нее наденут наручники и поволокут, но вместо этого ее мягко оторвали от стула и опрокинули на носилки. Миг – запястья и лодыжки оказались прихвачены плотными эластичными бинтами. Ни боли, ни возможности пошевелиться. Юля застонала, отчаянно напрягая все мышцы, едва не разрывая себя пополам. Не получилось – кто-то уже прижимал к ее локтю прохладный хоботок шприца. В голове что-то сладко запело, по пальцам прошел слабый прерывающийся ток. И Юля почувствовала, что ее клонит в сон. Тяжелый и спокойный сон, лишенный тревог и сновидений.

— К-куда… - едва выдохнула она, — Куда вы меня?

Сопротивляться было бесполезно, ее тело уже начало обмякать. Но она сопротивлялась. Может, потому, что жизнь безнадежно упряма в любых своих проявлениях.

Кто-то остановился над ней. Лица она уже не видела – все вокруг стремительно серело, превращаясь в разнородные пятна – как на ее рентгенографиях.

— Туда, где вы не сможете причинить никому вреда, Юлия Валерьевна, — сказал этот человек, — На сохранение.

По глазам мазнул яркий свет фонарика, озарив веки радужно-розовым рассветом, и последнее, что вспомнила Юля, прежде чем растаять в этом свете окончательно – нелепого пластикового страусенка с ярким хвостом…

Своя ниша

Брошенная Вадькой винная бутылка угодила точно в борт песочницы и лопнула, точно ручная граната, усеяв грязный песок изумрудными осколками своих внутренностей.

Бутылка была уже третьей. Или второй?.. Я попытался вспомнить. Первую мы взяли в гастрономе возле вокзала, это я помнил отчетливо. Ее распили из горла, прямо на ходу, прихлебывая едкую, из каких-то синтетических ягод выдавленную, жидкость вперемешку с майским воздухом. Вторую взяли часом позже, на углу, когда решили с Вадькой обосноваться на старой детской площадке. Значит, все-таки вторая. Или…

Вадька несколько секунд задумчиво разглядывал россыпь бутылочных осколков. Он уже порядочно набрался, у него и взгляд сделался тоже немного бутылочным, мутно-стекленеющим, но на ногах еще держался крепко, такого двумя пузырями плодово-ягодной дряни не срубишь. Костистый, тощий, состоящий, казалось, из сплошных острых углов, он часто выглядел бледным и болезненным, но в то же время обладал живучестью какого-то хитрого гриппозного штамма, способного противостоять всем известным антибиотикам.

— Эволюция… — пробормотал он, удовлетворенно разглядывая бутылочные осколки, - Многие ее считают доброй волшебницей и благодетельницей, но как по мне, это старая хитрая сука.

Я не сразу понял, к чему это он – сам порядочно успел набраться. Но больше чем вином я был пьян воздухом – тем свежим майским ароматом, который вливается в грудь с каждым вдохом, наполняя тело сладчайшим нектаром. Он был столь силен, что затмевал даже вонь обоссанной кошками песочницы, на краю которой мы сидели, и дрянного вина. Он пах жизнью. Он пах свободой. Он пах так, как должен пахнуть майский воздух, когда тебе двадцать лет, упоительно и тревожно. Поэтому я не сразу понял, что несет Вадька.

— Эволюция — это хитрая сука, которой не терпится с нами покончить.

Это было в характере Вадьки – говорить неожиданные вещи. Иногда мне казалось, что внутри его тощего тела просто срабатывает какой-то пиропатрон, выстреливая наружу острыми осколками случайных фраз. Иногда эти осколки собирались в стихотворные строки, тоже зазубренные и прошибающие насквозь, иногда били вслепую, зло расчерчивая небо, но на самом деле случайными они никогда не были. Я это понимал – может, потому и был одним из немногих, кто имел право считать себя Вадькиными приятелями.

— Чем тебе эволюция не угодила? Если бы не она, ты бы был хвостатой обезьяной.

Я почти тотчас пожалел о сказанном. Взгляд Вадьки воткнулся в меня, точно тяжелый гвоздь. Точно в грудину.

Может, снаружи Вадька и казался несуразно тощим и болезненным, но под его бледной оболочкой таилась огромная сила. Толика той силы, заключенная в стихи, пронзала людей насквозь подобно оболочечным пулям, вытряхивая их внутренности и лишая возможности дышать. Стихи у Вадьки были острыми и угловатыми, как он сам. Они не мелодично звенели, как серебряные струны, нет, они были другими. Они каркали голодными воронами, визжали раздавленными кошками, скрипели ржавой жестью и стучали отдаленными винтовочными выстрелами. Тяжелые, страшные стихи, рожденные не знающей успокоения злой силой.

— Хочешь сказать, что эволюция – это благо? — осведомился Вадька вроде и небрежно, но как-то вкрадчиво. Будто хотел убедиться, что я и верно всей ногой наступаю на ловушку, под которой уже топорщатся загодя заточенные острые колья. Будь я менее пьян, вовремя сообразил бы отвернуть в сторону.

— Ну конечно. Где мы бы были, если б не она?

— А что такое эволюция ты помнишь?

Внезапный вопрос. Общаясь с Вадькой, на такие вопросы натыкаешься сплошь и рядом, как на коварные рыболовные крючки. Такие же острые, как он сам.

Я уже был на крючке, хоть и не ощущал этого.

— Улучшение. Нет, не совсем так… — я попытался собрать растекающиеся винными пузырями мысли, — Самосовершенствование. Изменение вида для придания ему наилучших черт…

Вадька насмешливо сплюнул в песок.

— Представление идиота. Никого эволюция не улучшает и никого не совершенствует. Это школьники так думают. Эволюция – череда последовательных мутаций, цель которых – максимально приспособить биологический вид к системе и условиям, в которых он существует.

— Ну, допустим. И что это меняет?

— Когда ты в последний раз спасался от хищника? От настоящего хищника? Льва там, пантеры?..

— Смеешься?

Вадька осклабился, вырвал у меня из руки бутылку вина и сделал долгий, тягучий глоток.

— Уже соображаешь, да? Эволюция по своей сути довольно простая штука. У нее нет высшей цели, нет мотивов, нет благородства или желания защитить. Это биологический процесс, ужасно сложный и в то же время невероятно примитивный. Единственное, что она может – повысить – повысить шансы биологического вида на выживание в своей естественной среде обитания. Не улучшить. Не усовершенствовать. Просто максимально приспособить к окружающим условиям.

— А про хищников – это ты к чему?

— Когда-то, миллионы лет назад, мы были слабыми и тупыми животными. Эволюция терпеливо обтачивала наш геном, с каждым поколением делая сильнее. Быстрее, ловчее, живучее. И главное – умнее. Превращала нас из кома протоплазмы, который вынырнул из мутных глубин первичного бульона, в хитрую бесхвостую обезьяну. В то, что называется человеком.

— Допустим, — я по-прежнему не понимал хода Вадькиной мысли, — Вроде все верно.

Вадька поморщился. Если сперва моя глупость забавляла его, то теперь начала раздражать.

Иногда мне казалось, что он в душе презирает меня. За мягкотелость, когда-то не позволившую мне поступить в литературный наперекор родителям, за уступчивость, за отсутствие той самой злой и беспокойной силы, которая вилась в нем самом. Силы, которой он готов был скормить все на свете, включая собственные тощие потроха.

— Это и было верно, — буркнул он, — Миллионы лет назад. Но мы оказались слишком хитрыми обезьянами. За миллионы лет умудрились подточить основание той системы, которой были созданы. Изобрести чит, не предусмотренный эволюцией. Найти дырку в коде.

Я кивнул, хоть ничего толком не понимал. Умиротворенный густыми майскими сумерками, я мог вечно сидеть на истертом бортике песочницы, слушая Вадькины разглагольствования. И даже его ядовитый сарказм сейчас не мог меня всерьез уязвить.

— Система устроена просто, — он усмехнулся черными от вина губами, — Проще некуда. Она отбраковывает слабых, не давая им возможности сделать свой вклад в общий генофонд. Автоматическая мясорубка, торжество бездушной рациональности. Если тебя съел хищник или ты отравился – значит, иди нахер, ты и твой генокод. Так это и работает.

— А что за чит, о котором ты говорил?

— О! — Вадька улыбнулся, покачнувшись на бортике, как большая пьяная птица, — Это самое, бля, интересное. Мы умудрились сломать систему. Заменили все биологические аспекты социальными. Больше не требуется быть самым ловким и зорким, чтобы набить живот. Не нужно быть самым быстрым и внимательным, чтоб скрыться от опасности. Не надо быть даже самым сильным – твоя сила не скажется на твоей зарплате. Общественный социальный договор. Ты можешь быть разжиревшим куском офисного дерьма с геморроем, который пялится по десять часов в сутки в ящик из пластика и стекла – и все равно внесешь свой вклад в общий генофонд. В офисных коридорах не водятся хищники, а в супермаркетах не продают ядовитые плоды. Ты не умрешь от гангрены, уколовшись канцелярской скрепкой и не разобьешься насмерть, упав со стула. Чертовы хитрые обезьяны обманули систему!

Мне хотелось промолчать. Я слишком хорошо знал Вадьку, чтобы понять – офис он упомянул не случайно. Это тоже было частью его язвительной, не знающей снисхождения натуры. Узнав о том, что я устроился на работу в банк, он лишь поморщился, но с тех пор не упускал ни одного повода уязвить меня этим. Сам перебивающийся случайными заработками, сдающий свои стихи за бесценок каким-то литературным альманахам и контркультурным журнальчикам, вечно голодный и оттого вдвойне злой, он скорее натянул бы петлю на свою тощую шею с острым кадыком, чем повязал на нее галстук.

Такой уж он, Вадька, подумал я отстраненно, весь из острых углов. Может, потому и не живется ему спокойно. Вечно у него внутри что-то топорщится, вечно все против перьев, наперекор, назло… У него и стихи такие – будто он бредет по бескрайнему осклизлому осеннему полю и от бедра, не целясь, остервенело палит в небо из пистолета, будто желая попасть в Бога…

— Но обезьяны зря считали себя самыми хитрыми, — Вадькины глаза по-волчьи сверкнули в сгущающихся сумерках, — Они обманули систему, но не поняли очевидного. То, что раньше защищало их, теперь стало работать против них. Эволюция, эта хитрая сука. Она не оставила нас в покое.

— Да?

— Нас больше не убивают саблезубые тигры и простуда. Теперь у нас есть кое-что другое.

— Что? Рак или…

— Почитай статистику, — Вадька усмехнулся, подняв вверх острый бледный палец, - Психов стало больше, чем когда-либо, количество самоубийств бьет все рекорды, а депрессию объявили самой опасной болезнью Европы. С чего бы это?

Я пожал плечами. Разговор стал мне надоедать, тем более, что я не вполне понимал его направление.

— Время такое. Войны где ни попадя, преступность, инфляция… Вот люди мозгами и едут, каждый по-своему. Что странного?

— Вот! — Вадька почему-то торжествующе усмехнулся, будто я наконец, тыкаясь вслепую, вдруг нашел верный ответ, - А почему едут?

— Потому что… черт, что за глупый вопрос? Потому что соображают, что происходит.

— Что ж, может, ты и не самая хитрая обезьяна, но и не самая тупая. Да! Потому что соображают! Начиная понимать, насколько паршиво устроена жизнь, они запускают часовую бомбу у себя в мозгу. Тут! — Вадька ткнул пальцем себя в лоб, — Все настоящие философы или свихнулись или покончили с собой. Настоящие поэты сдохли от передоза. Настоящие гении вышибли себе мозги. Как только ты понимаешь, что такое жизнь – ты хочешь поскорее с ней покончить! Это понимание убивает тебя изнутри, уничтожает тонкую материю нервной ткани. Оно смертельно опасно. Как вирус, даже хуже.

Я начал понимать, куда он клонит, и это меня не обрадовало. Напротив, по желудку распространилась неприятная, колышущаяся зыбь.

— Значит, опасность – в мысли?

Вадька звучно рыгнул, отставляя наполовину опустошенную бутылку.

— Наконец-то дошло! Человек мыслящий – это человек страдающий. Смертельно больной, хоть и не знающий об этом. Вот тут сука-эволюция и протянула нам руку спасения. Показала выход.

— Какой? — рефлекторно спросил я.

Вадька несколько секунд разглядывал меня незнакомым взглядом, будто испытывая на прочность. Он был чертовски пьян, даже языком с трудом шевелил, но взгляд у него был тяжелый и холодный. Неприятный, царапающий взгляд.

— Сытость, — кратко ответил он, — Вот самая надежная защита от мысли. Сытый человек не способен соображать. Набив брюхо, укрывшись в тепле и безопасности, он возводит вокруг себя стену, защищающую его от дурных мыслей. От всех мыслей вообще. Отгораживает себе в мироздании уютный закуток с гостиной.

— Это глупо, потому что…

— Сытость мгновенно усмиряет поток мыслей. Сытый человек не размышляет о сущности жизни, о бытии, о душе. Если он о чем-то и размышляет, так это о котлетах, ремонте машины и новом телефоне. Едва лишь ощутив под ногами стабильность, человек вцепляется в нее изо всех сил, пытаясь накопить подкожный жирок. Защитный слой от мыслей. Теперь понимаешь, какую шутку с нами сыграла эволюция? Если хочешь спокойно жить, говорит она, отжирай пузо и превращайся в тупой овощ, который пялится в телевизор. Иначе собственные мысли будут терзать тебя беспощадно, вырывая из души кровоточащие куски. Превращайся в придаток к телевизору. В тупое жвачное существо, способное рассуждать только о бифштексах и марках коньяка. Тогда жизнь пощадит тебя.

— Но…

Вадька хищно осклабился.

— Именно поэтому поэт должен быть голодным. Чтобы не обрасти жиром. Не позволить жизни усмирить себя, как домашнюю собачонку. Поэт – это не тот, кто тискает стишки в книжонки, Дим. Поэт должен быть лютым. Злым. Беспощадным. Чтоб впиваться обществу в разжиревший, покрытый целлюлитом зад, заставляя его испуганно вскрикивать и верещать от боли. Не давать ему свернуться в комфортном коконе, деградировав до состояния бездумной протоплазмы.

Вадька говорил сквозь зубы, зло, и злость эта пронизывала точно радиация, оставляя в костях холодную тяжесть. Сейчас он выглядел не на двадцать, а на все сорок, несмотря на юношеский еще пушок.

— Что это ты вообще начал? — осторожно спросил я, — Про эволюцию?

Вадька криво усмехнулся.

— Отец… - неохотно обронил он, — Опять пластинку завел. Стихи – это хорошо, говорит, это для души, но нужная крепкая работа. Диплом, сука. Получи образование, чтоб иметь кусок хлеба, а там уж и пиши себе… Эволюционируй, Вадик! Для него это эволюция, понимаешь? Он даже не догадывается, что эволюция хочет превратить тебя в бездумный кусок сала, обтянутый брендовой оберткой. Не задумывается об этом. Пялится в телевизор и квас свой тянет, от самого уже квасом несет... Наверно, он уже эволюционировал…

— Если нужна работа, я могу… немного… У меня сокурсник экспедитором работает, говорит, есть пара мест, можно по двадцатке в месяц поднимать свободно и…

Вадька полоснул меня взглядом, острым, как бутылочные осколки. Полным искреннего презрения.

— Иди ты нахер! — с трудом ворочая языком, пробормотал он, — Может, еще в офис позовешь? Бумажки, блядь, перекладывать? Нихрена ты не понял, Димка, нихрена… Это жир на тебе нарастает, понял? С того самого дня, когда на экономический пошел. Хотел, как помягче, да? Диплом, сука, конечно… Тоже эволюционируешь со временем. Брюхо отпустишь… Кроссворды там, телевизор…

— Ну и сиди голодным, — огрызнулся я, задетый, — Грузчиком подрабатывай, пока стишки кропаешь. Может, до тридцати дотянешь, пока цирроз не свалит. Зато как поэт! Есть, чем гордиться! Не сдался!

Вадька вяло мотнул нечёсаными патлами.

— Не бзди. В июле в Минск поеду. Макс там закрепился, к себе зовет. У него гитара, у меня – стихи. Будем по кабакам выступать, уже решили. Не офис, конечно, но десятку в месяц иметь можно.

Мне вдруг сделалось тошно. Не от выпитого вина – от всего вокруг. От покосившихся ржавых конструкций, на которых мы сидели. От грязного песка, перемешанного с бутылочными осколками. От темных махин жилых домов, обступавших нас со всех сторон. Испещренные разноцветными огнями-окнами, сейчас они казались холодными айсбергами, в которые вмурованы тысячи мерцающих человеческих душ.

Тогда я запрокинул голову и стал смотреть вверх. Ночной небосвод был усеян мелким лунным сахаром звезд, их рисунок гипнотизировал, взгляд невольно пытался обнаружить закономерность в этом слишком сложном для восприятия узоре. Я невольно напряг зрение, пытаясь разглядеть, не видно ли среди мерцающих точек других, неподвижных и темных, но, конечно, ничего не увидел, слишком уж стемнело. Но я знал, что они там есть – висящие в пустоте над нашими головами металлические виноградины, молчаливые и холодные.

— Знаешь, — сказал я вслух неожиданно для себя, — Мне кажется, ты неправ, Вадька. Человек становится туп не тогда, когда приходит сытость. А тогда, когда ему больше нечего открывать, некуда идти. Наши предки не были тупы, они рвались покорять неизведанные земли и материи. Открывали законы мироздания, вырывали зубами тайны у природы, рвались вперед и вперед, как голодные псы. На нашу долю просто ничего не осталось. Все земли открыты, все биологические виды изучены до последнего лишайника. И мы… Мы застоялись, Вадь. Слишком долго сидели взаперти на этом шарике, тупея от скуки. Посмотри наверх! Это звезды. Миллиарды миров, мириады планет…

Вадька что-то неразборчиво пробормотал, но я не обратил на него внимания. Эта новая мысль, подстегнутая прохладным душистым майским воздухом, беспокойно и вместе с тем сладостно заворочалась внутри.

— Нам надо лишь вырваться туда, в этот безбрежный звездный океан. И тогда у нас снова появятся направления и цели. Тысячи целей, тысячи направлений. Мы снова станем голодными, и этот голод будет вечно вести нас вперед… Нам помогут «эти». Да, сейчас они молчат, но они не мертвы, я знаю. Они просто ждут. Может, когда мы дорастем до их уровня или что-то еще… Если «эти» смогли, значит, сможем и мы, понимаешь? Звезды будут наши. Вся вселенная будет наша! Не согласен? Вадька?

Вадька не отвечал. Обернувшись в его сторону, я увидел, как он, схватившись за турник, мучительно выгибается в конвульсиях, извергая из себя черную винную слизь.

***

Я не помнил того момента, когда «эти» стали «этими». Простительно для шестилетнего мальчишки, которым я тогда был. Зато я запомнил много других вещей, волнующих и странных.

Запомнил ужас на мамином лице, ставшим вдруг каким-то полупрозрачно-восковым прямо посреди новостной передачи. Я испугался, что она подавилась косточкой и едва не заплакал, но она не подавилась, она слушала речь диктора, превратившуюся в торопливый сбивающийся клекот. Этот клекот состоял из непонятных мне взрослых слов, сбивающихся в какую-то несъедобную кашу.

Сотни неопознанных объектов... Траектория непонятна… Тихий океан… Всем сохранять… Нет оснований считать, что имеется опасность… Молчание в радиодиапазоне… По данным радарного наблюдения… Штабы гражданской обороны… Сохраняйте спокойствие… Военно-воздушные силы уже взяли под контроль… Эти объекты имеют искусственный характер, но не демонстрируют агрессивных намерений…. Объекты… Эти…

Еще я хорошо запомнил танк, появившийся в нашем дворе неподалеку от гаражей. Танк был восхитительно большой и сердито ворчащий, а вот солдаты, окружившие его, какими-то маленькими и растерянными. Танк глядел пушкой в небо, точно собирался стрелять по облакам, что заставляло меня по-детски смеяться, представляя это.

Взрослые в один момент вдруг сделались растерянными и какими-то подавленными. Когда они говорили друг с другом, то тоже поглядывали в небо и втягивали голову в плечи, словно боялись дождя, который вот-вот начнется. Разговоры тоже были беспокойными и быстрыми, как телевизионный клекот. Эти объекты… Говорят, расползаются… Уже над Европой… Да, молчат… Если бы хотели напасть, конечно уже бы… Эти странные… Эти… Эти…

Так они и стали – «эти». Не «пришельцы», не «чужие», ни «инопланетники» - просто «эти». Мы словно отгораживались этим словом от неба, как зонтиком. А потом как-то так вышло, что иначе «этих» называть не получалось – привыкли. Может, не совсем сразу, но за четырнадцать лет… Танк со двора пропал куда раньше.

«Эти» молчали. Они не подавали сигналов, они не атаковали, они не излучали радиации, даже почти не двигались. Просто висели над нашей планетой – несколько сотен огромных стальных виноградин идеально круглой формы. Когда стало ясно, что войны не будет, с ними попытались установить связь, сперва осторожно, потом настойчиво, но все равно без всякого результата. «Эти» не хотели говорить. Они не реагировали на радиосигналы, игнорировали специальным образом закодированные световые вспышки и не обращали никакого внимания на хитрые изображения, которые показывали им проекторами с вертолетов. С тем же успехом с «этими» можно было пытаться строить диалог на языке глухонемых. Впрочем, наверняка пытались…

«Эти» оставались равнодушны и немы. Если они нас изучали, то делали это так незаметно и ловко, что невозможно было сказать, что именно их интересует. Если спали, утомленные межпланетным перелетом, то мертвым сном. Как бы то ни было, с ними стало происходить то, что обычно и происходит с вещами, которые не представляют ни пользы, ни интереса. О них стали забывать. На протяжении года «эти» удерживали позиции в прайм-тайме всех каналов – даже молчащие, «эти» представляли собой интерес. Потом их как-то исподволь сместили с главных мест, заставив конкурировать с новостями о лондонском биржевом кризисе и авиакатастрофах. Человечество, как ребенок, быстро забывает свои игрушки. Еще несколькими годами позже новости о них ютились среди неурожаев в Бразилии и второстепенных футбольных матчей.

У нас и без них было много новостей. Пакистан и Индия вновь обменялись ракетными ударами – три тысячи человек погибло. Очередной теракт в Берлине. Новая вспышка гражданской войны в Индонезии. И вновь китайской ракетой сбит корейский самолет…

«Эскалация конфликта», «провокация, повлекшая за собой значительные жертвы», «безоглядная агрессивная экспансия», «тревожная дестабилизация», «неприкрытая конфронтация» - я быстро учился узнавать смысл все новых и новых взрослых слов, произносимых телевизором.

Теракт в Иерусалиме – третий за неделю. Взрыв бомбы в Бейруте. Гражданские волнения в Венгрии. Перестрелка на мексиканской границе. Интервенция в Перу… У нас всегда находились более интересные новости, чем новости о двух сотнях стальных шаров в небе над Тихим океаном.

Я пошел в школу и уже закончил ее – а в новостях так толком ничего и не изменилось. Поступил на экономический, пойдя на уступки родителям. Начал встречаться с Ирой. Потом с Татьяной. Потом был май – тот самый разговор с Вадькой, потом он куда-то пропал, да и тревожный запах мая притих, оставив меня среди множества личных и учебных проблем, которые я суетливо пытался решить, потом родители купили дачу и надо было помогать, потом я с грехом пополам закончил новую книгу и даже почти пристроил ее, потом…

А затем вся эта цепь бесконечных «потом», из которых состояла моя жизнь, вдруг распалась. Потому что «эти» заговорили.

Без предупреждения и подготовки, без вступительной музыки. Просто изрыгнули на всех возможных диапазонах в эфир свое сообщение на шести самых распространенных языках, почти мгновенно обошедшее весь мир. Его перепечатывали и транслировали так часто, что многие, включая меня, в конце концов запомнили его наизусть. Не очень-то и длинное оно было. Говорят, сейчас даже учеников заставляют зубрить его на память:

«Галактика – огромное, сложно устроенное и подчас небезопасное пространство, богатое жизнью и ресурсами. В нем миллиарды планет и тысячи живых видов, но всякое разумное существо понимает, сколь хрупок может быть баланс, если идти стезей бездумного и неконтролируемого потребления. Мир и прогресс в галактике возможны только при высочайшей организации и координации всех мыслящих видов, их вовлеченности в общее дело.

Именно поэтому конгломерация разумных видов основополагающим принципом сосуществования полагает принцип всеобщности. Не важно, какого уровня технического прогресса достиг биологический вид, неважно, каким газом он дышит или к какой силе тяжести привык – он всегда сможет внести свой вклад в общее дело, вклад по-своему бесценный для общности разумных. Помните, даже малые формы делают большое дело!

Сегодня, после пятнадцати солнечных циклов изучения мы рады сообщить, что жители Земли вправе наконец занять свое законное, утвержденное природой и биологической формой, место среди прочих жителей галактики, принять участие в совместном созидании во благо прогресса. Пусть человечество еще не достигло того уровня управления материей, который привычен многим другим, это не значит, что его положение среди разумных рас будет ущемлено хотя бы в каком-то роде. Нет, напротив.

Мы приглашаем вас не как ведомых или младших братьев, а в качестве полноценных партнеров, наших товарищей, и сделаем все возможное, чтобы облегчить ваше наискорейшее вхождение в лоно галактической жизни!»

Кажется, было больше, но все я не запомнил. Да и неважно, в потоке насыщенных пиететом и смазанных метафорами повторений зримо угадывалась основная мысль. Мысль, в течении считанных часов вызвавшая радостное возбуждение по всему земному шару. Человечество – не отверженный биологический вид! Его представители - не парии. Не дикари с ядерным оружием. Они – часть прогресса, часть великой галактической силы, без которой невозможно обойтись. Человечество важно. У него своя, уникальная, роль. Своя ценность. Своя ниша. И сколь бы ни были сильны силы галактического мироздания, без человека им не обойтись.

Эйфория, кажется, продолжалась не меньше месяца. Но стальные виноградины, известив человечество о торжественном миге в его истории, больше не считали нужным нарушать всемирный эфир. Замолчали, не реагируя на бесчисленные вопросы, не спешили распахнуть свое нутро, чтоб даровать человечеству галактические технологии, не озаботились постройкой космического лифта или сети телепортов. Висели, как и прежде, равнодушно созерцая Землю с двадцатикилометровой высоты. Небеса не расступились перед человечеством.

И человечество, вздохнув, принялось жить дальше.

***

Некоторые люди, кажется, не меняются вовсе на протяжении всей жизни, другие – меняются разительно за считанные годы. Ни к тем, ни к другим Вадька, как выяснилось, не относился – изменился, но недостаточно сильно, чтобы я мог не узнать его.

Знакомая мне шевелюра сохранила густоту, хоть и немного укоротилась, подранная джинса уступила хоть и дешевому, но пиджаку, изрядно потертому на локтях. Кроме того, он обзавелся очками и отпустил небольшую бородку, что придавало его бледному лицу определенную интеллигентность, но интеллигентность не мягкую, а какую-то насмешливо-холодную, как у молодого Троцкого.

На его фоне я, должно быть, выглядел раскормленным котом, хороший костюм в клетку, свежая рубашка, галстук. Я даже ощутил мимолетный укол стыда – за этот галстук, за дорогие часы на запястье, за стрижку…

Но вся неловкость мгновенно пропала, едва лишь мы обнялись.

— А ты изменился, старик, — сказал я ему, когда мы выпустили друг друга из объятий, — Стал похож на уличного художника.

— А раньше на кого был похож? — осведомился Вадька, дернув плечом.

— На бездомного хиппи, наверно.

Глаза у него остались прежними, Вадькиными. Острыми и внимательными. Колючими. Их взгляд не могло смягчить даже толстое стекло очков. Этим взглядом он бесцеремонно ощупал меня с ног до головы – точно холодную линейку приложил.

— А ты похож на обезьяну в костюме, — проворчал он, — Ты когда-нибудь задумывался о том, что все ваши офисы похожи на обезьяньи питомники? Сидите там за решеткой под лампами, время от времени вам гнилой банан подкинут – и за него тут же драка… А еще все эти бессмысленные обезьяньи ритуалы и танцы перед вожаком…

Он немного поправился, отметил я. Не сильно, лицо осталось все таким же худым, но, кажется, на острых костях Вадьки за прошедшие годы наросло немного свежего мяса. И то добро – уже на живой скелет не похож…

— Ты не любишь офисы, я помню. Надолго в городе?

— Дня на три… Не люблю дураков, — веско ответил Вадька, откидывая с лица волосы, - Но что поделать, если в офисах они вызревают особенно плодотворно?

— Ну, стихи в офисе уж точно не попишешь, — согласился я, пытаясь нащупать ту ниточку, что прежде нас связывала, ниточку, которая немного истончилась за последние четыре года, но не провисла и не порвалась, — Как ты сейчас?

— Как птица, — кратко ответил он.

— Порхаешь во вдохновении, аки орел?

— Нет, ищу в говне зерна, как курица, — усмехнулся Вадька, — Гонорары нынче ни к черту. Где-то стишок тиснешь, где-то два – гонорара на пачку пельменей хватит. Да и понятно. Журнальчики сейчас тонкие, всех поэтов не прокормишь. Приходится урывать, где можно.

— Муза любит голодных, — отозвался я, — Надоест искать хлеб насущный – приходи ко мне. Я с прошлого месяца начальник отдела, есть пара свободных ставок. Не Бог весть что, конечно, но все-таки белая зарплата и соцпакет…

Бессмысленно лгать самому себе – я испытывал его. Осторожно из-под полы кольнул тупым зондом. Может, это была месть за его слова – обидные слова, сказанные много лет назад, во время нашей последней встречи. Может, просто любопытство.

— Пошел ты нахер, — сказал мне Вадька, улыбнувшись, — Лучше искать зерно в говне, чем жрать говно, торгуя зерном. Даже если с голоду опухну, к вам не сунусь.

Ничуть не изменился, с облегчением понял я. Под потертым пиджаком и наросшим мясным слоем узнавались острые кости того самого Вадьки, которого я знал прежде. Беспутного философа, язвительного спорщика и гениального поэта.

Он вырос из своей паршивой джинсовой курточки, но не из стихов. Его стихи были так же хороши, как и раньше, разве что стали еще лучше. Вызрели, как вызревает вино, помещенное в нужный климат. Наполнились новым вкусом, таким же острым, как прежде, но и куда более богатым. В них теперь не было суетливой подростковой сбивчивости, они избавились от судорожного вороньего клекота, затвердели, обрели литую структуру и целостность.

— Не бойся, под забором не сдохну, — Вадька подмигнул мне, — Куликов к себе в редакцию зовет. Работа так себе, на полставки. Рецензии кропать, статейки всякие. Но кусок хлеба будет. Что, на детскую площадку? Вспомним молодость?

Я представил, как буду выглядеть на детской площадке в своем костюме и издал мысленный смешок. Но не вести же Вадьку в хороший бар? Не поймет. Точнее, нет, наоборот, поймет. И ужалит словом так, что придется стиснуть зубы. Уж эту черту он за прошедшие года сохранил.

— Давай лучше в парке посидим. По-простому. Там и скамейки есть.

В небольшом торговом павильоне я, поколебавшись, взял бутылку пива, понадеявшись на то, что не отравлюсь. Двести лет не приходилось пить ничего подобного – уже успела появиться привычка к хорошему виски. Но ведь не брать же, в самом деле, дешевого портвейна, как прежде?..

— Квасу, — кратко произнес Вадька. И, должно быть, ощутив мой удивленный взгляд, усмехнулся, — Та еще дрянь, но я привык немного. Жажду хорошо утоляет. Кроме того, иди знай, когда «эти» научатся лечить цирроз, верно?

Я понял, к чему он клонит. Неделей раньше «эти» отрапортовали о том, что полностью уничтожили возбудителей кори, краснухи и желтой лихорадки. Месяцем раньше человечество навсегда распростилось с сибирской язвой и малярией, а еще полугодом раньше грозный когда-то столбняк окончательно превратился в лабораторный экспонат.

Четыре года назад «эти» не солгали, когда заявили, что намерены обеспечить человечеству причитающуюся ему в галактике нишу. Стальные виноградины не зря занимали объем в атмосфере Земли. Да, они не выплевывали из себя чудеса, не дарили бессмертия и не открывали тайн межзвездных перелетов, вместо этого они делились информацией – аккуратно, точечно, осторожно – и почти всегда оказывалось, что это та информация, которая нам необходима.

Вместо технологии холодного синтеза «эти» преподнесли технологию промышленного опреснения воды – и в первый же год она спасла миллионы жизней. Вместо плазменного оружия – глубоко проработанную теорию эндогенного монетаризма, что позволило пережить набухающий экономический кризис планетарных масштабов. «Эти» никогда не спорили – даже если умели – иногда даже казалось, что за те пятнадцать лет, что они наблюдали за Землей, они поняли ее суть куда лучше, чем мы сами. Они всегда давали не то, что у них просили, а то, что было необходимо на самом деле, проявляя в этом воистину нечеловеческую прозорливость.

Мы не получили от них ни сверхпроводников, ни секретов квантовой телепортации, ни строения бозона. Вместо этого невидимые волны радиоэфира подарили нам универсальный яд от сельскохозяйственных вредителей, безопасные промышленные красители и блокатор канцерогенов. За первые же три года после контакта общая смертность снизилась на двадцать процентов, а человечество одним махом приросло на миллиард душ. Зримое подтверждение того, что «эти» были не просто разумны, они были на порядок разумнее нас, коренных обитателей.

Но Вадька не был бы Вадькой, если бы такое положение его удовлетворяло. Для него, одинокой и неуживчивой птицы, даже оконное стекло было не просто преградой, а личным вызовом, невидимой стеной в его безбрежном небесном мире.

Небожители ебанные, - пробормотал он, рыгнув после очередного глотка кваса, - Возятся с нами, как с детьми. Открой ротик, проглоти витаминку... И ничего не проси, взрослым лучше знать, что тебе надо.

Я вздохнул.

— Мы и есть дети по сравнению с ними. Тупые и злые дети в обоссанной песочнице. Помнишь, когда в прошлом году в Египте рвануло? Чуть Третью Мировую, сука, не начали, уже ракеты расчехлили. Или Каталония…

— Ну да.

Некоторое время мы с Вадькой молча щурились на солнце, не решаясь заговорить. Уцелевшая ниточка между нами натянулась и сделалась прочнее, но мы словно боялись ее дергать каждый со своей стороны, не зная, какой сигнал по ней подавать.

Принюхивались к нашим новым шкурам.

— Как там… — неопределенно спросил Вадька, — Вообще?

Точно камешком кинул, проверяя.

— Вообще… Нормально, — отозвался я, — Еще не женился, но скоро планирую. Ну и так, в принципе… Машину новую взял, «Тойоту» пятилетнюю. Хорошая машинка, крепкая. Вон стоит, видишь?.. Года через три обещали начальником департамента сделать. Я даже квартирку присмотрел, двушку…

Вадька рассеянно слушал меня, прихлебывая квас. С таким выражением, с каким обычно слушают птичью трескотню, бессмысленную, но по-своему забавную. Мне сделалось неловко. Потому, что я внезапно понял – половина из тех слов, что я говорю, для него не имеет смысла. Пусть мы говорили на одном языке, системы наших ценностей со временем столь сильно разошлись, что функция, в моей системе координат выглядевшая стройной прямой, в его собственной была лишь беспорядочным набором отрезков.

— Значит, мы дети? — вдруг спросил он, когда я, поняв странность этого разговора, умолк.

— Что? — я уже отвык от его манеры задавать неожиданные вопросы.

— Тебя что, устраивает, что «эти» цедят вам технологии по чайной ложке? Не противно подачками жить?

Пиво было кислым, водянистым. Можно было, конечно, взять кваса, как Вадька, но квас я не терпел с детства. От одного запаха тошно делалось.

— Это не подачки, — сказал я сдержанно, — Это дар. Одной разумной расы — другой.

— Ах так… — в его глазах быстро сгустилась злость, — Ну да, это должно успокаивать. Пока не задумаешься о том, что они потребуют за очередной дар. И что мы будем готовы предложить им за него.

— «Эти» ничего не требуют, — твердо ответил я, — В том-то и штука. Кроме того, они обещали ни во что не вмешиваться и ничего не менять. Они видят свою роль только лишь в том, чтоб дать нам возможность…

Вадька раздраженно махнул рукой. Возраст сделал этот знакомый жест не таким порывистым, как в юности, кости пусть и немного, но потяжелели.

— Да, слышал. Дать нам нишу. А ты не задумывался, что это за ниша? Декоративным рыбкам тоже дают свою нишу в человеческом жилье. Из стекла, с искусственными камнями. Может, мы для «этих» - просто такие хитрые золотые рыбки, а? Они просто пялятся на нас сверху и время от времени насыпают корма в аквариум, наблюдая за тем, как мы хлопаем ртом и шевелим плавниками. Такой вот огромный аквариум размером с Землю… Или пока сыплются подарки с небес, это не особо и интересует?

— Они разумны и уже доказали это.

— А кто-то их вообще видел, ваших «этих»? – вскинулся Вадька, сверкнув очками, — Может, у них щупальца как осьминогов или зубы как у акул или…

— А что им еще с нами делать? — раздраженно спросил я.

— Отпустить на волю! — рявкнул Вадька, так неожиданно, что на нас покосились с соседних скамеек, — Если они считают нас разумным видом, значит, оставят в покое. Уберутся восвояси и будут ждать. Если разумны – значит, не хуже них. Найдем свой путь и без чужих подачек! Если способны лишь жрать, значит, грош цена той разумности!

— Ты сам ведешь себя, как злой ребенок, Вадька. Не терпится пойти поперек всей галактике? Показать родителям, какой ты взрослый и независимый?

Он осклабился. Мгновенно подобрался, разве что зубами не щелкнул.

— Да, офис сделал из тебя человека… Теперь вижу. Извини.

— Сам хорош… — зло бросил я, — Если хочешь жить впроголодь, зачем на работу устроился? Пой себе по кабакам или там по электричкам играй… Хорошо пойдет!

— А в электричках что же, не люди?

Я отчего-то смутился.

— Нет, ну почему… Тоже…

— Знаешь, — Вадька взболтнул в руке бутылку, рассматривая ее сквозь солнце, — Лучше я буду петь по кабакам, чем соглашусь стать пухлой золотой рыбкой, которую подкармливают из жалости, называя ее разумным видом и обещая не вмешиваться.

Я ощутил запоздалое сожаление. Нельзя так с ним.

Есть люди, которым тесно в любой нише, как бы она ни была устроена и задрапирована. Этакие вечные лишние детали. И Вадька из таких. Ему везде неуютно, всюду тесно, вечно у него душа зудит. Таких не переделаешь.

— Ладно, Вадька, будет тебе…

Но, конечно, было уже поздно. Он смотрел на меня с нескрываемым презрением.

— Пора мне, извини. Кое-какие дела остались тут, надо бы закончить.

— Что такое, график по стихам горит?

Вадька бросил пустую бутылку из-под кваса в урну.

— Пара дел, — он мгновенно стал сухим и чужим, — Надо бы порешать, пока здесь.

— Ну… давай. Телефон мой у тебя есть ведь?

— Есть. Конечно. Созвонимся. Бывай.

— Бывай, Вадька.

***

Это было в августе. Хорошо помню, потому что в конце того же месяца «эти» объявили об уничтожении СПИДа. В том году металлические виноградины выплевывали множество новостей, и все без исключения были хорошими, как сводки с фронта, на котором красные стрелки, совершив рекогносцировку и организовавшись, планомерно и деловито принялись громить синие, оттесняя их все дальше и дальше.

За СПИДом последовали остеомиелит и ботулизм. Туберкулез сопротивлялся немногим дольше, но в конце концов сдался и он. Готовясь занять положенное ему место среди звезд, человечество словно отряхивалось, сбрасывая с себя мелких паразитов, веками отравлявших ему жизнь. Помню новости в газетах, возвещавших о новом историческом рубеже – отныне и вовеки веков детская смертность при родах достигла полного и окончательного нуля.

«Эти» не работали на публику, не требовали признаний, восхищения и наград. Они, кажется, вообще ничего не требовали. Они пообещали, что человечество получит то, что ему причитается – и теперь плодотворно работали в полной тишине, если не считать редких и не по-земному лаконичных воззваний, которые они по привычке издавали на всех частотах раз в несколько месяцев. Ничего нового в них обыкновенно не содержалось.

Человечество заслуживает занять ту нишу, которая ему предназначена в галактике. Каждый биологический вид служит своей цели и тем прекрасен. Любое существо может совершить вклад в огромный галактический механизм и принести ему неоценимую пользу, вне зависимости от его биологического строения и разумности.

«Эти» занимались не только выкорчевыванием болезней. Обеспокоенные экологической ситуацией, они в кратчайший срок уполовинили объем вредных выбросов в атмосферу, в скором времени намереваясь полностью очистить биосферу до палеозойского уровня. Кое-где удалось добиться победы малой кровью, преимущественно благодаря сложным технологиям фильтрации, разлагавшим промышленные яды на неактивные компоненты. Там, где пасовали даже они, «эти» применяли привычную им тактику. Не угрожали, не пугали, не настаивали, а просто объясняли – терпеливо и осторожно, как объясняют ребенку.

Обычно это срабатывало, пусть и не сразу, но чаще всего требовало долгих и утомительных переговоров, из-за которых я сам невольно ощущал стыд. Судя по всему, выходило, что с обретением человечества сообщество разумных рас галактики заполучило самый косный, упрямый и нелогичный биологический вид. Впрочем, если «эти» и были способны испытывать сожаление, то никогда этого не выказывали.

Самая большая битва разгорелась из-за энергоресурсов и их добычи. Привыкшие беспечно сжигать миллиарды тонн углеводородов в виде нефти и угля, мы отказывались принимать более рациональные и экологически чистые виды получения электроэнергии, даже после того как «эти» в сотый раз обосновывали их выгоду, очевидную и ребенку. Мы до последнего боролись за право отравить свою планету и не желали никого слушать. В какой-то миг колыхнулось даже подобие реакции. Планета наша – и точка! Инопланетные советчики могут убираться восвояси! Не отдадим энергетическую независимость Земли! ОПЕК выпускало меморандумы один кровожаднее другого, многотысячные манифестации вышли на улицы, а на Ближнем Востоке, притихшем было немного с началом новой эры, вдруг распространился отчетливый и знакомый запах пороха…

Как я понимаю уже сейчас, дело было не в нефти и газе, дело было в принципе. Как капризный ученик, которому терпеливый учитель вкладывает знания в рот, человечество неустанно проверяло предел своей свободы, нарочно пробуя поводок на прочность. Только вот поводка не было – «эти» не собирались никого силком тащить в свое галактическое сообщество разумных, они лишь давали выбор.

Человек может быть глуп, упрям, безмерно честолюбив, но есть в его характере та черта, которую не вытравить даже с самыми живучими болезнетворными микроорганизмами. Он всегда неизбежно рационален. Если в чужих руках он увидит что-то стоящее, полезное ему, то неизбежно заполучит это и приспособит под свои нужды.

Так и произошло. Стоило «этим» предоставить в свободное пользование эффективную технологию по производству биогаза из океанских водорослей, как человечество заколебалось – на ее фоне известные ему способы получения энергоносителей были не просто архаичны, они были невыгодны. В первый же год после этого закрылась половина шахт, а нефтяные платформы превратились в уродливые памятники индустриальной эпохи сродни тем ржавым турникам, на которых мы с Вадькой когда-то цедили дешевое вино.

Технология расщепления атома, опасная, недешевая и порождающая невероятно ядовитые отходы, когда-то казалась нам вершиной научных достижений. Нам, но не «этим». Для них это, наверно, было похожим на игру дикарей с кремнями в попытке высечь искру. Подарив нам возможность добывать термическую энергию из литосферы, они нанесли по казавшейся незыблемой чудовищной туше атомной энергетики куда более сокрушительный удар, чем все экологи мира вместе взятые.

Дешевая электроэнергия, хлынув на международные рынки, затопила пламя реакции, низведя его до едва слышимого шипения. Даже после ликвидации ОПЕК оставались еще луддиты-скептики, которые твердили – нельзя опираться на технологии, которые работают по непонятным нам принципам, и которые в случае чего мы не сможем ни восстановить, ни присвоить. В этом был бы какой-то резон, пытайся «эти» манипулировать своими дарами, ограничивать их или требовать оплаты. Но нет. Как и прежде, они снабжали Землю безостановочно и неустанно, причем в таких масштабах, что даже собирайся они выкачать из Земли всё золото до последнего атома, и то не окупили бы своих затрат. «Этих» можно было обвинять в самодовольстве, гордыне и скрытности, но только не в корыстолюбии, они никогда не просили платы за свои подарки. Постепенно это заткнуло рот даже самым отъявленным ксенофобам.

За все те годы, что стальные виноградины висели в нашем небе, «эти» не дали нам ни единого повода подозревать их в неискренности. Они были равнодушны к ресурсам планеты, включая самые редкие. Они не интересовались деньгами – с их развитием даже платина была не ценнее раскисшей глины. Они не похищали людей по издавна заведенной среди пришельцев традиции и не ставили над ними экспериментов. Более того, «эти» во всеуслышание неоднократно заявили, что никогда не станут вмешиваться в те сферы жизни, которые не относятся к науке и промышленности, поскольку это противоречит политике невмешательства в дела разумных видов, общепринятой в галактике. Их долг лишь обеспечить землянам возможность занять их нишу, но отнюдь не направлять или воспитывать. И это, судя по всему, было недалеко от правды. «Эти» не метили в правители и советники, они оставались равнодушны к земным благам и щедрым посулам.

Они просто делали свою работу.

Вторая значительная битва отгремела немногим позже. Но это была не битва людей против «этих», это была битва рациональности с нашей извечной человеческой жадностью. Мы отказались от шахт и электростанций, однако не могли отказаться от других реликтов пережитой нами эпохи изоляционизма – огромных стальных спрутов, которые отравляли воздух и землю, грохоча конвейерами и цехами. Без этих чудовищ, производящих в невообразимых объемах металлы, стекло, резину и все прочее, промышленность обойтись не могла – и не собиралась.

В этот раз у «этих» уже был нужный опыт противостояния нашей косности. Они не тратили времени на переговоры и убеждения, они предоставили нам аппараты молекулярной сборки, работающие на принципе органического синтеза, тысячекратно более эффективные, чем самые большие промышленные цеха. Понять этот принцип было не проще, чем муравью вообразить устройство гидроэлектростанции, но он работал – и это предопределило будущее всей промышленной отрасли. Заводы и фабрики в один миг превратились в игрушки, от которых нетерпеливое человечество поспешно избавилось.

За следующие три года количество вредных выбросов уменьшилось в восемь раз. Еще через три – почти полностью прекратилось. «Эти» оказались правы и тут – промышленность лишь сперва казалась неотъемлемым атрибутом разумной жизни, очень быстро сделалось ясно, что она скорее служила балластом, приковывавшим нас к твердой земле. К земле, от которой настала пора оттолкнуться.

Голод оказалось победить еще проще.

Эта зловещая тень, которая вечно маячила рядом, оказалась так просто и буднично сметена, что сперва этого даже не заметили. Путем сложных генетических селекций «эти» вывели специальные сельскохозяйственные культуры, настолько неприхотливые к климату и почве, что могли бы сойти за сорняки. При этом их плоды содержали в себе такое количество калорий и микроэлементов, что в мгновение ока вытеснили многие привычные нам продукты, а стоимость возделывания оказалась столь ничтожной, что даже страны третьего мира впервые в жизни, кажется, наелись досыта.

Я замечал, что ночами многие стали смотреть на небо. Теперь, когда оно очистилось от ядовитых паров и разгладилось, наблюдать за золотистой пылью звезд стало еще удобнее. Эти звезды призывно сияли над нашими головами и ждали.

Меня.

Нас.

Все человечество.

***

Ресторан был средней руки – уютный, но довольно тесный, к тому же чересчур много пластика, как по мне. Ожидая Вадьку, я рассеянно перемещал по клеткам скатерти наполовину пустую кофейную чашку, будто играл сам с собой в какую-то хитрую игру сродни шахматам. Кофе горчил на языке – растворимая бурда, музыка казалась монотонной, давящей, но только такая в последнее время и звучала из радиоэфира, будто все толковые группы и ансамбли уже вознеслись к звездам.

Годом ранее я бы лишь скривился, предложи мне кто-то встречу в этой дыре, однако Вадька назначил встречу так быстро и по-военному кратко, что не оставил мне пространства для спора. Кроме того, подумал я кисло, делая еще один бессмысленный ход чашкой по скатерти, пора мне отвыкать от старых привычек. Если биржевые тенденции не образумятся в самое ближайшее время, даже подобные рестораны станут для меня непозволительной роскошью.

Вадька вошел быстро, отдуваясь как после долгого бега и на ходу снимая перчатки. От мороза знакомое лицо порозовело – снаружи стоял колючий искристый декабрь.

— Извини, опоздал! — пожав мне руку, он закряхтел, стаскивая с себя новенькую, скрипящую кожей, дубленку, — Здоров, Димка!

— Здоров, Вадька!

Приветствие получилось теплым, но скомканным – возле стола тут же возникла официантка, которой Вадька принялся делать заказ, поглаживая пальцем переносицу. Наверно, привычка – очков он уже не носил. С мысленным смешком я подумал о том, что уже наши внуки будут лезть в словари, обнаружив где-то в тексте упоминание о близорукости.

— Так… Бифштекс прожаренный и… квас. Квас у вас какой?

— Хлебный, монастырский, с хреном, кислый, боярский, хмельной, березовый…

Перечисляла она долго – кваса в последнее время стало так много, что я не мог упомнить и половины сортов. Старинный русский, петровский, крестьянский, наливной, медовый, очищенный, даже свекольный. Едва ли это было массовой ностальгией, скорее, бессознательной попыткой заместить теряющий популярность алкоголь.

«Эти» никогда ничего не запрещали. Они просто объясняли и подсказывали. И зачастую уже этого хватало для того, чтобы в мире произошли изменения – не всегда незаметные, но неизбежно идущие на пользу многострадальному людскому роду. Табак, например, пропал еще лет пять назад, как-то внезапно и везде. Нельзя сказать, чтоб по нему не скучали – скучали – но не настолько, чтобы вернуться к его культивации. Чтобы занять положенное ему место в галактике, человек должен быть здоров и силен. Ему предстоит нести свое семя через сияние миллионов звезд, ради этого стоит отринуть вредные привычки и яды.

— Березового неси, — решил Вадька, — Сразу литр. Тебе взять?

— Не надо. Не люблю квас.

Вадька хмыкнул.

— А лучше б любил. Говорят, от него фигура выправляется. А ты тощий, как студент, смотреть страшно!

Он поправился, машинально отметил я, пока официантка звенела бутылками. Не настолько, чтоб стул под ним скрипел, но достаточно, чтоб лицо немного залоснилось, а фигура потяжелела в боках. Неудивительно, что жесты Вадьки из прежних, стремительных, как выпады, сделались спокойными, обстоятельными.

У него и лицо переменилось. Лишившись острых черт, оно словно сгладилось, подобрело, утратив прежнюю нездоровую бледность. Приятное, располагающее к себе лицо с пухлыми губами и весело блестящими в складках кожи глазами.

Пожалуй, ему стоит заняться здоровьем, иначе, чего доброго, этот лишний десяток килограмм мяса может превратить его в настоящего толстяка, подумал я. Впрочем, ничего удивительного – с тех пор, как «эти» на корню уничтожили всех желудочных и кишечных паразитов, человечество неизбежно набрало в массе и, кажется, не собиралось останавливаться.

Еще одно спасибо «этим» - если бы они перед этим не подтянули нашу кардиологию, неуклонно рвущаяся вверх кривая продолжительности жизни могла бы здорово просесть еще до того, как мы бы заняли давно уготованное нам место среди звезд…

Это не было вывертом статистики, в последнее время я и в самом деле замечал вокруг все больше склонных к полноте людей. Коллеги, соседи, случайные знакомые и давние друзья – все в последнее время словно бы немного обрюзгли, прибавили в весе. Я уже не удивлялся, встретив в офисных коридорах двадцатилетних толстяков с лоснящимися лицами и загривками, столь плотными, что выпирали из-под галстуков.

Сказывается обильная здоровая пища, которую больше не надо зарабатывать в поте лица, и отсутствие болезней. Ничего удивительного, что даже подрастающие дети иногда похожи на резвящихся на улице молочных поросят. Повинуясь этим биохимическим деформациям, начали меняться даже устоявшиеся казалось каноны красоты. Все анорексичные худышки и неестественно мускулистые мужчины давно сдали свои позиции, уступив рубенсовским формам. В моде теперь царила естественность. До этого, кажется, мы дошли сами, без чужих подсказок.

— Нет, серьезно, ты похудел! — Вадька укоризненно погрозил мне пальцем, уже не напоминавшим острый хищный коготь, розовым и гладким, — Тебя что, жена не кормит? Холодильник на ключ запирает?

Я досадливо дернул плечом, лишь через секунду сообразив, что повторяю жест самого Вадьки, только с опозданием лет на десять. Забавно. Уж не поменялись ли мы с ним местами?

— Видишь ли… Я уже не женат.

— О?

— Разбежались.

Вадька посерьезнел, откинув волосы со лба. Вадькины нечесанные патлы уступили место аккуратной стрижке с небольшим, точно дань юности, каре.

— Как так?

— Разное. Неважно.

— Сочувствую, старик. А я, представь себе, женат, — он с готовностью продемонстрировал основательное золотое кольцо на пальце, — И дважды отец. Во как. Летом третьего ждем. Хотели двух, но как-то само собой… Хочешь не хочешь, а придется квартирку побольше искать… Я уже присмотрел, в принципе неплохой вариант, трешечка… Стоянка рядом, но вот со школой беда…

Прихлебывая из кружки пенистый квас, Вадька увлеченно рассказывал, будто пытаясь уместить в какие-нибудь пять минут все события предыдущих лет. Он благодушно посмеивался, мял вялыми пальцами салфетку и цокал языком, перемежая слова гулкими глотками из кружки. Когда официантка принесла ему заказ, Вадька подмигнул ей и с готовностью взялся за столовые приборы.

Даже во время еды он что-то рассказывал. Про стучащий двигатель на «бэхе» - опять халтуру подсунули, суки – про шкодливую домашнюю собаку, про лифты, про поборы в детском саду…

— Весной Маришка на дачу зовет, баню пора ставить. А там одного камня где-то на сто пятьдесят, я уже прикинул. Хорошо хоть колодец в том году успели, иначе совсем кранты…

Я пытался слушать его, кофейная чашка на моей стороне стола делала бессмысленные ходы из стороны в сторону, лишь пачкая скатерть. Мне было неуютно – не то из-за монотонной музыки, не то из-за этого дешевого пластика, не то из-за изжоги. Кусок сочащегося жиром мяса в Вадькиной тарелке казался тошнотворным. Может, потому, что мой взгляд безотчетно останавливался на нем, словно соскальзывая с мягкого и круглого Вадькиного лица.

— Как вообще… жизнь? — спросил я, чувствуя отвращение к самому себе за этот никчемный, беспомощный и фальшивый вопрос.

Не любопытство, не участие, простая формальность, дань приличиям. В ответ на него острое Вадькино лицо, сохранившееся где-то в моей памяти, брезгливо усмехнулось.

— Жизнь как трактор, Дим. Сперва ты ее долго заводишь, потом трясешься по кочкам, а потом материшься и пытаешься понять, куда сворачивать и во сколько влетит новая гидропередача… — Вадька утомленно погладил живот, — Сейчас уже полегче немного стало, а раньше – вспомнить страшно.

— Работаешь, значит?

— Кручусь помаленьку. Сперва вот на холодильниках с Денисом поднимались, потом сантехника, кафель… С Назаровым вот за складскую тему взяться хотим, но пока концов не нашли, сейчас с этим сложно. Налоги, взятки. Тяжело с этим, Дим. А что делать? Хочешь жить – умей вертеться, так ведь? А начинали – смешно вспомнить как. Куликов, с которым в редакции работали, халтуру предложил, пару текстов для какой-то мебельной конторы тиснуть. А то, мол, сдохнешь от голода со своей контркультурой… Ну и завертелось. Сперва текстики, потом контент, корпоративные цвета, рассылочки… Выдохнуть не успел, как сам поднялся. Теперь мне другие уже пишут, да…

— Молодец, — сказал я, — Круто. Серьезно.

— Ты-то сам как? — спросил Вадька, спохватившись, — Еще не заделался там у себя главным экономическим начальником?

В его интонации не было уважительности, скорее, какая-то едва угадываемая фамильярность. Наверно, только сейчас в тусклом ресторанном свете разглядел, что пиджачишко на мне не новый, скорее даже, потертый. А может, сообразил, что японская развалюха, припаркованная на улице, принадлежит именно мне.

— Скажешь тоже… — я через силу усмехнулся, вновь ощутив мучительную изжогу, — Или про банковский кризис двадцать восьмого года не слышал?

— Слышал, но… — Вадька неопределенно покрутил пальцами, — Я в эти дебри не лезу. У меня сантехника и кафель, мне хватает.

— Вся финансовая система покосилась. Не без помощи «этих», конечно. Фондовые биржи полопались, как воздушные шарики. Кризис перепроизводства. Кризис ликвидности. Индекс Аткинсона взбесился, скачет, как гадюка. А население все прет и прет, потребление увеличивается в геометрической прогрессии, а старые формы рынка не работают, рушатся как карточные домики…

Вадька пожал плечами. Из-за полноты эти плечи не казались острыми, оттого привычное движение получилось каким-то смазанным, почти равнодушным.

— Попросите «этих», — беззаботно отозвался он, — Они вам живо помогут. Раз – и готово! Какой-нибудь чудо-юдо механизм или там еще что…

Я вздохнул, разглядывая темный кофейный осадок на дне чашки.

— Все проблемы у нас именно потому, что «эти» уже помогли. Нет, они оказали нам огромную помощь, помощь в невообразимых масштабах. Галактических. Но они, наверно, даже не представляли, как сложно у нас устроены все социальные, политические, экономические институты, как тесно они завязаны друг на друга. Наверно, мы и сами не представляли. Мы так привыкли ко всякого рода кризисам, что вся наша макроэкономическая система похожа на механизм, который работает исключительно на противоречии разных кризисов. Кризисы – часть единого целого. Движущая сила огромной машины.

— Ага, — Вадька обтер губы салфеткой, оставив на бумаге бледный мясной сок со своих губ, — Типа того.

Кажется, он не понял. Кажется, не хотел понимать.

— Это как муравейник. Муравейник, полный голодных злых муравьев. Они годами учатся выживать, стаскивая себе крохи отовсюду, но в какой-то момент вдруг является исследователь – и выливает в муравейник тонну сладкого сиропа. Просто так.

— Муравьи гибнут?

— Нет, но… Для них нарушается привычный порядок вещей. Имея изобилие ресурсов, муравьи быстро деградируют, утрачивая различные социальные навыки и роли. Им больше не нужны рабочие, воины, носильщики. В мире, полном сладкого сиропа, нет войн и эпидемий.

— Значит, мы вроде как муравьи для «этих»? — Вадька нахмурился, — Не слишком ли?

Прозвучало сухо, неодобрительно. Как-то недружелюбно.

— Нет, — поспешно сказал я, — Конечно же нет. Это я так… для примера. Все-таки между нами много различий, поэтому «эти», делая нам благо, не всегда могут понять его последствия. Нам надо самим учиться этому, контролировать, просчитывать, думать наперед… Нельзя вечно уповать на чужой ум!

Вадька удовлетворенно кивнул. У меня возникло смутное ощущение, что он слышит лишь первые слова, все прочие проскальзывают мимо него, как пустопорожние вагоны.

— Мы у «этих» в большом долгу, - произнес он весомо, — Нельзя этого забывать. Где бы мы были, если бы не они? Копошились в своих нефтяных лужах, грязные, как черти… Блохастые, злые… «Эти» открыли нам дорогу к мечте. Дорогу к звездам. Понимать надо. Они дали нам свободу, Дим.

Эти слова укололи меня, как рыбья кость. И запах… Я на миг даже глянул в сторону кухни – повисло как будто бы в воздухе что-то такое рыбье, несвежее…

— Они дали нам не свободу, они дали нам жратву.

Во взгляде Вадьки, устремленном на меня, мне почудилось что-то знакомое. Быть может, это было снисхождение.

— Нет, они дали нам гораздо больше. О какой свободе может думать человек, когда у него подводит брюхо от голода? О каком развитии личности может размышлять тот, кому надо платить ипотеку? Пирамида Маслоу, мой дорогой, классика. Нельзя удовлетворить душевные потребности до того, как будут удовлетворены насущные. Закон галактики.

— Поэт должен оставаться голодным.

Вырвалось само, как едкое от изжоги облачко желудочных газов. Но Вадька засопел, сердито косясь на меня.

— Брось, — буркнул он, — Понимаю, к чему ты. Это… глупо.

— Наверно.

— Мы все несли ерунду, когда были сопляками. Игра гормонов, беспричинная эйфория, вера в собственную судьбу. Борьба со всем миром с серебряной шпагой наперевес… Все эти голодные поэты, всё это… Ну да, звучало красиво. Молодая клетка не думает о запасах энергии, о клеточных болезнях и мутациях, о старении, она безоглядно пытается жить, все остальное ее не волнует. Но с возрастом она становится умнее. Усложняется. Начинает думать о завтрашнем дне, делать запасы, заниматься планированием, подстраховкой… Это естественный процесс, понимаешь? Только не начинай заливать о предательстве идеалов юности, это я и так наслушался вот по сюда! - перемазанный в жире Вадькин палец раздраженно ткнулся в разбухший мягко плавающий кадык, - Я думал, ты-то умнее.

— Я остался глупой клеткой, — согласился я, — А ты вырос. Эволюционировал. Стихи-то еще пишешь?

Вадька немного смутился.

— Когда время есть. Сам понимаешь, жизнь штука такая…

Он снова начал рассказывать, неспешно и обстоятельно, подбирая слова, гладкие и обкатанные, как морские камешки. Про недостроенную баню, про подлеца-соседа, про Маришку, какой-то особенный польский кафель, проводку, поездку в Турцию, шашлыки…

Я долго слушал его, стараясь не встречаться глазами. Лишь бессмысленно водил взглядом по шахматному полю, на котором моя одинокая фигура с кофейным остатком на дне прижалась к самому краю, признав поражение, окруженная пустыми стаканами из-под кваса и кляксами соуса. Было очень душно, с кухни пахло пережаренной рыбой, мне нестерпимо хотелось наружу, на свежий воздух.

Наконец мы попрощались, тепло и тоже немного скомкано, Вадька долго не выпускал меня из своих мягких объятий.

Когда я вышел, за моей спиной он заказал себе еще один бокал кваса.

***

«Эти» не тратили понапрасну времени – ни единой минуты. Свою роботу они выполняли неустанно и кропотливо, так, будто их обещание, данное человечеству, было священной галактической клятвой.

Я уже плохо помню детали всех их свершений. Может, потому, что с годами у меня ухудшилась память. Точно покрытая прорехами рыбацкая сеть, она частенько пропускала незначительные события, а событий этих в какой-то момент сделалось так много, что они мелькали как в калейдоскопе.

Покончив с голодом и болезнями, «эти» вплотную подошли к той проблеме, которую называли неразрешимой даже их наиболее яростные сторонники из числа землян. К проблеме, которая сделалась настолько привычной, что не могла быть искоренена ни технологиями, ни самыми современными лекарствами. «Эти» вздумали навести на планете мир. Откровенная нелепость, понятная каждому, кто знаком с человеческим видом, но они взялись за решение с тем же спокойным энтузиазмом, который когда-то помог им победить кишечных паразитов и лейкемию.

До того «эти» никогда не пытались вмешиваться в заведенный нами порядок вещей, даже если внутренне полагали его абсурдным. Они не вмешивались в боевые действия и никому не угрожали, несмотря на то, что сами наверняка обладали оружием достаточной разрушительной силы, чтобы с полным на то правом считать себя хозяевами положения. Нет, «эти» были выше какого бы то ни было давления – в обоих смыслах «выше».

До сих пор не знаю, как им это удалось. И никто, наверно, не знает.

Ходят слухи, что «эти» лишь давали советы. Осторожные, предельно деликатные, но в то же время крайне эффективные. Связывались по невидимым волнам со своими адресатами, не делая разницы между генералами и террористами, и объясняли. По-видимому, в этом они были чертовски хороши, потому что войны… нет, не прекратились, конечно, но словно бы притихли, как притихает огонь, лишившийся топлива.

На Синайском полуострове, десятилетиями разрываемом склоками, вдруг установилось затишье. Готовая было вспыхнуть в Каталонии гражданская война, рокотавшая злой силой, вдруг сгладилась, заползла обратно под сукно. Между Индией и Пакистаном впервые за полвека было подписано соглашение о демаркации границ. А следом уже были Западная Африка, Ирландия, Иран, Сомали…

«Эти» никогда не изменяли своим правилам, в их арсенале было то, против чего пасовали все наши дремучие человеческие инстинкты и предрассудки – у них был разум. Неуверенных они уговаривали, алчных соблазняли, озлобленных успокаивали, самоуверенных смущали. Им было действовать тем проще, что все формальные причины для войн закончились сами собой и, по всей видимости, навсегда.

Какой смысл отправлять на верную смерть тысячи людей, если и без того всякая страна, обозначенная на карте, обеспечена в избытке дешевой пищей, электроэнергией и чистой водой? Какой смысл упорствовать в борьбе за меридианы и параллели, если молекулярный синтез в силах обеспечить тебя любым количеством ценных ресурсов практически без ограничений?

Война всегда была жестокой игрой, это никогда не мешало ее существованию. «Эти» погубили саму ее суть, превратив в игру бессмысленную, уничтожив тот свод правил, на основании которых она велась.

Первый «Год без войны» отметили так пышно, словно это была высадка на Марсе. Космическая программа, к слову, приблизительно в тот же период пришла в упадок – обещанные «этими» технологии межпланетной транспортировки были столь изящны и совершенны, что самые современные шаттлы и космические станции выглядели на их фоне постыдными анахронизмами. Мы не хотели тащить их за собой в новое будущее – то самое, где человеку предстояло сделаться полноценным членом межзвездной семьи.

Следующим врагом человеческого рода, подлежащим искоренению, была преступность. С ней пришлось повозиться подольше, лет пять, все-таки слишком уж она укоренилась в нашем человеческом генокоде. Более живучая, чем возбудитель сибирской язвы, она долго сопротивлялась, пуская множество побегов, но все они неизбежно высыхали, лишаясь своей питательной среды.

Новая экономическая стратегия, принятая большинством стран мира и разработанная, разумеется, под пристальным контролем наших небесных благодетелей, перечеркнула понятие бедности как таковое, обеспечив все население доступными ресурсами и дешевыми кредитами. К чему брать в руки нож или отмычку, если можно взять перо – и одним его росчерком получить все необходимые для жизни блага? Преступления на почве расовой нетерпимости отмерли сами собой вместе с локальными войнами – никто уже не стремился увидеть врага в своем соседе.

Показатели криминогенной обстановки, и так дрогнувшие с появлением «этих», пошли вниз со стремительностью, которая сперва казалась всем какой-то необъяснимой статистической аномалией. Но аномалии не было, было понимание того, как устроен человек.

Что есть преступность, если не желание получить максимальную выгоду с минимальным количеством приложенных усилий и в минимальный же срок? Если подобную выгоду можно получить еще более простым и быстрым способом, преступность превращается в нелепость. Рациональность – вот что лежит в корне всех наших инстинктов и привычек. Лишившись рациональности, преступность стала хуже, чем рискованной – она стала бессмысленной, как и войны перед этим. Конечно, оставались психопаты, садисты и асоциальные элементы, но с ними «эти» разобрались при помощи медицины – новое поколение нейролептиков покончило с проблемой немотивированного насилия подчистую.

Конечно, не все было так безоблачно, как может показаться. Все-таки моя память – типично человеческая, она стремится сохранить лишь хорошие воспоминания. Плохих было немного, но они были, и о них без устали рассказывали противники «этих», чье количество стремительно редело из года в год.

Самой неприятной и неожиданной потерей стала для нас наука.

На фоне тех чудес, что «эти» вытаскивали из своего воистину бездонного мешка, она постепенно утрачивала свой привычный авторитет, до тех пор, пока окончательно не сделалась подобием косноязычного ярмарочного шарлатана, способного показывать неказистые фокусы вместо чудес. Все то, что она только собиралась пообещать, для «этих» оказывалось не просто вчерашним днем, а давно пройденным этапом. Все загадки, над которыми она билась - не стоящими и выеденного яйца. Неудивительно, что в скором времени финансирование науки истощилось, научные центры и лаборатории оказались расформированы, а многие технические специальности утратили былую популярность. С такого рода неизбежным злом приходилось считаться. Мы знали, что как только перед человечеством распахнутся сияющие двери, положив конец его позорной планетарной изоляции, сокровища нашей науки будут тысячекратно преумножены – уже без помощи инопланетных наставников и советчиков. До этого этапа нам еще предстояло дойти, но мы знали, что он близок.

Следующим рудиментом, который нам пришлось отбросить на стремительном эволюционном пути, стал, как ни странно, спорт. Наверно, мы просто никогда не пытались по-настоящему понять его природу, которая с древнейших времен была завязана на безоглядном доминировании, ксенофобии, немотивированной агрессивности и биологической жестокости. Спорт был отражением нашей жизни с ее борьбой за выживание, кривым зеркалом эволюционного процесса. Но лицо человечества менялось – и отражению тоже приходилось меняться, пытаясь успеть за ним.

Разумеется, никто не собирался запрещать спорт, однако тенденция была налицо – все спортивные мероприятия демонстрировали неуклонное снижение популярности вплоть до полной потери рентабельности. На последних в истории человечества Олимпийских Играх оказалось так мало участников, что отсутствие зрителей уже не выглядело странным.

Тогда, помню, это показалось мне досадным. Я никогда не испытывал увлеченности спортом, но при мысли о том, что футбольные матчи канули в прошлое вместе с холерой и тифом, становилось неуютно. Я утешал себя тем, что на заре становления новой эры глупо тратить время и силы на беготню с мячом. Так считал не я один.

Однако немногим позже, когда под удар попало образование, многие, пусть и глухо, начали роптать. Это не было ударом в полном смысле этого слова – по крайней мере, со стороны «этих». Как ни горько признавать, всеобщий спад образования был закономерностью, той самой закономерностью, которую мы, будучи увлечены новыми горизонтами, не успели вовремя заметить и просчитать.

Чем стремительнее человечество двигалось вперед, ломая на своем пути технологические и социальные барьеры, тем меньшую нужду оно испытывало в технических специальностях, этих рудиментах прошлой жизни, которая зиждилась на примитивной биологической экспансии и планомерной агрессии. Так объяснили «эти», и их доводы пришлось признать разумными – как и все прочие. Справедливости ради, они сами казались смущены подобным результатом.

В новой жизни, которая распахивалась перед нами, не было нужды в биологах, химиках, технологах, врачах, солдатах и инженерах – всю их работу давно выполняли технологии «этих», освободив нас для других, более важных, занятий. Не удивительно, что всего за несколько лет востребованность высшего образования образовала на графике клонящуюся вниз кривую, схожую с траекторией посадки космического корабля. Людям больше не требовалось образование – по крайней мере, то замшелое, безмерно устаревшее и косное, которым мы располагали. Нужно было выстраивать новую систему, строить едва ли не с нуля, но у нас не было для этого времени и сил – взрывная эволюция швырнула нас вперед в неконтролируемом полете подобно ракетному ускорителю.

Неудивительно, что с такими переменами профессии из года в год делались все более чудными, непривычными мне. На смену железнодорожникам, программистам и поварам приходили арт-дизайнеры, индивидуальные личностные тренеры, соционики и диалектические бихевиористы, причем, слушая их, я зачастую не мог отличить одного от другого.

Разглядывая их украдкой, этих счастливых граждан галактики, которым суждено зажигать новые звезды, я испытывал двоякие чувства. Без сомнения, я завидовал им. Как и многие вещи вокруг, я был обитателем старого мира, который пошел густыми трещинами и норовил рассыпаться, как рассыпается яичная скорлупа, готовясь выпустить в мир нового жителя. Галактика принадлежала им – не мне.

В то же время, чем больше я наблюдал за ними, этими юными созданиями, выросшими за последнее поколение, тем больше отмечал, до чего они не похожи на своих отцов и дедов. В них не было агрессивности - ее вытравили из мира задолго до их рождения, так что они не были даже знакомы с ее ядом. В них не было амбициозности – они привыкли получать равноценные блага вместе с материнским молоком. Не было жадности, нетерпения, изворотливости, словом, не было тех механизмов, которые их предки соорудили сами себе миллионы лет назад, пытаясь отвоевать у жизни свой шанс на продолжение рода. Жизнь для них перестала быть врагом или соперником, она стала их союзником. Она щедро кормила их, избавив от волнений и опасностей, и они охотно впитывали в себя ее высококалорийные соки.

Глядя на них, неуклюже ковыляющих по улицам и надолго застывающих перед витринами с отрешенным видом, я размышлял о том, сколько замечательных событий предстоит им увидеть, но в то же время ощущал тревожный зуд где-то под ребрами, будто там томилась беспокойная крыса, пытающаяся найти выход.

Эти новые люди Земли выглядели совсем не такими, какими я представлял себе пионеров новой космической эры. Отягощенные излишним весом, не эмоциональные, они казались настолько спокойными и поглощенными своими мыслями, что иногда в их обществе делалось неуютно. Они созерцали мир не с алчностью конкистадора, жаждущего обнаружить его богатства, а со спокойной безмятежностью философа.

Они не интересовались спортом – спорт сделался подобием античных искусств. Они не интересовались политикой – налаженная система управления давно функционировала сама по себе, не требуя вмешательства. Им была чужда страсть, эта разрушительная стихия, подтачивающая семейные устои. Они были равнодушны к новаторству, ведь новые технологии «этих» вплетались в жизнь почти мгновенно и практически незаметно.

Они были спокойны, молчаливы и самодостаточны.

Они… С какой-то затаенной горечью я думал о том, что они, дети звезд, которым суждено распахнуть новую страницу человеческой истории, скорее похожи на безмятежных коров посреди зеленого луга. Как будто среди всех человеческих грешков, от которых они благополучно излечились, затесался какой-то важный, необходимый, который «эти» случайно выкорчевали, не разглядев в свои совершенные микроскопы.

Испытывая затаенное отвращение к квасу, бессонными ночами я до изжоги пил вино, мучая себя этими вопросами. Вопросами, которыми не задавался окружающий мир – сытый, удовлетворенный во всех потребностях, тучный.

Это все ревность - гудела где-то пережатая жилка – ревность к существам новой формации со стороны ископаемого земноводного. Я – мастодонт, реликт другой эпохи. Эпохи страшной, наполненной ужасными вещами, но такой по-человечески противоречивой…

Я почти уверился в этом. Почти заставил себя поверить в то, что нет никаких причин для беспокойства, а этот болезненный внутренний жар вызван лишь затаенной завистью, еще одним атавизмом-червячком внутри человеческой души. Даже поверил на какой-то миг.

Пока не встретил Вадьку.

***

Он располнел. Господи, как же он располнел!

Я с ужасом наблюдал за тем, как он движется к моему столику, по-кабаньи тяжело ворочая головой. Лишенная шеи туша, отягощенная тучным нависающим загривком и тугими сальными складками, в которых совершенно терялся подбородок. Я с трудом подавил малодушное желание уйти прежде, чем он меня заметит.

Однако не сдвинулся с места. Терпеливо ждал, пока он, тяжело дыша и отдуваясь, дойдет до моего столика. Он сделался не просто толст, он стал пугающе тучен. Его разбухшее, вяло ворочающееся тело выглядело отталкивающе антропоморфным. Будто кто-то взял ком разваренного мяса из супа и слепил из него что-то, напоминающее человека, обтянув влажной, розовой кожей. Огромный тугой живот колыхался перед ним, точно насосавшаяся крови опухоль, а бока выдавались далеко в стороны. В нем не угадывалось прежней Вадькиной остроты, в нем вообще не угадывалось костей, будто весь внутренний объем занимал один только рыхлый жир.

Я отстраненно подумал, до чего его внешний облик не вяжется с роскошным убранством ресторана, всеми этими бархатными портьерами и раззолоченными панелями. Но Вадька шел так, будто был хорошо знаком с этим местом, таким чуждым для меня. Метрдотель встретил его сверкающей улыбкой, как старого знакомого.

— Кваса… Холодного… — пропыхтел Вадька, с трудом усаживаясь напротив меня, — Привет, Дим…

Я протянул ему руку для рукопожатия и едва не отдернул ее рефлекторно – ладонь оказалась скрыта складками влажного жира. Великие боги, сколько же он весит, ошарашенно подумал я. Килограмм триста, не меньше…

— А ты… поправился.

Вадька издал смешок, похожий на шлепок мухобойки по гладкому боку холодильника.

— Подобрал пару килограмм… Обмен веществ такой. Надо будет заняться. Диета там…

Первый бокал кваса он даже не выпил – влил в себя. Сыто отрыгнул, не обращая внимания на испачканные пеной губы.

— А ты все тощий, как глист. Так и не женился?

— Нет. Как-то все не выходит…

— Ну ничего, еще как-нибудь… Как-нибудь… кхм… - покровительственно пробормотал Вадька, осушая второй стакан, — Семья нужна… Тыл там… Гармония.

Мне было неуютно здесь, в этом роскошном ресторане, точно зубу, выросшему не на своем месте. От горящих на столах свечей воздух казался сухим и душным. Причудливые обводы мебели лишь на первый взгляд казались хитрым художественным изыском – лишь погодя я понял, что они были призваны не радовать глаз, а выдерживать исполинский вес посетителей. Музыка казалась тягучей и однообразной, не освежающей, напротив, вгоняющей в апатию и сонливость.

Еще меньше мне понравилось меню. Порции, щедро сдобренные жиром, были столь огромны, что я сомневался в том, что их может прикончить человек – пока не увидел у входа Вадьку. Впрочем, на фоне прочих посетителей он не сильно выделялся. Все они отличались непомерной полнотой, так что походили на вяло шевелящиеся бурдюки, между которыми сновали деловитые тени официантов.

Разговор не складывался. Скользил, как по маслянистой корке.

Может, потому, что мы с Вадькой слишком давно не виделись и теперь являли собой почти полные противоположности, несмотря на возраст. Или даже пародии друг на друга. Я порядком ссохся, отчего дешевый костюм, купленный много лет назад и потертый, как старый диван, казался мне велик, провисал в плечах. Вадька тяжело сопел, обтянутый со всех сторон дорогой синтетической шерстью с серым отливом.

Толстый и тонкий, подумал я. Чехов.

Выпив кваса, Вадька отдышался и стал смотреть на экран висящего под потолком телевизора, беззвучно шевеля губами, точно забыв про меня. Кажется, и верно забыл - его тусклые глаза, с трудом ворочавшиеся в обрамленных жирными складками глазницах, сделались неподвижны и сосредоточенны.

Я тоже бросил взгляд в сторону экрана, пытаясь понять, что привлекло его внимание, но ничего интересного не обнаружил. Там, окруженная небесной синевой, порхала в невидимых порывах ветра небольшая птица, под крыльями которой распростерлись отороченные серебристым льдом заливы. Красивое зрелище, спокойное и умиротворяющее, и музыка тоже под стать – гудящая где-то на границе восприятия, расслабляющая, почти медитативная. Неудивительно, что Вадька едва не провалился в экран, примерзнув к нему взглядом.

Хит сезона, «Сияющая северная красота».

Кажется, на последней кинопремии он выиграл главный приз у «Утомленных закатных степей» и «Безмятежной сосны на ветру». В последнее время мне редко доводилось смотреть телевизор. Я попытался вспомнить, когда в последний раз показывали что-то иное, но толком не вспомнил.

Революция в телеэфире свершилась быстро и бескровно, самым естественным образом. Первыми пропали боевики и триллеры – они были пережитком темных времен и проповедовали насилие в его самых извращенных формах. Следом исчезли драмы, представлявшие собой угрозу ментальному здоровью и душевному спокойствию. Документалистика отмерла как бы сама собой – люди настолько перестали ассоциировать себя с событиями той эпохи, что предшествовала началу нашей звездной экспансии, что документальные кадры были ей не интереснее высохших черепков древнегреческой амфоры, глубоким и досадным прошлым. Какое-то время в вечернем эфире еще можно было поймать старую комедию, но и их со временем прижали – они провоцировали нездоровое возбуждение нервной системы.

Новостные передачи исчезли потому, что потеряли смысл существования – в мире больше не происходило ни бедствий, ни болезней, ни войн. Конкурсы и состязания пропагандировали немотивированную тягу к соперничеству и потому тоже были обречены. Ток-шоу сделались неинтересны и скучны – их участникам по большому счету нечего было рассказывать зрителю.

Не было никакой цензуры, никаких запретных списков, «эти», как и много лет назад, выступали решительно против любого вмешательства в человеческое общество или искусственного ограничения. Телеэфир просто подстраивался под вкус аудитории, как делал это с момента своего возникновения.

— Как там в семейном плане? — спросил я, с трудом оторвав взгляд от экрана, — Ну, дома?

Вадька засопел, хмурясь. Ему принесли заказ и теперь он медленно черпал из тарелки золотистую жижу с плавающими там фрикадельками. Этот процесс так поглотил его, что потребовалось время для того, чтоб переключиться на меня.

— Я… Хорошо… Да…

— Дети в порядке?

Он что-то полуутвердительно промычал.

— Сколько их там у тебя? Десять, что ли?

— Семнадцать.

Когда-то это вызвало бы у меня изумление. Когда-то давно. Сейчас я не видел в этом ничего удивительного. С тех пор, как человеческий организм очистился от паразитов, шлаков и болезней, фертильность решительно поползла вверх, уже не встречая на своем пути запретительных линий. Полтора десятка детей давно уже были нормой, а не исключением. Что там, доходило и до двадцати…

Нехитрый закон регулирования популяции животных в своем ареале. Если по какой-то причине кормежка становится обильной, а уровень опасности снижается, популяция мгновенно отвечает на это увеличением своего поголовья по экспоненте. Все живое спешит дать потомство, пока этому благоприятствую условия. Но заканчивается все обычно одинаково. Не в меру размножившийся ареал уничтожает подчистую свою кормовую базу, после чего приходят времена голода и упадка. В последнее время я много читал, как раз по биологии.

Биология. Геномика. Таксономия…

Вадька опять принялся есть, степенно и неторопливо. Методично отправлял в рот жаркое с копчеными ребрышками и толстые ломти сыра, обильно запивая все это квасом. Мои вопросы лишь мешали ему, нарушая привычный большому телу ритм поглощения питательной субстанции. Взгляд блуждал по столу, нашаривая маршрут между тарелок, увязая в лужицах разлитого соуса и кружа вокруг столовых приборов.

Не острый Вадькин взгляд, норовящий проколоть душевную оболочку, пронзить навылет – тяжелый и влажный взгляд биологического аппарата по перемалыванию пищи. И даже глаза казались шариками застывшего жира, в которых, подобно мухам, завязли зрачки.

— Как работа? — спросил я наугад, надеясь, что этот вопрос расшевелит его.

— Работа… — Вадька беспокойно заворочался в скрипящем кресле, — Да так… Работа… Как всегда… Новое направление открываем, на Азию… Горизонтальная интеграция, понимаешь… И вообще. Логистика, форфейтинг. Три процента, значит… Да, работаем потихоньку… Работаем…

Вадька говорил медленно, подолгу подбирая слова. Судя по тому, как натужно у него это выходило, мне показалось, будто он сам не вполне понимает, чем вообще занимается.

— А меня уволили, представляешь, — сказал я негромко, — На прошлой неделе.

— Да? — вяло поинтересовался Вадька, шевельнув рукой, белой и рыхлой, словно лежащая на столе умирающая рыба, — Что так?

— Нарушение ментального спокойствия коллектива, — я раздраженно оттолкнул прочь веточку кинзы, коснувшуюся моей руки, — Как тебе?

— Угу…

— Ментального спокойствия! Думаешь, я над кем-то издевался? Провоцировал? Высмеивал? Ничего подобного! Я просто пытался заставить их делать свою работу!

— Ага… Кхм… Да уж…

— Чертовы сонные мухи! Спят с открытыми глазами! Они не понимают, как надо работать, они вообще не понимают, что такое работа! Они приходят и смотрят мне в рот, будто я не говорю, а жую что-то интересное. Они элементарно не умеют считать, даже на калькуляторе. Они неряшливы, тупы и похожи на сомнамбул. И я должен работать с этими зомби? С этими амебами?

— Кхм…

— За месяц – три жалобы, докладная о токсичном поведении, выговор и увольнение. Вчера заходил за расчетом.

— Вот как…

Мне захотелось взять увесистую тарелку – и запустить ее прямиком в телевизионный экран, разнеся безмятежно порхающих птиц на тысячу хрустальных осколков.

— Ментальное здоровье! — чтобы не поддаться этому соблазну, я крепко стиснул пальцами угол бархатной скатерти, — Вот, что представляет единственную ценность сегодня. Вот что защищают, что пестуют, что ограждают от всех опасностей и угроз. Ментальное здоровье, Вадька!

Вадька тяжело заворочался на своем месте, потревоженный моим тоном.

— Мягче надо… — вздохнул он, откусывая гренку, — Мягче надо с людьми… Нда…

Мне показалось, что он не слышит меня, что стрекот неведомой птицы из телевизора и звяканье столовых приборов заглушают мои слова, превращают их в бессмысленный белый шум, который его сознание автоматически отфильтровывает, как досадные никчемные звуки.

Мне надо было успокоиться, но я ничего не мог с собой поделать. С кухни вкусно пахло поджаренным луком и беконом, но этот запах отчего-то не вызывал у меня аппетита, лишь выделялась вперемешку с желудочным соком едкая злость, разъедающая стенки желудка.

— Как это нелепо, как страшно… Подумай только. Мы хотим устремиться к звездам, но единственное богатство, которое мы понесем с собой – наши оплывшие жиром души, которые заботливо обвязаны подушками со всех сторон. Чтобы ни в коем случае не повредить. Не поцарапать… Это наше будущее?

Вадька закряхтел. Я думал, он хочет что-то сказать, но он всего лишь навис над столом, чтобы придвинуть поближе тарелку с салатом.

— Ты знал, что библиотеки закрыли? — вдруг спросил я в упор.

Вадька что-то неразборчиво пробормотал, цепляя пухлыми губами нежное рыбье мясо с вилки. Я даже не смог понять, какую интонацию он вложил в это бормотание. Лишь секундой позже меня осенило - никакой интонации в них не было. Он лишь имитировал одобрение и удивление, как мы, люди, иногда имитируем птичьи голоса, не понимая их сути. Вадька не принимал участия в разговоре, он просто машинально пытался приглушить источник душевного раздражения.

Меня.

— Я зашел вчера, по привычке. Библиотека на месте, только вот книжек нет, — я рассмеялся злым нервным смехом, от которого беспокойно вздрогнули некоторые посетители, медленно вминавшие в себя картофельное пюре, клецки и фаршированную рыбу, — Вместо книг – репродукции пейзажей. Красивые такие, знаешь, цветные, на хорошей бумаге. Книг нету, Вадька. Они негативно влияют на ментальное здоровье. Вызывают душевный дискомфорт.

— Да уж…

— Ты ведь этого даже не заметил, правда?

— Ну…

— Когда-то ты сказал, что поэты нужны для того, чтобы жалить общество. Причинять ему боль. Беспокоить, мешая впасть в безмятежную летаргию. Но знаешь, что? Мне кажется, на очередном витке эволюции общество оказалось хитрее. Оно просто переварило их – всех тех, кто мешал его комфорту. Кто мешал ментальному спокойствию. Всего лишь защитная реакция, надо полагать. И тебя. Тебя оно тоже переварило.

Полупрозрачные глаза Вадьки были устремлены на опустошаемые им тарелки, но в какой-то миг в них будто бы что-то дрогнуло. Точно завязшие в желе мухи вдруг трепыхнулись, силясь сбросить вязкие оковы жира. Ожили на какой-то миг, забарахтались.

Но это было не пробуждение.

Это было реакцией организма на внешний раздражитель. Где-то внутри огромного тела, состоящего из жировой ткани, по атрофированным нервным окончаниям-рецепторам побежали беспокойные импульсы, вызывая смятение и беспокойство. Вадьки внутри не было, вдруг понял я. И никогда не будет. Осталась лишь его телесная оболочка – раздувшаяся, опухшая, переварившая своего хозяина и превратившая в подкожный жир.

— Я не злюсь на тебя, — произнес я раздельно и четко, — Ты не сделал ничего дурного. Никто из вас не сделал. Можно ли злиться на живой организм лишь за то, что он подчиняется общему течению биологических процессов? Может ли клетка протестовать против метаболизма? Вы просто приняли естественный порядок вещей. Эволюционировали.

Вадька ничего не сказал. Молча жевал обвисшими губами, глядя куда-то сквозь меня. Парящая над фьордами птица интересовала его куда больше.

— Ну и катитесь вы, — сказал я, — К звездам. Знаешь, вы заслужили ее, свою нишу.

Я взял в руку пустой стакан и без размаха саданул им об пол. Не потому, что испытывал злость, просто хотел увидеть в Вадькиных глазах хоть что-то знакомое. Вспомнилось, как он сам разбил винную бутылку в тот вечер, давным-давно, когда мы сидели на бортике песочницы, и он, распаляясь, что-то втолковывал мне про эволюцию, хитрую суку, с которой у него были какие-то личные счеты…

Звон стекла испугал его.

В обрамлении жирных складок беспокойно задвигались его глаза, ощупывая окружающий мир. Привычный уютный мир, в котором вдруг появилась острая складочка, неприятно царапающая душу.

— Что ты… - забормотал он, — Что ты такое… Как можно… Спокойней надо…

Мне захотелось ударить его по лицу, но я сдержался. Не потому, что передумал, просто испытал отвращение от того, что моя рука коснется этих рыхлых обвисших складок, служивших ему подбородком.

К нашему столику подошел метрдотель. Элегантный черный фрак поскрипывал на его раздувшейся, как у пожилого пингвина, фигуре. Глаза навыкате казались пустыми и полупрозрачными, как пластмассовые пуговицы.

— Вынужден попросить вас покинуть зал, — проскрипел он, — Ваше поведение нарушает душевный комфорт посетителей.

Я не стал дожидаться ни извинений, ни счета. Встал и молча вышел.

За моей спиной не было ни криков, ни смятения, ни возгласов. Только лишь бульканье кваса.

***

Человечество было обречено занять свою естественную нишу в галактике.

Когда-то я сомневался в этом, но теперь видел отчетливо, как неизбежную данность. «Этим» больше не приходилось прилагать для этого усилий, все происходило само собой, как и должно происходить естественное течение вещей.

Некоторые вещи просто исчезали, как исчезают в бурном эволюционном потоке неудачные мутации, другие причудливо изменялись, подстраиваясь под новые реалии, да так мягко, что иногда я не сразу замечал это. Последнее беспокоит меня больше всего. Иногда мне приходится всерьез напрягать память, чтобы вспомнить, как выглядели те или иные вещи раньше.

С каждым годом это все труднее.

Музыка сохранилась, хоть и в непривычном мне виде. Изжив грубые ритмы и резкие звуки, сохранив лишь самые примитивные мелодики, с течением времени она превратилась в подобие монотонного мелодичного гула, расслабляющего и безмятежного. С тем же успехом можно было слушать дуновение ветра. Жаль, что танцы не дожили до этих времен, под такую музыку они выглядели бы забавно, как кружение амёб…

Уцелела и живопись, но не в привычной мне форме. Отринув слишком сложные конструкции и тяжелую для восприятия игру светотени, она сконцентрировалась на примитивистских натюрмортах и пасторальных пейзажах исключительно в светло-пастельных тонах.

Исчез транспорт. Возможно, из-за того, что раздувшиеся от лишнего веса пассажиры уже не были способны в него влезть. Впрочем, едва ли это стало бы причиной их душевного дискомфорта – работа из дома сделалась нормой задолго до этого. Разве что я с трудом назвал бы их ежедневные занятия работой. Несколькими годами ранее они еще были способны выполнять простейшие операции, правда, при постоянном контроле, сейчас даже эти навыки атрофировались. Да, они занимаются чем-то, но это скорее похоже на примитивные детские головоломки и игрушки, чем на что-то, требующее профессиональных навыков. Мне кажется, это не работа, а просто способ их занять, чтобы уменьшить количество пролежней на их ужасно разбухших телах.

Все эти перемены я встречал с безразличием. Я давно уже понял, к чему они ведут и что именно мы понесем к звездам, когда придет час. Слишком хорошо понял.

И все же я испугался, когда стал пропадать текст. Разумеется, «этим» и в голову не пришло бы его ограничивать, запрещать или подавлять. Разумные виды выше цензуры и насилия, не говоря уже о вмешательстве в чужую культуру. Нет, просто в какой-то момент буквы стали… теряться, таять, точно масло в наваристой похлебке.

Названия магазинов и улицы стало удобнее обозначать простейшими картинками-пиктограммами, которые со временем усовершенствовались до набора символов общим числом не более десятка. Да и тот, кажется, неуклонно сокращался, отбрасывая ненужные, неуклонно сохраняя лишь две основные: «Продукты» и «Свежий квас». Естественный процесс, диктуемый обществом, нужда в прочих в самом деле отпадала. «Аптеки» и «Поликлиники» сделались не нужны – мы давно уже позабыли о всех болезнях. «Адвокаты» и «Нотариусы» ушли следом за ними – мы давно решили все наши проблемы, точнее, уничтожили их корни.

Цифры, буквы, знаки препинания – все это высыпалось из нас, как хлебные крошки из прохудившегося мешка на нашем грандиозном пути в усеянное звездами будущее. Кажется, никто особо и не заметил этой потери – к тому моменту у человечества, кажется, не осталось текстов, достойных сохранения.

Какое-то время я пытался бороться с этим, о чем сам сейчас вспоминаю с сожалением. Борьба эта – нелепая борьба одного человека – была не просто тщетной, она была бессмысленной и жалкой. Это походило даже не на попытку упрямой щепки двигаться против течения ручья, скорее, на судорожные метания живой клетки, угодившей в огромный эволюционный поток.

Листовки, которые я украдкой расклеивал, пытаясь пробудить хоть чей-то разум, никто не срывал, но и не читал. Возможно, они попросту выскальзывали из массового восприятия из-за своей неинформативности. По всей видимости, не так уж много людей на планете сохранили в себе умение складывать странные значки на бумаге в слова.

Я пытался разговаривать с ними.

Проникнуть словами в обложенный слоями жира мозг. Бесконечно повторял одно и то же, убеждал, мягко и осторожно, как детей, пытался растормошить. Дать спящему разуму хоть какой-то сигнал, импульс, мысль. Бесполезный, напрасный труд. Меня попросту не замечали, со всеми своими рассуждениями и доводами я был для них столь же информативен, как птица с телевизионного экрана. В какой-то момент я с ужасом осознал, что мы не просто не понимаем друг друга – мы в полном смысле этого слова разговариваем на разных языках. Становимся представителями разных биологических видов.

Я убеждал – они молчали.

Я уговаривал – они сонно шевелили губами.

Я делался настойчив – они пытались скрыться, неспешно, как вялые садовые слизняки.

Если мне удавалось проникнуть достаточно глубоко сквозь слои жира, чтобы вызвать раздражение у тех некрозных оболочек, что раньше именовались сознанием, невидимый патрульный дрон при помощи дистанционного впрыскивания щедро угощал меня порцией успокоительного, превращая на несколько дней в пускающую слюни равнодушную сомнамбулу.

Я пытался искать других сохранивших разум подобно мне, но не находил их. Возможно, их не существовало. Возможно, я был последним представителем своего биологического вида.

Примитивным беспозвоночным, отказавшимся выбираться на сушу.

Впав в отчаянье, я попробовал более радикальные методы, однако с тем же ничтожным успехом. Клетка бессильна вести партизанскую борьбу против целого организма. Если я был мутацией, то слишком слабой для того, чтобы образовать подобие опухоли в этом гигантском, раздувшемся свыше всяких пределов теле.

Я поджигал дома – дроны моментально их тушили. Я разрушал коммуникации и транспорт – их восстанавливали в считанные часы. Мне даже не пытались противодействовать, и это было оскорбительнее всего. Меня не пытались убить, обезвредить или изолировать от общества, как бы нелепо ни звучало последнее слово. «Эти» отказывались признавать меня угрозой. Для них я не был диссидентом или противником, я был лишь сухой статистической крохой, которая бессильна чему-то противодействовать.

Эволюция – слишком серьезный процесс, чтобы ему можно было помешать.

И я бросил попытки. Не сразу, через несколько лет, но бросил. Чтобы держаться подальше от них, моих недавних собратьев по виду, я нашел сухой уголок на теплотрассе и даже обустроился там, стащив все свои немудреные пожитки.

Мне не мешали. Я безраздельно использовал свое право на одиночество, но это не было одиночеством мудреца или оракула, охраняющего секреты давно сгинувшего мира, это было одиночество брошенной вместе с хламом лабораторной пробирки.

Иногда я выбирался наверх и бродил по улицам, бездумно разглядывая нагромождения домов, давно ставших одинаковыми и похожими на огромные цистерны. Улицы почти всегда оставались пусты – обитатели домов, храня свое душевное спокойствие, редко пользовались возможностью выйти наружу.

Стальные виноградины, висящие в небе, без интереса наблюдали за мной сверху. Но даже такие, молчаливые и неподвижные, они не бездействовали. Они готовились выполнить свое данное много лет назад обещание.

***

Я проснулся от протяжного воя, оглушительного, как падающая бомба. Я уже слышал такой прежде и хорошо знал, что он означает. Проще всего было оставаться внизу, в своем убежище. Но какое-то чувство потянуло меня наверх, в мир, который давно сделался для меня чужим. Едва ли это было одиночество. Единственный представитель своего устаревшего биологического вида, я не испытывал одиночества.

Может, злорадство?..

Пока я выбирался из коллектора, вой сменился членораздельной речью, настолько громкой, что вибрировал под пальцами металл перекладин.

— Жители Земли! Много лет назад мы дали вам обещание. Торжественный обет вывести человечество на новый уровень, сделав полноценным членом галактического содружества, частью огромного сообщества, в котором каждый биологический вид может внести свой вклад. Это обещание нами исполнено. Сегодня часть из вас получит возможность убедиться в том, что годы развития не были потрачены впустую. Человечество после многих веков прозябания в галактической изоляции наконец вступает в свой золотой век, сделавшись частью общегалактических процессов. Занимая свою уникальную нишу. Сегодня некоторые из вас обретут возможность исполнить свое предназначение, доказав необходимость человечества для населяющих галактику видов и рас! Помните – сегодня вы нужны галактике!

Я хорошо видел, как безлюдные улицы наполняются жизнью. Жизнью вялой, очень медленной, тягучей, но в то же время настойчивой. Она выбиралась из своих цистерн и ползла вперед, оставляя за собой влажные бледно-розовые следы – даже самый отшлифованный асфальт царапал их нежные покровы. Не думаю, что они чувствовали боль. Не думаю, что они чувствовали вообще что-либо.

Я равнодушно наблюдал за их движением, похожим на миграцию сухопутных головоногих моллюсков. Огромные разбухшие комки мяса в бугрящейся складками оболочке терпеливо и молча позли в одном направлении, вяло перебирая своими рудиментарными конечностями и перекатываясь. Самые крупные экземпляры весили не меньше тонны и давно разучились передвигаться самостоятельно, их влекло вперед единое течение.

Единый биологический процесс.

Я хорошо видел его конечную точку – лежавшую на большом перекрестке металлическую виноградину. Приземлившись, она обрела свой истинный размер и выглядела огромной, как дом. Ее стальные шлюзы-забрала приподнялись и внутри было заметно движение. Движение, за которым я не хотел наблюдать.

— Жители Земли… Торжественный обет… Часть из вас получит возможность… Золотой век…

Они ползли не на голос, даже самые старые из них давно утратили представление о человеческой речи. Возможно, их звала музыка – монотонная расслабляющая мелодия, разносившаяся далеко вокруг виноградины через невидимые динамики. А может, какая-то хитрая радиоволна или сигнал. Я не хотел разбираться. Мне было все равно.

Я уже собирался нырнуть обратно в коллектор, когда среди потока разбухшей розовой плоти вдруг увидел Вадьку.

Как я узнал его? Не знаю. У него почти не сохранилось человеческих черт, все кости давно утонули под слоями рыхлого жира. Лицо превратилось в надувшийся изнутри багровой кровью волдырь, с которого на окружающий мир слепо взирали прозрачные, без всякого выражения, глаза. Но я узнал его. И под сердцем вдруг противно засвербело, точно кто-то провел под ним маленький острый крючочек.

Вадька…

Я не смог вернуться. После того, как увидел его воочию – не смог.

— Привет, Вадька, — сказал я, — Как там?

Он не ответил. А мог ли? На этой стадии эволюции голосовые связки обычно редуцировались, обеспечивая максимальную проходимость пищевода. Чтобы поддерживать такую массу, требовалась прорва калорий.

— Я тоже ничего, — сказал я, — Так, потихоньку. Какие новости?

Вадька молча полз, цепляясь короткими неуклюжими отростками, прежде бывшими его конечностями, за камень. Наверно, ему было тяжело, он жадно втягивая в себя воздух лишенным зубов ртом. Царапины на его раздувшемся брюхе вместе с кровью выделяли бесцветную слизь, облегчающую передвижение, но все равно каждый метр давался ему нелегко. Я зашагал вровень с ним – по направлению к лежащей на боку огромной виноградине. Туда, куда стекались сейчас со всех сторон реки из колышущейся плоти.

— Знаешь, — сказал я Вадьке через какое-то время, — Лучше бы тебе туда не идти.

Он на миг замер. Но переварить мои слова было куда сложнее, чем тонны калорийной питательной слизи, к которым привык его примитивный желудочно-кишечный тракт. Однако иллюзия была сильна. Я даже сжал кулаки, так отчетливо мне вдруг показалось, что в этих прозрачных пузырях, прежде бывших глазами, мелькнет вдруг злая и колючая Вадькина искра. Та, что так часто безотчетно царапала окружающих, заставляя их вздрагивать и беспокойно ворочаться.

Но искры не было. Вообще ничего не было.

— Серьезно, — сказал я, — Знаешь, там тебя не ждет ничего хорошего. Я имею в виду, все это предназначение и вообще… Я уже видел это. Много раз видел. Всегда одно и то же.

Вадька сосредоточенно полз вперед, подгоняемый общим потоком. Меня он, казалось, даже не замечал. Ничего удивительного – эволюция развела нас слишком далеко, чтобы мы оставались биологическими родственниками. Если у него и сохранилось сознание в какой-либо форме, оно не воспринимало меня как одушевленный объект.

Мы двигались медленно, но стальная виноградина подступала все ближе, делаясь отчетливее. Уже можно было рассмотреть, что ее внутренности раскрылись, подобно причудливой головоломке, и блестят металлом. Там, в этих внутренностях, что-то утробно гудело, иногда переходя на глухой скрежет или затихая во влажном хлюпанье. Монотонный, лишенный разнообразия звук, напоминавший одновременно работу токарного станка и гул водопровода. И Вадька стремился к этому звуку, насколько может стремится к чему-то ком неуклюжей протоплазмы.

— Когда-то я думал, что «эти» солгали нам, — сказал я, — Насчет нашей исконной ниши в галактическом сообществе. Что все это какая-то ловушка, обман. Но знаешь… Нет, они не лгали. У каждого живого существа во Вселенной должна быть своя обособленная ниша. Тот естественный объем для его биологического вида, который ему требуется занять, чтобы встроиться в общую систему. «Эти» не лгали нам, они в самом деле хотели помочь нам. Помочь нам занять свое положение в этой системе.

Вадька не ответил. Тяжело дыша, он ворочал свою разбухшую тушу вперед. Но если он беспокоился о том, что не успеет, то беспокоился зря. Стальная виноградина будет распахнута до самого вечера. И лишь с закатом закроет свои лепестки, чтобы, надсадно гудя двигателем, подняться вверх, растворившись среди звезд.

До виноградины оставалось совсем немного.

— Иногда я думаю… — торопливо сказал я, чувствуя, как тают последние метры, разделявшие нас, — Иногда я думаю… Что, если «эти» ничего такого на самом деле и не совершали? Что, если это место изначально было уготовлено нашему виду? «Эти» лишь ускорили процесс, сэкономив нам тысячу-другую лет. Может, мы и должны были прийти к этому, как думаешь? Может, это и есть наш естественный человеческий облик?

Вадька ничего не ответил. Сосредоточенно сопя, он уже подползал к сетчатому металлическому пандусу у начала платформы, влажно-алому после его предшественников.

На платформе деловито возились «эти», настраивая оборудование.

Своими очертаниями и формой они напоминали одновременно ос и волков – из-под гибких хитиновых пластин росла клочьями густая серая шерсть, а многочисленные членистые лапы оканчивались совершенно волчьими когтями. «Эти» ничего не говорили, они занимались важной работой, которая не позволяла отвлекаться. Готовились дать Вадьке и тысячам прочих внести свой вклад в общее галактическое дело.

Щелкали и жужжали ленточно-протяжные пилы, похожие на передаточные валы сложного двигателя, гудели под потоком лебедки, скрежетал пластинами ни на секунду не умолкающий конвейер, уносящий вглубь распластанную алую мякоть.

Не зная, что еще сказать, я остановился. На миг мне показалось, что ступив на залитую кровянистой жижей решетку, Вадька обретет разум. Может, не весь, но хоть какую-то крошечную его часть, ту малость, что живет с рождения и хранит в себе святое зерно нашего древнего вида – инстинкт самосохранения. Тогда, может, не все потеряно. Может, поток эволюции можно обернуть вспять, вырвавшись из его неумолимой хватки…

Но Вадька не остановился. Тяжело дыша, перевалил свое бугристое тяжелое тело через порог и остановился на платформе, умиротворенно жмурясь. Словно выполнил какой-то сложный, но необходимый приказ, и теперь готовился получить заслуженное вознаграждение.

Я невольно отступил на шаг. Слишком хорошо знал, что последует за этим.

— Ну, пока, Вадька… Я, наверно, пойду. Как-нибудь еще… Да-да, давай. Удачи тебе.

Один из «этих» коротко взмахнул изогнутым секционным лезвием – и кожа на Вадьке вдруг бесшумно разошлась, как шкура на перезревшем плоде. Крови почти не было, лишь, выступала из рыхлых желтоватых пластов жира густая сукровица.

Вадька даже не вскрикнул, когда «эти» стальными крючьями срывали с него кожу. Не поморщился, когда тяжелые гидравлические ножницы, лязгая, отрезали ему уши и нос. Только беспокойно заворочался, когда «эти» стали прилаживать его на подъемный блок, всаживая под мышки и в промежность остро заточенные крючья.

Когда его подняли над гудящим полотном разделочной пилы, распластанного, точно натянутого на стальную раму, я отвернулся.

Недостаточно быстро – я успел увидеть то, что произошло за секунду до того, как они соприкоснулись. Успел увидеть, как Вадька улыбается.

Это не было случайным натяжение обнаженных мышц. Не было гримасой боли.

Он улыбался.

Как человек, достигший того, что является смыслом существование, достигший своего предназначения.

За моей спиной протяжно всхлипнула цепная пила, задребезжала сталь, на решетчатый пол брызнуло розовой пеной.

И все закончилось.

Когда я спускался вниз, Вадьки уже не было на платформе. Было лишь что-то бесформенное, распластанное на огромной разделочной доске, ничуть не похожее на него. Я пошел прочь, обходя глыбы из человеческого мяса, в едином позыве тянущиеся ко входу, безгласные и сосредоточенные.

Я шел вслепую, не разбирая дороги, видя перед собой лишь призрачную Вадькину улыбку.

В этой улыбке не было боли, не было страха. Лишь глубокое внутреннее удовлетворение, триумф существа, которое достигло предначертанного ему положения в сложном мировом устройстве, обретя навеки спокойствие и благодать. Каждый биологический вид счастлив в своей нише, даже золотые рыбки, плавающие в большом стеклянном пузыре. Так почему не мог быть счастлив Вадька и миллионы ему подобных?

Под языком скопилась горечь, отчего нестерпимо захотелось пить. Но я терпел – мою голову осаждали сонмы мыслей, похожие на беспокойных растревоженных паразитов.

Может, именно потому мы были несчастны столько тысяч лет? Может, потому и погрязли в искусственных кризисах, междоусобных конфликтах, пороках и варварстве, что невольно были изгнаны из своего экологического ареала? Одичали, лишившись своего естественного биологического предназначения? И то, что нам казалось естественным и неотторжимым – наш разум – просто причудливая мутация, попытка всемогущей эволюции сберечь наш несчастный, потерявший свою галактическую нишу, вид?..

Может, мы наконец возвращаемся домой?

Едва не налетев на торговый автомат, я надолго замер перед ним, бессмысленно шевеля губами и разглядывая яркие кнопки. Мне надо было понять. Надо было разобраться. Может, тогда успокоится тот червячок, который грызет меня столько лет…

Бутылка кваса оказалась приятно прохладной на ощупь.

А первый глоток – удивительно сладким.

Жильцы

Виноград был спелый, сочный, очень сладкий, кажется, сорта «шардоне». Паша положил его на тарелку и поставил на кухонный стол, но успел съесть лишь две ягоды, когда это случилось. Отчаянно вдруг запахло жареной рыбой. Хеком или минтаем, он не мог точно сказать, однако запах был ядреный, такой, что выбивал слезу. Невозможно есть виноград, когда где-то рядом пахнет жареной рыбой. Паша многозначительно кашлянул, привлекая внимание.

Конечно же, ничего не произошло. Неудивительно.

Он кашлянул еще дважды, погромче.

Вновь ничего.

Конечно, можно было бы подумать, что это случайность. Многие, жаря рыбу, отвлекаются – проверить почтовый ящик, переключить телевизор, справить нужду, наконец. Но Паша не сомневался, что старый дундук делает это нарочно.

— Глеб Павлович! — громко и отчетливо произнес он, хлопнув ладонью по кухонному столу.

— А?

— Рыба.

— Прости?

— Снова пахнет рыбой, - медленно и отчетливо произнес Паша, разглядывая вялую виноградную кисть, которая уже не выглядела так соблазнительно, как минуту назад, - Будьте добры…

Запах исчез. Глеб Павлович виновато хихикнул.

— Извини, не уследил. Это мы с Петровским в восемьдесят шестом в Алушту в командировку ездили, по линии госкомчерзема. Ух там красноперка идет! Вытянули по два ведра и прямо там, значит, на костре возле пляжа… ух! Вспомнилось что-то.

Паша вздохнул. Он никогда не бывал в Алуште, не знал Петровского и ни разу в жизни не ездил по линии госкомчерзема, однако в эту минуту отчетливо ощутил на языке вкус алуштинской красноперки – соленый, резкий, с илистым привкусом. Он со вздохом отодвинул от себя тарелку. Вкус был так силен, что перебить его виноградом нечего было и думать.

— Глеб Павлович, мы же договаривались, — тихо произнес он, - После восьми вечера никаких посторонних запахов в квартире.

— Да я же не специально, — забормотал тот, словно оправдываясь, - Вспомнилось просто. Алушта! Восемьдесят шестой...

— Глеб Павлович, я бы попросил вас!

Он хотел произнести это как можно тише и внушительнее, чтобы не потревожить прочих жильцов, но куда там. Тщетная затея. Как ни понижай голос, кто-нибудь из соседей да услышит. Некоторые из них обладали нечеловечески острым слухом. Кроме того – Паша давно подозревал это – многие жильцы вечером нарочно настораживались, забывая про свои мелкие дела и хлопоты, намереваясь если не поучаствовать в перебранке, то хотя бы погреть уши в пылу чужой ссоры. Да и как им еще себя занять?

Первым подал голос Ян Макарович, склочный отставной железнодорожник.

— Рыбой своей весь дом провонял… — пробормотал он, — Дышать же невозможно. А у меня астма…

— У тебя не астма, а жаба, — резко отозвалась Наталья, — И сам ты как жаба.

У них с Яном Макаровичем была застарелая вражда, Паша уже не помнил, из-за чего.

— Э! Сам канифоль жжешь почем зря! — подал голос из своего угла Демирчян, — Бесмелля! Вонь, запах!..

— А ты на мою канифоль не залупайся, хачик недоделанный!

— Ты мине ище один раз что-то гавкни, я тебя так отделаю, щто родная мать не узнает. Бесмелля!

— Мужчины! Мужчины! Пожалуйста, я попрошу вас. Мы же договаривались, мы живем скученно, на одной жилплощади, давайте держать при себе свои…

— Тебя, лохудра, спросить забыли. Крути там свои бигуди и не лезь.

Кто-то рявкнул из угла, кажется, Пуля. Лишенный своего мотоцикла, он пребывал в апатии, не обращая внимания на обычную дрызгню, но разговоры на повышенных тонах выводили его из себя. Кто-то запричитал. Кто-то демонстративно принялся храпеть. Кажется, опять потянуло жареной красноперкой, но Паша уже не мог бы утверждать этого наверняка – гам воцарился такой, что все запахи отошли на второй план. Тут свои собственные мысли бы расслышать…

— Опять завелись, — усмехнулась Наталья, про которую Паша знал только то, что она – бывший нотариус, - Как бабы базарные, ей-богу. Слушать стыдно.

Утробно загоготал Витек. Прежде чем сделаться жильцом, он работал таксистом, оттого имел привычку почти весь день спать, но к вечеру просыпался, находясь в неизменно дурном расположении духа.

— Слышь, граждане! Бакланить прекратили! Бакланить прр-рекратили, я говорю! С-сстаричьё, бля…

Ссора разгоралась мгновенно, точно пущенный пировать огонек на полном сухой травы поле. Вот и молодое поколение подтягивается, тоскливо подумал Паша. Добро бы еще одни старики ворчали, им не впервой, но если уж Витек вступил, дело решенное – сейчас весь этот чертов муравейник займется пламенем. И не ошибся.

— Рот закрой, фарцовщик! — буркнул Ян Макарович, - Мы на железной дороге таких чмошников, как ты, одной левой в… это… в креозот, значит…

— Пидор лысый!

— У кого радио бубнит?

— Сука, опять рыбой несет!..

— Товарищи! Пожалуйста!

— В Корее твои товарищи… У кого вчера музыка играла?

— До одиннадцати часов имею право!

— До половины третьего! Я тебе эту музыку в глотку…

— Слышь ты, защитник морального образа! Знаем, как ты сам развлекаешься! Фотки голых школьниц кругом развесил…

— Да не мои это! Это Дудько!

— Извращенец!

— Коллеги! Кхм-кхм. Обратите внимание, я называю вас коллегами, а не жильцами или соседями, как это принято. Несмотря на обстоятельства, в которых мы все вынужденно оказались, я не стану использовать этих слов. Знаете, почему? Жильцы – это никчемные макровеличины, стиснутые необходимостью, безвольные рабы своей жилплощади…

Вот и Прокопенко завелся, мрачно подумал Паша, глядя в окно. От его фальшивого воодушевления запашок не лучше, чем от жареной рыбы Глеба Павловича или тех омерзительных вещей, которые украдкой варит у себя Пуля.

— Я знаю, всем нам пришлось столкнуться со сложностями. С этим ничего не поделаешь. Нам некомфортно обитать друг с другом. Мы не привыкли к таким… стесненным условиям. Мы мешаем друг другу и раздражаемся из-за мелочей. У нас разные привычки, разные представления о комфорте, о гигиене, в конце концов. Однако… Кхм… Давайте зафиксируем ключевой инсайт: это временно. Да, сейчас мы вынуждены существовать в формате принудительной коллаборации, некоторые из нас находятся в таком положении уже больше года и…

— Семь лет! Я здесь семь лет уже торчу!

— Спасибо, Ян Макарович... Я хочу сказать другое. Задумайтесь! У нас есть уникальная возможность прожить этот этап не как конфликт, а как апгрейд своих личностных качеств. Мы можем использовать опыт, которые приобрели здесь, в положительном ключе. Давайте взглянем на нас не как на жильцов, стиснутых чрезмерно тесным пространством, а как на команду, объединенную общей целью и общим смыслом! Вместо того, чтобы мыслить как жильцы — давайте мыслить как task-oriented team, общность здравомыслящих людей, объединённая не обстоятельствами, а общим вектором движения!..

Паша скривился.

От подобных разговоров часто приходила мигрень. Вот и сейчас кольнуло, точно к вискам поднесли два эбонитовых шарика со злой электрической искрой. Он с тоской взглянул в окно, где грязной старушечьей шалью плыли петербургские сумерки, размытые золотыми бубонами фонарей. Знал ведь, что этот день не обойдется без ссоры. Почувствовал, едва только проснулся, как некоторые люди с метеозависимостью чувствуют приближение бури. То-то с утра Наташа поглядывала на всех с холодной лисьей злостью, Пуля гремел в своем углу запчастями громче обычного, а Демирчян сквозь зубы напевал армянские песни, чего обычно не делал в моменты благодушия… Они все тоже чувствовали. Готовились загодя. Запасались злостью и раздражением, как осажденные защитники гарнизона запасаются смолой, чтобы выплеснуть их друг на друга…

Общность здравомыслящих людей!..

Возьми самых здравомыслящих людей на свете, запри их вместе в тесной камере, и скоро они сожрут друг друга как дикие животные. И неважно, сколько у них высших образований, превосходных характеристик, медалей за храбрость, научных работ, служебных наград и почетных грамот. Сожрут – только клочки по закоулкам полетят…

В сущности, это бесчеловечно, подумал Паша, массируя ноющие виски. Нельзя запереть восемнадцать человек в таком тесном пространстве и надеяться, что они будут вести себя как цивилизованные люди. Каждому живому организму в ареале полагается определенное количество жизненного пространства. Если это пространство сжать до предела, до минимума, который только физиологически возможен, из человека полезет вся дрянь, что накоплена в подкорке с древнейших времен. Вся первобытная злость и обезьянья ярость и рептильное коварство…

Паша помнил проспекты на превосходной мелованной бумаге.

«Временное размещение в немного стесненных, но все же комфортных условиях» - так это называлось там. Срок – от трех до шести месяцев, но не более года. Помимо инфографики, испещренной волнами мозговых модуляций там имелась премилая картинка, изображающая быт большой коммунальной квартиры. Улыбающийся дедушка за роялем, немного похожий на благодушного Троцкого, украдкой перехватившего рюмку-другую. Девчушка с разноцветными волосами, скачущая на скакалке. Представительный мужчина в деловом костюме, устроившийся на кухонном столе и щелкающий на клавиатуре ноутбука. Прыщавый подросток в очках, смущенно прячущий за спиной номер «Плейбоя». Грациозная дама бальзаковского возраста в чересчур тесном для ее пышных телес халатике…

Паша усмехнулся, ковырнув ногтем скатерть.

Куда уместнее в этом роскошном буклете выглядела бы одна из картин Босха, на которой люди с лицами чудовищ жадно пожирают друг друга. Превосходная была бы иллюстрация, но, верно, забраковал отдел маркетинга…

— Давайте рационально оценивать нашу ситуацию, - продолжал вещать Прокопенко, чей голос всегда напоминал Паше овечье блеяние, - Вместо того, чтобы ссорится по пустякам, нам нужно трудится над выработкой командного майнд-базиса, который позволит нам с вами спроектировать подходящий стрессовой ситуации мув-сет. Здесь нет места toxic autonomy и counter-progressive individualism. Здесь может быть только smart-доверие и стратегическое делегирование…

Правильно ему в Колпино голову проломили, с тоской подумал Паша, досадуя сам на себя, бесцельно чертя пальцем узоры на кухонной скатерти. Не то конкуренты, не то раздосадованные подписчики, которым он годами скармливал свои успешные курсы по пять тысяч за диск.

— Э. Хватит болтать. Бесмелля. Голова болит.

— Каждый день одно и то же!

— А вы бы другим людям рот не затыкали! Мы тут все… Да, я скажу от всех жильцов, от всего коллектива… Не смейте мне тут! Вот съедете подальше, устраивайте свои порядки, а мы тут сжились, у нас такие правила…

— У меня от вашей рыбы голова раскалывается!

— Сейчас опять ваши голые школьницы заявятся! От вашей порнографии дурно уже!

— Не мои они! Володи-буддиста!

— А кислой капустой от кого несет, позвольте спросить? От капусты не раскалывается?

— Бакланить пр-р-рекратили!

Где-то заиграла музыка. Судя по злым резким гитарным риффам, «Cannibal Corpse». Это Пуля, которого перебранка вывела из себя, спешил внести свою лепту, терзая свою раздолбанную электрогитару. Если его не усовестить, он будет делать громче и громче, пока не зазвенит в ушах. Это значит, мигрень растянется на всю ночь, никто не выспится, а завтра утром все жильцы будут рычать друг на друга с самого утра…

Превосходно, подумал Паша, безучастно глядя в окно. Холодная сельдяная спина Мойки едва видимо мерцала в сумерках, притягивая взгляд. Невольно хотелось засунуть голову в ледяную воду, чтоб хоть на минуту воцарилась блаженная тишина…

Когда он в последний раз слышал тишину? Лет семь назад, пожалуй.

Он знал, чем закончится эта ссора. Как хороший композитор знает, чем закончится фуга, едва лишь бросив взгляд на ноты. Наташа, Демирчян и дядя Валера уже высказались, Ян Макарович не опустошил свои арсеналы и наполовину, Витек недобро ухмыляется, почесывая кулаки, Прокопенко только вошел во вкус, Пуля настроился терзать гитару весь вечер, Нелия Петровна вот-вот начнет разыгрывать приступ удушья…

Следующей, скорее всего, выступит Милена. Она обычно пропускает стадию пристрелки, скапливая в себе змеиный яд, зато когда вступает, разит зло и расчетливо. Следом появится Даша. Глуповатая пятнадцатилетняя девица с тяжелым коровьим взглядом, она пристанет к Паше как банный лист, допытываясь, почему взрослые ругаются и заодно пытаясь с ним флиртовать - все в той же тяжеловесной коровьей манере. Володя-Буддист не удержится, чтобы не заметить, что вся злость в человеке от употребления мяса, чем вызовет новую вспышку ярости у Яна Макаровича и Демирчяна. Виктор Федорович, сварливый отставной полковник, треснет по столу кулаком, велев всем заткнуться. Глеб Павлович снова примется рассказывать про молодость, нимало не смущенный тем, что его никто не слушает. Пуля будет рычать электрогитарой. Нелия Петровна заплачет…

Но хуже всего будет, если весь этот гомон разбудит маленького Мишку. Тот примется хныкать, и тогда уже про сон этой ночью верно можно забыть, никто не сомкнет глаз до самого рассвета. Паша стиснул зубы, ощущая подступающее к глотке отчаянье, тяжелое, как сургуч. Еще одна бессонная ночь, третья на этой неделе…

— Астма у него, гляди… Вчера три часа по его милости стук колес слушали. Дыдык-дыдык! Дыдык-дыдык! Я чуть с ума не сошла. Тут люди спят, а у него поезда катаются!

— Мы б-бумажку составим, — подал голос Дудько, застройщик из Полтавы. Трусоватый по натуре, он старался не заедаться с другими жильцами, но при этом отличался мстительным и склочным характером, а также любовью к кляузам, — Акт! Выселят в три минуты! Вы там себе не думайте…

— То рыба, то поезда, уже никакого терпения нет! Живем как собаки…

— В жопу себе свою бумажку…

Паша набрал побольше воздуха в грудь.

— Значит, так, — тяжело и веско произнес он, - На правах ответственного квартиросъемщика, то есть, основного когнитивного носителя, требую соблюдения порядка и тишины.

— А то что? — язвительно отозвался дядя Валера, - Лишишь прописки? На улицу выставишь?

Где-то засмеялись. Где-то фыркнули. Где-то начали рассказывать шепотом о том, что такое ответственный квартиросъемщик. Где-то дребезжала плохо настроенная электрогитара, перекрывая все на свете своим монотонным гулом.

Паша сжал зубы. Не поддаваться не провокации. Не вступать в ругань с жильцами, как бы ни подмывало. Не выплескивать собственную злость. Если он хочет унять разгорающийся пожар, надо быть голосом разума, холодным, отстраненным и спокойным. Господи, подумал он тоскливо, мне бы хотя бы одну минутку тишины…

— Тишины ему, — зло буркнул Ян Макарович, шелестя какими-то газетами, — А нам тишину что, по карточкам выдают? Я бы тоже хотел тишины! Восьмой год здесь, как проклятый… Лучше бы помер, чем так…

— Послушайте!.. — Паша попытался повысить голос, чтобы перекричать всех, - Я знаю, эта ситуация утомила всех нас. Мы вынуждены жить в очень стесненных условиях. Мы мешаем друг другу, нам отчаянного не хватает жилого пространства, это верно. Ужасная теснота, и этот шум, запахи… А еще эти проклятые полуголые школьницы в последнее время… Я никого не виню, но послушайте, нельзя же так! Я сам не высыпаюсь который месяц!

— Так навели бы порядок, — язвительно бросил кто-то из жильцов, кажется, одноногий Буртненко, — Или опять старую песню заладили? Ответственность переложить пытаетесь? Как ЖЭК?

Паша сделал два коротких вдоха, глядя на Мойку.

…засунуть голову в ледяную воду, чтоб аж в затылке заломило…

— Ничего я не пытаюсь, — медленно произнес он, стараясь унять разъедающую грудь злость, — И вовсе я не ЖЭК. Я просто пытаюсь объяснить, что пока мы сами не примем ответственность над тем, что происходит, никаких изменений к лучшему не будет. Если мы рассчитываем на спокойное мирное сосуществование, нам придется прилагать определенные усилия к этому. Прежде всего, мы должны сохранять спокойную атмосферу, как бы тяжело не приходилось. Это значит, не ругаться друг с другом попусту. Это значит не шуметь когда это возможно. Это значит…

— Это значит соорудить себе маленький дурнопахнущий мужской мирок, в котором можно насаждать всем окружающим свои дремучие представления пещерного самца, а неугодным - затыкать рты? — презрительно осведомился кто-то, — Браво, Павел Петрович! Наконец-то вы скинули фальшивую личину! Как вы это здорово придумали! Ну и как, скоро нам ждать концлагеря для неугодных жильцов? А нацистский марш, часом, вы еще для нас не придумали?

— Милена Андреевна! — застонал Паша, — Пожалуйста, только не начинайте….

— Буду начинать! Буду! Вас раздражает не шум, вас раздражает то, что находятся люди, осмеливающиеся критиковать ваш мизогинический мирок из колючей проволоки, где всем полагается жить по струнке и поворачиваться по щелчку пальцев! Вам не нужны жильцы, вам нужны бесправные служанки, выполняющие любые ваши прихоти. Молчаливые тени, над которыми можно измываться, прекрасно зная, что они не в силах вам возразить!

— Я… я просто прошу немного тишины, вот и всё!

Милена негодующе фыркнула, взъерошив волосы. Волосы у нее были огненно-красные, выбритые с левого виска. Паша видел это на каком-то старом фото – запомнилось.

— Я не ваша домработница, Павел Петрович, я не собираюсь подстраиваться под ваши желания!

— Милена Андреевна, вы передёргиваете…

— Передергивают ваши дружки в мужской раздевалке! — зло выпалила та, — Как и все мужчины, вы всего лишь биологическое недоразумение, охваченное манией величия. Самодовольная обезьяна в самодельной короне. Пещерный фашист, мечтающий загнать всех в свою промозглую темную пещеру и связать покрепче! Ну давайте, признайтесь, хоть раз в жизни перестаньте играть в уставшего управдома! Вы не управдом, вы самый настоящий насильник! Признайтесь, что будучи тысячекратно глупее женщины, испытываете возбуждение от возможности доминировать над ней, угнетая её естество, её..

— Слыш, коза, ты бы рога прибрала, - процедил Витек, нехорошо усмехаясь, — Пока обратно не заколотил.

Что-то негодующе воскликнула Наташа. Ян Макарович разразился потоком брани, но кому она адресовалась, было сложно понять. Дядя Валера заявил, что к каждому мудаку милиционера не приставишь. Володя-Буддист молча усмехнулся, рисуя вокруг себя сложно устроенную зубчатую мандалу. Прокопенко продолжал вещать про friendly-eco-activity в замкнутом пространстве. Нелия Петровна всхлипывала. Пуля яростно молотил рукой по струнам. Демирчян ругался по-армянски. Кто-то еще раздражающе шмыгал носом. Вновь запахло жареной рыбой.

Смотреть на безмятежную Мойку, несущую свои спокойные холодные воды, было приятно, но Паша заставил себя отойти на шаг от окна. В отражении кухонного окна, притушеванного с одной стороны мягкими питерскими сумерками, он сам показался себе маленьким и угловатым – одинокая сухая фигурка, стоящая посреди пустой кухни.

Надо попытаться еще раз, подумал он. Иначе это будет продолжаться всю ночь.

— Послушайте, — пробормотал он, — Не будем шуметь попусту. Разберемся как взрослые люди. Давайте по порядку и я…

Где-то заплакал разбуженный Мишка.

***

Врач был новый, незнакомый.

Молодой, с хорошими зубами, улыбчивый, он был из той категории врачей, что держатся со своими пациентами накоротке, даже с некоторой фамильярностью, но отчего-то с первой минуты вызывают безотчетное доверие. На удивление он понравился почти всем жильцам, кроме одноногого Буртненко – тот почему-то назвал его глистой на выпасе.

— Залесский, — осторожно сказал Паша, — На одиннадцать часов.

— Павел Петрович? — промурлыкал врач, смерив его благожелательным и немного озорным, как у кота, взглядом, — Ну и прекрасненько. Прошу вас, заходите.

— Я на плановый осмотр.

— Присаживайтесь на кушеточку. Утро красит нежным светом… Результаты энцефалограммы захватили? Превосходно. Сейчас глянем… Давайте их и свою резидентскую карточку.

Паша положил документы на стол. Электроэнцефалограмма представляла собой лишь небольшой рулончик пленки, зато резидентская карточка, когда-то бывшая тонкой тетрадкой, превратилась в основательно разбухший фолиант. Кабинет ему сразу понравился. Пахло здесь не тревожно и сухо, как в поликлинике, а чем-то мятным и пластиковым, как в салоне дорогой машины. Да и врач ему пришелся по душе. Не тот ворчливый, похожий на сердитого фельдшера, старикан, что обычно осматривал его, по полчаса к ряду молча изучавший пленку и бормочущий что-то себе под нос. Напротив, благодушный, улыбающийся. У него и глаза добрые, подумал Паша.

— Возраст?

— Сорок три.

— Вот одна из тех историй, о которых люди спорят… Семейное положение?

— Холост.

— Как самочувствие?

Паша пожевал губами. Он сам сравнил бы свое тело с хрущевкой, в которой сделали евроремонт, обтянув модными флизелиновыми обоями, но их веселенькая расцветка нипочем не собьет с толку опытного риэлтора. Хронический холецистит, близорукость, так и не залеченный до конца простатит, тромбофлебит в легкой стадии, апноэ, нервный тик…

В глубине души он полагал, что нервный тик развился у него после того, как Полковник три года назад гаркнул ему на ухо, напугав до полусмерти. Паша привык к тому, что в любой поликлинике он являет собой не самое приглядное зрелище, вызывая у терапевтов неодобрительное покачивание головы, но нейрокоммутологи взирали на него едва ли не с благоговением. Шутка ли, МКП – сорок когнитивных единиц! У среднестатистического человека дай Бог чтобы три или четыре…

— Как самочувствие? — повторил врач, благожелательно улыбаясь, — Поздно мы с тобой поняли, что вдвоем вдвойне веселей…

Хорошие это ребята, нейрокоммутологи. Не грубят, как хирурги, не фыркают, не ссылаются на занятость. Всегда вежливы, предупредительны, мягки. Но каждый раз выходишь из уютного кабинета, пропахшего мятой, с таким чувством, словно средневековый коновал пустил тебе кровь, слив по меньшей мере литра два…

Паша вяло махнул рукой.

— Нормальное, — пробормотал он, — Голова только иногда болит. К вечеру особенно.

— Ну, показатели у вас чистенькие, смотрю… Эх, мне бы такой мозг! Палаты размером с Эрмитаж! Туда целую роту заселить можно, шутка ли, сорок единиц… Так-с… КЦП — в зелёной зоне, СКИ — почти эталон. Резиденты распределены компактно, без признаков фрагментации. Что ж, у вас образцовый порядок, как я погляжу. Гамма-волны стабильны, всплесков нет, коллективная активность синхронизирована. Тру-ту-ту! Нам разум дал стальные руки-крылья… Ну-с, с органической стороны у вас все прекрасно. Вижу, и нейро-порт на затылке в прекрасном состоянии, инфекции нет, воспаления нет. Протирайте его на ночь ваткой, смоченной в спирту, ни в коем случае не вставляйте несертифицированные устройства и… Как вам жильцы, не досаждают?

Паша опасливо покосился в сторону двери кабинета, словно за ней могло скрываться подслушивающее ухо. Просто никчемный рефлекс, привычка. Подслушивающих ушей сейчас в кабинете имелось множество, но искать их следовало совсем не там. Они все были внутри него.

— Тяжеловато, — признался Паша, - Особенно в последнее время. Шутка ли, восемнадцать человек в голове держать… Шумно, тесно, мешаем друг другу. С утра еще терпимо, а к вечеру, бывает, чуть с ума не схожу. Это же как коммунальная квартира, только в тысячу раз хуже. Если все в добром настроении, то еще терпимо, а если примутся ругаться – всё, амба, на стену лезу.

Врач понимающе кивнул.

— Ничего удивительного. Ваши жильцы — это не просто образы, это инкапсулированные личности, интегрированные в активную нейросеть донорского мозга. Подключенные к теменным и лимбическим узлам, они используют те же сенсорные каналы вашего мозга, что и вы сами. А я еду, а я еду за туманом… Технические детали вам, я так думаю, не нужны.

— Не нужны, — согласился Паша, поморщившись, - Я просто пытаюсь описать… У Демирчяна три дня назад день рождения был, так он нарочно принялся вспоминать, как он в молодости кутил. Целый день во рту вкус тутовой водки, чтоб ее… Детали, вкус, ощущения… Всю субботу, извиняюсь, над унитазом провел, до того прихватило. Я же не пьющий, печень у меня… Прошу его как человека – уймись, не один же живешь. Выпишут тебе новое тело, глуши свою дрянь хоть бочками, но он такой человек, что нипочем не остановится, особенно если просят. Гордый…

— Демирчян Хачатур Ваганович? — осведомился врач, заглянув в лежащую на резидентскую карточку, — Инженер из Армавира, пятьдесят шесть лет? Умер от удара током?

Паша кивнул.

— Он самый. Он не скандальный, спокойный даже, в общем-то, но иногда упрям как баран, трудно мне с ним. И водка эта… Я специально просил пьющих ко мне не подселять, так ведь все равно подселяют! Или вот Буртненко. Взрослый мужик, моряк. В отцы мне годится. Но иногда как ребенок, ей-богу, будто нарочно изводит. Я ему говорю, не прикасайся к моим воспоминаниям. Не твое – не трожь. Ведь правильно же? Это же не газета, это личное, можно сказать, интимное, частное… Вчера вот, например. Смотрел по телевизору про «Артек», захотел вспомнить, как сам в пионерлагере отдыхал, в восемьдесят шестом, на Черном море. Напрягаю память и… Шиш с маслом! Одна муть. Помню только немного брызги соленые, черствые козинаки в ларьке и как пионервожатый Сашка чуть под трамвай не попал. А больше ничего нет, пусто как в старом чулане. А я же целый месяц там отдыхал, воспоминания из детства, обидно же… Спрашиваю у Буртненко: ты брал? Ну я, говорит он, а что, нельзя? Можно подумать, драгоценные какие-то. Тем более, что никакое это не море, а лужа, тьфу. А куда дел, не знает – сам не помнит. Сунул куда-то и сунул, всё. Может, найдутся когда-нибудь, а может, с концами…

Врач пробежал глазами по какой-то строчке в резидентской карте.

— Ага, ага… Буртненко Феликс Иванович, старший помощник, речное пароходство, вижу… Причина смерти – панкреатит. Мы пьем чай в старых квартирах… кхм… Что, много проблем причиняет?

— Не то чтобы много, а… — Паша вяло усмехнулся, — Вы еще Витька не видели.

— Простите?

— Он из молодых, полгода назад заселили. Я про него мало знаю. Кажется, из Твери. Таксовал, сидел по малолетке, чем-то приторговывал, какие-то схемы крутил… Он нам сразу веселую жизнь устроил. Начал по ночам музыку включать, шансон и «Сектор Газа». И на полную громкость! Я сам спать не мог, давление, тошнота, прочим жильцам тоже несладко приходилось. Но сделать, понятно, ничего не могли. Он же музыку не из магнитофона играет, из собственной памяти, фазу в щитке не отключишь, морду не набьешь… Да и участкового, понятно, не вызовешь. Несколько недель мучались. Пытались с ним разговаривать – как об глухую стенку. Пытались ругаться – так он сам в ответ буром пер, грозился…

— Стукач, - презрительно процедил Витек, - Крыса. Ну ничего, будет тебе музычка вечером, жди…

Паша вздрогнул.

Еще год назад, когда сделалось окончательно ясно, что майский план по расселению, на который тогда многие строили надежды, пошел прахом, на общем собрании жильцов было принято решение бойкотировать всех врачей-нейрокоммутологов. Не отвечать на их вопросы, не идти на контакт, не общаться с ними и даже не слушать. Но, конечно, слушали, только тайком.

Так значит, и Витёк подслушивает? Интересно, это считается по понятиям или нет?

— И как? — мягко спросил врач, — чем завершилось?

Паша дернул плечом.

— Как-как… Целая война у нас с ним была. Но договорились наконец. Усовестили. Объяснили, что не один живет. Вроде дошло. Сообразил, что своими действиями он не только соседям своим жизнь портит, но и мне. А я, позвольте заметить, основная когнитивная единица, — Паша усмехнулся, вспомнив эту нелепую формулировку из резидентской карты, напоминающую какой-то причудливый титул, - Допустим, допечет он меня своим шансоном, я возьму веревку и вздернусь! Тут-то им всем и конец, никого вытащить не успеют! В конце концов, они всего лишь жильцы, верно? Временные арендаторы моих нейронов… Хана мне – хана и им.

— Гайворонский Виктор Павлович, - прочитал врач из карточки, — Веселый молодой человек, как я погляжу. Сто пятьдесят восьмая, сто шестьдесят первая… Да уж! Пройдут дожди… Сойдут снега… Иронично. Умер не в перестрелке и не в тюрьме – тромб оторвался. Вот тебе и вот. Значит, договорились?

Паша печально усмехнулся.

— Скорее, стерпелись. Шансон он по ночам больше не слушает, но проблем от него хватает. Грубит мне и другим жильцам, хамит, матом запросто может послать... Иногда нарочно принимается всякую дрянь вспоминать. Как они однажды с приятелями девушку напоили в каком-то ночном клубе и по кругу пустили, а потом избили и из машины выкинули… Или как порезали какого-то пенсионера, который не хотел им кошелек отдавать… Даже вспоминать не хочу. А ведь у нас ребенок, Даша, ей четырнадцать всего…

Он не стал говорить врачу, что Даша как раз жадно поглощает эту информацию, раскрыв рот и округлив свои коровьи глаза, как подростки смотрят тайком сериалы со взрослым рейтингом. Кажется, ее подобные истории даже возбуждали. Иной раз, улучив момент, когда жильцы заняты своими делами или мелкими дрязгами, она тихонько подходила к нему, брала за руку своей пухлой потной ладонью и начинала задавать вопросы – те вопросы, от которых ему хотелось съежиться, забраться в какую-нибудь крохотную комнатушку в дебрях собственного гипоталамуса. «Дядь Паша, а вот когда она кричала, как вы думаете, ей больно было или напротив?» Или – «Дядь Паша, а вы сами как думаете, что главное в женщине?»

Его всякий раз передергивало от отвращения. Недалекая, прилипчивая как банный лист, пытающаяся кокетничать по советам из каких-то тинейджерских журналов, она рождала в нем не похоть, но тяжелое и затхлое отвращение. «Дарья, хватит. Мы уже договорились, что не разговариваем на такие темы». Она отходила, хлюпая носом, тяжело дыша (аденоиды у нее, что ли?), но спустя несколько часов совершала очередной заход. «Дядя Паша, а вы знаете, что такое любовь?..»

— Ну, что еще… — Паша рассеянно потер колено, не зная, что еще требуется говорить, - На счет воспоминаний мы на общем собрании договорились, чтобы меру знали. По полчаса в день вспоминать можно, если что-то не тревожное, не гадкое. Иногда даже красиво бывает. На прошлой неделе Наталья вспоминала, как она в Турцию на выходные летала, даже красиво было… А вот со снами не договоришься. Сон – он сам по себе вылазит, хочешь или нет. Прошлой ночью, к примеру, спал ужасно. Всю ночь крики, хохот, бутылки звенят… Это Глебу Павловичу снилось, как он с какими-то геологами на яйле день рождения справляет. Проснулся – руки трясутся, во рту сухо, сушняк… Но ведь не ругаться с ним из-за этого, а? Он же не виноват, что такое снится?

— Лыжи у печки стоят, гаснут огни за рекой…

Врач, кажется, особо не вслушивался, что-то писал.

— А ведь еще подсознание есть… - с горечью произнес Паша, - Это вообще ни в какие края… Школьницы голые…

— Школьницы? – врач бросил на него внимательный взгляд исподлобья, - Ну-ка, ну-ка…

Паша ощутил, что краснеет.

— Устал уже от них. Голые школьницы мерещатся регулярно. Ну как голые, в одних носочках… Иду, к примеру, мусор выбрасывать – стоит на лестничной клетке, волосы на палец накручивает, и смотрит так, соблазнительно… Молоденькая совсем, голая, коленки грязные, смотреть страшно… Или там в хлебный иду, вижу, сидит на детской площадке, хихикает, ноготок грызет… Или в Госкомсвете, субсидии оформляю, смотрю, стоит за мной в очереди…

— Ого.

— Подсознание, - Паша ощутил во рту горечь, как от покрытой плесенью хлебной корки, - Мы все извелись уже, а откуда сквозит – не знаем. Все думают, что это Полковник наводит или Буртненко, но мне почему-то кажется, это Демирчян…

— Подсознание! Как удобно! Иногда мне кажется, что мужское подсознание – это как заскорузлый носок, который вы храните под кроватью, пристанище для их жалких и натужных излияний.

— Милена Андреевна! – простонал Паша, — Мы же уже говорили…

— Вы все одинаковые. И вы, и Демирчян, и все прочие. Школьницы, носочки, коленки… Ха! Признайтесь хотя бы самому себе, единственное, что мешает вам трахать беззащитных девочек – это страх перед ответственностью. Вы упиваетесь своей властью, которую дает вам жалкий мясистый стручок между ваших ног. Вы согнали бы в сексуальный концлагерь всех женщин, если бы только могли. Проклятые хероносцы, утвердившие себя главенствующим полом на этой планете! Не морщитесь, не морщитесь, вы знаете, что я права! У вас у самого, знаете ли, в темных каморках памяти такое хранится… Девяносто девятый год, та студенточка из архитектурного. Плачущая, растерянная… Дешевая юбочка из шерсти… мольбы, просьбы… Может, из вашего собственного подсознания все эти школьницы и лезут, а?

— Может, из Мишкиного? – ядовито осведомился Паша, пытаясь держать себя в руках, — Ему уже три стукнет!

— Может, и из Мишкиного! – зло парировала Милена, — Даже маленький мальчик – заготовка для насильника! Он уже потенциальный хищник с заложенной программой, будущее чудовище. Общество только тогда сможет вздохнуть полной грудью, когда всех вас, чудовищ, кастрируют и…

Паша прикусил щеку. Сильно, до крови. Кажется, даже перестарался. Милена вскрикнула и заткнулась. Повезло, подумал он, ощущая солоноватый вкус во рту, у нее невысокий болевой порог. Вздумал бы он при помощи такого же метода остудить Витька или разбушевавшегося Яна Макаровича, вышло бы только хуже. Можно самому себе все кости монтировкой переломать, что им…

Врач мягко кивнул, заполняя какую-то карточку. Писал он легко, красивым, совсем не врачебным почерком.

— Донимают. Понимаю. Знаете, в реконструктивной хирургии есть такая практика, освоили еще после Первой Мировой. К пораженному участку, допустим, размозженной челюсти, подводят руку пациента, рассекают на ней кожу и на время сращивают с челюстью. Неповрежденный участок плоти через свои капилляры питает поврежденный участок, обеспечивая его необходимыми веществами и кислородом. Вспомню я пехоту и родную роту… Вот и вы в таком же положении, Павел Петрович. Важно помнить, эти люди, занимающие объем вашей черепной коробки, не захватчики и не наглые соседи. Это больные, которых вы обеспечиваете питательными веществами и кислородом, но не при помощи капилляров, а при помощи собственных нейронов. Вы поддерживаете в них существование, пока готовятся их новые тела, совершаете благое дело.

Паша кисло улыбнулся.

— Благое дело… Это вы не слышали, как Пуля свой мотоцикл ремонтирует…

Врач задумчиво кивнул, не отрывая взгляда от карточки.

— Пуля?

Паша устало махнул рукой.

— Один из наших… жильцов. Бывший байкер, лет что-то около восемнадцати. Разбился под Ростовом. Ни с кем не говорит, целыми днями со своим мотоциклом возится…

Врач поднял на Пашу проницательные темные глаза.

— С мото…

Паша кашлянул.

— С воображаемым мотоциклом. Что-то там вечно отлаживает, чинит… У меня от бензиновой вони голова раскалывается, а этот грохот… Пытался с ним поговорить, да какое там. Дикарь дикарем. Ему никто кроме мотоцикла не нужен, смотрит волком… Вот к чему ему новое тело, а? Дадите ему тело, он его через месяц снова разобьет…

Врач постучал несколько раз по полису аккуратно остриженным ногтем с ровным белым полумесяцем.

— Российская медицина не имеет права руководствоваться своими пожеланиями, — внушительно и даже немного строго произнес он, - Если человек при жизни оформил резервный полис, мы обязаны собрать биологические образцы, оставшиеся от его мозга, оцифровать и поместить на временное хранение в подходящую биологическую оболочку. До того момента, пока комиссия не подберет ему новенькое донорское тело.

Это я, подумал Паша. Я – подходящая биологическая оболочка.

Мой мозг – коммунальная квартира для всех этих иждивенцев. Разбившихся, отравившихся, обожравшихся до смерти, спившихся… Ни черта в своей жизни не заработавших, всю жизнь воровавших с завода, спекулировавших, трахавших пьяных девок, самодовольных, жаривших рыбу под Алуштой, озлобленных, хитрых, жадных, но терпеливо ждущих, когда государство обеспечит им новое тело – красивое, здоровое, без болезней и вредных привычек… И еще напишут кляузу, если тело окажется не новым или с лишним весом!

Где-то в углу тихонько хихикнул Дудько. Наверное, придумывал шуточку на будущее, которую можно будет ввернуть в очередной сваре.

Паша осторожно кашлянул.

— Простите, я как раз хотел спросить… На счет комиссии… Как там с графиком?

Врач коротко выдохнул и наконец перестал писать.

— С графиком у нас как обычно, — вздохнул он, - Отстаем на семьдесят четыре процента в этом квартале. Технологии, уважаемый Павел Петрович, скакнули вперед, а вот человеческое сознание никуда не скакнуло, осталось прежним. Косным, пещерным. Люди, как вам известно, как и прежде, мрут как мухи. Несчастные случаи, болезни, собственная глупость… А вот завещать свое тело науке не спешат. Им бы, знаете, по-простому. Закопать в землю на съедение червям, сжечь… Варварство, конечно, но что поделать! Знаете, сколько человек ежегодно составляют полисы? Двести тысяч! Обкатали технологию, распробовали… Государственная программа, реклама, субсидии, льготы… Спасибо большое, как говорится! А вот откуда резервные тела взять, никто не подумал. Видно, решили, что они растут на деревьях, как спелые груши!

— Но ведь лаборатории… — слабо возразил Паша, - Я сам читал, что выращивают. В этой, как ее, Елабуге…

Врач усмехнулся.

— Ну да, закупили в Финляндии оборудование, растим понемногу… Только зарплаты мизерные и контроль качества такой, что половину сразу списывать приходится. Парализованные, безногие, слепые… Нервную систему спаять – это вам не ковер сплести! С боем взяли мы Орёл, город весь прошли… Кхм. Чихнет какой-нибудь лаборант в пробирку, а потом всю партию под нож! Ничего удивительного, что расселить не могут. Некоторые, бывает, всю жизнь ждут…

Паша стиснул зубы. Нехорошее чувство поселилось внутри, тяжелое и пронизывающее. Так однажды было, когда Наташа вспоминала, как она болела хламидиозом в юности. Нет, подумал он, у меня-то все верно. Бронь, железо. Комиссия записала меня на расселение на апрель, в этот раз уже окончательно. Конечно, расселят не всех, дай-то Бог, чтобы треть, но и без того сразу сделается легче дышать.

Он представил себе, как закрывает глаза, окунаясь в восхитительную пустоту. Какое это блаженное чувство, когда находишься один в своем сознании. Нет сварливых жильцов, распространяющих запахи сгоревшего жира и тухлой капусты, никто не причитает, не кричит, не плюется. Нет визгливых истерик Милены, клянущей мужской род, и злой ругани Демирчяна, перемежаемой непонятными армянскими словами. Нет грохота проклятого мотоцикла, из-за которого не слышишь собственных мыслей и раскалывается голова. Нет бесконечного детского плача по вечерам. Не досаждают, точно развешанные на батареях грязные портянки, чужие мысли… Господи, одно только то, что исчезнут изводящие его голые школьницы, уже наполняло душу звенящей, как новогодний хрусталь, радостью.

Он изгонит прочь этих докучливых постояльцев, которые отравили ему существование. Превратили его, не старого еще человека, в дребезжащую развалину, похожую на изуродованную жильцами хрущевку с заляпанными стенами, трухлявой мебелью и вечно текущими потолками. Выпили до дна его сладкие воспоминания и мечты, заполнив освободившееся пространство зловонным тряпьем своего багажа.

Паша ощутил короткую, но бурную душевную судорогу.

Он научился с ними смиряться, это верно. Научился играть роль грозного хозяина квартиры, когда того требовали обстоятельства, заставляя их затыкаться или поменьше показываться на глаза. Научился договариваться, шантажировать, примирять, идти на уступки. Но он чувствует себя семидесятилетним стариком…

«А многое ли от меня осталось за эти годы?» – вдруг с горечью подумал он, - Может, как только они съедут, я обнаружу, что от Залесского Павла Петровича почти ничего и нет. Разоренная пустая квартира, откуда выехали все жильцы. Треснувший загаженный паркет, изрисованные ручкой обои, ржавый урчащий трубопровод…»

Коллекции старых воспоминаний разорены и разрушены, от них остались только бесцветные лоскуты. Куда ни потянись, обнаружишь только чужие – колючие, затхлые. Пытаясь вспомнить университетский выпуск, он натыкался на воспоминания о лейтенанте Пащенко, который обосрался на плацу в восемьдесят первом, вероятно, принадлежавшие Полковнику. Пытаясь вспомнить тот чарующий аромат сирени, которым они дышали вдвоем, целуясь над Днепром, он не мог вспомнить ни Днепра, ни сирени, одну только французскую сумочку в витрине магазина, которая когда-то поразила в самое сердце Нелию Петровну. Он и имени-то той девушки, кажется, не помнил…

Но он вспомнит. Обязательно вспомнит.

Едва только беспокойные жильцы съедут, он пройдется по опустевшим комнатам своего сознания, бережно поднимая разорванные марки, смятые открытки, изуродованные модели самолетиков с обожженными крыльями… Бережно расставит все по своим местам. И тогда…

Возможно, когда-нибудь он вспомнит даже то лето у Черного моря. Вспомнит и вновь ощутит себя человеком, а не уставшим, осевшим на бок старым домом, который много лет трещит, грозясь развалиться, но все не разваливается, все держится, с отвращением ощущая внутри себя скрежет чужой, злой и жадной, жизни, копошащейся в его потрохах…

Я должен спросить, подумал Паша.

Все решено и утверждено, но лучше уточнить еще раз. Чтобы наверняка.

— Скажите… - пробормотал он, теряясь под взглядом врача, — Моя очередь, она в силе?

— Простите?

— Я записан на апрель, — Паша попытался улыбнуться, но улыбку, кажется, свело на одну сторону, - Меня утвердили на расселение. Там, в папочке, решение комиссии лежит. Все ведь в порядке?

Пальцы врача прошлись по столешнице мягким текучим арпеджио.

— В юном месяце апреле… А вам не сказали?

— Что? Что не сказали?

Кажется, где-то мстительно рассмеялась Милена.

Нет, подумал Паша, пытаясь сохранить спокойный ход мыслей. Профессор Игнатовский четко сказал… Он попытался вспомнить, что сказал профессор Игнатовский, но отчего-то вспомнил, как они с Борманом и Тэйлором гоняли под Батайском. Была жара, они пили теплую водку, у Бормана еще полетела вилка…

— Семь лет, - тихо произнес Паша, - Я же семь лет жду… Мне обязательно надо в апреле. Вы не понимаете…

Нет, врач отлично все понимал. Паша понял это по его взгляду.

— Вас передвинули.

Где-то тихонько взвизгнула Нелия Петровна, но Паша этого почти не заметил. Он не заметил бы, даже если бы ему в руку вогнали нож.

— Куда? – выдохнул он, — Куда передвинули?

— На ноябрь. Сами понимаете.

Нет, подумал Паша, ощущая короткие влажные картофельные ростки, царапающие изнутри душу, не понимаю. Не хочу понимать. Отказываюсь.

— Но я… Я же записан.

— График нарушен, - вздохнул врач, - Аварийное расселение.

— Но…

Врач вздохнул, сложив руки полочкой.

— Вы же умный человек, Павел Петрович, у вас ума палаты, сами все понимаете. В прошлом месяце один депутат из Гатчины на машине разбился. Не читали в газетах?

— Читал. Или нет. Не помню.

— Скатертью, скатертью дальний путь стелется… Мы сработали быстро. Мигом оцифровали, он еще остыть не успел, в тот же день подселили. И не куда-нибудь, а в комфортные условия, между прочим, к одному бывшему доценту… Только он там чудить сразу стал. Сами знаете, какой это стресс, обнаружить себя жильцом в чужом сознании, многие в натуральный невроз впадают. А тут еще депутат… Бросался на всех, кричал, угрожал, воображаемым пистолетом размахивал… Хозяин сутки терпел, только валокордин пил, но на вторые мозг не выдержал. Инсульт. Отошел за несколько часов. В реанимации чудом успели жильцов его распихать. Всех спасли, но, сами понимаете… Очередь в другую сторону шевельнулась. Но вы, Павел Петрович, не беспокойтесь, вам такое не грозит. Мы ваш мозг проверили, просветили, он в идеальном техническом состоянии. Энцефалограмма превосходная. Что тут скажешь – сорок единиц… Не мозг – Эрмитаж!

— Дядя Паша, а что такое Эрмитаж? — спросила Даша, на миг перестав жевать, — Он большой?..

Паша ощутил тягучую холодную злость, заливавшуюся, точно грязь через прореху в ботинке.

— Послушайте, - пробормотал он, — Послушайте, но ведь нельзя же так. Я… Я не могу так долго. У меня восемнадцать человек в голове! Они там ссорятся, кричат, поют… Отстань, Даша, я занят! Я же с ума сойду, в конце концов. У меня голова не резиновая!

Врач укоризненно поцокал языком.

— Ну что же, это естественный процесс. Когнитивные разногласия неизбежно возникают в нейронной среде при внедрении такого рода… Надо потерпеть, дорогой мой. Сживутся, сладятся…

Паша ощутил тягучую зубную боль.

— Сладятся! — выдохнул он, зло махнув рукой, — Как бы не так! Вы их не знаете! Они… Они меня сожрут живьем. Мне ни минуты покоя нет, ни минуты. Одному слишком холодно – надеваю свитер. Другому тут же жарко, будь любезен сними. Одному на месте не сидится, заставляет по комнате ходить, другой кричит, что у него голова от этого топота болит, сядь в кресло. Когда телевизор смотрю, по пять раз в минуту канал переключаю – то одному не так, то другому… У меня мигрень из-за них каждый вечер. Полковник анекдоты армейские рассказывает, нарочно выбирает те, где самые матерные. И про, как они в Татарбунарах студенток трахали. Нелия Петровна в обморок падает, дурно ей. У Буртненко фантомные боли, одноногий он, а стреляет мне, да так, что аж зубы сводит. А уж когда Глеб Павлович начнет вспоминать, так хоть гвозди в лоб заколачивай. Вчера вот вспомнил жаренную рыбу, так я еще пару часов отдышаться не мог. Алушта, чтоб её… У Дяди Валеры давление повышенное, у Яна Макаровича астма... Один курит, другой кашляет, третий ругается… Ненавижу их! Терпеть не могу! Выселить бы их всех!

Где-то ближе к затылку грузно и зло заворочался Ян Макарович.

— Ах, вот как заговорил… Выселить? Хозяином себя возомнил, вошь тифозная? Да ты даже тараканов в своей башке разогнать не можешь, а туда же — царствовать собрался. Я тепловозы водил, пока ты еще в кровать срался. У меня две государственных премии. Пять внуков. Дача. Рабовладелец, блядь... А теперь живу в твоей прокисшей тыкве, где сквозняки и вонь… В туалете на вокзале почище будет! Домовладелец, сука…

Паша лишь отмахнулся от него.

— Скажите… — пробормотал он просительно, — Когда же теперь?

— Когда поет солдат, далекий путь легок… На ноябрь записано.

— На ноябрь? — ужаснулся Паша, — Да они съедят меня к ноябрю! Они же изводят меня, житья не дают! Мне бы выспаться хоть раз за семь лет!.. Прокопенко – жаворонок, он в шесть утра уже на ногах, хочешь не хочешь, а проснешься. Володя-буддист ночью какие-то мантры поет… Не помню уже, когда высыпался в последний раз. А уж сны… Вы себе не представляете, что это такое – видеть по восемнадцать снов одновременно!

— А вы их по-доброму, — улыбнулся врач, — Добрым словом, лаской… Представьте, до чего им неуютно. У вас хотя бы тело есть, а у них… Так, плановый осмотр закончен, подпишите мне здесь и здесь.

Паша взял ручку, хранившую прохладу докторской руки, и принялся ставить подписи дрожащей рукой, едва не разрывая бумагу.

— Лаской!.. — взорвался он, — С крысиной стаей лаской не сладить! Они же жрут меня изнутри. Мои воспоминания, мои сны, мои страхи… Даша ошивается, тупая корова, все глядит на меня, слюни пускает. Прокопенко своими семинарами мучает – если заведется, по три часа к ряду несет… Дудько шпионит за всеми, наушничает, сплетни разносит… Я бы их всех, своими ру… А это ч-что такое?

Врач улыбнулся ему. Мягко, почти по-приятельски.

— Это медицинский ордер.

— Я знаю, что это такое! — отчеканил Паша, ощущая клокочущий нарзанный гейзер в душе, — Я хочу знать, какого черта вы мне его подсовываете!..

Врач поморщился.

— Я же вам только что, как умному человеку… Нет у нас для всех тел. Медицинская комиссия пересмотрела нормативы, установлены новые регламенты подселений. Мера вынужденная, временная… Все в установленном порядке. Решение медицинской комиссии и комиссии по этике уже готовы. Скину вам копии, если нужно. Протокол семь дробь шесть от восьмого…

Паша попытался прочитать текст, но это далось ему не просто, буквы прыгали перед глазами.

— Гафаров Сухроб Сайфитдинович… Нуралиев Рустам Усманович… Нахангова Мухамма… Мухаммадюсуф… Что?! Да сколько ж их здесь?

— Восьмеро, - мягко сказал врач, — Всего только восемь. Вы не беспокойтесь, хорошие тихие люди. Дворник, курьер, домохозяйка, таксист…

Где-то утробно расхохотался Демирчян.

— Бесмелля!

— Но они же… Они…

— Из Таджикистана? И что? — удивился врач, — Если таджик, то что ж, не человек, что ли? У меня был знакомый из Таджикистана – душа-человек, пять языков знал, картины рисовал, мастер спорта по бегу… Никаких проблем не будет, ну, на биологическом уровне. У вас, Павел Петрович, роскошный мозг, сорок единиц емкости, прямо-таки Эр…

Паша ожесточенно постучал себя кулаком по темени. Вышло неожиданно больно, Наташа вскрикнула, Буртненко что-то мстительно пробормотал в районе правого виска…

— У меня здесь восемнадцать человек сидит. А вы хотите…

— Не мы хотим. Просто обстоятельства так…

— Нет!

— Павел Петрович!

— Нет, нет и нет!

Он думал было резко вскочить, но сказалась гипертония Яна Макаровича — подломившая ноги слабость ударила в голову.

— Не хотите? — уточнил врач, задумчиво разглядывая его, — Наотрез?

— Не хочу. Наотрез.

— Что ж, что ж… Отчего мне и сладко и больно в эту пору в родимом краю? Дайте-ка глянем…

Он вновь запустил руку в ящик стола, но достал не какой-нибудь хитрый медицинский прибор, а самый обычный китайский калькулятор с пластиковыми кнопками.

— Семнадцать за первый квартал, так-с… Сорок восемь. Три переносим. Четырнадцать сверху… — его легкие уверенные пальцы заплясали по приятно щелкающим клавишам, вызывая на экран незнакомые Паше группы цифр, — Ну, выходит общим счетом пять миллионов сорок тысяч и… ну и по мелочи – за страховку, расходы…

Где-то в области затылка глухо выматерился Буртненко. Процедила что-то сквозь зубы Наташа. «Пидоры», — только и сказал Витёк.

— Что это значит?

Врач внимательно взглянул на Пашу, и только тогда он заметил, что глаза у него не веселые, как ему сперва показалось, а полные металлической прохладцы.

— То, что вы, дорогой Павел Петрович, присутствуете здесь не только как пациент, но и как сторона договора. Помните, подписывали семь лет назад?.. По этому договору вы значитесь как «основная когнитивная единица», а ваши жильцы – как «внедряемые когнитивные элементы». На протяжении этих лет вы получали деньги за... Как там в пункте два-один?.. «Компенсационное вознаграждение за предоставление ментального пространства». Разрешите напомнить, что в договоре не установлен предельный лимит жильцов, его устанавливает врачебная комиссия в соответствии с профессиональным заключением нейро-физиолога. Если вы отказываетесь принять нового жильца, это можно трактовать как сознательное нарушение условий договора. Раз так, мы имеем право расторгнуть его в одностороннем порядке, взыскав с вас все средства, выплаченные на протяжении его действия. Я доступно изъясняюсь? Нас утро встречает прохладой…

Паша ощутил вязкую дрожь в кишечнике.

Семь лет… Неужели так много набежало?

— Да уж набежало, можешь представить, — процедил Дядя Валера, щелкающий секатором. Знать, вновь принялся подрезать ветви своего несуществующего виноградника в Моздоке, — Семь лет за наш счет жил, паскуда. Не работал, пособие получал… Соки из живых людей тянул. А теперь, значит, спохватился?

— Пидор, — согласился Витёк, — Что с него взять…

— П-послушайте, — пробормотал Паша, — Да ведь у меня нет работы. Я болен, я не трудоспособен. Я ведь только тем и живу, что размещаю ваших… ваши… фрагменты. А теперь вы хотите…

— Мы не просим о многом, — врач ободряюще кивнул ему, — Всего лишь небольшое уплотнение. Было восемнадцать, станет двадцать шесть. А там уж ноябрь подойдет, а? Расселение вам организуем. Ну? Моргнуть не успеете.

Где-то глухо плакала Нелия Петровна. Ян Макарович мрачно бродил из стороны в сторону, сшибая друг о друга тяжелые кулаки. Один только Пуля равнодушно громыхал своим мотоциклом, наполняя мысли едким бензиновым душком.

Паша ощутил горячую липкую дрожь в душе.

Марки, модели самолетиков с обожженными крыльями…

— Дайте. Я подпишу. Я вам всё подпишу.

Он подписал, хоть ручка прыгала в руке.

— Превосходно, — врач улыбнулся холодной мятной улыбкой и протянул ему руку, помогая встать с кресла, — Завтра можете приходить на инкапсуляцию. В десять утра. Захватите полотенце, антисептический гель можно купить здесь внизу в аптеке…

Ноги казались тяжелыми, как наспех обструганные дубовые бревна. Надо прийти поскорее домой и положить на лоб холодный компресс, подумал Паша. Может, и обойдется без мигрени. Если Полковник вновь не начнет брюзжать, требуя включить телевизор. Если Прокопенко не примется декламировать свою новую «стратегию-плюс». Если…

На середине пути до двери Паша внезапно остановился и повернулся к врачу.

— Знаете, доктор…

— Да?

— Вы бы подселили и себе кого-нибудь. А то иногда мне кажется, что у вас внутри никто и не живет. Одна только куча дерьма посреди пустой гостиной.

Тот хмыкнул.

— Прекрасный совет, Павел Петрович. Непременно. Вот только вы ошиблись. Я не доктор, я менеджер. А волны и стонут, и плачут, и плещут на борт корабля…

На выходе из поликлиники Паша опять увидел голую школьницу. Устроившись на скамейке, выставив тощие поцарапанные коленки, она курила и строила ему глазки.

27 июня 2025

Герой

Ваджры подошли на рассвете. Они это умеют – подходить на рассвете.

Ударили из нескольких минометов разом, и ударили метко. Казарма заколыхалась, точно исполинское животное, пытающееся выбраться из каменной толщи. Отчаянно завизжала жестяная крыша, вспарываемая осколками. Зазвенело стекло.

Мы скатываемся со своих кроватей, не успев проснуться. Привычки, вбитые в учебке, оказались сильны – я первым делом хватаюсь за автомат, стоящий в изголовье. А вот что делать дальше, не знаю.

Так мне и запомнился мой первый день, один из многих страшных дней здесь. Ухающая и ходящая ходуном казарма, звенящее стекло и я сам, растеряно стоящий в форменных, выстиранных до ветхости, бязевых трусах, с тяжелым автоматом в руках…

Какой-то бегущий мимо сержант, тощий и жилистый, похожий на узловатый корень, вырванный из земли, зло тычет кулаком мне в ухо:

— От окна, сука! Убью!

Черт! Окно!

Я отскакиваю в сторону, с опозданием сообразив, какой опасности подвергаюсь, и вовремя. По бронекозырьку снаружи стучат осколки. Неуклюжий, почти не пугающий звук – словно кто-то неумело пытается наигрывать на пианино, запинаясь в собственных пальцах.

Нет ничего мучительнее, чем маяться неизвестностью, когда все вокруг тебя заняты делом. Я был единственным растерянно озирающимся идиотом в одних трусах и с автоматом в руках. Люди вокруг меня знали, что делать. Их учили этому, а может, они научились всему сами, оказавшись здесь. Они быстро и слаженно одеваются, куда-то бегут, открывают какие-то ящики, негромко переговариваются, отрывисто выплевывая в трещащий помехами радиоэфир ничего не значащие для меня слова.

Хозяйка, Хозяйка, прием. Говорит Камень. По нам работают три «Дятла» калибр сто двадцать два. Восемь приходов, интервал двадцать. Разрывы в квадрате Эм-пять. Готовим ответку, секите пеленг… Аншлаг. Повторяю – ситуация Аншлаг. Два на воздух, три внутри. Тащите катушку, будем причесывать. Беглым контрбатарейным!

Счастливчики. Они могут заняться делом, вместо того, чтобы цепенеть в когтях страха.

Меня тоже учили, но совсем другим вещам. Оттого я ощущаю себя чужим в этом муравейнике, случайно закатившейся крошкой. Чужие запахи, чужие звуки, чужие люди вокруг меня…

А потом с вышек начинают бить наши крупнокалиберные пулеметы.

Сперва один, следом второй. Поначалу они бьют вразнобой, в рваном темпе, будто пытаясь перекричать друг друга, но быстро находят общий ритм и начинают стучать в унисон. Тяжелый, лающий звук, пугающий больше, чем разрывы мин вокруг казармы.

Может, ваджры и дикари, но они знают, что такое крупнокалиберные пулеметы. Успели с ними познакомиться. Их минометы тут же затыкаются, а несколькими минутами спустя я слышу тяжелый стрекот, доносящийся сверху, проникающий, казалось, сквозь швы казармы. Это две или три «жужжалки», идущие на предельно малой, вспарывающие застоявшийся, липкий, не успевший впитать в себя солнечный жар, воздух. Ухнуло, жахнуло, зашипело, потом в горах несколько раз что-то рявкнуло, да так, что мой мочевой пузырь обдало кипятком.

Люди вокруг меня улюлюкают и кричат.

— Всекли! Всекли!

— Хозяйка, сука, не шутит!

— Еще пару горячих! Давай парочку!

— Что, угостились, пидоры?

Когда я спешно застегиваю пуговицы на своей «песчанке», замечаю, до чего дрожат пальцы. Смех и грех, всего лишь жалкий утренний артобстрел, которыми так славятся эти недружелюбные горы, а меня уже потряхивает, точно через тело пропустили ток невысокого напряжения. Что же будет, когда начнутся рейды по горам и настоящие бои? Не струшу ли?

Я прикладываю руку к груди, пытаясь унять молотящееся сердце.

Даже если струшу, ничего страшного. Мое тело выполнит все само, не спрашивая команды, недаром в его обучение вложено столько сил и времени.

***

Воздух здесь сухой.

Нет, не так. Он здесь дьявольски сухой. Когда набираешь его в грудь, возникает ощущение, что втянул в себя облако раскаленного на солнце песка. Легкие давятся, рефлекторно пытаясь вытолкнуть его прочь, но нельзя им этого позволять. Надо втягивать воздух небольшими глотками, пытаясь остудить его во рту. Тогда еще сносно, хотя все равно постоянно тянет промочить пересохшую глотку.

Во флягах у нас жуткое горькое пойло, от которого сводит зубы, именуемое здесь «ореховым отваром». Не знаю, из чего его готовят и какую дрянь подмешивают к нему фельдшера, но дрянь получается жуткая. Достаточно выпить за раз стакан этой чернильной жижи, чтобы живот раздулся, как барабан. Но пить нельзя, если офицер застукает с неполной флягой, живо отправит на «променад».

«Променад» — это три круга вокруг Камня, нашей базы. Что-то около пяти километров, по моим подсчетам, совсем не большое расстояние по привычным мне меркам. Но преодолевать их полагается бегом, держа в каждой руке по пулеметному цинку. Бывает еще «двойной променад», шесть кругов, а также «променад с кадрилью» - при таком надо каждые сто шагов крутиться волчком, раскидывая руки и выписывая разнообразные фигуры. Унизительно и утомительно.

Свой первый «променад» я получаю сразу после завтрака – несимметрично завязанные шнурки. Черт. Мне требуется время, чтобы привыкнуть - здесь, в краю сухого воздуха, царят своеобразные представления о форме одежды. Рукава кителя здесь разрешается закатывать не по уставу, да еще оставлять верхнюю пуговицу не застегнутой, немыслимая вольность по законам военного училища, исторгнувшего меня две недели назад. Но все, что связано с обувью, окружено здесь самым настоящим культом.

- Запомни, полусержант, - внушительно и веско выговаривает мне капитан Рыба, - Ноги, которыми ты пользуешься, и которые доверила тебе Родина, крепятся к самому дорогому и ценному, что у тебя есть – к твоей жопе. Не будешь следить за обувью должным образом, хана твоей жопе, понял? Твои ноги и себя покалечат и ее погубят. Здесь, внизу, еще ладно, мозоли полопал и дальше пошел. А если с нами в горку пойдешь? Недельный выход, три тыщи?..

У капитана Рыбы красивое волевое лицо. Нос с небольшой горбинкой и внимательные глаза, похожие на горные ледники. Под их взглядом невольно цепенеешь, будто опаленный холодом горных вершин. На меня они взирают презрительно и немного брезгливо, как и полагается взирать на безусого ефрейтора в необтрепанной еще, кое-как подогнанной по фигуре «песчанке».

Здесь, в краю каменных великанов, «три тыщи» - не самое страшное. Есть и пять тысяч, и шесть, и даже семь. Но я хорошо помню взвод, который вернулся вчера «с горки». Тренированные люди, закаленные здешним климатом, они выглядят так, словно прошли через дробящие каменные жернова, пережевавшие их и выплюнувшие. Неделя в здешних горах быстро высасывает из человека соки. Обожженная высокогорным солнцем кожа туго обтягивает лица, а тела кажутся иссушенными, как та змеиная шкура, что иногда встречается на камнях в низовьях.

Капитан Рыба взирает на меня так пристально, что я ощущаю по полутонному валуну на каждом плече.

— Знаешь, что с тобой будет дальше, если пойдешь «в горку» и собьешь ноги, полусержант?

Я качаю головой. Не знаю.

Хотя могу предполагать. В училище рассказывают всякое, часто нарочно приукрашивая детали.

— Нести тебя я не дам, — капитан Рыба улыбается, как мог бы улыбнуться столетний, обрамленный смертоносным льдом утес, - Во взводе у Бабая двадцать шесть человек, каждый из них несет ровно столько, сколько может унести. Вода, патроны, аккумуляторы к радиостанции. Если будут нести лишний груз, сами выбьются из сил. Так что придется оставить тебя там, на трех тысячах. Если повезет, прикажу Бабаю всадить тебе пулю в лоб на прощанье. А если нет… Знаешь, что с такими делают ваджры?

Вновь качаю головой. Вновь вранье.

Знаю. Слышал.

— Они сделают тебе Купальню. Знаешь, как делается Купальня, полусержант?

— Никак нет, товарищ капитан!

— Зря, это очень увлекательный процесс. У ваджр есть специальные такие небольшие ножи для этого, вот такие… - капитан Рыба показывает мне мизинец, покрытый бронзовым горным загаром, - В животе у человека ими делаются отверстия. Взрезается брюшина. Но аккуратно, так, чтобы не повредить жизненно-важных органов. А потом туда набиваются камни. Побольше да потяжелее. В прошлом месяце видел одного парня из третьего взвода, у него в животе было столько камней, что его шестеро человек поднять не могли! Так вот, живот бедняге набивают камнями, пока тот не затрещит по швам. А потом кладут его в русло горного ручья. Неглубокого, чтоб не сразу утоп, чтоб вода по лицу лишь струилась.

И начинается самая потеха.

Я сглатываю. У моей слюны горький привкус похожего на дёготь «орехового отвара».

- Человек ворочается в ручье, а выбраться и не может, брюхо от камней раздулось, даже на бок не перевернуться. Начинает пузыри пускать, ан мелко! Так и тонет, несчастный, час, два, пять… Некоторые по два дня так плещутся. Говорят, уморительное зрелище, ваджры за ним целый день могут провести… Что за лапша на плече?

Я вздрагиваю, не сразу сообразив, что он говорит о моем шевроне.

Три опаловые буквы «КСМ», запечатанные в неяркую желтую окружность. Знак принадлежности к особой касте, который я предпочел бы не замечать, но который бросается в глаза не хуже, чем генеральские звезды. Проклятый климат… На фоне выцветшей здешней формы все цвета кажутся ярче, чем они есть. Неудивительно, что на меня косятся там и тут.

— Шеврон прохождения специального курса, господин капитан, - рапортую я, ощущая себя так, словно у меня в животе уже крутится увесистый и холодный булыжник. Курс пройден полностью, с отличием. Закончен два месяца назад. В моем личном деле есть сертификат надлежащего…

Капитан Рыба глядит на меня, не меняясь в лице, но я отчетливо вижу, как темнеют его глаза. Грозный признак готовящейся сойти вниз лавины.

— Так ты что же это, «зомби»?

Мне не впервой слышать это слово, но я впервые слышу его применительно к себе. Звучит зловеще и жутко. Неудобно, точно мундир с чужого плеча. Я не зомби, я…

Мне приходится прочистить глотку, прежде чем заговорить. Проклятый сухой воздух.

— Никак нет, господин капитан. Я – МС-Р5. Мотивированный специалист класса Р-5. Это…

Капитан Рыба сплевывает себе под ноги. Плевок у него сухой, будто галькой в песок кинули.

— Ах ты ж блядь. И именно в мою роту... Ефрейтор, слушай приказ!

— Слушаюсь, товарищ капитан!

— Два «променада с кадрилью». Кругом. Приступить!

***

Горы тут внушительные. У меня есть возможность насладиться ими, пока я бегу вокруг базы, совершая первый в своей жизни «променад».

Здешние пейзажи все еще в новинку мне, и неудивительно.

Тяжело ворчащий дизель притащил меня в часть глубокой ночью, когда вся казарма спала, извергая из сотни глоток тяжелый, похожий на шелест песка гул, сопровождаемый кислым запахом пота и табака. Сопровождавший меня офицер ничего не сказал на прощанье, он вообще всю дорогу старался на меня не смотреть. Сбыв меня с рук и сделав советующую запись в журнале, он сразу повеселел, торопливо выпил кружку обжигающего чая и отбыл прочь, ни разу не обернувшись в мою сторону. Но походка у него сделалась легче, точно ему выдернули из челюсти давно ноющий, причиняющий беспокойство зуб…

Вчера я не успел толком осмотреться. Темнота в здешних краях коварная, я к такой не привык. Стоит солнцу опуститься за горы, как все вокруг тает, сливаясь в единую непроглядную массу, будто залитое чернилами. Дневальный провел меня в казарму, указал на свободную кровать, и я отключился еще прежде, чем успел ощутить ее ребристые жесткие бока. Сказались двое суток без сна на грохочущих дизелях, швырявших меня из части в часть…

Пулеметные цинки лишь поначалу кажутся нетяжелыми, они быстро превращаются в пыточные вериги, выламывающие руки из суставов и норовящие клюнуть острым стальным углом. От сухого воздуха дыхание быстро сбивается, принимаясь клокотать в груди, ноги начинают осекаться. А ведь еще не пройден и первый круг. Я стараюсь концентрировать все свое внимание на горах, чтобы не замечать этого.

Сто шагов. Поворот вокруг оси с распростертыми руками. Сто шагов. Поворот. Сто шагов…

Высокая острая гора на востоке, напоминающая скривленный гадючий клык, это Мучительница, ее ни с чем не перепутаешь. Зловещая, злая штука, при виде которой невольно хочется поежиться. Говорят, самая страшная гора в округе, содравшая кучу наших за последние два года. Полная трещин и скальных выступов, идеально подходящих для подготовки засад, она позволяла ваджрам наносить смертоносные кинжальные удары накоротке по нашим колоннам и уходить быстрее, чем «жужжалки» успевали подтянуться.

Спешно перекинутые горно-штурмовые части зачищали ее несколько месяцев, однако вынуждены были порядком хлебнуть собственной крови. Опытные и терпеливые охотники, ваджры после налета часто прикрывали свой путь отхода еще парой засад, уже против самих преследователей, а то и оставляли на седловине мощную мину, прикопанную так, чтобы вызвать обвал. Говорят, эта чертова гора в свое время перемолола больше народу, чем эпидемия тифа.

Сто шагов, поворот. Сто шагов, поворот…

Проклятые цинки норовят выдернуть руки из суставов. Я миновал всего половину круга, но меня шатает так, что перед глазами пляшут звенящие зеленые пятна. Проклятый «променад»… Часовые с вышек провожают меня смехом, норовя кинуть сверху окурок. Моя не успевшая выгореть «песчанка» выдает меня с головой…

Основательная гора на северо-востоке с изломанной седловиной и массивными снежными шапками, придающими ей сходство с респектабельной сединой, это, должно быть, Старик. Спокойная, незлобивая гора, которая редко чинит неприятности. Но и Старику доверять не принято. Год назад ваджры затащили туда зенитное орудие. Архаичное, древнее, черт знает каким образом сохранившееся со времен последней войны, оно оказалось достаточно эффективным, чтобы сшибить наш борт, набирающий высоту и подставивший уязвимое брюхо. Один двигатель полыхнул, второй не вытянул – здесь, в горах, ужасно разряженный воздух. В той аварии погибло семьдесят человек, в основном тех, что убывали по ротации. С тех пор, слышал, солдаты, которым подходит срок, оставляют у подножья Старика небольшие дары, чтобы задобрить его – безвкусные стеклянные цацки, сухпай, цветные ленточки…

Как это глупо, думаю я, ощущая, как мои собственные легкие трещат и булькают, втягивая в себя сухой, как песок, воздух. Мы убеждаем себя в том, что призваны нести этим дикарям свободу, вырывая их из плена древних предрассудков, а на деле сами так быстро скатываемся к варварству, что скоро, чего доброго, будем украшать свои заставы идолами и жертвенными алтарями.

Сто шагов, поворот. Сто шагов…

Три горы, обступающие базу с юга, это, должно быть, Злыдня, Лентяйка и Шмара, но я недостаточно знаком с ними, чтобы понять, кто из них кто. Прочие и вовсе мне не знакомы. Холодные, сухие, они похожи на изломанные пальцы мертвецов, топорщащиеся из земли, или острые осколки костей. Даже те, которые покрыты зеленью, выглядят негостеприимно и неприязненно. Одна только мысль, что я могу оказаться там, в краю звенящей пустоты, в царстве древнего камня, способна погрузить в тревожное оцепенение. Я не привык к горам и все еще подсознательно боюсь их.

Сто шагов, пово…

Я падаю на колени, выронив пулеметные цинки, складываясь пополам и мучительно извергая из себя зловонный желудочный сок вперемешку с «ореховым отваром». Солдаты на вышках хохочут, аплодируя мне и перебрасываясь скабрезностями. Кажется, они делали какие-то ставки. Интересно, скольких человек я подвел в первый же свой день?..

***

После обеда меня зовут в казарму, знакомиться со своим взводом.

Мой желудок болезненно сжимается, стискивая съеденный рис с тушенкой в тяжелый ком. В училище знакомство со взводом было целым ритуалом, содержащим в себе множество злых, унизительных и весьма изобретательных игр. Некоторые из них я наблюдал со стороны, другие вынужден был пройти сам, и хлебнуть пришлось сполна.

«Танцующее привидение» - тебя заставляют раздеться догола, оборачивают солдатской простыней, а после обливают ледяной водой и выставляют ночью на улицу. Даже в предгорьях температура ночью часто опускается ниже нуля. Стоит остановиться лишь на миг, как простыня зловеще хрустит, примерзая к телу, приходится танцевать без передышки, если надеешься дотянуть до утра без обморожений…

«Танкист» - на голову напяливают цинковое ведро, по которому собравшиеся вокруг изо всех сил лупят железным черпаком или обрезком стального прута, требуя при каждом ударе кричать «Выстрел!» и называть направление по циферблату. После десяти-пятнадцати «выстрелов» голова трещит так, словно по ней лупили молотком, после «двадцати» начинаешь блевать прямо в ведре, а после сорока многие обычно падают без чувств –не выдерживает мозг.

А ведь есть еще «Горнист», «Цапельки», «Три медведя», «Золотая рыбка», «Карачун Большой» и «Карачун Маленький»…

Я слышал, что в боевых частях таких традиций нет, но не строю на счет себя особых иллюзий. Очень уж неприязненные взгляды провожают меня по пути в казарму. А может, дело не во мне, а в моем злосчастном шевроне… Он выделяет меня среди прочих, словно клеймо. Я вижу, как темнеют незнакомые мне лица, едва только его увидев. Ах, если бы можно было спороть его… Но я не имею на это права. Выпущенное фабрикой изделие не вправе стирать свою маркировку.

В казарме стоит душный полумрак. Несмотря на то, что пол часто кропят водой, время от времени елозя по нему швабрами, сухой воздух мгновенно выпивает всю влагу, отчего кажется, будто находишься в большой железной цистерне, раскаленной на солнце.

Они ждут меня, сидя на кроватях – еще одна немыслимая в учебке вольность. Человек восемь или десять, кое-кто в потрепанной выгоревшей «песчанке», кое-кто с голым торсом или в форменной, пожелтевшей от многих стирок, майке. У многих татуировки. Ничего нового – зубчатые горы, неровные солнца, неуклюже прорисованные кинжалы, черепа, лилии. Мне не требуется представления, чтобы понять – это старослужащие, костяк взвода.

Именно на их угловатых острых плечах лежит основная работа, именно они тащат на себе изматывающие рейды, затяжные осады и исполненные ярости молниеносные стычки на перевалах. У них сухие обветренные лица, не загоревшие, а какие-то выгоревшие. Взгляды не хищные, как мне представлялось, а медлительные, прищуренные, с ленцой. Эти взгляды напоминают мне змей, живущих в предгорьях. Развалившиеся на нагретом камне, они выглядят ленивыми, сонными, вялыми, но стоит треснуть по камню посохом, как они взвиваются, точно смертоносная пружина, готовые ударить тебя зубами в лицо.

Нет, думаю я, тут не будет «Танкиста» и «Танцующего привидения». И всего прочего, наверное, тоже не будет.

— Садись, воин, — незнакомый мне старший сержант протягивает открытую пачку «Двины» — Курить будешь?

Ого, офицерские! Щедрое предложение, наверняка скрывающее в себе какую-то ловушку. Нет ничего приятнее, чем прищучить новичка на жадности, как тучную рыбешку. Я вынужден отказаться, пустив в ход старую солдатскую отговорку:

— Я б с удовольствием, да курю только после перепихона. А у тебя, извини, лицо не сильно-то симпатичное.

Солдаты вокруг меня скалят зубы – кажется, моя дерзость пришлась им по нраву. Здесь умеют ценить острое словцо, однако шутки подобны прогулке по канату. Чуть перестарался, и амба. Я не хочу лишний раз испытывать судьбу.

Сержант и сам ухмыляется, убирая сигареты. Это тот тощий узловатый тип, что треснул меня кулаком, отталкивая от окна нынешней ночью. Движения у него короткие, экономные, мягкие, тоже немного змеиные. Этот парень любуется горными видами не первый месяц, прикидываю я. Горы давно высосали из него всю лишнюю влагу, объели лишнее мясо, сохранив только сухой остов, мышцы превратились в гибкие, натягивающиеся под кожей жгуты вроде тех, что прилаживают на рогатку.

— Молодец. Как звать?

Я представляюсь, называю свое имя и звание.

Сержант понимающе кивает.

— Полусержант, значит… Добро. Учебка?

— Восемнадцатая.

— Старая Конюшня?

— Она самая. Две недели как оттуда.

— У кого во взводе был?

— Двести четырнадцатый учебный. Майор Лыженко.

— Ну, добро пожаловать, служивый, — сержант улыбается, но одними губами, глаза у него остаются холодными и внимательными, — Надеюсь, горный воздух пойдет тебе на пользу. А если нет, только скажи, мы тебя живо на морской курорт переведем.

Солдаты смеются, но сдержанно, не в голос. Мы начинаем знакомиться.

Рудой, Шельма, Зубр, Мамалыга, Шкиль, Ордынец, Махно, Тарик, Лома, Кречет… Мы обмениваемся рукопожатиями, спустя полминуты моя ладонь уже немилосердно ноет, и неудивительно. Руки у них всех стальные, как клешни у раков, такими, верно, можно щелкать камни словно орехи… Старший сержант, который чувствует себя в казарме на положении хозяина, оказывается замковзвода по прозвищу Хруст – его фамилия Хрусталев, он откуда-то из-под Пензы.

Несмотря на то, что мы все перезнакомились, я все еще ощущаю разлитое в воздухе напряжение, источником которого являюсь я сам. У меня возникает ощущение, что не все вопросы заданы. И верно, самый главный вопрос настигает меня чуть позже, когда знакомства окончены.

Бьет, как тяжелая винтовочная пуля меж лопаток:

— Что это за красота у тебя на рукаве, военный?

Я знаю, что без этого не обойдется, но все равно ощущаю тягучую, подступающую к горлу, тоску.

Проклятый «КСМ». Иногда мне кажется, что даже если я скину новенькую «песчанку» эти проклятые буквы проступят у меня на плече, как выжженое тавро. Чертово клеймо, от которого невозможно избавиться.

— Спецкурс, — кратко отвечаю я, — Прошел в учебке. Ничего особенного.

— «Ка-Сэ-Мэ» - читает Хруст, посмеиваясь, — Козырно, братишка. И чего означает? «Конченный Сексуальный Мутант?»

Мне доводилось слышать множество расшифровок, рожденных солдатским остроумием, от «Код Сломанной Морали» до «Камера Стирания Мозгов» или даже «Крепостной Слуга Машины». Впрочем, мне самому всегда больше нравился вариант «Кукла Смерти Механизированная». Жаль, сюда, в далекий горный край, они еще не добрались. Здесь я – первый из нашей касты.

— КСМ — «Комплекс стрессовой мотивации», — произношу я, пытаясь не вкладывать в эти слова никакой особенной интонации, - Это…

— Мы знаем, что это, — произносит старший сержант Хруст, серьезнея на глазах, — Слышали, что офицеры болтают. Это значит «зомби», верно?

Они все смотрят на меня, так пристально, словно в самом деле ожидают, что я вдруг двинусь на них, слепо выставив руки, пуская слюну изо рта. Напрасные ожидания. Те зомби, которыми пугали зрителя в кинотеатрах, давно устаревший продукт, старье. Новые, вроде меня, выполнены куда как аккуратнее. Ни одной рекламации по этой части. Ни одной жалобы изготовителю.

— Я не зомби. Я — алгоритм.

***

Они не понимают. Надо объяснить.

Я набираю в грудь воздуха, но от этого делается только хуже, воздух здесь такой сухой, что можно скоблить сапоги.

Когда-то мне и самому объясняли – аккуратный седой капитан из научной части. Сухой, пахнущий старомодным одеколоном, он устраивал меня в кресле ИСР так тщательно, словно мне предстоит полет в космос. Возможно, он недалек от истины, кто-то рассказывал, что внутри этого аппарата бушуют космические энергии такой мощности, что если случится пробой, голова превратится в выжженый изнутри орех, тлеющий на плечах. Именно поэтому ИСР кличут Искрой. Если верить шильдику, это Интегратор Субкортикальных Реакций, но даже это название казалось мне тогда таинственным и зловещим.

— Эта штука не сделает из тебя импотента, — аккуратный седой капитан ободряюще хлопает меня по плечу, — Я знаю, о чем вы болтаете в казармах, рядовой, и что вас беспокоит больше всего. Твои яйца останутся при тебе.

Из моей груди невольно вырывается вздох облегчения. Среди нас, пленников всемогущей Искры, ночами в самом деле гуляют самые жуткие слухи, которые мы сами же и выдумываем, заполняя зияющую пропасть неизвестности самыми потаенными страхами.

— И психом ты тоже не станешь, - капитан несколькими нажатиями кнопок пробуждает в огромной железной тумбе, к которой я подключен, низкочастотный гул, от которого у меня, кажется, ерзают пломбы в зубах, — Это тебе не лоботомия.

— Да ну?

Во второй учебной роте болтают, одному парню дали нерассчитанный разряд и что-то важное в подкорке сожгли. Он сперва даже ничего не почувствовал, только головокружение небольшое, а на следующий день, уже в казарме, его и накрыло. Он сделался молчаливым, будто бы контуженным, не узнавал знакомых, что-то нечленораздельно бормотал себе под нос. От него отстали, было, но спустя день поймали за хозблоком – он жадно поедал куски солидола. Солдатика, конечно, в тот же день комиссовали по-тихому, черт его знает, что с ним потом сталось…

Иногда мне кажется, что между нами и второй учебной ротой существует негласный конкурс на счет того, кто придумает самую жуткую историю про ИСР. Пока что они безнадежно отстают от нас, но некоторые истории в самом деле хороши.

Капитан подключает ко мне датчики. Холодные, смоченные в какой-то резко пахнущей жидкости, они похожи на маленькие холодные рты, жадно приникающие к моим вискам.

- Мы не ломаем психику, как принято думать. Мы аккуратно обходим её, оставляя нетронутой общую структурную целостность. Основной массив — личные воспоминания, базовая эмоциональность, язык, предпочтения — всё остаётся на месте. Но между слоями, в том, что можно назвать подкорковой инфраструктурой, интегрируются специальные узлы. Встраиваются, в некотором смысле. Реагенты. Триггеры. Шаблоны поведенческого выбора. В некотором смысле это автоматика, спаянная с условными рефлексами... Черт! Не вздрагивай ты так, рядовой, паять никто ничего не будет. Ты что, видишь у меня в руках паяльник? Мы не варвары. И череп тебе вскрывать тоже не будем. Просто несколько рассчитанных доз излучения – паравентрикулярное ядро гипоталамуса, метаталамус, латеральное дорсальное ядро… Ты ничего не заметишь. Для тебя это будет как белый шум. Потом немного затошнит, еще два часа нельзя ничего есть, и лучше не кури. Кому не повезет, тот еще три дня головной болью мается. У каждого своя индивидуальная реакция на внедрение.

Искра прицепляется ко мне дюжиной датчиков, точно жадная нетерпеливая невеста из холодной стали. Слушать немелодичный голос седого капитана не очень-то приятно, но слушать вкрадчивый низкий гул Искры еще хуже.

— Зачем это? — спросил я, ерзая на жестком сидении. Покрытое дешевым дерматином, оно давно лопнуло под тысячами солдатских задниц, превратившись в колючее шершавое седло, сидеть на котором мучительно само по себе.

— Зачем, зачем… — забыв про меня, капитан возился с какими-то разъемами, лязгающими, как автоматные затворы, - Вам же уже объясняли в части… Ах черт, шлиц-то измяло уже… Объясняли же? Ну вот. Ты сам бумаги подписывал. Верно, рядовой?

Верно. Подписывал.

Потому что выбор был, в сущности, не велик. Или КСМ – или петля.

Часть меня встретила паршиво, с первого дня. Маленькая, зажатая в глухом углу далеко за пределами цивилизации, она напоминала ящик с изголодавшимися крысами, где давно царили свои, крысиные, законы. В первый же день меня избили за гаражами. Не суетливо, наспех исполняя извечный ритуал – старательно, сосредоточенно, со знанием дела, до кровавых соплей и харканья. Зная, что это обязательная процедура для всякого новичка, своего рода прописка, я почти не сопротивлялся. Есть вещи, которые нужно один раз вытерпеть.

Но дальше стало только хуже.

Крысиные законы не знали разницы между наказанием и развлечением. Меня избивали каждый день – за провинности реальные или мнимые, за дерзость, за трусость, за отсутствие надлежащего уважения к сослуживцам. Иногда – для профилактики или от скуки. Без колотушек не обходился ни один день. Я быстро научился распознавать колотушки на вкус.

Небрежные офицерские колотушки, мимолетные, но чрезвычайно тяжелые, чтобы сорвать злость. Изуверские и неспешные сержантские колотушки, отточенные до совершенства, превращенные в пыточный ритуал с богатой многолетней историей. Яростные колотушки ефрейторов, в которых отсутствие должной выучки с лихвой компенсируется пылом – никто так неистово не измывается над бесправными, как тот, кто еще недавно сам был бесправным. Небрежные колотушки сослуживцев, механические и привычные…

Я прошел все издевательские игры, которые только были известны, а «Карачун Большой» - трижды. Меня выставляли на ночь к флагштоку, облив помоями. Меня прикручивали проволокой к раскаленному на солнце грузовику в автопарке. Меня пачкали всякой дрянью, заставляли мазать голову кремом для обуви, скакать на четвереньках, петь эстрадные песни…

Три недели я держался, медленно покрываясь ссадинами и пегими пятнами. Скулил от боли, украдкой плакал, стискивал зубы, глотал кровь, но ничего не помогало. Легче не становилось. Лишенный сна на несколько суток, вынужденный питаться объедками со стола и сухими корками, стянутыми в столовой, я быстро дичал, превращаясь в животное, испуганное и жалкое, вздрагивающее от любого звука. Я не сопротивлялся, не жаловался, не просил пощады, я просто презирал своих мучителей. Они это чувствовали и били вдвойне.

Это случилось через два месяца службы. Меня поставили обдирать краску на старом складе хозблока. И я обдирал, невзирая на то, что мой напарник, тощий как глиста, ефрейтор, преспокойно спал в тени, позволяя мне работать за двоих. Но когда он плюнул мне в лицо, что-то внутри сломалось и высвободилось, хлопая черными крыльями. Я схватил тяжелый шпатель, которым обдирал краску, и избил его так, как не бил никого в жизни. Он скулил, визжал, извивался, но я бил его до тех пор, пока он не затих, превратившись в груду перепачканного кровью и рвотой тряпья.

С тех пор дороги назад не было. Сидя на жесткой скамье перед кабинетом ротного, пока составлялся дисциплинарный протокол, я ощущал на себе взгляды снующих мимо штаба сослуживцев. Мне никто не угрожал, никто со мной даже не заговаривал, однако я отчетливо понимал, пощады можно не ждать. Если я вернусь в часть, не будет ни «Танцующего привидения», ни четвертого «Карачуна Большого», детские игры закончились. Эта ночь будет долгой, дольше, чем все остальные ночи в году. Если я и доживу до утра, то превращусь в пускающего слюни инвалида…

Сидя перед кабинетом ротного, я поглаживал свой потертый солдатский ремень. У меня уже было загадано место – старая душевая за хозблоком, я уже примерно прикидывал, как буду завязывать петлю, что именно приспособлю под подставку… Мысли были холодные и колючие, как изорванное дерматиновое седло Искры. Сосредоточенные.

Именно тогда мой взгляд, слепо шарящий по штабной доске объявлений, выхватил с нее эти три проклятых буквы.

КСМ. Комплекс Стрессовой Мотивации.

Никто не читает того, что пишут на штабной доске объявлений. Обыкновенно там висят посеревшие от времени копии никому не нужных приказов, какая-нибудь идиотская стенгазета, украшенная похожей на механический фаллос ракетой и придурочным белым голубем, выдержки из Устава, прочие бумажки, которые цепляют безо всякой цели. Но эта меня отчего-то привлекла. Быть может, мое подсознание ухватилось за нее еще до того, как блуждающий взгляд наконец сконцентрировался на написанном.

Спецкурс КСМ, приравненный к курсу повышения квалификации. Два месяца служебной командировки с дополнительными выплатами. Спецпитание. Досрочное звание ефрейтора по окончанию, а главное – возможность содействовать научному потенциалу и боеспособности нашей армии. Были еще какие-то слова – «нейродинамический комплекс мотивации», «интеграция субкортикальных реакций», «синтезатор поведенческих шаблонов», но всего этого я не читал. Ни к чему.

— С ума сошел, придурок? — спросил ротный, буравя меня взглядом, — Хочешь, чтобы тебе там мозги сожгли нахер? Вернешься еще большим идиотом, чем был.

Но я не позволил себя отговорить. Четко и сухо объявил, что желаю пройти курс КСМ, чтобы содействовать научному потенциалу и боеспособности нашей самой лучшей в мире армии. Ротный лишь плюнул себе под ноги.

— И хер с тобой. Катись.

Должно быть, курсы КСМ испытывали серьезную нехватку кадров. Я не попал ни на гауптвахту, ни обратно в казарму. Тем же днем меня сунули в отбывающий прочь борт, на офицерское место, мало того, выдали двойной комплект сухпая и командировочные, потрясающая скорость для обыкновенно сонной военной канцелярии.

Я вспомнил об этом, ощущая жадную хватку Искры и холод ее металлических ртов.

— Да, — пробормотал я, ерзая на жестком сиденье, - Подписывал, было. Только я не совсем понимаю…

Заговаривать с офицером – дело неблагодарное, живо прикажет заткнуться, особенно если не в духе. Офицеры терпеть не могут что-нибудь объяснять. Но этот, хоть и носит капитанские погоны, выглядит вполне гражданским человеком.

— Все вы не совсем понимаете, - проворчал седой капитан, - Вообще не читаете ничего кроме своих Уставов… Ладно, сейчас расскажу. Калибровку всю сбили, черти, пока заново забьешь, минут пять пройдет… Ты когда-нибудь слышал про Малкова?

— Полковник Малков, который из авиации?..

— Нет. Лейтенант Малков, герой, павший смертью храбрых в восемьдесят четвертом.

- Не слышал, кажись. А что он…

Капитан принялся щелкать клавишами. У него это выходило легко, как у пианиста, хоть и не очень музыкально.

— Лейтенант Малков служил в учебной части, тренировал салаг вроде тебя. В один прекрасный день он отрабатывал упражнение шестьдесят восемь, метание гранаты на дистанцию сорок шесть метров с грунта. Гранаты были не имитационные, боевые. И тут…

Так-с, вектор отклонения в норме, не сбился… И тут какой-то растяпа с руками из жопы выдергивает чеку, но дергается, и роняет гранату себе под ноги. Ситуация! Вокруг ни траншеи, ни забора, одни лишь желторотые курсанты, а времени – три с половиной секунды. Если случится взрыв, множество людей погибнет на месте. Но прежде чем кто-нибудь успел хотя бы крикнуть, лейтенант Малков упал животом на гранату, закрывая своих подчиненных от взрыва.

Я ощутил холодное скользкое щупальце, дернувшееся внутри позвоночника. Это не прибор, мгновенно понял я, просто нервишки шалят. Голос у седого капитана ничуть не вдохновенный, скорее, равнодушный, но я отчего-то отчетливо вообразил себе этого лейтенанта – как он падает, больно ударяясь ключицами, как чувствует соленый запах нагретой солнцем земли, как травинки щекочут подбородок, как ощущает животом твердое стальное яйцо готового разорваться смертоносного плода, упершееся в печенку…

Интересно, о чем подумал этот незнакомый мне лейтенант в ту последнюю секунду своей жизни?

Забыв про меня, капитан принялся щелкать клавишами, негромко сопя. Видно, оказались сбиты какие-то важные настройки.

— Что дальше? — спросил я минутой спустя, опасаясь, чтоб он не забыл про меня, — Что с этим лейтенантом?

— Лейтенант Малков погиб смертью храбрых. Награжден званием героя и внесен в вечный список своей части. Кажется, ему даже памятник поставили. В Новосибирске… А дело, рядовой, не в нем. А в том, что было после него.

— Что было?

— В девяносто втором году произошел такой же случай. В другой части, с другими людьми. Выроненная граната без чеки, куча людей и… В этот раз лейтенанта Малкова не нашлось. Никто из них не решился прыгнуть на гранату, спасая своих боевых товарищей. Результат – трое погибших, двенадцать раненых. В девяносто пятом – еще один случай. Четверо погибших, восемь раненых. В девяносто шестом – снова. Один погибший, раненых… десять, что ли?

— Что с того?

Капитан вздыхает, смерив меня уставшим взглядом. Наверно, он тоже порядком устал прислуживать капризной Искре, а тут еще приходится раз за разом объяснять салагам вроде меня то, что им и так полагается знать.

— А то. Наша земля исправно родила героев на протяжении сотен лет, а потом отчего-то перестала. Случаи самопожертвования, обыденные во время войны, в наше время сделались исчезающе редки. Мы стали... Слишком разумны, наверно. Слишком жадны до жизни. Наш мозг сделался эгоистом, который уже не хочет ничем жертвовать, напротив, стремится прожить как можно дольше, и плевать ему на всех прочих. Древние рефлексы, которые позволяли особи жертвовать собой ради выживаемости популяции, оказались заглушены, забиты. Никто не хочет прыгать животом на гранату, спасая товарищей, никто не стремится броситься грудью на пулемет или отвести горящий самолет прочь от города… Понимаешь, в чем опасность?

Я кивнул. Осторожно, чтобы не отклеились датчики на висках.

— Да.

— Армии нужны герои, как и сто лет назад. Это ее топливо, ее неприкосновенный резерв. У нас есть смертоносное оружие, которое совершенствуется год от года, у нас есть гениальные штабисты, проворачивающие стратегические схемы немыслимой сложности, но так уж сложилось, что война не выигрывается одним только оружием и одними только стратагемами. Вселенский закон подлости невозможно обойти. Самое совершенное оружие, способное стирать в пыль города, в какой-то момент заклинит. Самый гениальный стратег, щелкающий в уме интегралы, ошибется на второй цифре после запятой. Просчеты родят ошибки. Ошибки, ширясь, родят проблемы. Проблемы, объединяясь и множась, обрушат целые фронты. Поэтому нам нужно, чтобы вся эта конструкция опиралась на то, что неподвластно расчетам и планам, на личный героизм. На маленького человека, который в нужный момент, когда придет пора, прыгнет животом на гранату. Прыгнет не задумываясь, что бы ни диктовал ему трусливый мозг. Понимаешь? Если, не приведи Бог, случится война… Я имею в виду не эту заварушку в горах с какими-то дикарями, которые жопу мыть не обучены, а настоящую, большую войну. Если полыхнет… Чем может кончить армия без героев?

— Так значит…

— Признайся, ты ведь уже слышал эту историю про гранату?

— Да. Слышал.

— А сам про себя думал — способен ли я совершить нечто такое? Прыгнул бы?

Я ощутил сухость во рту. Противную сухость, от которой язык прилипает к гортани.

Думал, конечно. Не всерьез, а так, украдкой, будто примеряя чужой китель.

Ну да, прыгнул бы. В безнадежной ситуации, спасая товарищей… Конечно прыгнул бы. То есть, я почти уверен в том, что прыгнул бы, но где-то в подкорке звенят какие-то трусливые оговорочки, опасливые мыслишки… Наверняка прыгнул бы, но…

Капитан улыбнулся, положив мне на плечо холодную ладонь с аккуратно обрезанными ногтями.

— Вот. Теперь ты понял. Не беспокойся, наша Искра не читает мыслей, датчики тут ни при чем. Просто в этом кресле до тебя сидело три сотни человек и, веришь ли, каждый из них в эту минуту думал ровно о том же. Каждый из нас думает об этом, рядовой. А хватит ли у меня у самого пороху? А готов ли я – вот так, в самом деле, животом… Герой ли я в душе? Или такой же жалкий трус, как все прочие, готовый скулить от страха, который в решающую минуту всех бросит, лишь бы сохранить свою жалкую жизнь?.. О, эта мучительная мысль, отравляющая существование! Она испортит тебе самую роскошную пирушку и самый красивый тост! Она будет приходить к тебе бессонными ночами и нашептывать ядовитым языком тебе на ухо… Но ты избавлен от нее, рядовой. Ты счастливчик. Этот страшный вопрос, губительный для всякого сознания, не будет тебя донимать до конца твоих дней. Ты можешь не терзать себя сомнениями, не воображать фантастических сцен, не проигрывать мучительно у себя в мозгу события. Ты, в отличие от всех прочих, в самом деле будешь героем. Настоящим героем.

Прикосновение холодной капитанской ладони не успокоило меня, напротив, кусочек этого холода, соскользнув с пальцев, отправился путешествовать по моему телу с током крови, пока не достиг сердца, прикрепившись к нему крошечной ледяной горошиной.

Паравентрикулярное ядро гипоталамуса, метаталамус, латеральное дорсальное ядро…

— Так значит, я…

Седой капитан по-отечески треплет меня по плечу.

— Ах, черт, опять Кирюха фокус выкрутил, все бы ему побыстрее… Наука и армия сделают тебе подарок, о котором не всякий может мечтать, парень. Судьба героя, в сущности, незавидна. Ты не задумывался об этом? Человек всю жизнь живет, мучительно размышляя, герой ли он в душе. А потом вдруг перед ним падает граната и он, не размышляя, накрывает ее собственным телом. Три с половиной секунды. Ровно столько ему остается на осознание собственного подвига, прежде чем прогорит порох в тонкой запальной трубке, и огонь достигнет детонатора. Бах! Чертовски несправедливо, верно? Умерший, он не сможет воспользоваться ни той славой, что ему причитается, ни теми благами, на которые мог бы рассчитывать. Все, что у него есть – три с половиной секунды осознания собственного подвига. Жестоко. Несправедливо. Но ты можешь не беспокоиться об этом. Ты и другие КСМ. Ты выйдешь из этого кабинета героем, готовым на подвиг.

Я сглотнул, ощущая как медленно пробуждается Искра. Тяжелый гул почти стих, а может, мое ухо перестало его улавливать, зато я явственно ощущал легкую вибрацию, которая передавалась мне. Пахло йодом и металлическим солнцем, как в детстве, в кабинете у ЛОРа…

— То, что мы сейчас делаем — это не лоботомия, и неважно, что там болтают у вас в казарме. Мы не штампуем зомби. Мы делаем героев, сынок. Это релокация нейроприоритетов и стабилизация стресс-ответа. В твоей лимбической системе — это центр эмоций, если по-простому — мы усиливаем нужные связи и ослабляем лишние. Страх, сомнение, растерянность больше не будут тормозить твои действия. Вместо них активируется протокол с высокой поведенческой точностью. Это не магия. Это индукция поведенческих паттернов через нейроконтурную стимуляцию. У тебя в голове ничего не изменится. Ты останешься собой. Но когда придёт нужный момент — ты сделаешь, что нужно. Быстро. Правильно. Без колебаний. Как герой.

— Как… как это будет?

Седой капитан ободряюще улыбнулся.

— Так, как совершается всякий подвиг. Если ты увидишь поблизости от себя готовую взорваться гранату, в твоем мозгу беззвучно сработает маленький триггер, запуская просчитанную электрохимическую реакцию по нужному. Такой маленький нейронный затвор… Точность – пять микрон! Не будет ни страха, ни бурлящего в почках адреналина, ни растерянности. Ты бросишься на гранату так, словно всю жизнь это делал. И накроешь ее собой, спасая остальных. Ты станешь героем, сынок.

Он сказал что-то еще, но я не услышал, потому что ожившая Искра отрывисто щелкает и на меня обрушивается каскад белого шума, стирающий все мысли, единственное, о чем я в силах подумать, вжимаясь в колючий дерматин сиденья – как бы не откусить себе язык…

***

Я рассказываю спокойно и обстоятельно, разве что не упоминаю те умные словечки, которые использовал капитан. Паравентрикулярное ядро, реалокация нейроприоритетов, триггеры… Лица сидящих вокруг меня людей и без того темнеют.

Они молча смотрят на меня, я вижу, как под их тонкой кожей поднимаются и опадают желваки, похожие на маленькие острые валуны. Выжженные солнцем, высушенные, они сами похожи на мертвецов, поднятых чьей-то волей из песка.

— Значит, не врали, — сержант Хруст делает короткий тяжелый выдох, - Нам прислали зомби. Видать, дела у Хозяйки совсем плохи, если нам начали засылать тухлятину.

На меня он в самом деле смотрит так, как полагается смотреть на кусок тухлого мяса в консервной банке. Самое ужасное, что в какой-то миг я в самом деле ощущаю себя мертвецом. Куклой из человеческого мяса, которую кто-то смеха ради обрядил в форменную «песчанку» и усадил перед солдатами. Хорошо еще, что никто не примотал меня к столбу, как приматывают соломенных кукол, чтобы попрактиковаться в штыковом бою…

— Я не зомби, — произношу я сдержанно, надеясь, что не дрогнет голос, — Таких, как я, правильнее называть МС – мотивированный специалист. В моем деле есть соответствующие…

Они взрываются презрительным хохотом. Люди, которые еще недавно жали мне руку, смеются, разглядывая меня. Смех этот нервный, колючий, напоминающий зазубренное лезвие ножа-стропореза, но так, наверное, все здесь смеются. Проклятый климат иссушает все, до чего может дотянуться.

— Мотивированный… ах ты ж блядь! — кто-то, кажется, Махно, высмаркивается в пальцы

и швыряет соплей по казарменному полу, - Я думал, шуткуют в штабе, а ты гляди…

— Герой, сука, рукотворный, - отвечает кто-то ему. Не то Ордынец, не то Шкиль, я еще не успел привыкнуть к здешним именам, - У тебя в комплекте, часом, не идет букет гвоздик и вечный огонь?

— Ты смотри, какой. Как бы не пришлось у его койки на караул брать. Как-никак герой!

— А в сортир он в обычный ходить будет, или полагается отдельный героический выстроить?

— Я с этим чмом в одной палатке спать не буду. Раз ему голову вскрывали, иди знай, что там. Вцепится еще зубами в горло…

— Тихо! – сержант Хруст поднимает руку, и все тотчас затыкаются. Кажется, у него в самом деле непререкаемый авторитет здесь, - Зомби-герой, значит… Значит, если увидишь гранату на земле…

— Прыгну на нее, - упавшим голосом произношу я, - Безотчетный рефлекс.

— В самом деле прыгнешь?

— Да. Я сдавал нормативы при комиссии. Среднее время реакции – шесть децисекунд.

— Ишь ты. Быстрый.

Я выдавливаю улыбку, которая быстро тает под их взглядами.

— Бывают и быстрее. В сущности, это зависит от нервной системы и скорости нейронного отзыва, я…

— А вот скажи мне, зомби-герой… - темные глаза сержанта Хруста сверкают. Это похоже на короткую вспышку осветительной ракеты в глухой ночи, - Что будет, если взять роту таких как вы, выстроить на плацу, а потом уронить гранату? Вы что, все одновременно кинетесь на нее животами? Ну и давка будет, а?

За его плечами хихикают остальные солдаты.

Я качаю головой, стараясь не замечать смеха.

— В одном боевом отделении не допускают нескольких МС одной специализации. У меня, например, Р-5. Это гранаты. Но есть и другие. Р-1 – если МС увидит горящий автомобиль среди скопления другой техники и людей, он сядет в него, стараясь отвести его как можно дальше. Р-2 в критической ситуации запрограммирован вызывать огонь на себя. Р-4 – прыгает под вражеский танк со связкой гранат, Р-6…

Сержант Хруст щелкает суставами пальцев. Руки у него узловатые, тяжелые, покрытые россыпями белесых шрамов и пятнами ожогов.

— Вот пидоры… А горящий самолет они, часом, на врага не направляют?

Я усмехаюсь.

— Р-9. Но в производство пока еще не запущены, какие-то там сложности с нейро-коммутацией при использовании сложной техники…

Сержант Хруст качает бритой головой.

— Ничего, надрессируют со временем… Ученые, мать их… Значит, ты у нас прыгун?

— Я Р-5. Это моя…

— Ну, сейчас проверим, все ли у тебя работает как надо, г-герой. А ну как сломали у тебя в голове чего, пока копались?.. Граната! Ложись!

Прежде чем я успеваю что-то сделать, он срывает с ремня флягу и швыряет ее в проем между кроватями. Маленький стальной орех, выкрашенный оливковой краской, несколько раз отлетает от пола, пока не останавливается. Я провожаю его взглядом, ощущая тягучую, подступающую к горлу, тоску.

— Не сработает. КСМ – часть моей нервной системы. Если я вижу, что это не граната, триггер не активируется.

— Вот как? Ну ничего, не страшно. Лома, кинь-ка мне «фрукт».

Несмотря на сухость, меня пронимает липким тифозным потом, потому что кто-то, стоящий за спиной у сержанта Хруста, протягивает ему гранату. Это не учебная граната, выкрашенная в броский суриковый цвет, я тысячу раз занимался с ними на полигоне, пока ученые калибровали настройки, это настоящая боевая граната. Маленький смертоносный стальной плод, способный разметать свои острые семена на расстояние до двадцати пяти метров - если, конечно, какой-нибудь отважный идиот не накроет ее собственным телом…

Я ощущаю тягучую, сдавливающую потроха, тоску.

— Ребята… - бормочу я, безотчетно прикладывая руки к груди, словно это может смягчить удар спрятанной там пружины, - Пацаны… Зачем вы это… Это ни хера не смешно. Пожалуйста, не надо.

Хруст ухмыляется и вывинчивает из гранаты запал. У него это получается легко и естественно, как вывернуть лампочку. Не в силах отвести взгляд, я смотрю на нее. Граната становится крохотным, но очень тяжелым центром Вселенной, ядром всех гравитационных сил в мире.

В учебке я часто думал, как будет выглядеть та граната. Та, которой суждено разорвать мой живот. Успею ли я узнать ее? Успею ли ощутить что-то в тот краткий миг, когда увижу? А может, это и есть – та самая, моя?..

— Лови.

Он бросает гранату. Не рукой, а хлестким движением кисти, как мяч. Я вижу, как она ударяется о натертый казарменный пол, отскакивает раз, отскакивает другой, катится по половицам тяжелым жестяным яйцом…

Не сработало! Я ощущаю всплеск радости в ноющем, будто уже истерзанном осколками, животе. Не сработало! Скорее всего, мое подсознание верно определило, что граната без запала не опасна и не дало сработать затаившемуся триггеру. Я свободен, я…

Какая-то сила подкидывает меня вверх, точно чудовищная катапульта. Так сильно, что я едва не прикусываю язык. Это мои собственные ноги, распрямившиеся как две пружины. Предательницы. Это не просто судорога, давшая нервный разряд в мышцы, они исполняют приказ. Вот только не мой, а какой-то верховной структуры, которая находится глубоко внутри меня. Секретного штаба, который не подотчетен мне. Он…

Я делаю три молниеносных прыжка, отшвыривая со своего пути стулья. Где-то позади испуганно и восхищенно кричат люди, но сейчас я не замечаю их, мой мир съежился вокруг маленькой стальной сферы.

Я падаю на гранату животом.

Прямо как на тренировках. Даже лучше.

Тело срабатывает само: локти вжимаются, подбородок — вниз, позвоночник — дугой. Образцовый захват. Центр масс прямо над целью. Вес распределён равномерно, чтобы перекрыть как можно большее пространство разлета осколков. Седой капитан был бы доволен. Искра, старая железная сука, была бы довольна.

Я съеживаюсь, ожидая страшного удара под дых, рвущего с громким хрустом мои внутренности, превращающего мой живот в распускающийся цветок с влажными багряными лепестками. Но удара все нет и нет. Стальное яйцо, которое я прижимаю к полу, больно упирается мне в печень. Кажется, ударился правой ногой, когда падал – ощутимо ноет колено…

Взрыва нет.

Мои потроха звенят от напряжения, мои сухожилия скручены как канаты, прижимая меня к полу, мое сердце совершает чудовищное количество ударов, грозя раскроить грудную клетку изнутри. Казарменный пол, к которому я прижимаюсь щекой, натерт мастикой и немного шероховат, я чувствую каждую его складку своей кожей. Я даже ощущаю легкую вонь половой тряпки, которой его натирали час назад.

Взрыва нет.

Его и не будет, это понимает та часть моего мозга, в которой сохранился разум. Но сейчас она не властна над телом, оно принимает приказы невидимого штаба по секретному телеграфу. Выведено из-под моего руководства.

Взрыва нет.

Прошло секунд пять, но я все еще не могу оторваться от пола, мои мышцы окаменели от напряжения. Перестраховка. Стандартный химический замедлитель внутри взрывателя обычно рассчитан на три или три с половиной секунды, но если внутрь попала влага, или взрыватель хранился в ненадлежащих условиях, химическая реакция может занять до семи. Люди, которые вкладывали в меня нужные рефлексы, хотели предусмотреть все варианты. Крайне мудро с их стороны.

Нет, они перестраховывались не потому, что великие мудрецы. Просто они понимают, война – это великая мастерица нарушать все расчёты и планы. Кроме того… Я знаю правильный ответ. Военная техника всегда создается из расчета, что ее будут использовать идиоты, не соблюдающие режим эксплуатации и нарушающие все возможные нормы, включая те, что зубрятся десятилетиями, поэтому в параметры всегда закладывается небольшой запас… В мои параметры.

Взрыва нет.

Я слышу смешки солдат и нестройные аплодисменты, которыми они награждают мое выступление. Беспомощно распластанный на полу, не в силах пошевелить даже пальцем, я ощущаю себя так, словно совершаю что-то ужасно непристойное, почти пошлое. Участвую в каком-то противоестественном акте совокупления. Но еще мучительнее унижения, мучительнее боли в ушибленном колене та тяжесть, которая засела у меня в подвздошье.

Она похоже на тяжесть засевшей внутри гранаты - небольшой, но очень тяжелый комок, сидящий на два пальца ниже солнечного сплетения. Мучительное, неприятное ощущение. Я знаю, что в ближайшие минуты оно не рассосется, напротив, будет расширяться, пока не займет все свободное пространство.

Я слишком хорошо знаю это чувство, успел с ним познакомиться. Это не боль и не страх. Это сожаление. Досада. Я сам не знаю, откуда оно берется. Возможно, его заложили в меня на стадии программирования поведенческих реакций, выжигая невидимым паяльником сложную сеть в моих нейронах. А может, это чувство рождено внутри меня, как ответ подсознания, какой-то древний, выбравшийся из темного чулана, безотчетный рефлекс…

Меня накрывает пароксизм отвращения к себе, выдавливающая душу тяжесть.

Взрыва нет. Задача не выполнена. Где-то допущена ошибка.

Я бессилен управлять лязгающим у меня в синапсах КСМ, который взводит затвор из нейронов, а он не понимает, где имитация, а где шутка. Он всякий раз будет срабатывать безукоризненно, вновь и вновь бросая меня на гранату и недоумевая, почему нет взрыва. Не успокоится, пока работа не будет выполнена надлежащим образом, так уж устроен…

Я поднимаюсь на дрожащих ногах, протягивая сержанту гранату.

Триста десять грамм – не так уж и много. Тяжесть, разрастающаяся внутри меня, весит по меньшей мере тонну. Мучительное ощущение не до конца выполненной работы заставляет все мои нервы стонать, наполняя тело затхлыми волнами тошноты.

— Держи, — выдавливаю я из себя, надеясь, что никто из них не заметит, каково мне. Фокус выполнен безукоризненно, но как же мне хреново… — Твоё, кажись?

Сержант Хруст принимает гранату на ладонь, не пытаясь улыбнуться в ответ. В глазах у него нет симпатии, но нет и отвращения. Скорее, что-то сродни досады. Так смотрят на солдатскую каску, которая угодила под гусеницу и оказалась смята – изувеченное военное имущество.

— Ну, считай, что прошел военную приемку… Зомби.

***

Капитан Рыба безжалостен к своим солдатам еще больше, чем к ваджрам.

Первые три недели нас, молодняк, гоняют так, словно хотят закопать в эту чертову сухую землю, сгноить, удушить, раздавить.

Упражнение номер пять – подтягивание на перекладине. Упражнение номер одиннадцать – бег на три километра с полной выкладкой. Упражнение номер восемнадцать – подготовка одиночной позиции для стрельбы лежа…

Первые три недели похожи на какой-то грохочущий поезд, мчащийся прямиком в Ад. Я не чувствую времени, не чувствую, как дни сменяют друг друга, чувствую лишь безумный лязг вагонных сцепок, норовящий вышибить дух.

Мучительница с удовольствием взирает на меня, впитывая своими острыми кинжальными отростками мою боль. Ее определенно забавляет наблюдать за тем, как я барахтаюсь на дне окопа, придавленный весом пулемета, или выблевываю легкие после бега в противогазе. Она с удовольствием сожрала бы меня, как жрала многих других, но я пока что слишком далеко. Пока что…

Упражнение номер девять – проход зараженной зоны в костюме химической защиты. Упражнение номер шесть – отражение атаки с отходом на запасные рубежи. Упражнение номер пятнадцать – пятьдесят кувырков подряд.

Капитану Рыбе нет нужды мучить меня лично, для этого у него есть сержанты. Но, вылезая из очередной зловонной канавы с автоматом наперевес или мучительно кашляя, пытаясь избавить легкие от остатков удушливого хлорпикрина, я неизменно вижу где-нибудь поблизости его лицо. Сосредоточенное, спокойное, невозмутимое, как профиль тысячелетней скалы.

Капитану Рыбе не нравятся герои, рожденные Искрой. Возможно, ему доставит удовольствие, если я сломаюсь. Если можно будет отправить меня обратно на пыльный склад с рекламацией «Не отвечает нуждам армии» на лбу.

В роте меня любят не больше.

Со мной не заговаривают, на меня предпочитают не смотреть. Если я захожу в казарму, вокруг меня мгновенно возникает мертвое пространство, в котором стихают все разговоры и воцаряется едкая, царапающая нутро, тишина.

Первые дни я боялся, что мне сделают «темную», очень уж свежа память об учебке, где вопросы сосуществования решались с примитивной биологической простотой. Но нет, никто не спешит ударить меня или задеть плечом, возможно, они просто боятся ко мне прикасаться, точно я завшивлен.

Я отчетливо ощущаю неприязненные взгляды, которые на меня бросают окружающие, где бы я ни оказался, в столовой, в казарме, на узле связи. И еще я слышу слова. Они настигают меня, острые, как осколки разорвавшейся гранаты.

— Эй, Зомби! Слыхал, на следующей неделе на вооружение принят Р-15! Как только приходит инспекция, он прыгает на хер проверяющего и отсасывает ему до смерти, спасая прапорщиков!

— Зомби, катись в техвзвод. Они сегодня обслуживание машин проводят, пусть и у тебя в черепушке покопаются. Может, масло заменят или еще чего…

— Что-то наш Зомби сегодня не весел… Как, не знаешь? Полковник Новосельцев зашел в офицерский сортир, изволил расслабиться и испустить кишечные газы, да так, что стекла зазвенели. Ну а наш Зомби и бросился на него, думал, граната рванула…

Седой капитан сказал, что мне выпал счастливый жребий, на который вправе претендовать не каждый. Я могу не томить себя вопросом, как поступлю в критической ситуации, не мучить себя сомнениями о том, изменит ли мне смелость или нет. Я – настоящий стопроцентный герой с заводской гарантией. Как только потребуется совершить героический поступок, я совершу его. Быстрее, чем успею задуматься. Спасу жизни окружающих меня людей ценой своей собственной.

Седой капитан где-то ошибся. Искра где-то ошиблась.

Никто здесь не зовет меня героем. Меня зовут Зомби и смотрят так, словно я сам – готовая взорваться граната с выдернутой чекой. Увечное оборудование, с которым никто не хочет связываться, бракованный товар, который по какой-то причине нельзя отправить обратно…

Меня презирают, но не бьют, я не прохожу тех унизительных ритуалов, которые по традиции ждут молодых. Возможно, думаю я, меня оберегает кокон из невидимой магии. Никто не знает, из чего он состоит, но, пока ее присутствие ощущается, меня стараются не трогать. Даже не прикасаться лишний раз.

Возможно, со временем они свыкнутся, думаю я, сдирая с себя разящий резиной костюм химической защиты, отплевываясь от земли или растирая кровоточащие мозоли на ладонях. Они поймут, что я вовсе не лабораторный образец с выпотрошенным мозгом, внутрь которого насовали жужжащих деталей, я такой же как они. Я дышу, я чувствую, я с такой же тоской гляжу на острые отростки Мучительницы и затаенно считаю дни – дней впереди так много, что этот счет навевает тоску – а вечером засыпаю с удовлетворением от того, что еще один день оказался прожит.

Упражнение номер четыре – марш-бросок на двенадцать километров. Упражнение номер шестнадцать – транспортировка раненного товарища в тыл. Упражнение номер один – пытаться ощущать себя человеком, находясь в окружении тех, которые тебя таковым не считают…

***

Каждую третью неделю мой взвод уходит «в горку».

График ни для кого не является секретом, он вывешен на специальной доске возле штаба, но я замечаю, что чем меньше дней остается до срока, тем нервознее, тяжелее и напряженнее атмосфера в казарме. Люди срываются друг на друге по малейшему поводу, дерзят без причины и чаще обычного пускают в ход кулаки. Я в такие дни тоже ловлю удвоенную порцию ядовитых острот и ненавидящих взглядов.

Отсчитывая дни, они словно надеются, что в последний момент явится какая-то невидимая могущественная сила и избавит их от необходимости идти в горы, отведет страшный жребий. Но дни идут за днями, неумолимо и выверенно, высшая сила не спешит себя являть, и люди понимают, что все надежды тщетны. Проклятые горы снова ждут их, и, верно, Мучительнице в этот раз достанется пара душ…

Это называется по-разному – «поисковые действия», «прочесывание», «патрулирование», «наблюдение», но выглядит всегда одинаково. С утра они выстраиваются на плацу – двадцать семь угловатых фигур в потертой «песчанке». Неспешно и обстоятельно подгоняют рюкзаки, проверяют экипировку – сухпай, патроны, радиостанции, карты. Сержанты ходят вдоль своих отделений, награждая нерадивых небрежными пинками, отшвыривая в сторону рюкзаки, если те оказались плохо уложены. Над плацем стоит гомон, перемежаемый немелодичным перезвоном пулеметных лент.

Бабай и Хруст курят поодаль. Бабай – командир взвода, грузный детина с хмурым бычьим взглядом исподлобья, он молчалив, но если взрывается, последствия обыкновенно страшны. Он легко может опрокинуть человека с копыт одним ударом тяжелого кулака или сложить пополам коротким тычком. Обычно он не бьет рядовых, для этого у него есть сержанты, но я все равно стараюсь поменьше показываться ему на глаза. Видя меня, Бабай хмурится или сплевывает на землю, а это дурной знак.

Мой взвод уходит «в горку». На пять дней, на шесть, иногда больше. Я наблюдаю за тем, как пешие колонны выходят за периметр базы и удаляются, привычно рассыпаясь на группы – дозорная, авангардная, огневого прикрытия, замыкающая. Через час фигурки делаются крохотными, будто игрушечными, а через три они уже точно насекомые, копошащиеся в снежной бороде Старика.

Меня они с собой не берут. Я – капризное оборудование, на которое нельзя положиться. Герой без работы. Никчемный зомби, обреченный бесконечно подметать плац и белить бордюры. Без меня им легче.

О том, что взвод возвращается, никто не объявляет вслух, никто не вывешивает транспарантов и не ставит цветов, однако каким-то образом об этом знает вся база с раннего утра. Есть множество мелких примет, наблюдая за которыми, можно сразу понять, когда взвод вернется и в каком настроении.

Чай на завтрак или ужин делается более сладким, чем обычно – дежурная смена добавляет двойную порцию сахарина. На базе стихают привычные крики, даже самые ретивые офицеры, устраивая разнос своим подчиненным, стараются не повышать голоса – «чтоб не спугнуть». В окне пункта связи появляется старый красный кувшин с отбитой ручкой. Это значит, идут. Значит, все целы. Ваджры могут сосать ишачий хрен. Мучительница может обоссаться от злости.

Но иногда…

***

В окне пункта связи с самого утра вместо красного кувшина стоит жестяная кружка с карандашами. Это что-то значит, я с самого утра ощущаю сдавленную атмосферу, царящую на базе. Все процессы текут как обычно, по одному, раз и навсегда заведенному правилу, но люди, говоря друг с другом, отводят глаза, а еще, выполняя мелкие обыденные работы, вкладывают куда больше сил, чем требуется. Прапорщики из автопарка, заводя свои «жестянки», делают это с такой злостью, что те аж рычат стартерами. Капитан Рыба вместо того, чтобы ждать в штабе, с обеда кружит возле ворот, как тигр, скрежеща каблуками об асфальт.

Взвод возвращается под вечер, когда небо над горами приобретает цвет воспалившейся раны. Никто нарочито не чеканит шаг, звеня каблуками, не смеется, не швыряет шутливо камешками по капониру дремлющего у ворот пулемета. Люди покрыты пылью и измождены до такой степени, что сами кажутся камнями, которые кто-то из непонятных намерений облачил в армейскую «песчанку». Сухие, тяжелые, угрюмые камни. Они молча срывают с себя сбрую, скидывают автоматы, жадно хлещут воду из поднесенных канистр, но никто не осмеливается заговорить с ними. Даже записные ротные острословы затыкаются, растерянно сминая в руках свои кепки.

Иногда взвод приносит с собой добычу – носилки с грудой трофейного оружия. Наши собственные винтовки, которые ваджры приспосабливают для своих нужд, чрезвычайно грязные и ржавые, будто сотню лет проведшие в песке. Тусклые ампулы гранатометов, напротив, новенькие и блестящие, будто недавно вынутые из оружейных ящиков, с пособиями, отпечатанными на превосходной бумаге и пестрящие непонятными нам письменами. Иногда – брикеты взрывчатки, напоминающие высушенное хозяйственное мыло, обломки вражеских радиостанций, безвкусные медали, опаленные огнем…

Но в этот раз добыча другая. Я хорошо вижу, что замыкающая группа несет две пары носилок, но не могу разобрать, что в них. Какая-то ветошь или свертки, но люди, которые их несут, смотрят так, что с их пути спешат отойти даже офицеры.

Единственный, кто не отстраняется – капитан Рыба.

— Кто? — резко спрашивает он, вперив взгляд в командира взвода.

Бабай кажется пожелтевшим, словно перенес гепатит, правая рука перевязана заскорузлым от крови бинтом, лицо покрыто подсохшими ссадинами. Он выглядит так, словно готов выйти на бой против всех каменных великанов, на зубах хрустит песок, но от капитанского взгляда словно бы оседает, делаясь на сантиметр ниже обычного.

— Брагин и Крестовский.

— Как?

Бабай скидывает автомат и начинает говорить. Слова он отмеряет размеренно и скупо, как патроны.

— Шли южной дорогой, на третий день вышли к перевалу Ланган. Два часа пополудни, жара. Оставил первое и третье отделение в тени под скалой, второе послал глянуть саман в низинке. Пулеметчика им дал на всякий. Саман старый, горевший, вы его помните, товарищ капитан. В прошлом году осенью сжигали. Там нынче лишь пастухи останавливаются, но слушки были… Мол, следов в последнее время много, мало ли кто забредает. Решили тряхнуть на всякий.

— Тряхнуть, говоришь… - капитан Рыба темнеет лицом. Голос у него ледяной, как ветер, что с утра метет в ущельях, — Ясно… Дальше! Дальше!

Бабай зло шмыгает носом. Он чувствует себя неуютно, отчитываясь на плацу, но приказ есть приказ. С капитаном Рыбой не спорят, особенно если он разъярен, как сейчас.

- Вдарили по ним из самана, - бубнит он, потирая ссадину, - Поближе подпустили и… Кресту пуля в голову вошла, под глаз, дернуться не успел. На месте. Еще двух задело. Наши достали «трубу» и врезали по саману. Положили всех там. Угольки… Не знаю, сколько их было, двое, трое… Может, пятеро.

— Плевать. Дальше.

Носилки кладут на плац, и только тогда делается видно, что это за свертки. Солдатские тела с запрокинутыми головами, густо присыпанные пылью, Шеи тощие, кадыкастые, как у птенцов, а кожа кажется сероватой, со свинцовым отливом. У Креста снесено полголовы, из уцелевшей глазницы равнодушно и мрачно взирает высохший желтый глаз. Брага выглядит так, словно угодил под циркулярную пилу. Кто-то сложил отсеченные руки ему на грудь, обмотав бечевкой для верности, но бечевка от долгой ходьбы сбилась и кажется, будто Брага пытается пальцами показать какую-то несуразную фигуру…

Сержант Хруст держит сигарету плотно сжатыми зубами, глядя на них, и тычет по ней незажженной зажигалкой, не понимая, отчего не подкуривается. Лоб у него сильно исцарапан. Я слышал, что люди, которых обстрел застал в горах, пытаются вжаться в землю, не чувствуя боли, оттого после боя у многих лица выглядят так, словно их хлестали плеткой.

— Не успели отойти, как по ним ударили сверху, — Бабай сам достает сигарету, но не решается закурить под тяжелым взглядом капитана, — Ваджры, бляди, там целую позицию оборудовали, на скальной полке. Душ сорок, не меньше. Винтовки, автоматы… Саман у них был для отвлечения внимания. Вроде как приманка. Ну и накрыли… Ряба, молодец, отделение сразу отвел. Повел вниз, к перевалу. Понял, что сидят как на тарелке. Не залечь толком, не укрыться. Оставил Брагина и Демченко за камнем, с пулемета отход прикрывать.

— Зачем оставил?

— Думал, сейчас возьмем первое и третье отделение, вернемся и вытащим их. Да и как иначе… Песок под ногами аж кипел. Палят, пидоры, сплошняком…

— Не вытащили.

Бабай переминается с ноги на ногу. Человек чудовищной физической силы, смертельно упрямый и страшный в рукопашной, он робеет перед капитаном Рыбой, и есть отчего. Ледяной взгляд капитана Рыбы отточен здешними горами до бритвенной голубоватой остроты.

— Не вытащили, выходит, - бормочет Бабай, - Очень уж дохера их там было. Мы было сунулись раз, другой, да куда там… Отползали обратно к перевалу, дух переводили и снова. Брага из пулемета отбивался до вечера, мы слышали, как он садит. Короткими, чтоб наверняка. Хорошо садил. Не давал ваджрам подойти. Они кричали ему, чтоб сдавался, а он снова стрелял. Все меньше и меньше. Патроны экономил. Хотел до темноты дотянуть, чтоб в темноте прорваться…

У капитана Рыбы дергается губа.

— Прорваться… Прорыватели, мать вашу. Я тысячу раз!.. Не сметь ждать темноты! Не сметь! Ночью ваджры что куницы! Пикнуть не успеешь, как подберутся и передушат. Никто никуда не прорвется! Не успел засветло – пиздец тебе. Дальше!

— Пулемет стрелял дотемна, потом замолк. Ночью мы уже не лезли. Нет смысла лезть. И пацанов не вытащили бы, и сами полегли бы. Да и мины… Ближе к утру подошли «жужжалки», врезали по ваджрам трассерами. Те враз в горы убрались, а мы…

Капитан Рыба молча смотрит на него, вынуждая закончить.

— Брагу сразу нашли, его ваджры ножами порезали. Видать, отбивался до последнего. Мужик.

— А Демченко?

Бабай стискивает кулаки. С такой силой, что окажись в них камни, превратились бы в песок.

— Нету.

— Пропал?

— Начисто. Ни шнурка не осталось, ни волоса.

— Увели, выходит?

— Выходит, увели. Когда пулемет замолчал, он попытался сбежать, да ваджры его к камням прижали. Мы это уже после, по следам разобрали. Пытались найти, дозоры рассылали, да куда там. Ваджры на перевале как у себя дома. Тут полк нужен, чтоб всю гору нахер окружить…

Бабай замолкает, будто бы все сказав, но он не выглядит как человек, испытывающий от этого облегчение. Он знает, главный вопрос еще впереди. Он уже крутится на языке у капитана Рыбы, напитываясь ядом.

— Гильзы нашли?

— Нет.

— Кровь?

Бабай шмыгает носом.

— Нет.

— Значит, сдался без боя.

— Выходит, так. Выходит, сдался.

Капитан Рыба несколько секунд молчит, сверля его взглядом. Воздух вокруг наполняется вибрирующей тишиной. Говорят, в ущельях такая страшнее всего, она говорит о скором обвале.

— Лейтенант Бабаев, — капитан Рыба чеканит слова, пристально глядя в лицо Бабаю, — — Зачем вы вообще вышли на перевал Ланган? У вас был приказ на это? Утвержденный маршрут?

Бабай склоняет тяжелую бритую голову.

— Мы же… Проверить. Следы были, активность…

— Следы, активность… — капитан Рыба сжимает зубы, вперив в Бабая ледяной взгляд, — Слушай меня, лейтенант Бабаев. Будто я не знаю, зачем на перевал ходят. Так вот, если я узнаю, что вы пошли туда, чтобы прижать тропу и почистить контрабандистов, ты у меня не на губу, ты у меня под трибунал поедешь, сука!

Мертвый Крест равнодушно глядит желтым глазом на всех нас.

Про тех, кто умер высоко в горах, говорят «умер высоко – взлетел быстро», считается, что уж их-то души воспаряют быстрее всего. Крест и Брага умерли на перевале, на высоте две тысячи шестьсот метров. На моей родине, где нет гор, одни лишь сопки, это заоблачная высота. Но здесь, в краю острого камня, тянущегося к небу, это почти низменность. Наверное, в сухом разряженном воздухе их души целую вечность будут подниматься в небеса…

Развернувшись на каблуках, капитан Рыба уходит в сторону штаба, Бабай, тяжело дыша, остается стоять над телами. Взгляд у него тяжелый, блуждающий, как катящийся с гор валун, сметет и пикнуть не успеешь. Я даже не замечаю, в какой миг он касается меня и замирает, словно споткнувшись.

— Зомби, еб твою мать! Хуле вылупился? Мертвецов давно не видел?

Я вздрагиваю, как от выстрела.

Черт! Словно мне доставляет удовольствие смотреть на изломанные тела, лежащие на заскорузлом брезенте. Я же не нарочно, я…

Бабай оказывается возле меня и подносит к носу тяжелый потрескивающий кулак с коричневыми костяшками, от которого несет табаком.

— Дохуя герой, а? Вот эти парни герои. Они сдохли, пока ты на койке откисал! А ты чмо запрограммированное, болванчик хренов. Ну ничего, после отбоя поучим тебя героизму…

И я понимаю, что невидимая магия, оберегавшая меня, пропала.

***

Я задыхаюсь и кашляю, но конца этой пытке не видно.

— Зомби! Апорт!

Граната звенит и отскакивает от кафельного пола, откатываясь в угол, к очку. Я прыгаю и качусь по гладкому кафелю вслед за ней, скользя в зловонной жиже, расшибая локти. Моя «песчанка», изъеденная хлоркой и пропитанная мочой, превратилась в зловонное грязное тряпье. Прыжок. Я настигаю гранату возле самого очка, накрываю ее животом, прижимаю к кафелю изо всех сил и лежу, лежу, лежу…

Со стороны это может показаться паузой, блаженными секундами отдыха, но для меня эти секунды тяжелее всего. Взведенный нейро-затвор в моей подкорке, ожидающий взрыва, разочарованно лязгает, награждая меня новой порцией жгущего нутра кортизола. Взрыва нет. И немудрено. Граната учебная – простая деревянная чушка, выкрашенная в бежевый цвет с грубым нарезами, обозначающими осколочную рубашку, у нее даже нет запала. Но мои героические рефлексы неумолимы. Все, что напоминает гранату, должно быть обезврежено.

Я поднимаюсь на трясущихся ногах, испытывая стыд, досаду и отвращение к самому себе. Цена за невыполненный подвиг. Самые мучительные, выжимающие душу мгновения. Хуже, чем вонь чужой мочи, пропитавшей меня до нитки, хуже, чем жжение хлорки на разбитых в кровь губах, хуже чем отбитые о холодный кафель колени и локти.

— Неплохо, весьма неплохо, — сержант Рудой ухмыляется, подкидывая на ладони следующую гранату, - Но ты поскользнулся и потратил лишнюю половину секунды. А что, если тебе придется действовать в боевой обстановке, спасая своих товарищей? Ты готов поставить под угрозу их жизни из-за собственной несобранности?.. Надо работать, Зомби, надо работать. Улучшать норматив.

У него целый ящик этого добра – притащил с полигона. Он может развлекаться так всю ночь напролет, а броски у него изощренные и каверзные. Подкрученные, от которых граната, отскакивая от кафеля, точно лягушка, несется к противоположной стене. Обманные – и тогда все мое нутро обмирает в мучительном оцепенении. Хитрые, с отскоком...

Он не просто бросает гранату, но норовит кинуть так, чтобы она угодила в самую большую лужу мочи, нарочно не прибранной дневальными, заставляя меня плюхнутся в самый ее центр, поднимая побольше брызг.

— А вот сейчас уже лучше. Да, явно лучше. Видишь же, можешь, когда хочешь… Погоди, Зомби, мы еще сделаем из тебя отличника боевой подготовки…

Все прочие хохочут. За моей учебой наблюдает по меньшей мере десять человек, встречающих каждый мой прыжок улюлюканьем или презрительным свистом, как на футбольных трибунах. Время от времени кто-то клянчит у Рудого гранату, чтоб кинуть самому, он соглашается, но берет по две сигареты за штуку. Недурная сделка. Развлечение новое и еще не успело приесться во взводе.

Каждый прыжок на твердый кафель выбивает из меня дух. Рефлексы безжалостны и не позволяют мне смягчать падение, они требуют броситься на гранату мгновенно, безоглядно, не разбирая дороги. Они милосердно смягчают боль в этот миг, чтобы не притупить реакцию, но позже она приходит вместе с выворачивающим нутро чувством стыда.

Я вновь падаю. Падаю и качусь. Лежу, мучительно отсчитывая секунды, в луже мочи с хлоркой.

Поднимаюсь.

— Ну хорошо, Зомби, общий норматив, будем считать, ты сдал, — Рудому наконец надоедает забава, да и гранат осталось не так уж много, — Теперь посмотрим, готов ли ты выступать от лица роты!

На его тщательно выбритом скуластом лице застыла улыбка, от которой у меня скоблит под ребрами. Он задумал что-то скверное, и верно, Мамалыга и Кречет хохочут, толкая друг друга локтями, а Шельма подобострастно ухмыляется. Пока я хлебал мочу с хлоркой, демонстрируя героизм, кому-то из них пришла в голову удачная идея и, спорю на все горы в мире, им не терпится ее испробовать.

Я пытаюсь что-то сказать, но зубы прыгают, едва не прикусывая язык. Хлюпают разбитые губы. Сил нет. За эту ночь я успел продемонстрировать свой героизм столько раз, что организм принялся тратить неприкосновенные запасы энергии. Много бросков, много падений. Даже держаться на ногах больно. Не иначе, я сломал себе несколько ребер о чертов кафель…

Рудой ухмыляется, перебрасывая гранату из одной мясистой ладони в другую.

- Новое упражнение под названием «Морская пучина». Зомби, на изготовку!

Он поднимает руку с гранатой и я ощущаю, как сворачиваются, превращаясь в связку ледяных змей, внутренности. Он держит гранату прямо над очком, поигрывая пальцами. У меня перехватывает дыхание от ужаса.

Очко в солдатском туалете похоже на облицованный пожелтевшим кафелем провал в бездну. Хлюпающую непроглядную бездну, полную зловонных фекалий. От одного взгляда на нее меня начинает мутить, желудок тяжело и тревожно пульсирует.

Господи, он же не всерьез… Я же не смогу противостоять своим рефлексам, я брошусь туда. Герои не колеблются. Герои не боятся грязи и говна. Нырну с головой в чертову дырку и захлебнусь там, на дне, в зловонном море испражнений и нечистот.

Черт, он что, не понимает? Он же должен понимать, это же…

— П-пацаны, - выдавливаю я из себя, — Этт-то же не игрушки, я же реально…

— Какие еще игрушки? — Рудой смеряет меня презрительным взглядом, по-офицерски задирая подбородок, — Герой ты или не герой? По-твоему, подвиг совершают там, где убрано и чистенько? Нет, солдат! Подвиг совершают там, где это нужно! Там, где это потребуется! Вот окружат тебя ваджры, возьмут на мушку, что ты им скажешь? Извините, господа ваджры, я бы совершил подвиг, да не могу, больно уж у вас тут грязно и вообще обстановка не располагает?

Все прочие, не отягощенные необходимостью сохранять показную суровость, не скрываясь гогочут. Им кажется это ужасно забавным. Это и в самом деле смешно. Какую-то часть моего сознания разбирает нервным смехом, но большая часть дрожит и обмирает при мысли о том, что сейчас последует. Мой взгляд трусливо прыгает с одного лица на другое, но не встречает ничего, кроме горящих возбуждением глаз и ухмылок. Да, они определенно хотят увидеть это. Нет смысла искать здесь защитника.

— Как гласит Устав, подвиг есть возвышенное побуждение души, сопряжённое с сознательным преодолением пределов человеческой природы во имя утверждения служебного долга и незыблемых устоев Отечества.

Господи, пожалуйста, только не это…

Господь не отвечает, поэтому я мгновенно переключаюсь на других божеств. Я похож на радиопередатчик окруженного штаба, рассылающий панические сообщения на всех частотах.

Мучительница, миленькая, спаси меня, не дай в обиду. Мудрый Старик, яви свою милость, не отдай, не позволь…

— Ефрейтор Зомби к погружению готов? – ревет Рудой своей широкой глоткой, раскрывая пальцы. Учебная граната покачивается на его ладони, готовая сорваться вниз, - Три!.. Два!.. Ааа!

Дверь сортира широко распахивается, едва не слетая с петель. Внутрь влетает Хруст. Насупленный, тяжелый, он двигается с тяжелой экскаваторной грацией, расшвыривая плечами зрителей. С Хрустом не шутят. Может, он не так свиреп, как Бабай и всего лишь сержант, но он заместитель командира взвода, один из старейших бойцов в роте. А это что-то значит даже для тех, кто секунду назад собирался утопить своего товарища в яме с нечистотами.

Первые несколько человек разлетаются в сторону, как кегли из ротного спортгородка, встретившись с его тяжелыми плечами. Прочие поспешно отходят сами, трусливо пряча глаза.

— Сержант Рудой! Какого хера тут устроил среди ночи? Что за выступление?

Рудой хмыкает, хоть и бледнеет. Он – командир моего отделения, он имеет права делать со мной все, что заблагорассудится, но идти против Хруста ему не хочется. Это то же самое, что идти против горного обвала.

— Ночные внеплановые занятия! — докладывает он, — Отрабатываем героизм в условиях, приближенным к боевым. Измеряем степень героичности ефрейтора Зомби!

Хруст бросает на меня взгляд, похожий на беззвучный электроразряд. Этот взгляд едва не отбрасывает меня, точно букашку. Должно быть, я выгляжу чертовски паршиво. Испачканный, жалкий, дрожащий от ужаса, тщетно глотающий воздух.

Не так выглядят герои, запечатленные штабными стенгазетами.

Хрусту нет никакого резона принимать участие в моей судьбе. Не его ума дело, как сержанты воспитывают своих солдат. У него и своих проблем полон рот. Я хорошо вижу отвращение в его взгляде. Ему больно, понимаю я. Досадно. Он, крепкий, сильный, отважный, умелый, он дышит этим сухим горным воздухом почти год, у него превосходный глазомер, он умеет находить мины в песке шестым чувством, он умеет обходится по три дня без воды, он первый кандидат на лейтенантские лычки, он знает окрестные горы лучше чем ваджры, которые здесь с рождения, он…

Он не герой и, скорее всего, никогда им не станет. В отличие от жалкого трясущегося солдатика в обоссанной грязной форме, багрового от ссадин, тщедушного, скорчившегося… Я – герой, а он – нет. Вот и вся разница.

Сейчас он молча кивнет, развернется и выйдет, стараясь не прислушиваться, что за звуки доносятся из сортира. Без сомнения, он так и поступит. Человек, на чьих нейронах выжжено клеймо героя, не в силах уповать на собственное здравомыслие, он обречен вечно совершать то, на что запрограммирован. У нормального же остается выбор. И сержант Хруст будет трижды дурак, если ошибется с ним.

Тяжелый удар в лицо отшвыривает Рудого назад, с такой силой, что едва не сворачивает ему скулу. Тот падает задницей в лужу, не до конца впитанную моей «песчанкой», так и не выпустив из руки гранату. Глаза у него ошалело хлопают, на лице быстро наливается зловещая багровая гематома.

Мамалыга успевает дернуться и тут же получает сокрушительный хук в челюсть, от которого вытягивается и падает, точно оловянный солдатик. Кречет принимает боксерскую стойку, но поздно – тяжелый кулак Хруста входит ему под дых, точно гвоздь, а второй едва не вышибает мозги.

— Кто еще? – тяжело спрашивает сержант Хруст, обводя взглядом зрителей, — Кто еще хочет измерить степень героичности, шакалы?

Желающих нет. Все прочие поспешно пятятся, выставляя вперед руки. Они не герои, но и не подлецы какие-нибудь, они просто смотрели…

Рудой с трудом поднимается, порыкивая от боли, рожа у него быстро распухает.

— Сука… - бормочет он, с ненавистью глядя на нависающего над ним Хруста, - С ума сошел?

— А хуле ты здесь устроил? Что за цирк?

Рудой осторожно ощупывает распухшую челюсть.

— Я же не сам придумал… Приказ Бабая. Проверить… Натаскать…

Хруст щелкает суставами пальцев. Зловещий звук, от которого все внезапно вытягиваются по стойке «смирно».

— Значит так, испытатели. По три «кадрили» каждому. Прямо сейчас. В противогазе. Приступить.

Они исчезают так быстро, что многие даже не успевают бросить на меня злорадный взгляд. Рудой зло косится в мою сторону, но предпочитает смолчать, и правильно, челюсть у него от сержантского кулака распухла знатно. Не простит, думаю я, пытаясь принять подобие строевой стойки несмотря на ужасную ломоту в костях. Хруст совершил ошибку, унизив его. Ошибку, которая наверняка в будущем ему аукнется. Рудой злопамятен как Мучительница, рано или поздно найдет возможность поквитаться, пусть даже и с вышестоящим…

Хруст смотрит на меня с каким-то непонятным выражением на лице. Не так, как смотрят на героя, но и не так, как смотрят на выпачканное в моче ничтожество. Нечто среднее.

— Наш взвод вчера потерял трех человек нахуй, — негромко произносит Хруст, — Это не твоя ошибка, а моя. Рыба тысячу раз прав. Нельзя тянуть до темноты. Мне надо было, блядь, сразу идти с первым взводом к этому проклятому перевалу, не дожидаясь ночи. Парни остались там и стреляли до последнего. Брага и Крест, по крайней мере. И я надеюсь, что мы никогда не найдем Демича. Не хочу знать, что с ним сделали. Сегодня я буду писать их матерям письма, нахуй. Смекаешь? Расписывать, какими героями они были. Они и… Демич. Гильз нет, крови нет… Герой, с-с-сука!

Я не знаю, какого ответа он от меня ждет. Может, раскаяния?

Но сержант Хруст, кажется, не намеревается здесь надолго задерживаться.

— У нас минус три человека, — сухо произносит он, глядя на меня, — Приказ капитана Рыбинского, поставить в строй всех, включая калек, нахуй. Ты, Зомби, хуже всех калек вместе взятых. Но через три недели ты, блядь, идешь с нами «в горку», хочешь того или нет. Взгляни на это с хорошей стороны. Если ты и умрешь, то умрешь в горах, а не в сортире, сука.

***

Сержант Хруст оказывается прав, через три недели я иду вместе с взводом в горы.

Это тревожное и вместе с тем пьянящее чувство, которого я прежде не испытывал. У каждой высоты свой особенный вкус воздуха, не говоря уже об оттенках, ты словно пьешь сто сортов вина. В низовьях воздух сладковат как херес, но чем выше, тем более выдержанным и жидким он становится. На некоторых вершинах, до которых мы добираемся, разрежённость такая, что в ушах начинает звенеть, а руки делаются ватными, не способными удержать даже камень. Но какие оттуда открываются виды!..

Сто сортов воздуха на вкус…

Я ожидал, что едва здесь окажусь, свалюсь с высокогорной болезнью, и капитан Рыба сдержит свое обещание, оставит на поживу ваджрам. Однако мой организм оказывается крепче, чем я сам от него ожидал. Я довольно быстро приспосабливаюсь к здешнему климату и, хоть ощущаю себя вареной медузой, не отстаю от прочих, мало того, сам тащу свой автомат и вещмешок, несмотря на частые приступы тошноты.

Горы…

Когда разглядываешь их снизу, стиснутый очерченным «колючкой» периметром базы, они кажутся равнодушными старыми великанами. Только здесь, наверху, начинаешь понимать их истинный нрав. Я больше не удивляюсь людям, которые оставляют дары Старику или бросают проклятья Мучительнице. Ловлю себя на том, что сам время от времени мысленно заговариваю с горами, что-то им увлеченно рассказываю во время выматывающих маршей или жалуюсь на жизнь. Некоторые сорта воздуха здесь, наверху, сильно пьянят, особенно с непривычки…

От высоких доз ультрафиолета у меня обгорает лицо, от затяжных спусков немилосердно болят колени, а ноги растерты до того, что после остановки я не сразу могу снять с себя сапоги, но это не кажется мне чрезмерными мучениями. Я мучился стократ больше, когда прижимал животом гранату, понимая, что она так и не взорвется.

Мой первый выход проходит спокойно. Ваджры почти всегда находятся неподалеку, но их слишком мало, чтобы они представляли для нас опасность. Крохотные фигурки на гребне скалы или копошащиеся в долине точки – вот и все, что я вижу. Эти трусливые ублюдки предпочитают наблюдать за нами, следуя поодаль, однако не лезут в драку, если не имеют решающего преимущества или не в силах ударить исподтишка. Трусливые животные. Несколько раз Бабай отдает приказ готовить пулемет, но без толку – ваджры, едва только заметив подозрительное движение, стремятся укрыться в горных складках или перевалить на другую сторону хребта. Дремучие дикари, которых никто не учил тактике, они хорошо знают правила охоты в горах и действуют почти всегда безошибочно, руководствуясь звериным чутьем.

Сержант Хруст, несмотря на то, что вынужден делить свое внимание на двадцать семь равных частей, тратит на меня изрядно времени, вновь и вновь объясняя то, что все прочие давно знают и так.

Нельзя поднимать в горах красивый камень, попавшийся среди прочих – ваджры обожают пристраивать под такими взрывающиеся сюрпризы, для которых они используют начинку наших же неразорвавшихся снарядов и корпуса набитых мелкими камнями консервных банок. Такие примитивные шрапнельные мины не обладают большой дальностью поражения, но вблизи способны превратить человека в щедро фаршированный каменной крошкой кусок мяса, извивающийся на камнях.

Если видишь воткнутый в землю посох с привязанным к нему лоскутом ткани, развевающимся точно миниатюрный флаг, обходи его дальней дорогой. Такие вешки часто оставляют посреди тропы ваджры-снайперы, используя их как ориентиры и ветроуказатели. Местность вокруг них как правило хорошо пристреляна, а ткань не ветру подсказывает им направление и силу ветра, позволяя вносить прицельные поправки. Винтовки у ваджр отменные. Примитивные, архаичные, выглядящие наследием древних времен, они способны бить тяжелой пулей на полтора километра – чрезвычайно опасное оружие в горах.

Старайся не поднимать ничего, что попалось тебе на пути, даже если это будет выглядеть невинно, как планшет с картами или украшенный причудливым орнаментом ваджрский платок. Такие безделушки часто обрабатываются соком лхе, высокогорного растения, отличающегося смертельно опасным нравом. Бесцветный яд лхе разъедает плоть на руках так, словно тебя терзала свора диких собак, а если прикоснулся после этого к лицу или к глазам, пиши пропало, проще сразу сигануть в пропасть.

То, что мы делаем, называется «патрулированием и прочесыванием», но справедливее было бы называть это экспедицией. Мы движемся по сложно рассчитанному маршруту, время от времени совершая непредсказуемые маневры. Где-то задерживаемся на день-два, разбив легкий походный лагерь и прочесывая окрестности, изучая незнакомые мне тропы или устраивая засады на ничем не примечательных перевалах. Где-то несемся, словно одержимые, пытаясь миновать опасный участок. Где-то и вовсе крадемся, глотая раскаленную солнцем пыль.

Иногда наша экспедиция кажется почти бесцельной.

Ваджры уже проиграли эту войну, объясняет мне Хруст на одном из привалов. Проблема лишь в том, что они слишком тупы, чтобы понять, что это такое. Ваджры – дикари, навеки застрявшие в первобытно-общинном строе, они до сих пор живут примитивным варварским укладом, в котором нет ни городов, ни наук, ни денег, ни даже письменности. Они не милые овечки. У них есть понятие родовой вражды, они при случае охотно режут глотки друг другу за горные пастбища, спорные колодцы и обесчещенных жен, но нет понятия войны как таковой. Войну они изобретут еще очень и очень нескоро, может, лишь через две тысячи лет, и неудивительно.

Горы, блядь, не в силах прокормить большие армии или укрыть их от неприятеля, поясняет Хруст, лениво ковыряясь в зубах щепкой. Горы не дадут использовать тяжелое вооружение или передвигаться крупными формациями, нахуй. В горах не бывает генеральных сражений, осад и всего того, к чему привыкли мы, жители тучных плодородных низин. Это царство сурового камня и скудного воздуха, которое диктует свои правила – жестокие, простые и непреклонные.

Ваджры живут маленькими горными кланами, но иногда, когда требуют обстоятельства, они объединяются для налета, обыкновенно короткого и крайне жестокого. Все мужчины, вне зависимости от возраста, подлежат уничтожению, даже те, что бросили оружие или слишком юны, чтобы его держать. Горы не в силах прокормить пленных. Тем, кто угодил им в руки, они вспарывают животы, как овцам. Или, если время позволяет, подвергают их изуверским пыткам во славу жестоких горных божеств.

Мы слишком разные, хмыкает Хруст. Война в нашем представлении – единая организованная кампания, у которой есть начало и конец. В начале герольд трубит в трубу, возвещая начало доблестной освободительной войны против коварных злокозненных ублюдков, которые замышляют чудовищное зло. В конце отяжелевшие от орденов генералы, ошалевшие от вина и военных свершений, сношают на торжественном пиру пленных пейзанок. У ваджр ничего этого нет. Они еще не доросли до такой сложной концепции. Ваджры воюют так, как их предки тысячи лет назад воевали друг с другом. Для них это не событие, имеющее начало и конец, а нескончаемый процесс, такой же нескончаемый, как горы вокруг.

Это значит, мы с ними будем терзать друг друга бесконечно долго. Они будут собирать летучие отряды, вырезающие наши тылы и коммуникации, мы будем обрушивать на их ущелья и горные села гнев наших собственных богов, обитающих внутри машин, свирепых и испепеляющих. И снова, снова…

Хруст кидает в пропасть маленький камешек и слушает, сколько раз тот ударится.

Мы победили в войне, мрачно усмехается он, вот только никто не успел объяснить ваджрам, что это такое. Эти люди живут в горах, которые существовали всегда и всегда будут. У них есть всё время мира. А у нас?

***

Мой первый бой.

Это страшно, но совсем не так страшно, как мне представлялось.

Пули щелкают вокруг меня, разочарованно цыкая о камень, точно причудливые насекомые, барахтающиеся в пыли. Любая из них может снести мне голову, уронив лицом в раскаленную пыль, но чувство страха приглушенно, будто придавленно плотным солдатским сукном.

Неподалеку от меня извивается Шкиль, исходя красной влагой и лихорадочно суча ногами. Тяжелая винтовочная пуля попала ему в промежность, точно между ног, и теперь он воет, захлебываясь, скрежеща зубами о камень.

Ваджры-снайперы никогда не убивают наповал. Своих собственных раненых они обычно отправляют в пропасть, небрежно перехватив горло ножом. Но они знают, как трепетно мы относимся к нашим, и стараются это использовать в своих целях. Каждый раненый – это тяжелая ноша для отряда, серьезно замедляющая его продвижение, делающая его еще более уязвимым. Каждый раненый истощает силы. Поэтому они обыкновенно стреляют в промежность.

Устроив автомат на горячем камне, я ловлю в мушку крохотные фигурки, барахтающиеся за песчаными дюнами высоко над нашими головами. Ваджры – терпеливые охотники, способные часами лежать неподвижно, но во время боя на них часто находит варварское неистовство, заставляющее их потрясать руками, кричать и покидать укрытие. Хорошие мишени. Мне удается уронить две или три, стреляя аккуратными короткими очередями. Потом вступает взводный пулемет, тяжело рычащий хищник, заставляющий ваджр спешно отступить, но еще несколько минут вокруг меня щелкают разрозненные, бесполезные выстрелы – прижавшиеся к горячему камню люди стреляют Бог весть куда, стремясь выплеснуть свой страх и свою ярость.

После боя ко мне подходит Хруст и уважительно тыкает кулаком в грудь.

— Молодцом, Зомби. Не сдрейфил.

Только тогда я понимаю, что в глазах взвода показал себя смельчаком. Не отступил, когда вокруг застучали пули, не потерял самообладания. Не перепугался из-за криков извивающегося рядом Шкиля. Необстрелянный молодняк обыкновенно начинает паниковать, губя себя и окружающих, но я повел себя так собранно, что даже Бабай вынужден одобрительно мне кивнуть.

Позже, прокручивая раз за разом этот бой в своей голове, я пытаюсь понять, отчего не испугался. Было колючее беспокойство, грызущее нервы, было злое возбуждение, но страх… Нет, страха не было. Я несколько минут лежал в пыли без укрытия, пока пули барабанили по камням вокруг меня, не ощущая даже серьезного беспокойства.

У некоторых, я слышал, мандраж приходит лишь после боя. Сохраняющие ледяное спокойствие, пока вокруг грохочут выстрелы, они отмерзают лишь после того, как стихает стрельба, и тогда их накрывает лихорадочным ознобом.

Но я и после боя не ощущаю ничего особенного.

Должно быть, Искра подпаяла что-то у меня в мозгу. Разрушила сложный узор нейронов, отвечающий за чувство страха, или исказив таким образом, чтобы сделать его бесполезным. И это понятно. Герой не может ощущать страх. Страх парализует волю и тело, мешая совершить то единственное, на что он запрограммирован – подвиг. Кто-то аккуратно вырезал страх из меня, превратив в хладнокровную боевую единицу. Это глупо и в то же время забавно. Я, человек, никогда не рвавшийся на войну, возможно, заполучил преимущество, которым не могу толком воспользоваться, и о котором многим другим остается лишь мечтать.

Я — герой.

Обколотый промедолом и привязанный к носилкам Шкиль возвращается на базу, но эвакуационного борта не дожидается – вскрывает себе вены в лазарете осколком стекла. «Номер девять» бормочут солдаты, выносившие его тело. Что бы это значило? Девятый самоубийца за месяц? За год? Может, какой-то код или условное обозначение?..

***

Постепенно я начинаю знакомиться с горами.

Не так, как знакомился с ними, разглядывая их резкие профили с базы. По-настоящему. Снизу многие из них выглядят похоже и невыразительно – просто застывшие каменные громады. Бинокль бесполезен. Чтобы понять не просто очертания, но истинный нрав горы, надо исходить ее собственными ногами, но и тогда она может подкинуть тебе сюрприз в самый неожиданный момент.

Седой Черт - несмотря на зловещее название, терпеливая и спокойная гора, не знающая лавин и обвалов, а сумерки там просто волшебные из-за причудливой игры света на покрытых снегом хребтах. Ебздоха – ветреная и злая сука, готова угостить тебя ледяным шквалом при любой погоде, ветра на ней так резки, что напоминают острейшие стеклянные шипы. Жабище – капризная модница, которая меняет погоду по сорок раз на дню.

Колокольня, Жердина, Восточная Пьяница…

Некоторые горы таят приятные сюрпризы, другие – смертельно опасны. Взять, к примеру, Сливку. Спокойная гора с мягким климатом и приятным рельефом, она никогда не считалась опасной, экспедиции на нее считались едва ли не узаконенным отпуском. Роскошные зеленые луга в низинах, чистые реки – это тебе не злая, поросшая каменными лезвиями, Мучительница…

А потом Сливка в одночасье сожрала сразу четверых.

Ваджры подготовили засаду на горной тропе, с мастерством, отточенным тысячами лет охоты, в том месте, где ее никто не ожидал. У них не было тактического умения, не было опыта по этой части, было лишь закаленное горами терпение и старый трофейный пулемет.

Пулеметный огонь на горной тропе – страшная вещь, особенно на кинжальной дистанции. Под ударами свинцовой плети люди превращаются в липнущие к камню клочья мяса, словно их растерзали горные орлы-падальщики. Катятся в пропасть с размозженными головами, не успевая даже вскрикнуть.

Это случилось не с нами, а со вторым взводом, но нервозность, воцарившаяся на базе, такова, что капитан Рыба на следующие две недели запретил брать пленных.

***

Иногда вместо минометных мин на рассвете нашу часть бомбардируют скверные новости. Одна из них касается Демченко, того самого, которого заочно похоронили вместе с Брагой и Крестом еще в апреле и который сдался ваджрам.

Я помню Демченко, но мельком, мы толком не успели ни сойтись, ни познакомиться. Белобрысый, смешливый, кажется, откуда-то из-под Новосибирска, он недурно рисовал и частенько после отбоя занимался тем, что размалевывал старшим дембельские альбомы, небесталанно изображая в них Мучительницу с нарочито заостренными шпилями, россыпи тусклых патронов, пробитые каски и все, что полагается в таких случаях. Отчаянно хорошо у него получались облака, кажется, он добавлял в краску свинцовых белил для этого. Может, потому он и не принимал участия в учениях, которые мне устраивали в казарме каждую ночь, заставляя до изнеможения прыгать на гранату – был занят, старательно рисуя очередную гору…

Хруст мучительно долго сочинял письмо его матери.

Требовалось написать что-нибудь возвышенное, подходящее моменту, в том неуклюжем лапидарно-канцелярском стиле, отдающим казарменным душком, в котором обыкновенно составляются все «похоронки», но смягченного толикой прохладного воодушевления. Подобного рода письма напоминают несвежего покойника, от которого разит гнилью, заботливо спрыснутого одеколоном, но выбора у Хруста не было.

Несколько дней он маялся, чернея лицом, пытаясь представить кончину Демченко хоть в сколько-нибудь мужественном свете. Не писать же, в самом деле, что ее сын умер смертью труса, сдавшись в плен на милость ваджрам, которые, верно, украсили его трусливыми кишками своих свирепых каменных идолов…

Хруст мучился с этой задачей три дня, потом обратился за помощью к ротному писарю. Писарь – ушлый малый с нездоровой печенью, у него лицо гиены, однако он занят благородным ремеслом.

Подобно тому, как фельдшера пытаются облагородить труп, заштопав зияющие раны и заново натянув на череп обожженный скальп, он облагораживает их смерти, создавая исполненные достоинства посмертные легенды, подчас весьма изящные. У него большой опыт по этой части. Он так часто пишет «похоронки», что у него лежат наготове специальные шаблоны, которые он пускает в ход по ситуации.

Система простая, но эффективная.

Если человек спьяну разбился на машине, писарь берет шаблон номер четыре – погиб, доставляя командиру важное донесение. Если отравился насмерть той дрянью, которую контрабандисты сбывают под видом курительного зелья – номер три, погиб под вражеским огнем, оказывая помощь товарищу. Если покончил с собой, то номер девять – будучи ранен, прыгнул в пропасть, чтобы не попасть в руки врага живым…

Черт, у этого парня есть чувство юмора.

Хруст ломает голову три дня, пытаясь придумать, что написать матери Демченко, потом идет к писарю за помощью. Распивая дрянной разведенный спирт, они с Хрустом целую ночь думают и в конце концов останавливаются на варианте № 17 – был ранен, доставляя командиру пакет с донесениями, но не остановился и с честью выполнил приказ, заплатив за это жизнью. Нелепо и глупо, но красочно. Родственники рядового Демченко будут довольны.

А потом приходит та самая паршивая новость.

Демченко жив.

О том, что ваджры взяли пленника в нашем районе, первой узнала разведрота соседей, стоящая в ста двадцати километрах южнее. Они не знали, кто это, но раскинутые по округе чувствительные щупальца улавливали крохи информации. Обрывки слухов, намеки, следы… Они подозревали, что это Демченко, но наверняка установить не могли – не было возможности. Пока мы, подобно трудолюбивым муравьям, карабкались на огромные камни, разведчики целый месяц выколачивали по крупицам сведения, допрашивая пленных ваджр, устраивая засады на караваны и прельщая щедрым кушем контрабандистов. Сведения подтверждались, но медленно, неохотно. Да, есть пленный, взятый в бою, по многим признакам это действительно наш Демич. Когда ваджры окружили их с Брагой, он бросил автомат и поднял руки, только потому и остался жив.

Ваджрам чертовски редко удавалось заполучить пленных, особенно таких, что сдались сами, а не были захвачены бою в состоянии куска агонизирующего мяса. Демченко сделался ценнейшим трофеем местного туземного царька, его предметом гордости. Но где он находился, никто наверняка сказать не мог. Судя по всему, ваджры, сами большие специалисты по тайным вылазкам, не держали его в одном месте, а перебрасывали из одного горного селения в другое. Тем сильнее наши разведчики вознамерились отыскать его.

Им потребовалось для этого почти три месяца.

Операция по освобождению была обставлена дерзко и грамотно, в их лучших традициях.

Не доверившись «жужжалкам», приближение которых в горах заметно за много километров, разведчики целую ночь пробирались к селу ваджр по опасному леднику, таща на себе патроны, радиостанции и станковые пулеметы. Операция, которая сама по себе тянула на подвиг. Чтобы не выдавать своего присутствия раньше необходимого, они зашли в село с рассветом и лишь тогда ударили, почти в упор, да так слаженно, что ваджры в панике бросились прочь, не пытаясь чинить сопротивления. Были взяты богатые трофеи – несколько десятков гранатометов, ящики со взрывчаткой, чьи бока были усеяны пестрыми иностранными надписями, несколько неповрежденных радиостанций... Может, ваджры и не знали, что такое настоящая война, однако они охотно учились, мало того, у них не было недостатка в учителях.

Демченко был жив. Разведчики нашли его. Но…

Новость об этом пришла из штаба и почти мгновенно разошлась по казармам, пунктам связи и гаражам, однако шествовала она не торжественно и ликующе, как шествует благой вестник, а плелась, словно прокаженный в вонючем рубище, оставляя после себя зловоние и ужас.

Демченко был жив, однако…

Туземный царек распорядился своим новым имуществом со свойственной ваджрам практичностью, но без того снисхождения, что служит обузой цивилизованным народам. Демченко отрезали нос, уши и язык, оскопили, покрыли варварскими татуировками, а после наложили жгуты на руки так, что те некротизировались и отсохли. При помощи специальных каменных орудий ему частично раздробили позвонки, так, чтобы тело более не могло сохранять вертикальное положение. Брошенный в загон к свиньям, он провел несколько месяцев в грязи, подвергаясь насмешкам и используясь как вьючное животное. Рассудок сохранился в каком-то рудиментарном состоянии, но утратил возможность понимать человеческую речь и адекватно воспринимать окружающее. Демченко отправили в госпиталь, его жизнь вне опасности, но, сами понимаете…

Паршивая история, которая заканчивается еще хуже.

Вызванный Бабаем в штаб, Хруст возвращается с перекошенным лицом. Ему приказано написать новое письмо матери - известить о счастливой ошибке, о том, что ее сын, рядовой Демченко, вовсе не пал смертью храбрых на поле боя. Выйдя из штаба, Хруст так неистово молотит руками по стене возле пожарного гидранта, вымещая ярость, что в мясо расшибает себе кулаки.

Вариант номер семнадцать-бис – ваш сын жив, но вы этому не обрадуетесь.

***

На сотый день солдату, оказавшемуся в здешних краях, вне зависимости от погон присваивается звание «аджаллудин», по-ваджрски это означает «понюхавший горы». В этот день он освобождается от всех обычных обязанностей, мало того, ему полагается сто грамм вонючего пойла, которое первый взвод гонит в каптерке и которое зовется «слезой горного родника». Жуткая дрянь, едкая, как кислота из аккумулятора, от одного глотка голову едва не срывает, как башню у наехавшей на мину «жестянки».

Именно в этот день мне по иронии судьбы чуть было не приходится исполнить свое предназначение.

Мы останавливаемся на привал у небольшой горной речушки из числа тех, что не имеют названия. С удовольствием моемся, стаскивая с себя пропыленную, раскаленную, присыпанную песком, форму. После нескольких дней ползанья по скалам ощущаешь себя ящерицей с потрескавшейся каменной шкурой, и повадки делаются такие же – резкие, ящеричные, хищные…

Пока мы моемся, пытаясь наспех простирнуть свои пожитки в ледяной воде, Шалва и Птенчик, эти два неугомонных обжоры, решают разнообразить наш стол, состоящий из осточертевшего сухпая. Удачная затея, на которую Бабай, поколебавшись, дает добро. Наша экспедиция длится уже пятый день – от одной мысли о гречке горло сдавливает, точно веревкой, тушенка обрыдла до того, что скоро придется заколачивать ее в глотку сапогами…

Шалва и Птенчик сноровисто устраивают в речушке запруду. Ледяная, несущая свои звенящие воды высоко в горах, она лишь кажется безжизненной, очень скоро в запруде начинают мелькать серебристые рыбьи спинки. Наблюдая за ними, мы сглатываем слюнки, уже воображая эту рыбешку трещащей над костром…

Шалву в прошлом месяце приложило по голове бронированным люком от «жестянки», голова не треснула лишь чудом, но с тех пор Шалва начал чудить. Прежде, чем кто-то успевает спохватиться, он снимает с пояса тусклое яйцо гранаты и, буднично оторвав чеку, швыряет ее в воду.

Меня срывает с места еще до того, как мой рассудок успевает осознать происходящее. Бодрствую ли я в карауле, дремлю ли в тени или драю автомат, обдирая пальцы окаменевшей смазкой, невидимый затвор всегда взведен. У него нет кнопки выключения. И срабатывает он молниеносно.

Вот я сижу в тени за большим валуном, пытаясь расстегнуть хитроумно устроенную сбрую, при помощи которой ко мне крепится тяжелая туша пулемета. И вот я уже несусь огромными прыжками по песку, волоча за собой пулемет, точно игрушку. Нет страха, нет беспокойства, нет чувства ужаса или неотвратимости происходящего. Только облегчение, какое, наверное, испытывает предохранитель в оружии, вынужденный долгое время сдерживать тугую пружину и наконец избавленный от своей ноши.

Нырнуть в горную реку – это смерть. Даже если меня не прикончит граната, пулемет быстро утянет меня на дно, где ледяные течения живо подхватят меня и разорвут об острые камни.

Но я не думаю о смерти.

Я ощущаю звенящий восторг, разорвавшийся миниатюрной гранатой в груди.

Я ощущаю облегчение, которого не испытывал уже давно, очень давно.

Руки и ноги наполняются звенящей легкостью, пьянящий восторг едва не разрывает грудь. Я несусь, не чувствуя под собой земли, я пою, я смеюсь, я счастлив.

Я…

Хруст приходит в себя быстрее всех – потрясающие рефлексы. Он вцепляется в меня, повиснув намертво, но еще по меньшей мере метров пять я волоку его на себе, легко, как котенка. Только когда на мне повисают еще трое, у них получается пригвоздить меня к земле.

Граната. Граната. Граната.

Не так-то просто удержать героя от подвига.

Я пытаюсь вырваться, осатанело, не ощущая хруста в выворачивающихся суставах, визжу, катаюсь по земле, рычу, рыдаю, колочусь головой о камень. Прежде чем подоспевший Бабай не вышибает милосердно из меня сознание прикладом.

***

Время здесь, в горах, течет по-иному, не так, как внизу.

Иногда мне кажется, что эти гигантские каменные глыбы нарушают гравитационные течения Вселенной, отчего минуты, дни и часы текут непредсказуемо, то смазываясь в пеструю ленту сродни пулеметной, то растягиваясь на невообразимое расстояние.

Служба идет, но не по расписанию, а по какому-то древнему ритму, которому я подчиняюсь, не сознавая того. Сон – короткий, беспокойный, в таком разреженном воздухе он почти не освежает. Рейды – дневные, ночные, налегке и с полной выкладкой. Хозяйственные работы – обустраиваем капониры для пулеметов, выкладываем камнями дорожки, перекрашиваем казармы из одного омерзительного оливкового оттенка в другой.

Иногда ваджры разнообразят наш быт налетами, короткими, но чертовски ожесточенными, однако налеты – самая малая из бед. Они предпочитают брать измором, этому методу их тоже научили горы. Подступы к базе кишат минами, которые начинены рубленными гвоздями вперемешку с коровьим дерьмом, отчего даже небольшая царапина превращается в кровоточащую язву. Горные колодцы сплошь отравлены, воду из них нельзя пить даже если всыпать в нее тонну обеззараживающего порошка. Даже у ручьев часто подготовлены ловушки – в местах водопоя ваджры часто оставляют змей, прибитых при помощи гвоздя к камню.

Та вода, которую нам привозят, отвратительна на вкус, она разит железом и ужасно соленая, но ничего другого нет. Мы давимся этой водой и «ореховым отваром», но кажется, будто проклятые горы выпивают из нас драгоценную влагу быстрее, чем мы отнимаем фляги от рта, превращая в сморщенные высохшие оболочки. В холодном блеске шпилей Мучительницы мне мерещится неприкрытое злорадство. Им, неизъяснимо древним существам, определенно доставляет удовольствие наблюдать за нашими мучениями.

Поначалу мне казалось, что я долго не протяну здесь.

Я приспособился к сухому воздуху, к скверной кормежке, к злым ветрам, которые терзают тебя денно и нощно, точно стая хищных псов, норовя сорвать с костей каждый кусок мяса. Я приспособился к умопомрачительным панорамам, от которых сознание норовит съежиться в самом глухом, дальнем уголке черепа. Я приспособился к запаху сгоревшего пороха и многим другим, еще более скверным.

Но я свыкаюсь.

Свыкаюсь с изнурительными маршами, после которых ощущаю себя клочком измочаленной ветоши. С сухпайком, который надо забивать себе в глотку, как бы ни сопротивлялся организм. С безжалостным солнцем, норовящим ободрать всю кожу с моего лица и покрыть тело волдырями. С другими вещами, которых я прежде не мог даже представить, а теперь научился воспринимать как нечто естественное и простое.

Я скроен не из того теста, из которого получаются люди вроде Бабая или Хруста или капитана Рыбы. У меня нет той стальной жилки, которая скрепляет их потроха. По всем законам я должен был сломаться, как ломаются здесь, в горах, все сопляки, никогда не нюхавшие пороху. Выбиться из сил и рухнуть в ущелье во время одной из наших безумных экспедиций. Сунуть ствол автомата в рот, стоя в карауле. Попросту повредиться в уме, превратившись в визжащий и кричащий без умолку сверток – такие тоже встречаются.

Но я не сломался.

Едва не сдох, лежа на раскаленном камне, впитывая в себя злые сержантские пинки и отказываясь идти дальше. Выблевывал внутренности после тряски в раскаленной как доменная печь «жестянке». Боролся с безумием, заглянув в бездонные расщелины гор. Однако не сломался, даже после того случая с Демченко. Даже после того, как увидел то, что от него осталось, извивающееся в госпитальной койке.

И это производит впечатление.

Меня все еще зовут Зомби, но у этой клички, отображающей мое жалкое и увечное состояние, появился уважительный оттенок. Спокойный, как зомби – это я. Хруст ободряюще тычет меня локтем при встрече, доверяя мне все более ответственные задачи, у него и взгляд изменился, он больше не смотрит на меня как на бомбу с взведенным механизмом. Не брезгует жать руку при встрече. Кажется, он думает, что мы с ним приятели.

Даже Бабай, который ненавидит всех вокруг, кажется, начинает испытывать ко мне что-то сродни сдержанного уважения. Поговаривают, если я протяну еще два месяца, он намерен сделать меня командиром отделения.

Было бы забавно…

***

Человек не должен забираться так высоко в горы.

Здесь, в холодном разреженном воздухе, разлито какое-то излучение, от которого человеческий рассудок начинает сбоить, нарушая естественный ход, выкидывает странные штуки. А может, дело в недостатке кислорода…

Молодняку приходится хуже всего. Всякий раз, когда «борт» привозит пополнение, нескладных мальчишек в свежей, не успевшей выгореть «песчанке», сержанты сбиваются с ног, стараясь втолковать им правила здешней жизни, однако задерживается здесь едва ли половина. Ранения, самострелы, нервные срывы… Далеко не каждый способен приноровиться. Но даже тот, кто способен, иногда вдруг выкидывает что-то дикое и невообразимое.

«Горы нашептали» - так это зовут здесь.

Специфическая высокогорная форма помешательства, которая может настигнуть тебя через неделю, а может затаиться и прождать несколько месяцев. Никто не знает, когда и как она тебя сцапает. Но если уж зацепило…

Штабной лейтенант в Дакирке намедни выкинул фокус. Какой-то полковник, начальник штаба, походя сделал ему замечание за несвежий китель. Тот вежливо спросил разрешения привести себя в порядок, вышел на узел связи, достал из кобуры пистолет и пальнул себе в висок. Так слаженно и четко, словно отрабатывал этот фокус на протяжении долгого времени, никто и спохватиться не успел.

В Катласе какой-то «жестянщик» придумал целую хитроумную схему, чтобы обрушить на себя стеллаж с кислородными баллонами, а ведь он тоже не был новичком, его срок подходил к концу. Но горы, на которые он вынужден был смотреть целый год, убили его. Нашли крохотную трещину в его броне и нашептали что-то. Что именно – мы никогда уже не узнаем.

Горы убивают нас.

Они норовят сокрушить наши кости смертоносными валунами, скатывающимися с вершин, окутать коварным туманом, заставляющим слепо идти в полную острых когтей пропасть, навести морок, отправляя в засаду ваджр, заморозить, превратив в кусок льда… Но их самое коварное оружие – их шепот. Никто не знает, когда он проникнет в тебя, никто не знает симптомов, просто в какой-то момент…

Говорят, у некоторых это заметно - если вовремя присмотреться и знать, что ищешь. Когда горы заговаривают с человеком, у него в глазах на короткий миг отражается блеск вроде того, что бывает у старого ледника…

Мы наблюдаем друг за другом, пристально, как запертые звери, но это не всегда помогает. Проклятые каменные великаны берут свое. Они пожирают даже тех, кто, казалось бы, не подвержен их влиянию. Находят щель и…

Единственный, кого им точно не сожрать – это капитан Рыба. Вот уж за кого мы все спокойны. В капитане Рыбе столько ярости, что он сам готов сожрать эти горы, камень за камнем, песчинка за песчинкой. Он сродни тем истуканам, которых ваджры вырезают из гранита в своих укромных горных алтарях. Амулет, оберегающий нашу заставу от злой горной магии. Но через месяц ему подходит срок, он отбывает домой, а мы…

***

Сто пятьдесят дней. Половина срока.

Меня больше никто не называет полусержантом. Я сержант, командир отделения.

Сержант Зомби.

Новый командир заставы, прибывший на смену капитану Рыбе, взирает на меня благосклонно, говорят даже, считает лучшим сержантом роты, прочит на повышение. Не потому, что я славлюсь боевыми свершениями или изобрел новые тактические ухищрения, неведомые ваджрам, нет.

Я просто всегда спокоен и никогда не жалуюсь. Ни когда проклятые горы после долгого рейда изжевывают мои ноги до состояния куска мяса. Ни когда приходится всю ночь, впитывая ледяной холод камня, лежать в засаде, привалившись к валунам. Ни когда надо волочь носилки, на которых мечется ком кровоточащей плоти, который ты еще недавно знал по имени…

Я всегда спокоен. Противоестественно спокоен. Как зомби.

Про меня говорят «хладнокровный как камень». Меня даже побаиваются.

Некоторые считают, будто горы закалили меня. Это не так. Горы способны лишь пожирать, они никого не делают сильнее. Я в самом деле не чувствую страха, как не испытываю беспокойства или нервозности, но вовсе не потому, что нашел с ними общий язык. Иногда мне кажется, я вообще потерял возможность что-либо чувствовать.

Нет ни радости, ни той меланхоличной хандры, подкрашенной надеждой, что скрашивает будни многим солдатам. Нет облегчения, которое служит наградой для тех, кто сходил «в горку» и вернулся обратно. Нет ничего. Я чувствую себя так, как, должно быть, ощущает себя техника, помещенная на длительное хранение. Я словно существую в коробке, набитой ватой, сквозь которую не способен ощущать ни контуров, ни звуков, одни лишь зыбкие силуэты. Я произношу нужные слова, когда того требует ситуация, совершаю нужные поступки, чем еще больше приумножаю свою славу в глазах окружающих, но это не побуждение, просто привычка. Иногда я кажусь себе куклой, однако набитой не тряпьем или опилками, а мелкой гранитной крошкой, холодной и тяжелой.

Я могу бесконечно смотреть на подкрашенные закатом горы, ощущая не больше, чем если бы пялился на свежепокрашенную казарму. Я могу напиться до полусмерти, но остаться таким же спокойным и сосредоточенным, как обычно. Я могу закапывать сожженные тела, не вставляя в нос пропитанные карболкой шарики ваты. Я могу вернуться из боя с парой свежих, истекающих теплым соком дыр, не ощущая ничего, кроме усталости. Когда приходят письма из дома, я старательно читаю их, водя глазами по строчкам, пытаясь ощутить хоть что-то, но не вижу ничего, кроме ровных рядов символов.

Может, поэтому у здешних гор нет надо мной власти. У меня нет того, что они смогли бы забрать.

Я не чувствую вкуса еды, которую ем. Боль приглушена настолько, что иногда я даже не замечаю ее. Иногда я даже забываю, что живу, а не смотрю пущенную на замедленной скорости старую киноленту с выцветшими красками, которая проносится мимо меня на экране. Наверное, я мог бы задохнуться, если бы захотел, просто перестав дышать.

Можно было бы ради потехи сходить с этими симптомами в лазарет к фельдшеру, но я не пойду. Смех давно перестал доставлять мне удовольствие.

***

Хороший день. Сегодня горы подарили нам по-настоящему хороший день.

Небо, безжалостно иссушавшее все сущее последний месяц, по какой-то милости одаривает нас облаками. Облака здесь не рыхлые и мягкие, как дома, а сухие и колючие, напоминающие ползущие по небу клочья лишайника, однако они впитывают в себя часть этого дьявольского жара. Не будь их, мы с Хрустом давно спеклись бы на своей груде камней.

Мы лежим, вдавшись подбородками в землю, раскаленная пыль хрустит на зубах. Иначе нельзя – стоит хоть немного приподнять голову, как вокруг начинают деловито щелкать пули. Но не подниматься нельзя. Если мы перестанем огрызаться огнем, прижимая ваджр к земле, они подберутся вплотную к нам, и тогда все кончено. Беда в том, что у нас с Хрустом один автомат на двоих и четыре рожка – все, что мы успели вытащить из «жестянки», прежде чем та превратилась в развороченную доменную печь, изрыгающую языки пламени. Башня покосилась, едва не сорванная с погона, грозное орудие уставилось вниз, напоминая почерневший обгоревший палец.

Я приподнимаюсь на локтях, ловлю в прицел копошащиеся за барханом фигурки ваджр, делаю выстрел и передаю автомат Хрусту. Он делает то же самое. Мы передаем друг другу автомат, бережно, как флягу с водой, выдувая песчинки из затвора, поглаживая раскаленную исцарапанную сталь, нежно, как гладят любимого питомца. От него сейчас зависят наши жизни. Если он смолкнет…

Сейчас приблизительно два часа пополудни. Единственный наш шанс на спасение – если Хозяйка пошлет нам на выручку «жужжалки». Темнеет в этих краях рано, по нашим подсчетам пройдет не больше шести часов, прежде чем солнце закатится за горы, погружая все вокруг в липкие густые сумерки. В сумерках мы сделаемся легкой добычей ваджр. Они окружат нас и передушат как слепых щенков. Это значит, нам надо прижимать их огнем к земле как можно дольше, пока не подойдут «жужжалки». Пока не стемнеет.

Шесть часов. А у нас всего один автомат на двоих и четыре неполных магазина с патронами…

Мы тянем до последнего, расходуя каждый патрон как немыслимую драгоценность. Мы стреляем только тогда, когда ободренные нашим молчанием ваджры начинают приподниматься. Один, максимум два выстрела. Ваджры, сдавленно ругаясь, падают в песок и вновь засыпают нашу груду камней градом выстрелов, заставляя нас с Хрустом рычать от собственного бессилия.

— Вот ведь пидоры… — бормочет Хруст, вжимаясь в камень. Отрикошетившая пуля оставила у него на лбу глубокую борозду, которая обильно кровит, мешая ему целиться, — Лезут, как на запах течки. Слушай, Зомби, может, они по твою душу спешат, а? У них нюх знаешь какой! Чуют, суки, запах героя… Им за тебя, может, награда назначена. Орден верблюжьего дерьма во всю грудь… А что? Знаменитость! Последний в своем роде!

Я сомневаюсь, что ваджры знают, что такое ордена, сомневаюсь и в том, что у них есть какой-то особенный нюх, это все слухи. Но в одном Хруст, несомненно, прав. Я и в самом деле последний в своем роде.

Программа «КСМ» завершена в прошлом месяце. В этих горах я – единственный отпрыск, которого она успела из себя извергнуть, прежде чем издохла в мучительной административной агонии. Фабрика, начавшая было штамповать героев согласно утвержденным нормативам и номенклатуре, забуксовала, не успев как следует наполнить свои склады.

Досадный инцидент с героем класса Р-1 два месяца назад в Горгоре. У какой-то «жестянки» на марше непроизвольно сработал пиропатрон в башенной мортирке, отчего та выплюнула на броню осветительную ракету. Мелкая оплошность из числа тех, что во множестве случаются даже в тылу, обыденная случайность. Башенные мортирки часто срабатывают сами собой – замыкание в системе электропуска.

Но КСМ не оперирует категориями случайностей, каждый акт героизма – результат целого комплекса внедренных в нейроны тщательно просчитанных триггеров. Увидев огонь на броне, мой безвестный собрат вошел в боевой раж и, прежде чем кто-то успел его обездвижить, забрался в «горящую» машину, чтобы отвести ее от скопления людей.

Триггеры не умеют рассуждать. Герои не умеют колебаться.

«Горящая» «жестянка» была окружена пехотой. Попытавшись отвести ее в сторону, мой безвестный собрат раздавил насмерть троих и еще по меньшей мере десять перекалечил гусеницами. Подвиг вышел дурацкий, с дрянным душком, в газетах про него не писали.

Спустя две недели другой герой, оказавшись в горах в составе разведвзвода, угодил под огонь ваджр. Это не была засада, скорее, вялый огрызающийся огонь – ваджры выпалили из своих древних ружей по разу, чтобы без помех скрыться в горах. У нас такое случается сплошь и рядом. Но мой безвестный собрат, к своему несчастью, принадлежал к классу Р-2 – он был запрограммирован вызывать огонь на себя в безвыходных ситуациях. Несколько угодивших неподалеку пуль что-то перемкнули в его возбужденных нейронных связях, заставив схватиться за радиостанцию. Командир взвода, по счастью, успел укрыть своих людей, но огневой налет все равно унес несколько жизней, включая жизнь самого героя.

Были еще какие-то инциденты, о которых до нас доносились слухи.

Какой-то герой бросился закрывать офицера от пуль и чуть не погубил его. Другой метнулся со связкой гранат под танк, вот только у ваджр отродясь не было танков – это была наша собственная «жестянка» с заляпанными грязью тактическими обозначениями…

Вероятно, природа не так слепа, как принято считать. Вероятно, она пользуется каким-то сложным алгоритмом для определения поголовья героев в популяции. Алгоритмом, который не смогли раскусить ни седой капитан, ни его мудрая Искра. Плодя героев без меры, мы сбиваем какой-то тонкий механизм, производя бракованные образцы, от которых больше неприятностей, чем пользы…

Программу «КСМ» не закрывали. По крайней мере, я не помню никаких сообщений на этот счет. Три опаловые буквы, запечатанные в неяркую желтую окружность, до сих пор украшают мое плечо, пусть и выгорели до почти нечитаемого состояния. Возможно, мой класс оказался стабильнее прочих и мне суждено дожить до конца срока службы, а не быть отозванным на фабрику, как прочие бракованные детали…

Когда выстрелы стихают, мы слышим негромкий вой. Это Барин, наш мехвод. Взрывом мины, искалечившим нашу «жестянку», ему размозжило ноги. Мы с Хрустом вытянули его из боевого отделения, наложили жгуты на тлеющие изломанные обрубки, и оставили в зарослях у дороги. Больше мы ничего не можем для него сделать. Ефрейтор Барин умирает, погружаясь в тяжелый, как горный снег, сон. Но время от времени он приходит в себя и начинает хрипеть, царапая руками камень, его глаза лихорадочно и бесцельно шарят вокруг, цепляясь за чужое небо.

— Грязные скотоёбы, — бормочет себе под нос Хруст, ерзая жилистым телом по камню, чтобы устроиться поудобнее, но самому не угодить под огонь, — Ну ничего, сейчас мы вас повеселим… Сейчас мы вам…

Приподнявшись над камнями, он стреляет, но почти тотчас морщится.

Промахнулся.

Дело не в прицеле, у лейтенанта Хруста превосходный глазомер. Дело в рефлексах. Чтобы сделать хороший выстрел, надо замереть по меньшей мере на секунду, выцеливая за барханом силуэты ваджр в грязном тряпье, но стоит лишь высунуть ствол, как по камням начинают барабанить пули, сбивая прицел, гоня прочь. Даже оглушенное боевой горячкой человеческое тело боится смерти.

Хруст некоторое время молчит, баюкая на руках автомат, в глазах его зажаты лихорадочно прыгающие искры. Хруст не боится ни гор, ни их ублюдских выкидышей, он сам всегда ведет взвод в атаку. В прошлом месяце он пробежал стометровку под плотным пулеметным огнем, словно это легкий весенний дождь. Но одно дело — рисковать, проверять на прочность удачу, а другое — стоять под хлещущими пулями. Для этого надо быть самоубийцей.

Или героем.

Приняв у Хруста автомат, я приподнимаюсь над камнями. Почти тотчас вокруг меня начинают шлепать пули, но я знаю, что у меня есть две секунды времени, прежде чем ваджры хорошенько пристреляются, и не намерен расходовать их бесцельно. Задерживаю дыхание, медленно тяну спусковой крючок. Хороший выстрел – замерший на гребне дюны ваджр, вскрикнув и обхватив себя поперек груди, катится куда-то вниз. Его товарищи отвечают злой быстрой пальбой, от которой камни вокруг меня лопаются. Верный Хруст стаскивает меня вниз, ухватив за загривок.

— Полегче, герой, — ворчит он, — Вот кинут гранату — я тебя позову… А пока не высовывайся.

И верно. Будет очень глупо, если я совершу подвиг, не предусмотренный для моего класса. Что хуже, не совершить подвига вовсе, или совершить чужой подвиг, который тебе совершать не полагалось?..

Вжавшись лицом в землю, я беззвучно смеюсь, пока Хруст не окликает меня.

— Эй, Зомби!

— Да?

Оказывается, вместо того, чтобы наблюдать за ваджрами, он внимательно смотрит на меня, щурясь от лезущего в глаза песка.

— Я тут прикинул… Ближайшая база с «жужжалками» - в Менкане, это двести сорок километров к югу.

— Да, — соглашаюсь я.

— Они не знают, что мы пошли южной тропой. Будут искать к северу.

— Да.

— Даже если наткнутся… Это будут сумерки. А у нас нет осветительных ракет. Они не заметят нас, даже если пройдут над головами.

— Угу.

— Ты и сам это, наверное, прикинул.

— Угу.

— Разведчики говорят, у ваджр появилась новая забава – «Танцующая обезьяна», — Хруст покусывает губу, — Знаешь, как это выглядит? Пленного раздевают догола и обтирают соком лхе. Поначалу почти не больно, мне объяснял один фельдшер. По коже разливается онемение, вроде как анестезия. Но потом… Потом становится очень больно. Словно тебя окунули в кипяток. Кожа размякает на глазах, плавится. Типа кислота, сечешь? Ваджры дожидаются, когда боль станет невыносимой, а человек начинает выть в голос. И дают ему пистолет с одним патроном. Прикинь, а? Вроде как милосердие проявляют. Горные выблядки… Знаешь, в чем фокус?

Я качаю головой.

— В чем?

— Перед тем, как дать пистолет, ваджры дробят ему камнями все пальцы на руках.

— Вот как…

— Ага. Человек пытается застрелиться, но пальцы не слушаются его. Он и так пытается взять пистолет и этак… Извивается, крутит… Наверное, в самом деле похоже на неуклюжую обезьяну с игрушкой и… Ты вообще меня слушаешь, Зомби?

— Да.

Хруст замолкает и некоторое время смотрит на меня. Изучающе, как смотрят на мину непривычной конструкции.

— Тебе вообще когда-нибудь бывает страшно?

Я молчу, бессмысленно перетирая в ладонях горсть каменной крошки.

Нет, не бывает. Страх, этот древний горный владыка, живущий в этих краях испокон веков, потерял надо мной власть. Как и все прочие чувства. Наверное, я буду самой странной «Танцующей обезьяной» из всех, что ваджрам довелось видеть. Они будут очень разочарованы.

Хруст пристально смотрит на меня. Глаза у него красные от недосыпа и сгоревшего пороха, но мне мерещится в них блеск. Призрачный, едва заметный, вроде того, что бывает у старых ледников высоко в горах…

— Ты вообще хоть что-то чувствуешь?

Да, думаю я, растирая маленькие горячие камешки в пыль. Иногда, погружаясь в зыбкий казарменный сон, который в любое мгновение может спугнуть близкая канонада, сигнал тревоги или отрывистые крики дежурного, я вижу сны. Спутанные и бессмысленные, похожие на те сигналы, что иногда вырывает из эфира барахлящая рация, они наполняют меня негромкой упоительной радостью. Мне снится граната – ребристый стальной плод, который, отскакивая, падает мне под ноги и…

Я не рассказываю об этих снах ни новому капитану, ни фельдшеру в лазарете, не стану я рассказывать про них и Хрусту. Он — единственный человек в роте, который считает меня своим приятелем, но в последнее время он и сам, кажется, начал что-то подозревать. Если он узнает правду…

Хруст отводит взгляд, делая вид, что ему нужно приникнуть к прицелу, и я могу понять, почему. Ему страшно. Не каждый способен находиться в обществе героя и сознавать это.

«Жужжалки» приходят за полчаса до темноты, когда у нас остается четыре патрона.

***

Очередной предрассветный налет на казарму из числа тех, которые у нас зовутся «утренними концертами». Ваджры опять исхитрились подтащить минометы и дать несколько прямых накрытий. Беспокоиться особо не приходится, опасаясь наших «жужжалок», они кладут мины не прицельно, лишь бы задеть базу, и спешно уходят восвояси, растворяясь в горах. Кроме того, это легкие минометы, которые не в силах причинить нам больших бед, однако желторотые птенцы из пополнения, которыми набиты наши казармы, впадают в панику и мечутся так, что, того и гляди, поразбивают себе лбы.

Я хватаю их и, щедро угощая оплеухами, оттаскиваю от окон.

— От окна, сука! От окна! Убью!

Мои приказы выполняются быстро, иной раз даже быстрее, чем приказы Хруста, сделавшегося в прошлом месяце командиром взвода. Неудивительно. Взводные остряки давно соревнуются друг с другом в сочинении самых невероятных историй обо мне, ну а жуткие слухи и подавно окружают меня всюду, куда бы я ни направился.

Героям вырезают половину мозга, чтобы превратить в послушных роботов. У каждого героя выжжен на затылке серийный номер, а при ранении их кладут не в госпиталь, как обычных солдат, а отправляют на фабрику…

Вот бы посмеялись над этим те, которые когда-то тренировали меня совершать подвиг в сортире!

Увы, лейтенант Бабаев едва ли сможет когда-нибудь смеяться, надо мной или над кем-то другим. У него не осталось для этого физиологической возможности. Пользуясь тем, что капитан Рыба, державший всю заставу в ежовых рукавицах, отбыл восвояси, а до конца службы оставались считанные недели, он осмелел, обложив окрестных контрабандистов самой настоящей данью. Контрабандисты безропотно платили ему несколько раз и он, верно, расслабился.

Забавно. Человек, не понаслышке знавший о коварстве здешних гор, доверился людям, которых они вскормили…

Когда он отправился ночью на встречу с ними, его обезоружили, раздробили суставы и привязали колючей проволокой к утесу неподалеку от базы. Под жгущим солнцем он не продержался бы и двух дней, но ваджры, памятуя его алчность, решили устроить показательную расправу, сделав ему «алгрой-ахаят» - на горном наречии это означает «наевшийся досыта». Они заставляли его глотать горячие камни. Один за другим, сотни, сотни камней... Наверное, он кричал, но мы этого не слышали. Горы жадно пожирают любые звуки.

Когда его нашли, он уже доходил. Разбухший от камней живот вывалился наружу, точно огромный кровоточащий горб – человеческое тело скроено из куда более слабой материи, чем каменные утесы, оно не могло удержать в себе весь огромный вес и медленно сдавалось. Сержанта Бабая не могли даже увезти в госпиталь – его живот раздулся столь чудовищным образом, что его невозможно было ни поднять, ни взвалить на носилки. Обезумевший, бредящий, он умер где-то там, в горах, впервые в жизни наевшись досыта…

Нет и многих других.

Шельма разбился на штабной машине – в темноте проглядел дорогу и рухнул в ущелье. Зубр сломал спину, упав с вышки. Лома и Махно, два недоумка, угодили под трибунал за кражу – украли у какого-то офицера часы. Ордынцу пришло письмо от девушки, внутренняя часть не подсуетилась, не проверила вовремя, и пожалуйста – в карауле пальнул себе из автомата в голову. Ребята потом злились, половину караулки перекрашивать пришлось…

Мамалыга ушел к ваджрам. Проигрался по-крупному в карты и не придумал ничего лучше, чем сбежать из части, опасаясь расправы. Разведчики говорят, что он еще жив, будто бы даже есть слухи, где его держат, но на выручку не торопятся, памятуя о судьбе Демченко.

У Тарика начали барахлить почки от здешней воды, Лома потерял ногу, наступив на собственную мину, у Кречета поехала крыша, он заперся в штабе, перебил там все стекла и отчаянно визжал, пока его не скрутили.

Горы пожирают нас, прибирая одного за другим. Для них, тысячелетних старцев, переживших целые эпохи, человеческая жизнь не ценнее крупинки песка. Я стараюсь не думать, скольких пережил и скольких еще успею пережить за отведенный мне срок. Иронично – герой, чье предназначение пожертвовать своей жизнью, спасая других, я протянул так долго, что мое собственное предназначение кажется мне какой-то затянувшейся злой шуткой.

Герой без подвига. Деталь без смысла.

Иногда я представляю, как хохочет где-то далеко хитрая сука Искра.

Единственный, кто время от времени пытается меня расшевелить, это Хруст. Хотя ему самому сейчас впору нервничать. Его срок подходит к концу и измеряется неделями, тогда как мне остается еще три месяца без малого. Говорят, настоящее мучение начинается, когда распечатываешь последний месяц. «Аллергия на горы». Организм, целый год без жалоб сносивший здешний климат, начинает мстить своему хозяину, отвергая все что можно. Сухой горный воздух делается смердящим, едва пригодным для дыхания, попавший в портянки песок моментально натирает кровавые язвы, а от вида гор начинает ужасающим образом мутить.

Но Хруст держится отлично, на зависть многим. По-прежнему ходит «в горку», хотя мог бы, пользуясь своим статусом, посылать вместо себя других. Иногда со взводом, иногда парой или тройкой, с кем-то из «стариков», чтобы скрытно изучить следы в предгорьях и обстановку на горных тропах. Меня он в такие вылазки не берет. Мы с ним – последние старослужащие во взводе, будет глупо, если погибнем оба, наткнувшись на поставленную ваджрами мину, или угодив в засаду.

Кажется, Хруст беспокоится за меня куда больше, чем за себя.

Замечая, что я впадаю в тяжелую задумчивость, словно бы отключаясь от происходящего, он пускает в ход бесконечный запас язвительных солдатских шуточек или подкидывает мне дополнительную пайку, а когда и это не помогает, переходит к уговорам. У него есть дядя в Саранске, торгует автомобильными запчастями и держит небольшую мастерскую. Мы там придемся как нельзя кстати. Первый месяц большого навара не будет, но мы, горные волки, обучены терпению. Он уже придумал, как наладить дело, что закупить, где расшириться. Самое большее через полгода начнется сладкая жизнь. Там, в этой сладкой жизни, нет ни гор, ни боевых гранат. Там не нужны герои. Там мои взведенные нейро-триггеры смогут наконец расслабится.

Я позволяю Хрусту уговорить себя, даже пытаюсь улыбаться, но мои мысли в такие моменты чертовски далеки от Саранска и запчастей.

Я так и не совершил свой подвиг. Не исполнил предназначенного. Сознание этого грызет меня изнутри, превращая каждое сновидение в ночной кошмар, истощая силы, подтачивая рассудок. «Нейродинамический комплекс мотивации», «интеграция субкортикальных реакций», «синтезатор поведенческих шаблонов»… Эти крошечные пружины не могут расслабиться, они всегда напряжены, сплю я или бодрствую. Они тянут, тянут, тянут…

***

Этот ваджр оказался ловок. Хитрее и быстрее своих собратьев.

Деревня была оцеплена на совесть, в две линии, я сам расставлял людей, но он все равно нашел выход. Выскользнул из сжимающейся западни, как юркая горная змея. Обошел и цепи, и пулемет, и сигнальные мины, и черт знает, что еще.

Ловкий ублюдок.

Если он в чем-то и ошибся, то только в том, что недооценил противника. Не понял, что мы тоже умеем учиться у гор. И хоть учимся не тысячелетиями, как его соплеменники, тоже мал-помалу делаем успехи.

Я перехватил его ровно там, где и рассчитывал перехватить, на дне неглубокой балки, поросшей жесткой желтой травой. На полминуты позже, и он уже исчез бы в овраге. Но милость гор сегодня не на его стороне.

— Эй! Ахвэлэ, дон-раатан! — громко произношу я ему в спину, приподнимая автомат, — Стой, дорогой!

Ваджр обмирает и поворачивается, предусмотрительно не пытаясь схватиться за оружие.

Это старик. Его лицо похоже на старый утес, изгрызенный тысячами голодных ветров, а кожа тонкая, как те лепешки, которые крестьяне пекут в низинах. Выгоревшая борода, похожая на мох, клочковатые ржаные брови, а еще – холодные бледно-голубые глаза, напоминающие раздавленные ягоды. Ну и старец! Ему, должно быть, лет семьдесят! Впрочем, это может быть лишь видимостью. Горы быстро выпивают жизнь из людей. Я и сам выгляжу в два раза старше положенного.

Он одет в бесцветную рванину, в которую одеты все горцы, на ногах вместо сапог истоптанные вонючие постолы. Автомат у него древний, обильно покрытый оспинами, но ухоженный, с полированным от долгого использования цевьем и самодельным ремнем из выделанной кожи.

— Клатхамат! — приказываю я, качнув стволом своего собственного, — Брось!

Он подчиняется. Знает, второго приказа не последует. Мы все тут выучили правила игры, и мы, и ваджры.

Его глаза похожи на раздавленные голубые ягоды, но в них заключена ярость ледника. Тысячи тонн сухого, смертельно острого льда, готового хлынуть вниз сокрушительной волной, уничтожая все на своем пути. Тяжелый взгляд, который непросто вынести. В этом он похож на капитана Рыбу.

Я спешно выбрасываю последнюю мысль из головы, как автоматика выбрасывает отработанную гильзу, с едва слышным звоном.

Горы не отпустили капитана Рыбу. Два дня назад к нам пришла новость, окольными путями петлявшая между штабов и потому потратившая на это путешествие чертовски много времени. Вернувшись домой, он первым делом переоделся в гражданский костюм, зачем-то надел галстук, потом выпил бутылку водки на кухне, разбил стакан, достал из дорожного чемодана провезенный тайком пистолет, подаренный сослуживцами, с кустарной гравировкой «Любимцу гор», застрелил жену и застрелился сам. Стрелял аккуратно, под ухо, как стрелял захваченным в плен ваджрам. Набил руку.

Он умер очень, очень далеко отсюда, но мне отчего-то кажется, что его душа осталась здесь, в горах, обреченная вечно странствовать со злыми ветрами вокруг острых отрогов Мучительницы.

Ваджр молча смотрит на меня, кусая губы. Он ненавидит меня, как умеют ненавидеть только горцы, но в то же время и боится. Он знает, что он в моих руках, и не строит иллюзий относительно своей судьбы.

После того, как ваджры разделались с Бабаем, какой-то толковый сержант из автороты придумал фокус под названием «Горячий поцелуй». Может, он не столь хорош, как «Наевшийся досыта», у него нет ни свойственной многовековым традициям изящности, ни красивой легенды, которая бы его окружала, однако он прост, бесхитростен и эффективен, так что пользуется большой популярностью в последнее время.

Пленному ваджру вставляют в рот шланг, подведенный к выхлопной системе «жестянки», накрепко приматывая изолентой – чтоб не выплюнул – и пускают двигатель. Дальше есть два варианта – «Поцелуй быстрый» и «Поцелуй медленный». Для «медленного» двигатель пускают малым ходом, на холостых оборотах. Но даже в таком режиме температура выхлопа составляет до трехсот градусов. Вынужденный поглощать поток раскаленных ядовитых газов, ваджр извивается минуту или две, претерпевая целую вереницу мучительных трансформаций.

Его щеки надуваются, плавятся, тлеют, глаза закипают в глазницах, из ушей и носа хлещет вперемешку с кровью черный дым. Если его не связать – некоторые любят не связывать – он еще и потешно танцует, дергая ногами. Ну а если неохота долго возиться или нет времени, двигатель рывком пускают на полную, тогда получается «Поцелуй быстрый». Живот и грудная клетка ваджра надуваются и взрываются с оглушительным хлопком, как у лягушки, угодившей под колесо.

Ваджр мучительно размышляет, что его ждет. С одной стороны, взят не в бою, однако же с оружием в руках, при бегстве, значит, есть надежда быстро отмучиться, но…

Я вижу, как его рука, неуверенно теребящая ремень, ныряет куда-то в складки грязного рубища.

— Стой! – кричу я, угрожающе потрясая автоматом, — Поднять! Задери!

Он послушно задирает подол и я вижу висящую на ремне из сыромятной кожи гранату. Обычная пехотная граната, округлый, окрашенный в оливковый цвет, «фрукт». Краска во многих местах поцарапана, видно, эта граната уже не первый год путешествует со своим хозяином, ерзая по камням и раскаленному песку, однако осколочная рубашка не повреждена, да и запал вкручен по всем правилам. Граната наша, трофейная, превосходно знакомой мне модели.

Ваджры не любят иметь дело со взрывчаткой, не доверяют ей. Некоторые из них носят при себе гранаты, но больше в качестве амулета. Грязные дикари. Им кажется, это маленький чужой бог, которого они пленили и который оберегает их от опасностей. Но этот явно умнее своих соплеменников, раз носит ее на ремне, да еще и дернулся к ней. Какой хитрец. Держал под рукой, на крайний случай, чтобы подорвать себя и врагов, оказавшись в безвыходной ситуации.

А еще говорят, будто ваджры не понимают правила войны…

Наблюдая за тем, как рука ваджра, трусливо перебирая пальцами, подбирается к гранате, я вдруг перестаю чувствовать злой жар полуденного солнца и тяжелое течение ветра. Я чувствую только обжигающий трепет в груди, словно там, в клетке из ребер, расправляет крылья огромная огненная птица. И у меня перехватывает дыхание при мысли о том, что должно сейчас произойти. Чтобы не спугнуть этот момент, я даже отнимаю палец от спускового крючка и перестаю дышать.

Нейро-триггеры у меня под теменем начинают тихонько петь какую-то влекущую, однако не подчиняющуюся мелодике песню, напоминающую те песни, что иногда вечерами поют сами себе горы.

Неужели сейчас…

Давай, думаю я.

Я хочу ощутить твердость этого маленького стального плода своим животом. Хочу прижать его к земле так сильно, чтоб заболела брюшина. Хочу, чтобы он разорвался, высвободив спящий в его сердцевине огонь. Хочу…

Химический замедлитель внутри запала стандартной гранаты рассчитан на три – три с половиной секунды. Ваджр стоит в пяти шагах от меня. Я успею. Успею накрыть ее. Даже если бросок окажется каким-нибудь хитрым, с подвохом, мне хватит одной секунды, чтобы оказаться рядом и упасть на нее животом, принимая в себя ее слепую, пожирающую мои внутренности, огненную ярость…

Это значит, у меня в запасе останется еще две или две с половиной секунды.

Но эти секунды я буду жить, а не существовать в колючей сухой вате, обложившей меня со всех сторон. Дышать, а не совершать машинальные движения диафрагмой. Чувствовать, а не имитировать чувства. Жить, а не быть бесчувственной куклой, набитой скрипящими рефлексами, которую приходится волочить с одного места на другое…

Давай, мысленно прошу я.

В моей душе открываются ледяные ручьи и поют райские птицы.

Давай…

Ваджр, уже почти было коснувшийся гранаты, замирает, не сводя с меня взгляда. Наверное, он боится, что не успеет. Ну конечно, он же не герой, которого тщательнейшим образом подготовили к подвигу, затвор которого старательно взвели. Он боится. Не уверен в себе. Он старый опытный воин, отнявший много жизней, но сейчас ему приходится бороться с самым серьезным противником из всех – с его собственными рефлексами, требующими от него жить. В то время, как мои рефлексы приказывают мне умереть. Его сухая кожа покрыта крошечными каплями пота.

— Давай, — я ободряюще улыбаюсь ему, чувствуя, что и сам вспотел, — Ты же знаешь, как это делается, да?

Он колеблется. Его руке остается преодолеть два сантиметра, чтобы коснуться висящей на ремне гранаты, но она двигается так медленно, словно карабкается на самую высокую и смертоносную скалу.

От волнения я забываю весь свой и так небогатый запас ваджрских слов.

— Все в порядке, ты все правильно делаешь, — негромко говорю я, боясь его спугнуть, — Вытаскивай эту штуку и закончим, а? Мы оба торчим здесь чертовски давно, верно? Сделай это. Так будет лучше для нас обоих, понимаешь?

Ваджр пялится на меня своими отвратительными голубыми глазами. Рука, карабкающаяся по ремню, обмирает, точно испуганный паук, не в силах сделать последнего движения. А ведь осталось совсем немного… Я едва не вою от досады.

— Ну? Что такое? – мои нервы зудят от напряжения, но я стараюсь говорить мягко, как говорят с перепуганным животным, — Это же несложно. Ты сможешь. Аккуратно снимаешь с пояса, тянешь за эту штучку…

Ваджр тяжело дышит, не делая попытки прикоснуться к гранате. Чертов каменный столб. Меня разбирает злость, которой нельзя дать выхода, чтобы все не испортить. Мои перевозбужденные нейро-цепи звенят от напряжения.

Он боится, вдруг понимаю я. Вот в чем дело. Он думает, это ловушка, что бледнокожий варвар с автоматом нарочно подначивает его. Подговаривает взяться за гранату, чтобы спровоцировать, а после хладнокровно застрелить на месте.

Черт, думаю я. Черт, черт, черт. Примитивная горная культура, дикари из каменного века, дрянные овцеёбы…

— Смотри, — чувствуя, как во рту делается сухо, как в пересохшем старом ущелье, я медленно отнимаю от плеча автомат, — Бух-бух не будет, понял? Просто закончи то, что ты делал.

Ваджр как завороженный наблюдает за тем, как я кладу автомат на землю. Даже безоружный, я все еще внушаю ему страх. Он не доверяет мне. Не может решиться. Эти дикари все подозрительны по натуре, они просто не могут представить, чтобы противник подыграл тебе.

Я вижу в голубых глазах не ярость, но растерянность.

Несомненно, это какая-то ловушка. Какой-то коварный фокус. Грязный трюк. Враг в выгоревшей «песчанке» просто пытается обмануть его…

Он медленно отнимает руку от ремня и качает головой. Мол, не буду. Не беспокойся. Сдаюсь.

Мои пережженные нервы не выдерживают.

— Кидай! — визжу я, срываясь, ему в лицо, — Кидай, сука! Давай! Какого хера стоишь? Пидор, тварь, гад… Кидай!

Ваджра потрясен и испуган. Сбит с толку. В глазах — голубая жижа.

Он поднимает трясущиеся руки вверх и заискивающее щерит рот, полный грязный зубов.

Все в порядке, хочет сказать он. Я сдаюсь. Я не буду. Мир.

Тогда я поднимаю автомат и стреляю ему прямо в лицо.

***

Уважаемая Анастасия Андреевна!

Со скорбью сообщаем Вам, что Ваш сын, лейтенант Хрусталев Алексей Петрович, погиб, исполняя свой воинский долг, в сентябре этого года. Во время ожесточенного боя, будучи тяжело ранен и исчерпав боекомплект, он бросился в пропасть, чтобы избежать пленения. Честь и слава герою!

***

Воздух здесь сухой.

Нет, не так. Он здесь дьявольски сухой. Когда набираешь его в грудь, возникает ощущение, что втянул в себя облако раскаленного на солнце песка. Легкие давятся, рефлекторно пытаясь вытолкнуть его прочь, но нельзя им этого позволять. Надо втягивать воздух небольшими глотками, пытаясь остудить его во рту. Тогда еще сносно, хотя все равно постоянно тянет промочить пересохшую глотку…

Я сижу на вещмешке, мусоля в пальцах зажженную сигарету, забыв, что надо хотя бы изредка подносить ее ко рту. За мной наблюдает из-под тяжелых седых бровей Старик, но мне сложно понять, что он хочет сказать на прощание. Не так-то просто прочесть настроение существа, которое живет миллионы лет. Ледяные пики Мучительницы сверкают на солнце, и мне тяжело отделаться от мысли, что она усмехается мне на прощание.

Военный аэродром полнится суматохой в любое время суток. Тяжелые грузовые машины приземляются с грацией больших толстых гусей, от их гула спирает дыхание в груди. Они опорожняют свои чресла, выплескивая из себя груды ящиков, свертков, бочек и множество людей в свежей, не успевшей обгореть форме. Принимают другие грузы и других людей, разворачиваются, покачивая толстыми боками, и отрываются от земли. Один из них в скором времени заберет и меня.

Наверное, мне стоит почувствовать облегчение, но я ничего не чувствую.

Просто какие-то люди решили, что деталь отслужила свое и нуждается в замене. Некачественный герой, оказавшийся не в силах выполнить свое предназначение, отзывается обратно на производство. Я мог бы пошутить на этот счет, но мне некому адресовать эту шутку – вокруг меня никого нет. Никто из роты не явился, чтобы проводить меня. Старина Зомби отбывает домой в одиночестве.

Наверное, мне стоит почувствовать досаду, но я не чувствую и ее.

Мне не нужны сопровождающие, тем более, что багаж мой совсем невелик, он легко умещается в простом потрепанном солдатском вещмешке. Я не увожу с собой ничего того, что увозят обыкновенно люди из этих краев. Ни коллекции минералов, изящно обрамленных виньетками из расплющенных пулеметных гильз. Ни громоздких дембельских альбомов с обложками из бархата и плексигласа. Ни высушенных черепов ваджр, на которых ротные умельцы оставляют хитроумную, имитирующую местные узоры, гравировку. Все это мне ни к чему.

Та единственная вещь, которую я увожу с собой, имеет огромную ценность, но сама по себе она совсем невелика. Она легко помещается в тайнике, который я обустроил в своем бушлате. Маленькая, такая, что можно легко обхватить одной рукой. Но тяжелая, словно содержит в себе все сокровища мира. Она может показаться простой, даже бесхитростной, но я знаю ее истинную ценность и дорожу ею. Миниатюрный плод, вызревший под светом неизвестных мне светил, содержащий в себе весь смысл жизни. Мои нейро-медиаторы блаженно трепещут всякий раз, когда я украдкой касаюсь его.

Я достану его, когда буду готов. Я знаю, как с ним обращаться.

Три с половиной секунды.

ЭТО

К вечеру задувший со стороны моря ветер принес прохладу. Лена натянула флисовую кофту, но несмотря на это все равно ощущала на спине колючую мелкую дрожь. Дрожь, рожденную не йодистой свежестью Японского моря, но ее собственным беспокойством, сидящим внутри и изнывающим с самого утра, точно запертая кошка.

Целый день она не могла найти себе места. Принималась делать уборку, но, даже не закончив вытирать пыль в одной комнате, бросала тряпку, не в силах сосредоточиться. Начала было делать рагу, но тоже не закончила - елозящий по спелым кабачковым бокам нож раздражал своей медлительностью. Сварила себе кофе, но не выпила и половины чашки – беспокойно переминающиеся ноги потащили ее прочь с кухни, заставив бесцельно переходить из одной комнаты в другую.

Всё из-за Димы. В обед он позвонил, будто бы по пустяковому поводу, спросить, сколько дней в июле, но как бы между делом уточнил, нет ли у нее планов на выходные. И то, как он это спросил…

Интуиция, обострявшаяся в дни овуляции, ткнула ее маленькой швейной иголочкой. Не спроста! Ой неспроста!

Дима никогда не был мастером конспирации. Готовясь сделать ей предложение и подбирая кольцо (без брильянтов, но очень милое, белого золота, от «Van Cleef & Arpels»), он так неуклюже пытался незаметно снять мерку с ее пальца, что поняли, кажется, все вокруг. Но она сделала вид, что ничего не заметила, а когда он, непринужденно запустив руку в карман, вытащил заветную коробочку, завизжала от радости самым искренним образом.

Или когда он пытался соорудить романтический ужин…

Она до сих пор со смехом вспоминала этот вечер. В ту пору они оба были студентами. И, хоть он перебивался случайными заработками, прихватывая по вечерам уроки, денег для того, чтобы сводить ее в ресторан, у него в распоряжении не было. Но это была их первая годовщина, и он не мог позволить себе ударить в грязь лицом. Подготовка заняла по меньшей мере три дня. Дима с озабоченным лицом сновал туда-сюда, прятал от нее по всему дому какие-то коробки, кричал на кого-то по телефону, о чем-то размышлял, зато когда пришло время, сиял как начищенный пятак.

Романтический ужин он подготовил так, как его представлял по сценам из фильмов. Стол оказался покрыт старой бархатной портьерой из шкафа, которую он счел достаточно шикарной, чтобы изображать скатерть, набор хрустальной посуды, вероятно, был позаимствован у бабушки и ждал своего времени с брежневских времен, а розы, скорее всего, были куплены слишком заблаговременно, потому что успели немного подвять. Ответственные за атмосферу польские ароматические свечи распространяли по всему дому непередаваемый аромат целлулоидного завода, а что до фоновой музыки, их слух услаждал старенький ноутбук, который на середине вечера решил обновиться да так и не заработал вновь. Но смешнее всего вышло, когда он взялся подавать на стол.

Запеченная с апельсинами курица превратилась в такое невразумительное зрелище, что у Димы невольно вытянулось лицо. Наверное, на фото с кулинарных сайтов, по которым он учился готовить, было что-то другое.

«Ты уверен, что это не опасно?» – икая от смеха, выдавила из себя Лена.

«Возьми себя в руки, дочь самурая, — невозмутимо ответил Дима, сам с опаской разглядывавший свой шедевр, — Но если оно шевельнется, беги в сторону коридора и зови на помощь, а я постараюсь оглушить его и выкинуть из окна!..»

«Выкинуть из окна? — возмутилась она, — И остаться голодными?»

«Ну, если очень хочется, можешь съесть меня», — спокойно произнес он.

И так на нее посмотрел, что она вдруг отчетливо все поняла. Окончательно и бесповоротно. По его глазам, по тому, как он это сказал, по тому, как посмотрел… Она вдруг поняла, что все окончательно и точно. А еще – что она любит его – даже если им двоим грозит смерть от сальмонеллёза…

Не вызывавшую доверия курицу с апельсинами спровадили в мусорное ведро, а романтический ужин тем вечером состоял из пачки сухариков, пары маринованных огурцов, извлеченных из холодильника, черствого пряника да какого-то йогурта. Им было плевать. Это был самый роскошный романтический ужин на свете.

Лена бросила взгляд на часы. Половина второго. Дима работает до семи, это значит…

Это значит, что бы он там ни готовил, осталось еще достаточно времени, чтобы проклятое любопытство с его щекотной, как у куницы, мордочкой, извело ее подчистую. Надо сосредоточиться и унять себя, иначе она точно рехнется до вечера, ожидая невесть чего. Почитать, что ли? Когда-то чтение здорово успокаивало ее…

Некоторое время Лена прохаживалась вдоль книжного шкафа, рассеянно водя пальцем по корешкам. Палец как назло натыкался на всякую ерунду – Устинова, Сара Уотерс, Мураками… Всё не то. Изнывающая от беспокойства душа, чувствующая себя шелковым платком на ветру, требовала чего-то другого. Уж точно не детективных историй и не скабрезных рассуждений о жизни. Надо отвлечься, приглушить возбуждение…

Палец Лены перескакивал с полки на полку, легко щелкая ногтем по лакированным книжным переплетам. Это скучное, это приторное, это – чепуха, которую посоветовала Настя, кромешный феминистический вой, доносящийся с болот подсознания, только густо замешанный на практиках аюр-веды, от которых потом жутко ломит поясницу…

Покрытый лаком ноготь, придирчиво щелкая по корешкам, быстро проскочил полку для любимых книг, однако не встретил там ничего подходящего и вынужден был опуститься ниже, на полку для любимых, но надоевших. Снова ничего. Не хотелось ни ирландских сказок, ни Пратчетта. Еще ниже. Еще… В какой-то миг ее палец, дрогнув, остановился на розовом корешке цвета подсохшего брусничного варенья. Знакомый корешок, к которому она не притрагивалась очень давно. Что-то знакомое. Из старых времен. На эту полку обыкновенно отправлялись книги, которые она любила в детстве, но которые с возрастом утратили актуальность и вкус. Где-то здесь, сжатые плечами товарищей по несчастью, коротали свой век три беспокойных мушкетера, дерзкая маркиза ангелов по имени Анжелика, диковатые, но милые Муфта, Полботинка и Моховая Борода… Название было образовано затейливой вязью розовой ленты и не сразу разбиралось, но все-таки разбиралось – «Я – женщина».

Лена хмыкнула.

Занятная книженция. Подарила мама на десятилетие, тотчас вспомнила она, когда они только-только переехали в город. Этот новый город, пронизанный морскими ветрами, тогда показался ей неприветливым, соленым и холодным. Построенным какими-то деловитыми существами, похожими на скрипящие портовые краны, из камня и ржавой стали, отданным на разграбление хищным как чайки ветрам. Беспокойным, грубым, крикливым. Она еще не знала, что здешние рассветы оставляют на изъеденных солью губах привкус карамели, что гудки пароходов над бухтой напоминают перекличку больших, неуклюжих и забавных механических моржей, что…

Что здесь она встретит Диму.

Лена улыбнулась, погладив книжку по обложке. Это было одно из тех нелепых глянцевых чудовищ из серии «Энциклопедии маленьких принцесс», которые вошли в моду в период ее детства и выглядели так, словно их дизайном занималось существо, окончательно выжившее из ума, существующее только на лошадиных дозах сахара, синтетических стимуляторах и клипах Шер. Вычурные заголовки, поплывшие иллюстрации, пропитанные токсичной магией девяностых, пустые разграфленные страницы для «дневников красоты» и прочего вздора.

Когда они только переехали, мать устроилась диспетчером на железную дорогу. Лишенная мужской поддержки, вынужденная воспитывать ребенка в одиночку, она очень переживала оттого, что сутками пропадает на службе, не в силах уделять Лене внимания, рассказывая те вещи, которые матери обыкновенно рассказывают своим дочерям, готовя их к переходу во взрослую жизнь и в глубине души отчаянно завидуя всем их еще не совершенным ошибкам. Наверное, подсознательно она испытывала вину перед ней, поэтому попыталась заместить себя мудрой книжкой, способной рассказать дочери все необходимое, посвятить ее в те тайны жизни, в которые не могла посвятить она сама. Не ее вина в том, что, польстившись на ядовито-розовую обложку, она приобрела одну из тех глупых книжонок, что мнят себя энциклопедиями и которыми забиты все книжные ларьки.

Сама не зная, зачем, Лена перелистнула несколько страниц, от которых повеяло запахом ее собственных, первых «взрослых» духов. Теми, что пахли ядовитыми абрикосами, наивными школьными грезами и мечтами о взрослой жизни. Раздел «Секрет идеальной походки», украшенный иллюстрациями в виде скелетов в кокетливых позах, учил держать осанку и двигаться так, словно на голове у тебя находится воображаемое яблоко. Проклятое яблоко… Повинуясь этим советам, она две недели подряд муштровала сама себя, точно цирковую лошадь, пока как-то раз, воображая ненавистный фрукт и не глядя под ноги, не споткнулась прямо на улице, знатно пересчитав зубами бордюры. Чудом обошлось без сломанного носа. Раздел «Улыбка на миллион» обещал сногсшибательный эффект. Однажды она пообещала себе улыбаться весь день и улыбалась всему вопреки, даже ненавистной географии, злой собаке с улицы Куйбышева и промозглому дождю, сыплющемуся с неба. Эффект не оправдал ожиданий. От постоянного напряжения у нее еще три дня болели щеки, а соседи по меньшей мере месяц недобро косились в ее сторону, будто бы в чем-то подозревая…

Лена рассмеялась, листая страницы. Пособие по складыванию лебедей из салфеток – в свое время она потратила уйму времени на это искусство, которое так и не пригодилось в жизни – урок, как комбинировать украшения, четыре вида диеты… Было время, когда она охотно забивала себе голову этой ерундой. «Гигиена – основа всего», «Осваиваем гимнастику вместе», «Что тебе расскажут звезды»… Поколебавшись, Лена открыла раздел, одно название которого когда-то заставляло ее заливаться румянцем. «Он и Она. Основы взаимоотношений». Раскрыв книгу, она едва было не прыснула – пухлощекий юноша в джинсах, с гитарой в обнимку напоминал великовозрастного прилежного школьника, но тогда, в десять лет, казался ей неотразимым, как сказочный принц.

«Обязательно запомни, как и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились. Эта история станет украшением вашей семейной родословной, о которой ты позже сможешь рассказывать вашим детям».

Они встретились в сквере у фонтана на улице Пушкинской. Там, в тени лип, на лавочках, обосновались студенты-дальневосточники. Вечно гогочущие, полупьяные, взъерошенные, они частенько коротали там теплые весенние вечера, обмениваясь конспектами, проездными билетами и герпесом, хором распевали песни под дребезжащую гитару, курили дешевые сигареты без фильтра… Лена не намеревалась туда идти, на следующей неделе ей светил коллоквиум по деонтологии, но Настя впилась в нее насмерть. «Успеешь! – решительно сказала она, выдирая у нее из рук учебник, - Иначе всех парней расхватают, одни крошки останутся!»

Лена могла лишь позавидовать ее воодушевлению. Сверстники не вызывали у нее интереса – долговязые, в неопрятных кудлатых свитерах, с жидкими бороденками, они гоготали и пили дешевое пиво. Ни мяса, ни жира, как говорила мама, только на бульон. А вот Дима… На фоне прочих студентов он, третьекурсник, выглядел как исполненный достоинства служебный пес на фоне облезлых уличных шавок. Плечистый, крепкий, с особенной, сибирской посадкой головы, тяжелым, немного печальным взглядом, как у пожилого сенбернара…

«Взгляни на этого, высокого! – Настя азартно ткнула ее локтем в бок, - Так бы и съела его!»

Тогда Лена не оценила этого подарка судьбы. Лишь фыркнула. В этом здоровяке не угадывалось решительно никакого сходства с пухлощеким принцем из книжки. Даже напротив. Тюфяк и увалень, решила она. Похожий на большой безвкусный манник. Он и сам, как будто, не заинтересовался Леной, весь вечер читал свои «Методы оптимизации» Сухарева и лишь морщил нос, когда его отвлекали чтобы поднять стакан.

Но через три дня у нее появилась возможность оценить его с новой стороны. У нее в общежитии потек холодильник, наполнив комнату мерзкими зловонными лужами. Романтичные бородачи, с которыми она недавно пила вино, стремительно ретировались, лишь втянув в себя запах, а Дима… Он спокойно зашел, оценил проблему и, ни слова не сказав, принялся за работу. Засучил рукава, обнажив крепкие, как корневища дуба, руки, достал из рюкзака набор отверток, перчатки, еще какие-то штуки… Через сорок минут холодильник стоял на прежнем месте, невозмутимо гудя, пол сверкал чистотой, а Дима невозмутимо собирал свои инструменты. «Ну, пора идти, - пробормотал он, - Пока меня самого не съели…»

Лене пришлось использовать все силы, чтобы заставить его остаться на чай.

Они пили чай до самого вечера – какой-то ужасный индийский сорт, пахнущий еловыми шишками, ели окаменевшие козинаки, и говорили, говорили, говорили – словно открылась какая-то маленькая дверца между их душами, дверца, которая всю жизнь там была, но которую они прежде не замечали… Они говорили о Франсуазе Саган, парусном спорте, гидродинамике, алгоритмах и тысяче других вещей, о которых, казалось бы, нет никакой необходимости говорить. И вовсе он не тюфяк, как оказалось. И взгляд у него не тяжелый и печальный, как она думала, а просто меланхоличный. Она обнаружила в нем внимательного, умного и не по возрасту рассудительного собеседника с отменным чувством юмора, а он… Никто не знал, что обнаружил в ней Дима, но с того дня он заходил каждый день. И всякий раз, зайдя, крутанув по-ковбойски на пальце невидимый «кольт», грозил холодильнику – «Я за тобой слежу, приятель! Без глупостей!..»

Через три дня она осторожно рассказала об этом Насте, нарочно небрежным тоном, и была немало удивлена, когда та, расхохотавшись, бросила ей в лицо: «Да у тебя, никак, в животе урчит, подруга! Оставишь мне кусочек? Да шучу, шучу!»

Лена рассеяно перевернула несколько страниц – их шелест приятно аккомпанировал воспоминаниям. Собственно, они с Димой и сами не сразу сообразили, что встречаются. Это были какие-то странные свидания. Стоило им столкнуться где-нибудь, как они, точно две частицы со сверхмассивным зарядом, образовывали вокруг себя гравитационную аномалию, невероятным образом нарушавшую законы мироздания и затягивавшую их в одну огромную воронку. Они бродили по сопкам на Чуркине, разглядывая сонные тяжелые силуэты спящих кораблей, и разговаривали об Эльбрусе. Чтобы через полчаса обнаружить себя в какой-то забегаловке на Фокина, поедающих один пирожок на двоих и оглушительно хохочущих, или в старом павильоне на Цесаревича, рассуждающих о морской капусте.

«Знаешь, мне кажется, что мы с тобой встречаемся», - как-то раз заметил Дима, помогая ей накинуть капюшон, чтобы спрятаться от порывистого морского ветра. Она изумилась. «Почему?» «Потому что только из-за этого я мог бы прогулять пару у Шишмарева», - улыбнулся Дима. Только тогда до нее и дошло…

Лена улыбнулась. Прекрасное было, в сущности, время. Беззаботное, яркое, похожее на легкое вино, которое пьешь на пустой желудок звенящим апрельским днем вперемешку со смехом…

«Давайте друг другу милые прозвища, — рекомендовала книга, — это помогает чувствовать себя любимыми даже в бытовых ситуациях».

О, они давали друг другу прозвища. Целое множество прозвищ. Сперва они опробовали «котиков», «заек» и «птичек», но быстро обнаружили, что эти словечки вызывают у них обоих зубную боль. Тогда они придумали свои собственные. «Мой царственный лосось» - величала она его. «Моя премудрая кабаниха» - отвечал он. «Мой благородный дятел» - «моя дебелая камбала». «Мой прекрасный тапир!» - «Моя грациозная морская свинка!»

«Дарите друг другу памятные подарки – это укрепляет эмоциональную связь между партнерами».

Они дарили. Он как-то раз подарил ей фуганок. Не то чтобы это получилось случайно. Он как-то случайно купил его с рук на площади Баляева, прельстившись копеечной ценой, но донести его домой было не суждено. Узнав, что сегодня Еленин день, он, как джентльмен, вынужден был подарить фуганок ей, впрочем, хорошенько почистив и перевязав праздничной ленточкой. Удар был засчитан. Двумя неделями позже она преподнесла ему в подарок самоучитель по вязанию, моток пряжи и пару спиц. Чтобы не признавать своего поражения, Дима вынужден был научиться вязать, и в скором времени их квартира оказалась наводнена множеством аляповатых варежек самых жутких и будоражащих воображение цветов, которые не налезали ни на одну руку и отчего-то до смерти пугали всех котов…

В разные периоды жизни они дарили друг другу: шахтерскую каску, кружку «лучшая бабушка», пластикового гуся, ручку от утюга, календарь за прошлый год, консервный ключ с надписью «Таганрог 1972», хоккейную маску, подшивку журнала «Пчеловодство», неработающий фонарик, курительную трубку из кукурузного початка, пучеглазую матрешку, хозяйственно-процессуальный кодекс… В скором времени им пришлось заключить мировую, пока не стало слишком поздно. Количество «памятных подарков» угрожало превратить квартиру в склад безумного шляпника…

«Признавайтесь друг другу в любви».

Они признавались. Дима не успокоился, пока не выучил признания в любви на эсперанто, хинди, иврите и бенгальском. Она отвечала ему гуарани и санскритом. В какой-то момент он даже вознамерился учить малайский, вероятно, только для того, чтобы оставить за собой призовое место, но, по счастью, отвлекся на что-то другое и забросил.

«Устраивайте милые сюрпризы».

Они устраивали. Однажды он подменил все ярлычки в ее шкафчике со специями. Целый месяц она вынуждена была готовить наугад, используя «нюшистую соль», «перхоть ангела», «пыльцу фей» и «желтый порошок». Но ей удалось поквитаться, подав ему как-то на ужин пельмени, фаршированные маслинами. После этого Дима уже не рисковал вести боевые действия на кухонном фронте. Разве что цеплял к ее халату бумажки с забавными надписями или подкладывал ей в тапки конфеты. Она неизменно брала реванш, посыпая его бороду блестками или подкладывая ему в рабочий портфель сковородку.

Мы дурачились как дети, подумала Лена, отрываясь от книги. Как парочка великовозрастных детей, которые перетягали из буфета все конфеты, забыв о том, для чего вообще создаются семьи. Строили свой мир из каких-то милых нелепостей, непонятных подарков и странных подношений. Пытались не обращать внимания на реальность, хоть и знали, эта стервозная сука рано или поздно постучит в их дверь, чтобы предъявить квитанцию…

«Проявляй интерес к его родственникам».

Она проявляла. Лена подняла глаза, чтобы взглянуть на портрет ее собственного отца, стоявший на книжной полке. Моложавый, со смешливыми глазами, над которыми навеки отпечаталась какая-то грустная морщинка, он улыбался, глядя в объектив, но Лене всегда казалось, что улыбка у него слегка ненастоящая. Не его собственная. Какая-то дежурная улыбка, которую берут напрокат в фотоателье молодые, но уже уставшие от жизни мужчины.

Живого отца Лена не помнила. Неудивительно – он умер задолго до того, как она сама появилась на свет. «Каким он был?» - не раз допытывалась она у матери. Мать отводила глаза. Привыкшая руководить железнодорожными составами и слушать грохот стрелок, она так и не сумела найти язык общения с собственной дочерью. Слишком привыкла поручать эту работу книгам. «Он был… хорошим, достойным человеком, - уверенно отвечала она, - Многие считали его жестким. Но только не я. Со мной он был мягким. Очень мягким…»

Дима тоже не помнил своего отца и не считал нужным о нем говорить. «Кажется, он был офицером, - сказал он как-то раз, когда они вдвоем сидели на крыше, разглядывая парчовые тяжелые одежды ноябрьского моря, - Тебе бы не понравился, наверное. Мама говорит, он был резковат… Такой, знаешь, казарменный запашок…»

Она тогда назвала его дураком. Он поцеловал ее в ухо. Они сидели всю ночь, пока морская вода не обрела цвет вишневого мороженого, впитав в себя всю силу молодого солнца…

«Ты – женщина» покорно зашелестела страницами, проматывая советы по семейному счастью, которыми она зачитывалась в десятилетнем возрасте и которые в итоге оказались грудой никчемных, банальных и пресных, выдуманных какой-то старой девой рекомендаций.

А что, если…

Лена открыла оглавление, чтобы найти раздел, который когда-то произвел на нее в детстве наибольшее впечатление. Ага, вот оно. «Поговорим про ЭТО». Самый важный раздел книги, полнящийся невероятными открытиями, содержимое которого когда-то втайне пересказывалось во дворе Насте, Катюхе и Свете под прикрытием зарослей сирени. Лена прыснула, вспомнив их округлившиеся глаза.

Нет, они, конечно, догадывались, как ЭТО происходит. Город, сто пятьдесят лет живущий на берегу океана, считающийся восточными торговыми воротами всей страны, никогда не славился монастырскими нравами, охотно просвещая подростков о тонкостях межполовых отношений под грохот портовых кранов и гул заблудившегося среди сопок ветра, рано выкидывая неразумных человеческих головастиков во взрослую жизнь. Но многих вещей не знали даже они.

Катюха с трудом выдавила из себя: «Какая гадость! Это же, наверное, горько…» Настя посмеялась над ней, хотя сама была бледней простокваши, Света жадно ловила каждое слово, осторожно примеряя к себе, как примеряют взятое на вырост платье… Они были потрясены и шокированы. Нужно было время, чтобы отдышаться и принять в себя эту истину.

Лена улыбнулась, не выпуская книги из рук. Тогда, причащая подруг ядовито-розовой, как «Ягуар», истиной, она казалась себе мудрой женщиной, несмотря на то, что сама втайне испытывала легкую тошноту. Она, конечно, видела многие детали в фильмах, в рекламе, ловила произнесенные взрослыми оговорки и эхо неприличных шуток, но представить, что ЭТО происходит именно так, было непросто. По правде сказать, даже весьма противно.

Лена перелистнула книгу на нужную страницу.

«Ты уже заметила, что твоё тело меняется. В некоторых местах оно становится мягче и округлее, в других — чуть чувствительнее, чем раньше. Нет причин волноваться: всё это совершенно естественно. Это значит, что из девочки ты постепенно превращаешься в женщину. Когда-нибудь — возможно, не скоро, но обязательно — твоей судьбой предначертано тебе зачать и выносить новую жизнь. Природа мудра: она начинает готовить тебя к этому заранее. И чем больше ты узнаешь о себе сейчас, тем легче тебе будет понимать своё тело, свои чувства и желания в будущем. Не бойся этих перемен. Помни: быть женщиной — это не страшно».

Некоторые слова были трогательно подчеркнуты красным маркером – это она сама, десятилетняя Лена Быкова, оставляла себе подсказки не будущее. Кое-где на полях торчали, изгибая лебединые шеи, вопросительные знаки. Несмотря на то, что мудрая книга, купленная на привокзальном лотке за шесть тысяч рублей, рассказывала все без утайки, многие аспекты ей, тогдашней девочке, все еще не были понятны. Требовалось уточнить…

Лена ласково потрепала книгу по гладкой глянцевой щеке. С тех пор минуло девять лет. Стыдно признаваться, даже сейчас, прочитав множество пособий, усердно проштудировав не одну дюжину пикантных книг и даже хардкорных японских порно-комиксов, она не всегда была уверена в душе, что все поняла правильно. Постойте, хотелось ей воскликнуть, но неужели обязательно делать так?.. Может… Неужели нет какого-нибудь другого варианта?

В возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, закутавшись в одеяло, она с тревогой прислушивалась к собственному телу, пытаясь понять, хочется ему ЭТОГО или нет. Тело тянуло с ответом. Прежде бесхитростное и простое, послушное, как подаренный ей на день рождения инструмент, с каждым годом оно делалось все более незнакомым, будто пыталось оборудовать внутри себя тайники, чтобы скрывать там что-то от собственной хозяйки. Даже ему нельзя было доверять полностью.

Не выпуская из руки книги, Лена вернулась на кухню, чтобы заварить чай. Дима приедет самое раннее через несколько часов. Если дать волю беспокойству, за это время оно выест ее подчистую. Говорят, чтение успокаивает…

«Не стоит бояться своего тела или заложенной в тебе природой способности давать жизнь, - учила книга, - Все устроено так, что в нужный момент твое тело будет к этому готово, даже если ты сама испытываешь в этот момент неуверенность или даже страх. Это нормально. Миллионы женщин до тебя прошли через это, и ты тоже справишься. Многие описанные здесь вещи могут показаться тебе неприятными или противными, но не беспокойся. Твои гормоны позволят тебе в нужную минуту преодолеть все эти неприятные ощущения, подготовив тебя к чуду зачатия…»

Лена ощутила слабое дребезжание внутренностей. Да, многие описанные вещи определенно казались ей неприятными или противными. Даже если это все должно было происходить при участии Димы. Нет – особенно если это должно было происходить при участии Димы. Она много раз пыталась себе это представить. В самых разных декорациях, украденных ее воображением из фильмов или сотканных из дамских романов в мягкой обложке. Роскошный номер «люкс» или морское побережье, овеваемое ветрами – не холодными и хищными, как здесь, а какими-нибудь тропическими…

Вот он прижимает ее к себе сильными руками, вот его требовательные сильные губы касаются ее шеи. Вот с предательским щелчком расстегивается ее собственный лифчик. Они страстно целуются, пока их руки слепо и нетерпеливо обшаривают друг друга, точно пытаясь найти спрятанное оружие, потом…

Лена вздохнула. До этой черты они с Димой доходили множество раз. Раз двадцать, если начистоту, но вот потом… Глупая книга говорила о гормонах, которые высвободятся в нужную минуту сами собой и подскажут, что делать, но у нее, наверное, были какие-то неправильные гормоны, которые превращали кровь в кипяток, но не придавали ни капли смелости. Ей хотелось чувствовать его прикосновения, хотелось стонать, ощущая его мягкую медвежью тяжесть и неумелые ласки больших сильных рук. Один только запах его одеколона после бритья распахивал в ее теле тысячи тайничков, высвобождая из них, как из старого комода, целые каскады чувств – трепет, ужас, страсть, смех…

Они пытались сделать ЭТО. Не один раз – несколько.

Впервые – через месяц после знакомства, на даче у Диминого одногруппника на Седанке, сомлев после шашлыка и вина, где им предупредительно выделили кровать и целую комнату. Но ничего не получилось. Она не была готова. Словно наступила на холодный острый рельс в густой траве. Испугалась и долго плакала. И Дима, сам смущенный, нервно смеющийся, утешал ее весь остаток ночи, баюкая на руках, поя горячим глинтвейном. Лишь многим позже, оживляя в памяти это болезненное воспоминание, она впервые подумала – а может, он тоже испугался? Может, сам не был к ЭТОМУ готов и не сразу понял, что происходит?..

Лена вздохнула и пригубила чай (черничный, две ложки сахара). В этой науке Дима был не опытнее ее. Пожалуй, даже находился в более уязвимом положении. Возможно, он читал какие-нибудь книжки на этот счет, ведь наверняка же есть подобные книги для мальчиков, но Лена никогда не видела их, а если бы и видела, не нашла бы смелости в них заглянуть. Все-таки в некоторых смыслах мужчинам тяжелее, чем женщинам, хотя вслух про это говорить не принято…

«Тебе может быть страшно или неуютно, но помни, что ЭТО совершенно естественно и природно. У наших далеких предков ЭТОТ процесс в самом деле выглядел иначе, но наши предки не были измучены бесконечными волнами экологических катастроф, захлестнувших планету на рубеже тысячелетий, их генофонд не был поврежден чередой генетических волн, внесших свои коррективы в наш истерзанный генофонд. Так что помни, что бы с тобой не происходило в процессе ЭТОГО, это совершенно нормально. Просто расслабься и позволь своему телу сделать все необходимое. Если не ради удовольствия, то ради себя и продолжения рода».

Лена всякий раз злилась, доходя до этого абзаца. Он казался ей холодным, отдающим больничным запашком антисептика. Продолжение рода!.. Какое отвратительное, казарменное, грубое слово. И эту книгу должны читать маленькие девочки, до смерти боящиеся своей просыпающейся сексуальности! Небось, это писала какая-нибудь стареющая пятидесятилетняя мымра в очках, которой никогда ЭТОГО не предлагали и которая сама черпала опыт в научных работах, сдабривая их дешевой порнографией…

Второй раз они попытались сделать это еще через три месяца. Маме дали на работе путевку в санаторий «Дорпрофсожстрой» на берегу Амурского залива, она укатила на две недели, в течении которых Дима практически поселился у них дома. Они спали в одной кровати, принимали вместе душ и совершали тысячи вещей, которые люди совершают вместе и которые делаются их маленькими ритуалами. Они вместе вычесывали кошку от блох (Дима каждый раз ругался по-кошачьи, изображая Басю, и так смешно, что Лена однажды чуть не описалась от смеху), вместе пили чай вечером на кухне, устроившись друг у друга в объятьях, по утрам терлись друг о друга носами. У них даже появились свои словечки, понятные только им одним: «поищи в секретере», «виртуозно!», «холодец без хрена». Они не разговаривали об ЭТОМ, но оба думали и находили в чужих словах отзвуки своих мыслей.

За эти две недели они сблизились так, словно провели вместе целую жизнь. У Димы оказалось множество милых привычек, о которых она прежде и не подозревала. Когда он нервничал, начинал выщипывать волоски из правой брови и однажды нащипался до того, что ей пришлось исправлять этот ужас при помощи туши, всхлипывая от смеха. Он грыз ногти на руках, хоть сам этого стыдился. Почти мгновенно засыпал, если по телевизору начинали показывать прогноз погоды. А еще он ужасно громко чихал, нарочно топая при этом ногами. К этому она так и не привыкла до сих пор, вздрагивала каждый раз, как от выстрела…

В какой-то момент они решились. Он решился.

Они выпили на двоих бутылку крепкого вина (пил почти он один), набросились друг на друга, стали срывать с себя одежду. Его руки привычно легли ей на грудь, принявшись мять соски. Они умели быть нежными, эти большие сильные руки, покрытые рыжеватым пушком, но в этот раз они казались ей твердыми от напряжения и двигались по-солдатски быстро. Словно боялись передумать. Это было жутковато. Она пыталась отвечать на его неестественные ласки, ворковать ему на ухо, пыталась пробудить дремлющие в теле гормоны, которые непременно должны были проснуться и взять на себя всю работу. Но гормоны не просыпались, она чувствовала себя манекеном, который теребят, ласкают, переворачивают… Из его широко распахнутого рта пахло вином, а еще чесноком и петрушкой – на ужин она делала тосты…

Он сломался первым. Неожиданно обмяк, так и не стащив с нее трусики. Сильные руки задрожали, сжимаясь в кулаки. И Дима, большой сильный Дима, который защищал ее от злых собак, шутя переносил через лужи и катал на своей шее, вдруг застонал, словно от боли. «Не могу, - выдавил он из себя, глаза у него блестели от слез, а в глотке клокотало, - Извини, я… Я не могу. Не сейчас».

Она попыталась утешить его, пытаясь скрыть собственное облегчение. Чертовые гормоны не хотели работать и, если бы он не отказался от задуманного, черт знает, чем бы это все кончилось. Она обняла его и принялась гладить, готовая сама разрыдаться, он бормотал, уткнувшись ей в шею: «Я только в аспирантуру поступил… Мне всего двадцать три… Кредит за машину висит… Я хочу, но… Я не могу так. Не сегодня. Прости меня…»

Наверное, у него тоже не сработали гормоны.

Дима до утра сидел на кухне, пил водку, мрачно глядя в окно. Грязный рассвет делал его похожим на статую из асфальта. Утром она наконец оттащила его на кровать и заставила лечь, а проснулся он за полдень и весь оставшийся день вел себя точно виноватый пес, беспомощно приподнимая брови, вздыхая, сопя, подолгу замирая в одной позе…

Хватит, решила она. И заставила его заключить договор. Мы сделаем ЭТО только когда захотим оба. Это будет наше совместное решение, и никак иначе. По рукам? Они ударили по рукам, и все вдруг стало легче. По крайней мере, они снова смогли глядеть друг другу в глаза.

Третья попытка была такой робкой, что и вспоминать противно. К тому моменту они уже жили в своей квартире – снимали небольшую уютную однушку на Океанском проспекте, в двух шагах от Покровского парка. Щелкая каналы, они наткнулись на передачу «Про ЭТО». Похожая на сурового полинезийского идола Елена Ханга, пристально глядя в камеру, произнесла: «С точки зрения медицины, оптимальный возраст для того, чтобы сделать ЭТО, двадцать пять лет. Разумеется, я говорю про мужчин. Именно в этом возрасте их тело запасает максимальный объем питательных веществ, которые будут полезны будущему ребенку. Для женщин возраст не так критичен, но те из них, что затягивают с ЭТИМ, тоже оказываются в зоне риска…»

Дима опять стал похож на виноватого пса – тем летом ему исполнялось двадцать шесть.

Они опять попробовали сделать ЭТО.

Получилось еще хуже, чем в предыдущие разы. Они обнимали друг друга, тяжело дышали, но это было похоже не на страсть, а на вялую борьбу парочки уставших мокриц. Им обоим почему-то стало невероятно противно. Они мучали друг друга по меньшей мере час, прежде чем бросили свои попытки. Целый час взаимных мучений, не оставивших у них ничего кроме ощущения стыда и усталости. Чертовы гормоны.

Они решили, что сделают это после свадьбы. Трусливый договор, подкрепленный рукопожатием дрожащих рук. В какой-то момент им обоим показалось, что так проще. Словно штамп в паспорте мог притупить зудящий под кожей страх.

Свадьба была шумной и теплой, такой, как мечтала Лена — без помпезности, но с душой. Подруги надели цветастые платья и весь вечер носились с бенгальскими огнями, как дети, Света едва не упала в пруд, друзья Димы привезли гитару и пели хриплыми голосами под "Кино", пока чья-то бабушка из Находки угощала всех пирожками. Лена кружилась в танце, смеясь до слёз, пытаясь выкинуть из головы мысль, что белоснежная фата напоминает ей хрустящую на обеденном столе салфетку… Дима смотрел на неё с таким трепетом, будто боялся дотронуться. В какой-то момент они оба вышли на балкон: дул ветер с бухты, пахло солью, и всё казалось началом новой жизни. В ту ночь ей казалось, что они друг у друга навсегда. Только теперь, спустя годы, Лена начинала понимать, как ошибалась.

Ничего не изменилось.

Они охотно ласкали друг друга, так страстно, что даже опытная «Ты – женщина» наверняка сомлела бы, не предполагая, что два человека могут извлекать друг из друга удовольствие такими способами. Но… Едва кому-то из них казалось, что ласки доходят до какого-то предела, как оба цепенели, замыкаясь в себе.

Она сдала анализы в клинике, заставила сдать и Диму. Результаты оказались удивительными – у обоих все в полном порядке. Тайком от Димы она даже записалась на прием к сексопатологу. Но ничего утешительного не услышала. Доктор, худощавая женщина лет пятидесяти, лишь кивнула, выслушав ее сбивчивый рассказ. «Не корите себя, - мягко сказала она Лене, - Ваш организм ни в чем не виноват». Лена всхлипнула, сидя в кресле с продавленным дермантином. Ей почему-то казалось, что именно ее организм во всем и виноват. Что проклятые гормоны спят вместо того, чтобы делать всю работу. Что она набрала четыре килограмма за последний год, и Дима попросту не находит ее сексуальной. Что у него есть другая, то-то молодая сопливая стажерка с работы шлет ему смайлики. Что…

Доктор мягко погладила ее по руке.

«У наших примитивных предков соитие было примитивным механизмом, почти не требующим никаких условий, кроме двух половозрелых партнеров, готовых к коитусу. Вы знаете, что произошло потом. Спасаясь от загрязнений и генетических болезней, нам пришлось изменить его, чтобы защитить свой генофонд и возможность продолжения рода. Механизм пришлось… усовершенствовать. Мужчина в этом механизме – ингибитор любовной реакции. Если он не обладает достаточным запасом тепла и уверенности, реакция попросту не начнется. Ваши собственные гормоны – это не игрушечные солдатики, которые бросаются в бой по команде, они лишь отзываются… откликаются на импульс. Но сигнал должен исходить от него. Возможно, ваш партнер не созрел для серьезных отношений. Хотите добрый совет, моя милая? Не давите на него. Каждому плоду нужно время, чтобы созреть. Не изображайте ожидание, точно посетительница ресторана, которой всё не несут заказанное жаркое, это лишь нервирует. Запаситесь терпением и окружите его домашним уютом. Он должен поверить вам. И только тогда…»

Она старалась. Старалась окружить его домашним теплом изо всех сил. Пекла ему сырники с изюмом, хотя сама его не выносила. Покупала на рынке мед в стеклянных банках (Катюха как-то сказала, что мед запускает в мужском организме любовные силы). По вечерам зажигала ароматическую лампу и делала ему массаж, с удовольствием разминая крепкие мускулистые плечи. И… ничего. Дима приходил с работы. Целовал ее в губы, так глубоко, что перехватывало дух, хвалил сырники, с удовольствием подставлял спину для массажа. Если грустила – сам делался смурным и старался угодить ей во всем. Мог часами баюкать ее на руках, когда она хандрила. Но… на этом и все.

Плод не созрел.

Она не раз пыталась растормошить его — поцелуями, лаской, молчаливой близостью под пледом, легкой сутолокой рук в темноте. Но каждый раз, когда он тянулся к ней чуть глубже, чуть доверчивей, будто бы сигнализируя о готовности, ее собственное тело вдруг предательски обмякало, делаясь в его объятьях вялым и вязким как кусок непропечённого теста. Она жаждала этой близости, но в последний миг инстинктивно отстранялась, будто знала: стоит только начать, и обратной дороги не будет… А он не настаивал. Наверное, тоже боялся.

Может, нам и не надо, однажды тоскливо подумала она, глядя какую-то кулинарную передачу по «РТР». На экране повар сильными руками рвал податливую, немного кровоточащую куриную мякоть. Может, у нас и нет таких потребностей?.. Ведь бывает же так. И ничего, живут люди. Да, без детей, ну так что же…

— Дим, — однажды спросила она его, когда он, стоя на кухне, жарил картошку, — Что мы себе вообще думаем, а? Тебе уже скоро тридцать. В нас ведь скоро начнут пальцами тыкать…

Она видела, как мгновенно окаменела его спина. Большая, твердая, надежная спина, к которой она столько раз прижималась, ощущая себя под ее защитой.

— Почему ты спрашиваешь? – сухо отозвался он, не повернувшись, - График горит?

— Ничего у меня не горит, - вяло сказала она, и это было правдой – давно отгорело, - Просто, ну… Определиться.

— Определиться, значит… - пробормотал Дима, вяло перемешивая картошку, - Вот как…

— Это же природа. Инстинкты.

— Инстинкты… У насекомых тоже – инстинкты.

— Дим…

Он раздраженно перемешал картошку, уронив на плиту несколько румяных ломтиков.

— А может, меня инстинкты не в ту сторону зовут, а? Я ведь так мотоцикл себе не купил. Собирался, откладывал… В Питер хотели съездить весной, помнишь, а? Просто сесть в поезд и поехать. По улицам бродить, шаверму есть. Доминикана… А теперь, выходит, инстинкты? Пора уже, значит?

— Дим…

— У тебя что, график горит?

— Да нет, я просто…

— Изголодалась? — Дима невесело усмехнулся. На щеке у него повисло перышко подгоревшего лука, но Лена не засмеялась, - Понимаю. Природа.

Ей захотелось взять лопаточку и ударить его по голове. Но она этого не сделала. Села и стала без всякого аппетита есть картошку. Картошка была пересоленной, но она ничего не сказала.

Иногда – раз в пару месяцев – подруги вытаскивали ее на «девичник», но беззаботный девичий щебет, скрашенный «мартини», все чаще казался ей куриным квохчанием рано постаревших наседок. Света, когда-то мечтавшая разъезжать по тайге с геологическими партиями и покорять горы, стала домохозяйкой. Дважды побывавшая замужем, она самостоятельно растила двух прелестных малышей, которые казались Лене парочкой злых фокстерьеров, до гор ли… Катюха воспитывала первенца и, хоть тот не причинял ей больших хлопот, вынуждена была изображать из себя бизнес-леди – муж оставил ей небольшой бизнес в сфере автострахования, который съедал прорву времени и сил. Даже шебутная Настя, которая когда-то клялась, что до тридцати даже не подумает о семье, щеголяла округлившимся животом. Забыв про феминизм и аюр-веду, она хлопотала над семейным гнездышком, часами выбирая обои и плинтуса, ничуть не смущенная тем, что строит его лишь для себя и своего ребенка. Ее муж, банкир, оставил ей такое состояние, что она могла не беспокоиться о насущном до конца своих дней.

Лену утешали. Лене наливали добавочную порцию «мартини», чтоб развеселить. Лене тайком показывали фото молодых красавчиков, выглядевших аппетитно и сочно, как свежеподжаренные сосиски. Лене рассказывали удивительные случаи из жизни подруг, которые уже было смирились с жизнью старых дев, однако… Она с хохотом отбивалась от всех предложений, но когда возвращалась домой и слышала доносившийся из спальни негромкий храп Димы, долго ревела, сидя на балконе, втягивая в себя сигареты одну за другой…

Дима быстро продвигался по службе. Будучи женатым, он стремительно обходил своих холостых коллег, получая повышение за повышением. Начальники, в большинстве своем сухие одинокие бобыли, сами давно поставившие крест на семейной жизни, охотно продвигали его по карьерной лестнице, закрывая глаза на редкие промахи. Как «семейному» ему многое прощалось. К двадцати семи он сам уже был начальником департамента.

Они переехали в новый дом, прекрасный светлый новострой на Фокина – к тому моменту они уже могли себе это позволить. Дима много работал, да и она не собиралась киснуть в четырех стенах – писала дипломные работы, вела занятия, помогала нескольким компаниям с аудитом… Но они оба оказались весьма смущены, когда обнаружили, что их новый дом едва ли не наполовину заселен молодыми мамами, чьи квартиры были оплачены материнским капиталом. Детские крики доносились со двора целый день напролет, отчего казалось, что они окружены гомонящей птичьей стаей, возле лифта каждое утро выстраивались вереницы из детских колясок, а лавочки возле подъезда оказались оккупированы в любое время суток безмятежными молодыми мамами с их кричащими свертками.

Поначалу их приняли радушно.

Молодые мамы всячески опекали их, делясь сахаром, сплетнями и советами, с нежностью поглядывали на Ленин живот, отпускали Диме какие-то двусмысленные шуточки, от которых у нее начинался нервный тик. Но с течением времени на них начали коситься. Лена все чаще ловила на себе настороженные взгляды, а появление Димы и вовсе сопровождалось во дворе напряженным шепотом. Некоторые даже перестали с ними здороваться. Сахаром с ними тоже больше не делились.

Мама долгое время делала вид, будто не тревожится за нее, и даже с напускной мудростью утверждала, что семейные отношения дочери ее не касаются, мол, лишь бы были счастливы оба. Но всякий раз, навещая ее, Лена ловила на себе ее кисловатый, как старое варенье, взгляд.

«Слушай, - однажды не выдержала мама, когда они, посмотрев очередную серию турецкого сериала, пили кофе в гостиной, - Я все понимаю. Карьера там, независимость. Я не ханжа и не собираюсь лезть в ваши отношения. Но ведь…» Она говорила долго и трогательно. О будущем, о котором надо задуматься. О природе и продолжении рода. О том, что это, в конце концов, неприлично… Надо же понимать… Надо же чувствовать… Ее слова казались Лене деловитым лязгом железнодорожных колес, грохочущих по единому, раз и навсегда заведенному, маршруту. «Мы сами решим, когда придет время, - ответила она, чуть более резко, чем следовало, подпустив в голос холодка, - Диме в следующем году обещают место регионального директора, мы хотим немного подождать. Ребенок должен быть обеспечен». «Да куда ж уже ждать! – вырвалось у матери, - Так всю жизнь прождете! Сколько ему? Тридцать?» «Двадцать девять». «Вот видишь! И тебе уже двадцать семь. Хочешь ждать до старости? Это же генетика, Ленок, ты не ее, ты себя обмануть пытаешься!..» Она холодно поблагодарила за участие и с тех пор навещала ее не чаще раза в месяц, а когда навещала, старалась делать это без Димы, одна. Очень уж неприятно было ловить материнские взгляды, направленные в его сторону, оценивающие, словно он был куском бифштекса…

Лена вздохнула, переворачивая пальцами глянцевые страницы, помнящие еще ее детскую руку. Мудрая книга ничего не знала обо всем этом. Следующий раздел после «Поговорим про ЭТО» назывался «Сама себе декоратор» и был посвящен тому, как обставить комнату, следом шел «О полезном и не полезном» - о рационе и питании, потом – «Что тебе расскажут звезды» - гадания, астрология, карточные пасьянсы. Да и что толкового может поведать книга, купленная за шесть тысяч рублей с безвестного привокзального лотка?..

Дима в последнее время редко звонил ей с работы, у него всегда находилось много дел, и даже когда звонил, голос у него был сухой, спокойный, какой-то рабочий. Они даже перестали обмениваться нежностями по телефону, как когда-то. Не было необходимости. Но в этот раз… Когда он спросил про планы на выходные, у Лены внутри будто звякнул какой-то беспокойный звоночек. Это был голос того самого Димы, который готовил романтический ужин из курицы с апельсинами, так неуклюже подбирал ей кольцо, отважно спасал ее от холодильника.

К тому же, у нее сегодня второй день овуляции. Дима, конечно, помнит об этом, у него наверняка есть календарик в телефоне, так что… Глупо думать, но… Нет, ерунда. Она просто принимает воображаемое за действительное. Но ведь…

Лена хмыкнула и поставила книгу обратно на полку, в компанию к трем угрюмым мушкетерам и ветреной Анжелике, маркизе ангелов.

Наверное, лучше все-таки взяться за кроссворды, чтоб скоротать время.

***

Дима вернулся на полчаса раньше обычного, а когда вошел, Лена ощутила предательскую дрожь ног, едва только увидев его лицо. Она сама не могла бы сказать, что в нем переменилось. Как будто бы ничего нового. Может, дело было в том, что ничего нового и не было, просто исчезло что-то старое, наносное, к чему она уже давно привыкла за годы совместной жизни. Словно кто-то прошелся водой из шланга по каменному лицу на фронтоне, смыв с него кирпичную крошку, голубиный помет и уличную пыль. Взгляд… У него сделался какой-то другой взгляд.

— Хватай чемоданы, мать! — усмехнулся он, поцеловав ее в щеку тяжелым, пахнущим ментоловой жвачкой и табаком, поцелуем, — Доставай свои самые шикарные тряпки. Через полчаса чтобы стояла как штык. Мы едем в «Отраду» на все выходные.

Лена едва сдержала восторженный визг. «Отрада» - лучший пансионат на всем Амурском заливе. Одни сутки там обходятся столько, что они с Димой несколько раз прикидывали, но так и не решились. А тут…

— Мой тучный верблюд… — выдавила она из себя, — Тебя все-таки сделали? Региональным?..

Дима покачал головой. Он был из рано седеющих, на висках у него уже виднелись покрытые инеем волоски, которые ничуть его не старили. Умеют же некоторые люди седеть, с завистью думала Лена.

— К черту регионального. Едем.

Они поехали. Лена, всегда считавшая себя спокойной и рассудительной женщиной, металась, точно беспокойная летняя стрекоза. Хватала какие-то платья, парео, шарфы, кидала в чемодан, бегала из комнаты в комнату. Накидала в три раза больше, чем необходимо, захватив кучу ненужных вещей. Зубная щетка! Депилятор! Маникюрный набор! Потом они с Димой наспех выпили шампанского – оно показалось сладким, как в молодости, еще более вкусным, когда пьешь сидя на чемоданах…

Только в машине, когда Дима озабоченно проверял масло, Лена ощутила запоздалую дрожь. Это было не в характере Димы, так срываться. Обычно он все планировал заблаговременно, она даже шутила, что ему надо одиннадцать месяцев, чтоб распланировать Новый год, но тут… Возможно, у него в душе что-то сдвинулось, подумала она. Сложный механизм. Ингибитор любовной реакции…

Море в Амурском заливе пахло особенным образом, солью и водорослями, запах, которого она никогда не ощущала в городе. Она пила этот воздух как шампанское, дерзко и много, так что под конец поездки едва стояла на ногах. А может, не от воздуха. Может, оттого, как посматривал на нее сидящий за рулем Дима. В его взгляде не было страсти, но было кое-что другое – умиротворенное, немного печальное. У его улыбки был немного неестественный, незнакомый, оттенок. Словно это была не его собственная улыбка, а чужая, которую он одолжил в фото-ателье…

Неужели все-таки?.. Она ощутила сладкую горечь на языке. Тревогу пополам с нахлынувшей нежностью. Наверное, это запоздавшие гормоны, так долго спавшие, брали свое. Ей вдруг захотелось остановить машину. До скрипа зубов. Схватить его за руку, придержать, приказать разворачиваться – и к черту все. Инстинкты – у насекомых.

Не приказала. Сидела на пассажирском сиденье, сжавшись не то от ужаса, не то от восторга, глотая мелкими глотками воздух. В груди жгло — не боль и не радость, а что-то среднее, похожее на слабость после долгого голода. Она в самом деле ощутила, что голодна. Словно все эти годы недосказанности и неизвестности пили из нее соки, оставляя одну оболочку.

Это испугало ее. Так, что она почти не запомнила, как они приехали. Помнила только скрип песка под ногами и крепкую руку, поддерживающую ее. Дом, который они сняли, оказался большим, но милым, прекрасно обставленным. Так что она даже ощутила легкий ужас, попытавшись представить, во сколько это обошлось. Два этажа, мансарда, погребок, две ванные комнаты, сауна… В таком доме, наверное, можно прожить целый год, если запастить продуктами.

Дима не позволил ей отдохнуть после приезда, сразу повел в ресторан. И не в какой-нибудь, а в «Эстраду», самый роскошный на всем побережье. Она надела оливковое шелковое платье, которое он подарил ей года три назад, он – свой старый свадебный костюм, немного пахнущий нафталином, но все еще безупречно сидящий. Внимательные официанты, похожие на пингвинов, отвели их к лучшему столику на террасе, над которым шелестели ветви акаций. Столовые приборы были завернуты в белоснежные салфетки, в большой вазе со льдом обнаружилась бутылка вина – того, которое она всегда мечтала попробовать, но никогда не решалась.

Дима выглядел торжественным и вместе с тем растерянным, если бы не костюм да ранняя седина в висках, его можно было бы принять за мальчишку перед первым экзаменом. У него даже дрожали пальцы, когда он усаживал ее за стол. Он не знал, как это делать и беспокоился, что сделает что-то не то. От нежности у нее защемило сердце – словно в него загнали две дюжины острых сосновых заноз…

— Дим…

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не сейчас, моя нежная выхухоль. У меня с голодухи живот подводит.

Он заказал себе целую гору еды – томленую говядину на кости с соусом демиглас, каре ягненка с розмарином и чесночным маслом, утиную грудку с карамелизованными яблоками, говяжий тартар с гренками, пасту карбонара с панчеттой и пармезаном… Она хотела заказать себе того же, однако он мягко перехватил ее руку, тянущуюся к меню.

— Я думаю, тебе сегодня не стоит наедаться. Оставь немного места.

И тогда она все поняла.

В книге «Я – женщина» писали, что не рекомендуется делать ЭТО на полный желудок. Едва ли Дима читал эту книгу. Он просто был предусмотрителен – как всегда.

Плод вызрел. Дима решился.

Лена ощутила в горле ком, похожий на шарик мятного мороженого. Слез не было, но в глазах предательски защипало.

— Дима… — прошептала она, безотчетно комкая салфетку, — Мы же договаривались… Ты не обязан.

Он поднял глаза.

— А сколько можно еще тянуть? Я ведь всё понимаю. Инстинкты.

Она стиснула черенок вилки, борясь с желанием всадить ее в стол.

— И ты так просто…

Он улыбнулся.

— Возьми себя в руки, дочь самурая. Мы оба знаем, как всё устроено, так? Я больше не хочу мучить тебя. Всё решено. Нельзя больше тянуть. Это будет глупо и… Ты заслужила это. Кроме того… Это ведь большое удовольствие, так ведь? Я читал. Видел ролики. Говорят, в этот момент не испытываешь страха. Организм высвобождает колоссальное количество гормонов. Бум! Эйфория, как от коктейля из чистого счастья. Многие даже не понимают, что происходит.

Ей захотелось расплакаться, взять его за руку и утащить прочь. Вернуться домой, уронить его на диван, самой упасть рядом. Сопеть ему в подмышку, чувствуя щекотку от волос в носу. Отругать за неподстриженные ногти. Подстричь самой. Приготовить печенье… Но Дима улыбнулся ей – и страхи, шипя, точно змеи, заползли обратно, в холодный темный подпол души.

— Ну что ты, Ленк. Я же понимаю. Природа.

— Это не природа, — прошептала она, испытывая отвращение к самой себе, — Это мы сотворили с собой, когда поняли, что никак иначе не обмануть генетику. Наше лекарство от вымирания. Наш маленький гадкий секрет.

Дима пожал плечами.

— Ну, когда-нибудь, наверное, мы придумаем, как сделать все обратно. А пока…

Она ела, не чувствуя вкуса. Севиче из дорадо с лимонным соком. Зеленый салат с киноа. Креветки на пару. Еще какие-то вкусные маленькие штучки, похожие на бобы с зеленью. Все было легкое, почти не оставлявшее тяжести в желудке, когда они встали из-за стола, она ощутила, что ничуть не утолила голода, даже напротив. Голод как будто бы стал сильнее.

Он ел жадно и много, словно собирался наесться на всю жизнь. От Лены не укрылось то, как Дима украдкой кинул в рот пару голубых таблеток из пластиковой упаковки. Она сделала вид, что не заметила. Наверное, он не доверял инстинктам и хотел, чтобы все получилось наверняка. Решил подстраховаться. Так на него похоже…

После ужина они долго бродили вдоль темной полосы прибоя, утопая по щиколотку в ковре из выброшенных на берег водорослей. Дима показывал ей небо, постоянно путая созвездия. Они пили шампанское с уличным музыкантом, игравшим блюз на саксофоне. Дима становился все более сонным, словно его разморило от ужина и усталости. Он постоянно щурился, как если бы зрение отказывало ему, часто спотыкался и много беспричинно смеялся. Походка стала покачивающейся, иногда ей приходилось самой брать его под руку.

— Я зря боялся, — прошептал он ей, когда они целовались, сидя на огромном валуне посреди ночного пляжа, — Это совсем не страшно. Даже… приятно. Такие теплые ощущения… Воздух поёт. Я… Я несу чушь, да? Не обращай внимания. Я просто хочу, чтобы ты знала – мне не страшно. Ни капельки не страшно, даже напротив.

Когда они вернулись в дом, он уже был похож на сомнамбулу. Хихикал, пошатывался, закатывал глаза. Пытаясь снять с него куртку, Лена малодушно подумала, что всё еще можно остановить. Бросить его на диван в гостиной, заставить проспаться, утром, наверное, он отойдет. Но…

Но она уже чувствовала пробуждение в себе новых чувств. Сильных, незнакомых, очень голодных. Напоминающих страсть, но с новым, никогда прежде не испытанным оттенком. Нетерпеливых. Жадно целуя Диму, она с ужасом ощущала, что ее губы делаются еще более жадными, чем обычно, а зубы начинают зудеть. Гормоны никуда не делись. Они брали свое, высвобождая из ее тела потоки страсти, которых она сама от себя не ожидала. Ее движения стали стремительнее, гибче, сильнее. Требовательнее. Наверное, так ощущает себя маленькая хищная оса, празднуя победу над огромным противником.

Она толкнула его, заставив упасть на диван, и он упал, почти не сопротивляясь, с каким-то странным детским восторгом, будто эта новая игра захватила его. Под её пальцами он дрожал — совсем незаметно, но она ощущала эту дрожь, как зов. И она поняла: больше нельзя останавливаться. Всё уже решено.

Лена навалилась на него сверху, жадно целуя. Она сама не заметила, как поцелуй превратился в укус, лишь с опозданием услышала негромкий вскрик Димы и только тогда ощутила во рту привкус чужой крови. Она думала, что ее стошнит, но нет – она мгновенно проглотила ее и лишь затем ощутила слабый запоздалый приступ тошноты. Димина кровь оказалась сладкой, как хорошее вино. Сытной. Чистой.

Забывшись, она укусила его вновь – кажется, куда-то в район ключицы, потому что зубы проскрежетали по кости. И еще раз. Еще. У него была нежная мягкая кожа, отдающая фруктовым гелем для душа. Дима попытался отстранить ее, но двигался так вяло, что его сопротивление выглядело ненастоящим. Наверное, его тело машинально реагировало, не полностью оглушенное действием гормонов. Но с каждым мигом даже это сопротивление делалось все более слабым, пока вовсе не сошло на нет. Задыхаясь одновременно от ужаса и восторга, она покрывала укусами его бугрящуюся грудь, шею, щеки. Его слабые стоны возбуждали.

— Я… Покрывало забыли, — слабо пробормотал Дима, барахтаясь под ней, — Я приготовил там на полу… целлофан… Забрызгаешь все… химчистка…

Он словно… подыгрывал ей. Растворялся в ее остервенелых ласках, щедро отдавая себя. Ритмично содрогался на кровати, не мешая ей пировать, лишь возбуждая аппетит. Она даже не заметила, когда он вошел в нее. Это движение не родило в ней ни боли, ни удовольствия, но еще больше распалило голод, рвущийся наружу, превратив ее в стонущую, ревущую фурию. Теперь они были единым целым – ревущим, стонущим, жадно пожирающим само себя.

Больше. Больше. Еще.

— Там… внизу… холодильник. Это номер для новобрачных. Хороший холодильник, двухкамерный. Спрячь, что останется… Хватит на… на несколько дней.

Она остервенело укусила его, еще сильнее, с волнением обнаружив во рту волокнистый кусочек, напоминающий филе тунца. Дима вскрикнул, но совсем негромко. Кажется, это была его губа. Лена не позволила себе задуматься об этом. Сейчас, когда ее телом управляли животные инстинкты, все мысли сделались похожими на шепот нерадивого суфлера – какое-то нечленораздельное бормотание в подкорке.

Мой благочестивый олень, подумала она. Мой божественный краб. О-о-ооо.

- Всё… всё правильно, - внезапно произнес Дима, но каким-то сонным голосом, - Не стыдись, не стесняйся. Мне не больно. Я принял на всякий обезболивающее, но… Ох. Нет, все в порядке. В порядке. Продолжай…

Она впилась в его грудь, сладострастно ощущая зубами ее упругую волокнистую структуру. Она больше не сдерживалась. Впивалась зубами изо всех сил, с удовлетворением слыша треск кожи. Дима ворочался на окровавленной кровати, нечленораздельно бормоча. Собственная кровь, хлещущая вокруг, не пугала его, напротив, он улыбался – даже когда она случайно вцепившись ему в щеку, оторвала ее, обнажив белую кость челюсти. Ему словно сделали инъекцию чистого счастья, отчего он блаженно постанывал, поворачиваясь так, чтобы, с одной стороны, не выходить из нее, с другой, дать ей возможность дотянутся до самых мясистых и сочных кусков.

— Я… Я всё закончил дома… — пробормотал он, — Бумаги оформлены… Нотариус… Завещание… Всё успел.

Он бормотал что-то еще, но Лена не слушала. Чавкая и давясь, она пировала над его животом, изогнувшись, словно гаргулья, вырывая оттуда сизые, лиловые и серые связки внутренностей.

Упоительно. Вкусно. Божественно.

Куда лучше, чем курица с апельсинами.

Не в силах сдерживаться, она откусила его ухо и проглотила прежде, чем успела прожевать.

Лена нависала над ним, вжавшись коленями в его бёдра, и рвала зубами кожу на груди, не разбирая, где соски, где кость, где тонкий хрящ. Горячая, тягучая кровь стекала по её подбородку, капала на шею, на грудь, сбегала по животу. Она не вытиралась — ей это было неважно.

Дима вдруг застонал. Не от боли, к тому моменту он ее не ощущал. От чего-то другого.

— Забыл… забыл сказать, — слабо пробормотал он, — Я тут подумал… Мы так упорно называли себя венцом эволюции… Самым благородным из всех существ…

Он тяжело сглотнул, захлебываясь собственной кровью.

Но столкнувшись с угрозой вымирания, мы мгновенно приняли… новые правила игры. Так легко, словно переодели осеннюю куртку… Обзавелись безжалостностью богомолов, легко вплетя ее в свой… культурный код. Это даже… забавно… в некотором… роде.

Растерзанный, истекающий кровью, покрытый бахромой из разорванной кожи, он походил на тряпичную куклу, побывавшую в зубах у собаки, но глаза у него оставались чисты и, как будто, даже безмятежны.

— Может… Мы никогда и не были людьми. Может, мы всегда были… эволюционировавшими насекомыми – жадными, целеустремленными… готовыми слепо пожирать друг друга и…

Он замолчал – она с хрустом перегрызла его голосовые связки.

В какой-то момент он кончил, но она и этого не почувствовала – его наполовину выпотрошенное тело к тому моменту уже содрогалось в беспорядочных судорогах, так что маленький ручеек ничего не решил. Лена, урча от удовольствия, сожрала то, из чего он вытек. Теперь, когда процесс оплодотворения был завершен, инстинкты позволяли это.

Она ощущала сладкий, пьянящий жар, струящийся от каждого укуса, от каждого клочка плоти, застревающего между зубов. С каждым рвущимся сухожилием в её нутре разгорался огонь — не страсти, а голода, первобытного, звериного.

Дима дернулся ещё раз, последним усилием. Нога подскочила, как у лягушки, которую ударили током. Лена лишь зашипела, впиваясь зубами в его плечо, ощущая, как хрустит под кожей тонкая кость. Она трясла головой, как бешеный зверь, не в силах остановиться. Слюна смешивалась с кровью, образуя на губах вязкую пену. Её пальцы впивались в бока Димы, ища точку опоры в скользкой, тёплой мякоти.

Насытиться. Насытиться. До конца.

Теперь он был не любовником, не другом — а источником. Мясом. Топливом. Теплом для будущей жизни, растущей внутри неё.

***

Она пришла в себя лишь под утро. Сыто отрыгнула, ощупывая чудовищно разбухший живот, испытывая легкое отвращение к себе, но вместе с тем и удовлетворение. Много первоклассного хорошего белка. Ценные элементы для их будущего ребенка.

Выпотрошенное тело Димы лежало у стены, на побуревших простынях, бессильно завалившись, нелепо указывая в сторону наполовину отгрызенной рукой. Глаз у него больше не было, должно быть, забывшись, она высосала их и проглотила.

Лена отвернулась, чтобы не смотреть на него. Сердце сжалось — но не от горя, а от странной, стыдливой благодарности. Всё было правильно. Всё произошло, как предписано природой. Он отдал себя добровольно, сделав щедрый вклад в создание будущей семьи. Она уже решила, что поставит его фото на центральную полку в гостиной, и уже знала, какое выберет.

В этой мысли, как ни странно, было что-то успокаивающее.

Дима не солгал, он в самом деле все подготовил. Во второй комнате обнаружился большой двухкамерный «Филлипс», превосходно подходящий по размеру. Это означало запас пищи по меньшей мере на три дня. Хорошо. Ребенок вырастет здоровым.

Лена улыбнулась – себе, ребенку и зарождающемуся теплому дню.

Мясной

Мы договорились встретиться на станции «Парк культуры» ровно в десять, но Инга, конечно, появляется без четверти одиннадцать. Она всегда и всюду опаздывала, сколько я ее помню. Даже если ставила четыре будильника. Мы еще шутили, что если разразится Страшный Суд, она явится к тому моменту, когда ангелы будут тушить свечи и запирать кабинеты. Мы… Я пытаюсь вспомнить какую-нибудь шутку той поры, но ничего не вспоминаю и просто целую ее в щеку.

Она вздрагивает от неожиданности. У нее сухая прохладная кожа. И сама она сухая и холодная, как брикет собачьего корма. Мне делается жутковато, когда я обнимаю ее. Волосы – грязные, свисающие бесцветными водорослями. Глаза – холодные серые камешки. Равнодушно-сонное выражение на лице. Я догадывался, что увижу ее такой, но все равно мне больно ее видеть.

А ей, должно быть, больно видеть меня.

По крайней мере, я отчетливо вижу, как по обмякшему бледному лицу Инги пробегает короткая мимическая судорога – должно быть, она подыскивает слова, которые не обидят меня слишком сильно. Как странно, подумал я, раньше нам с ней не приходилось подыскивать слов…

Мы дурачились и шутили у всех на виду. Придумывали смешные словечки, которыми награждали друг друга, и поговорки, понятные только нам двоим. А сейчас стоим и смотрим друг на друга, ощущая ужасную неловкость, похожие не на любовников, а на двух потрепанных жизнью бизнес-партнеров, с опаской приглядывающихся друг к другу.

Она в AR-режиме, напоминаю я себе, в мире дополненной реальности, который заботливо раскрашен, подчищен и подправлен талантливыми художниками и всемогущими алгоритмами. В этом мире я, должно быть, выгляжу бледной невыразительной тенью.

Привет, Андрей.

— Привет.

— Ты изменился. Выглядишь как…

Я вяло улыбаюсь.

— Как призрак?

Она кивает. Осторожно, точно боится, что голова оторвется от шеи. Не потому, что хочет пощадить мои чувства, просто отвыкла от подобного рода движений. В AR не кивают – архаизм. Достаточно короткого мысленного импульса, чтобы послать собеседнику сложно устроенную анимированную картинку, хохочущий трехмерный смайлик или целую идеограмму, сотканную кропотливыми машинными алгоритмами.

— Да. Как призрак.

В мире дополненной реальности, где все сияет неоновыми красками, сверкающей инфографикой и поясняющими значками, я, верно, выгляжу чужеродно и пугающе. Меня не укрывают скины и деловитые алгоритмы, я не излучаю во внешний мир тысячи разноцветных сигналов, описывающих мое настроение, любимую музыку, предпочтения в сексе и вкусовые пристрастия. Прохожие на станции вздрагивают, когда я попадаю в их поле зрения, и стараются обойти меня по широкой дуге. Мое присутствие явно их не радует. Можно подумать, что они слишком хорошо воспитаны, чтобы выразить свое раздражение, но я знаю, что они не пытаются себя сдерживать. Невидимый эфир вокруг меня наверняка кипит гневными репликами и саркастичными замечаниями.

«Осторожно, здесь идиот».

«Чертов фрик!»

«Мясной извращенец».

«Кто-нибудь, накиньте тряпку ему на лицо. Мне не по себе, когда он таращится».

«Неподключенный. Не подходите к нему. Он или педофил, или сектант»

Они не видят моего статуса, моего настроения, моего положения и общественных заслуг. Я для них сродни мясному айбергу, нарушающему идеально выстроенные навигационные пути. Непредсказуемый кусок протоплазмы, загромождающий пространство. Мне сложно представить, чего стоило Инге подойти ко мне и заговорить, более того, вытерпеть мой поцелуй.

— Тиммичил… Мне так жаль… - она кладет руку мне на плечо. Неумело, как это впервые делают люди, ухаживающие за инвалидом, - Как ты? Было очень больно?

— Нет. Не очень. Я же был под анестезией.

— Гого-глитч! Как это называется? Ты говорил, но я не запомнила названия…

— Височная эпилепсия. Случается у одного человека из восьмидесяти тысяч.

— Это…

— Нет, — я улыбаюсь, — Это не заразно. Началось неделю назад. Какие-то странные запахи, галлюцинации, сбоящие скрипты… У продавщицы в «Пятерочке» вдруг оказалось лицо дяди Славы. Мой кот… мой виртуальный кот вмерз в стену и ужасно кричал. Дождь выглядел как потоки острых пикселей, это сводило меня с ума. Оконные стекла стали непрозрачными. У многих людей не отрисовывались ноги, другие несли какую-то чушь… Я чуть не сошел с ума… К счастью, на томографии заметили воспаление нейронной ткани в правой височной доле. Как раз там, где стоит AR-модуль. Врачи сказали, что его придется удалить. Если я, конечно, не хочу остаток жизни провести в инвалидном кресле. И… вот.

— #staystrong #mylostboy #sadsignal

Я качаю головой.

— Я больше не распознаю хештеги, извини…

Ей требуется некоторое время, чтобы переключиться. Наверное, подключает дополнительные словари и тезаурусы.

— О-о-оо… Лоли-флип! Какой кошмар. Бедный, бедный, бедный…

Наверное, я ожидал, что она проявит сочувствие – если не лицом, то голосом, однако Инга остается прежней, сухой и холодной, глаза глядят равнодушно, будто бы сквозь меня.

Она переживает, объясняю я сам себе. Просто она привыкла выражать свои эмоции в AR, как это делают все нормальные люди, в мире augmented reality, где услужливые алгоритмы помогают нам общаться. Наверняка сейчас она излучает в пространство тысячи сигналов боли, отчаянья и сочувствия. Анимированные картинки с грустными ангелами. Черные тучи, окутанные грозовым разрядами. Звенящая вокруг нее тревожная музыка в стиле emo-shoegaze. Возможно, она выбрала Quannnic — “life imitates life”. Раньше она часто ее ставила, когда грустила.

Жаль, что я всего этого не вижу. Я выкинут из цифрового мира, мои глаза отныне – небольшие стекловидные шарики, заточенные в черепе, я больше не вижу ни скриптов, ни анимаций, ни даже скинов, которые люди надевают на себя, одну только голую шероховатую поверхность ничем не приукрашенного мира. И этот мир, по правде сказать, до чертиков меня пугает. Я не привык к нему. Он кажется мне чужим, словно что-то холодное и сухое выпило из него все соки. Но я пытаюсь. Пытаюсь научиться в нем жить.

Инга неожиданно обнимает меня. Она делает это очень неловко, неумело, как человек, не успевший привыкнуть обращаться с собственными телом, но я очень благодарен ей даже за это. Раньше мы редко обнимались. Не испытывали нужды. Мы обменивались анимированными аурами, парящими фракталами эмоций, нежными скриптами, сияющими метафорами, почти не прикасаясь друг к другу. Зачем? Процесс обмена анимированными мыслями куда более интимный, чем ерзанье одного куска мяса по другому, рождающее только зуд кожи. Если я пытался положить руку ей на плечо, Инга отвечала картинкой с шипящей змеей или отправляла короткую анимацию, на которой она, похожая на милую человекоподобную кошечку из мультфильма, отгрызает мне голову.

Мясная любовь – самая примитивная форма привязанности. Грубая, нелепая, унизительно биологическая. Ее часто пародируют в мемах, изображая двух обезьяноподобных идиотов, потных, несимметричных, елозящих друг по другу и издающих странные звуки. Бывало, я нарочно отправлял ей подобные картинки, желая уколоть, зная, что она этого не любит. Но сейчас… Она обняла меня. Сама. По своему почину.

Возможно, все не так плохо, думаю я. Возможно, я зря опасался. Возможно, мы, жители двух миров, сможем сохранить то, что было между нами – несмотря на то, что существуем в двух разных пластах реальности. Моя реальность – холодная и серая, наполненная молчащими людьми в одинаковой одежде, слепо бредущих и не смотрящих под ноги. Ее – разноцветная, пестрая, звенящая музыкой, наполненная сладкими ветрами и запахом корицы.

— Значит, ты больше…

— Да, — я киваю, — Отключен. Пожизненная экскоммуникация – так это называется.

— И ты…

— Нет. Я больше никогда не смогу поставить себе AR-модуль. Мозг не выдержит.

Инга прикусывает губу. Мне кажется, если я сосредоточусь, то увижу анимационную бурю, окружающую ее. Сверкающие молнии, тоскливые смайлики, злых мечущихся персонажей из аниме. Но я ничего этого не вижу, даже если буду всматриваться часами напролет, до рези в глазах. Я – мясной.

Она злится и кусает губы. Холодные глаза беспокойно ощупывают меня, словно пытаясь вытащить на свет знакомые ей скины, анимации и шаблоны. Раньше у нее были глаза цвета изумруда, лежащего в холодном ручье. Сейчас я замечаю, что они невыразительного серого цвета.

— Как неудобно так говорить… - произносит она наконец, - Такое глупое чувство… Этот блямкающий кусок мяса во рту…

— Язык.

— Да. Язык. Паппи-щит! Щекотно и… Неважно. Поставь у себя запах мимозы!

— Что?

— Я собираюсь сказать что-то трогательное, этому хорошо аккомпанирует запах мимозы, но я не знаю, как он у тебя включается! – Инга откашливается, - Знаешь, я долго думала об этом, когда ты написал, думала и решила, что… Мы с тобой оказались по разные стороны стены, Андрей. Мы разделены чудовищной преградой, для которой нет названия, но которая заставляет мое сердце кровоточить. Я люблю тебя и это чувство как звезда, пронзающая туман. Я не могу отвернуться от тебя, стереть все то, что нас связывает. Судьба искалечила тебя, Андрей, но я буду сильной. Я не позволю этому чувству угаснуть. Я буду сражаться за нашу любовь, даже если мое сердце будет разрываться на части. Даже если ты стал… таким. Мы сможем найти в себе силы и пройти через это испытание даже если будет больно. Мы… Потому что любовь – это не интерфейс, это великая сила, которая… Кхм… Под светом надежды бывают чудеса. Я… Ради той искры, что живет в нас и теплится, ради тех надежд…

Она поменяла нейро-ассистента, рассеянно думаю я. Раньше она использовала «Демосфена 3.0» для сложных речей – хорошая штука с огромным лексическим запасом и с меткими метафорами, но слабоватая по части романтики. Сейчас ей подсказывает кто-то другой. Возможно, она раскошелилась на «Крошку Ликурга» или «Андротион +» ради такого случая. А там одна подписка – семь тысяч в месяц…

Я пытаюсь поцеловать ее еще раз, но Инга вздрагивает.

— Нет. Пожалуйста. Не надо больше этих мясных штук, люди же смотрят…

Люди, снующие вокруг нас, смотрят исключительно перед собой. Кажется, они даже не замечают нашего присутствия. Но это в моем, мясном мире, косном и скудном, основанном на примитивной биологии. В AR-мире воздух вокруг нас наверняка звенит от колких замечаний, ехидных смайликов и мемов. Не удивлюсь, если кто-то уже начал запись, которая появится в вечерних стримах с надписью «Огонь. Буээ. Извращенцы на станции «Парк культуры».

Я покорно выпускаю Ингу из объятий.

Она машинально приглаживает волосы. Бесцветные, жидкие, ломкие, они совершенно в этом не нуждаются, но это здесь, в моем грубом мясном мире. В AR у нее роскошная каштановая шевелюра, на которую она каждый день по часу накладывала разнообразные фильтры, любуясь тем, как по-разному они струятся на ветру. TressFX, HairWorks, Strand-based simulation, NVIDIAFlow Hair… Иногда мне казалось, что в ее скрипт-косметичке по меньшей мере пять терабайт разнообразных эффектов. Но они все шли ей. Все без исключения.

Забавно вспомнить, мы даже ругались из-за этого. Не всерьез, конечно, просто подначивая друг друга. «Пока ты прогружаешь свою прическу, мир вокруг успевает трижды перерендериться». «Это лучше твоей ужасной бороды, — парировала она, — Такие бороды сейчас носят только НПС в инди-играх». «Это классика, детка!». «Это low-poly, нарисованное пакистанскими детьми. Когда я вижу ее, мне хочется стереть тебе всю библиотеку!..»

Я растерянно ощупываю свой подбородок. Да, у меня была борода, и роскошная. Но лучше не думать об этом сейчас…

Инга смотрит на меня немного выжидающе.

— Ну?

— Прости?

— Сквик-бласт! Не собираешься поставить мне лайк?

— Ты имеешь в виду…

Она досадливо дергает головой.

— Между прочим, я писала эту речь три часа. Про любовь и все… эти штуки. Знаешь, было очень непросто. Дело не в лайке, конечно, просто мог бы по крайней мере показать, что мои труды тебе не безразличны. Это очень важный фактор в отношениях. Но если ты собираешься…

Я вяло улыбаюсь. Щелкаю пальцами и стучу себя по правому виску.

— Я больше не могу ставить лайки, помнишь?

— Ох! Прости. Прости меня, я забыла! Это так глупо. Ну, пойдем скорее. Не хочу торчать на станции, как зависший скрипт.

— Пойдем. А куда?

Инга дергает плечом.

— Тебе надо развеяться после болезни. Лоуфи-пуп… Я знаю одно хорошее место. Флит-скрипт-пати у одного моего приятеля. Там будет много людей, музыка, вино… Давай забудем про твою болезнь на один вечер и просто… вспомним, как все было раньше.

Я покорно киваю.

— Не вопрос.

***

Спуститься в метро гораздо сложнее, чем я представлял.

С AR-модулем станции метро выглядели другими. Красивые, уютные, полные приятных ароматов и мягкой музыки, они напоминали LEGO-замки, хрустальные дворцы, пиратские корабли и хоббитские деревеньки. Сейчас я вижу их в истинном свете – большие темные дыры, полные затхлого воздуха, безмолвно пожирающие людей. Бетонные коридоры, облупленные стены, пронизывающий сквозняк, грязные пятна на плитке. Автомат по продаже проездных раньше был забавным роботом-трансформером с голосом Моргана Фримена, а сейчас – грязный ржавый ящик, облепленный жвачками и плевками.

После операции я ни разу не спускался в метро и даже сейчас, в обществе Инги, ощущаю вязкую, разлитую по телу неуверенность.

Смелее, подбадриваю я себя. Ты спускался туда тысячу раз. AR– это не всемогущая магия, меняющая мир, это всего лишь система дополненной реальности. Дополненной, слышишь? Просто тысячи маленьких скриптов и дизайнерских ухищрений, призванных подкрасить реальность там, где у нее выцветают краски. Просто…

Первое, что я вижу на станции – урну. Раньше она была забавным бегемотиком в полосатых штанах, который мило пританцовывал и кричал «Покорми меня! Мусор – это вкусно!». Особенно он любил пивные бутылки. Получив одну, он пускался в пляс, забавно задирая толстые ножки. Бывало, мы с Ингой нарочно запасались бутылками, чтоб от души покормить его. Сейчас это просто трухлявая жестяная бочка, полная окурков и какого-то гниющего тряпья. Запах от нее омерзительный. Над ней кружатся мухи – не те обычные мухи из AR, смешные крошки с мохнатыми мордочками, а самые настоящие, голодные, противно жужжащие. Как жаль, что я больше не могу поставить у себя аромат мимозы…

Время от времени я спотыкаюсь или путаю направление – свет тусклых ламп под грязным потолком никак не может заменить привычную мне систему навигации с анимированными стрелками, Инге то и дело приходится останавливаться, чтоб подождать меня. Она вздыхает, кусает губы, но все-таки ждет.

— Ты это нарочно? — спрашивает она всякий раз, когда я спотыкаюсь.

Нет, не нарочно.

Я просто забыл о том, что человеческие глаза – чертовски примитивный орган, воспринимающий информацию косно и с искажением. Лишенные поддержки AR, они норовят неверно оценить расстояние, не успевают подстроиться к резкой смене освещения, не выхватывают нужных ориентиров. Я чувствую себя слепым и хромым одновременно.

— Нет, не нарочно. Просто я… вижу теперь по-другому. Не так, как прочие. Без фильтров, без подсказок, без анимаций…

Инга сбивается на полушаге.

— Мяу-сплеш… Ты хочешь сказать, что не видишь указатель с забавными попугайчиками? — Инга останавливается, указывает в сторону арки. — Вон они, машут крылышками — там выход к станции.

— Я вижу облупленную табличку с едва различимыми буквами. "ВЫХОД 3". Ржавые болты и какой-то засохший налёт. Похоже на грибок.

— А лавочка? Спуки-спарк! Лавочка, сделанная из облаков?

— Старая железная скамья, заплеванная и обожженная.

Инга тяжело вздыхает. Словно вынуждена общаться с мальчишкой, который нарочно говорит гадости. Но внезапно улыбается. На ее сонном бледном лице улыбка выглядит ……

— Смотри, — шепчет она, — Там за колонной... Белый кролик из «Алисы в Стране Чудес». Кранч-патч! Или ты и его не видишь?

— Это крыса, Инга, — вздыхаю я, — Дохлая крыса.

Она стискивает зубы. Словно я назвал ее аватар дешевой подделкой, скачанной с китайского сайта.

— Как это гадко, Андрей… Я уверена, ты нарочно это придумываешь, чтобы позлить меня.

— Ну… — я пожимаю плечами. — Сначала мне в самом деле было страшно. Такое ощущение, словно тебя вышвырнули из теплой уютной каюты в бушующее ледяное море, полное тяжелых острых льдин. Но знаешь… Я начал понемногу справляться. Наверное, к этому можно привыкнуть, если… если захотеть.

Инга хмурится.

— Пинки-флоу! Скоро ты начнешь говорить как те конспирологи с форумов. О том, что AR – паутина лжи, подменяющая реальность, о фальшивых зеркалах…

Я чувствую во рту горечь, словно сожрал чертов букет мимоз.

— Ты даже не представляешь, сколько вокруг нас нарисованного, дополненного, — бормочу я, — Мы к этому привыкли, сжились так, что уже не замечаем, но…

— Довольно, — ледяным тоном роняет Инга, — Флиппи-баббл! Ты решил сделаться не просто мясным, ты решил стать мясным конспирологом?

Разговаривать сложно. Со всех сторон меня толкают острые плечи других людей, пытаясь найти Ингу, я натыкаюсь взглядом на чужие лица – бледные, невыразительные, сонные, с расфокусированным взглядом… Они точно видят белого кролика из «Алисы в Стране Чудес»…

Я поднимаю руки, сдаваясь. Ужасно неудобно делать это без анимации.

— Прости… Это все стресс. Уж можешь представить себе, как я себя чувствую после… этого.

Она смягчается.

— Просто… не говори всех этих гадостей вслух, хорошо? Хотя бы на людях. Глитчи-бум. Хотя бы при мне.

Я киваю.

— Договорились.

***

Я раньше не замечал, как тесно в вагонах метро. Иногда, когда мне надоедало читать, а Инге – щебетать с подругами по телефону, мы устраивали матч в настольный теннис, распаковывая из панели быстрого доступа теннисный стол, или забавлялись иным образом. Инга рисовала смешных зверей, скачущих по окнам и потолку, а я делал вид, что охочусь на них. Некоторые звери были похожи на меня самого, и потому было еще смешнее. Иногда мы раскрашивали вагон узорами. Она предпочитала гранатовый орнамент или арабески, я обычно малевал что в голову придет, но обычно получалось удивительно гармонично. По старой договоренности мы никогда не сохраняли этих узоров, позволяя вагону очиститься с нашим уходом, а потом начинали по новой…

Сейчас, чувствуя острые плечи пассажиров со всех сторон, я думаю лишь о том, как бы не отдавить кому-нибудь ног.

— Зачем ты кивала?

— Что? – Инге непривычно использовать слух, она морщится всякий раз, когда я заговариваю.

— Ты несколько раз быстро кивнула, когда заходила в вагон. Зачем?

— Ах, это… Так все делают.

Да, вспоминаю я, точно. Так все делают. Я тоже раньше так делал, сам того не замечая. Перед входом в новое помещение приходится потратить несколько секунд, давая все необходимые разрешения. Дать согласие на куки, на хранение личной информации, подтвердить возраст, согласиться с правилами сервиса… Удивительно, до чего быстро я теряю свои старые привычки.

Я обращаю внимание на трех парней, которые застыли у передней двери. Они кивают так часто и ожесточенно, словно охвачены эпилепсией, головы пугающе трясутся на тонких, как у цыплят, шеях.

— А эти, у двери, они…

— Не обращай внимания. Кьюти-боунс. Просто майнят.

— Что?

— Майнят коины, — объясняет Инга немного раздраженным тоном, — Ты что, забыл все?

Точно, вспоминаю я, flash-based mining. Когда глобальные пулы вычислений достигли критической массы, а фермы из FPGA сделались так монструозны, что начали губить целые города своим тепловым излчением, Комиссия по распределению цифровых активов официально запретила «жесткий» майнинг — из-за варварской энергоёмкости, перегрева инфраструктуры и неконтролируемой эмиссии. Накопленные блоки сыпались быстрее, чем успевали распродаваться.

Но идея майнить монеты из воздуха оказалась слишком живучей, чтобы вот так просто отказаться от нее. Ее не уничтожили, лишь переработали под новые реалии. Алгоритмам хеширования теперь не нужны вычислительные мощности, они равнодушны к тактовой частоте и объему видео-памяти. При помощи специальных датчиков они считывают телесную активность, перерабатывая ее в микрорасчеты, которые капают в пулы, со временем преобразовываясь в полноценный блок.

Моргание в специальном ритме, покачивание ноги определенным образом, ходьба по синусоиде… Я и сам в свое время стал жертвой этого тренда. Два года назад, когда выстрелил фингер-коин, озолотивший своих щелкающих пальцами старателей, я попытался въехать в эту тему, но подвело плохое знание внутренних механик и рынка. Я выбрал лег-коин, прельстивший меня своей простотой. Требовалось всего-навсего постукивать ногой в определенном ритме, и больше ничего. Инга посмеивалась надо мной, но я три месяца подряд барабанил ногой, точно спятивший заяц, воображая себе немыслимые богатства и стремительный рост на бирже. Взлетевший было лег-коин столкнулся с сильной волатильностью рынка и вскоре рухнул, как подбитый самолет, оставив меня ни с чем. Всей моей выручки хватило нам с Ингой чтобы заказать пиццу. Если я что и заработал кроме этого, так это растяжение ахиллова сухожилия, досаждавшее мне еще несколько месяцев…

— Идиоты… — бормочу я, — Надо придумать криптовалюту, которая заставит их бить себя кулаком по голове. Хочу посмотреть, как они будут ходить с опухшими мордами и…

Инга хихикает. Но как-то в сторону, будто это хихиканье обращено не ко мне.

— Что такое?

— Ой, извини. Я поставила визуализатор, превращающий твои слова в мемы. Только что он показал такого забавного сердитого лягушонка!

Мы проезжаем Автозаводскую станцию. По крайней мере, я думаю, что это Автозаводская. Раньше она была оформлена в теплом industry-стиле. Под потолком крутились огромные медные шестерни, кругом сновали вагонетки, управляемые трудолюбивыми забавными гномами, лилось расплавленное золото, шипел пар… Сейчас я вижу лишь холодный серый ландшафт из бетона и стали.

Оказывается, наша с Ингой любимая лавочка, первая справа, на которой мы сидели вечером, когда ехали из универа, вовсе не такая уютная. У нее нет спинки в виде механических золоченых драконов, это грубая железная скамья, выглядящая грязной и очень твердой. Мы этого не замечали. Мы тогда вообще многого не замечали вокруг себя… Мы создавали свою особенную магию, черпая вдохновение друг в друге.

Мы придумали мем с влюбленной лисой и частенько подкидывали его друг другу, визуализируя на стенах домов или на асфальте. Обменивались запахами. Если утром моя аура пахла кедровыми орешками и табаком, а ее – медом и карамелью, на следующий день мы уже пахли друг другом. Инга ужасно боялась нарисованных монстров, но если я по вечерам играл в «Дум», она заходила вместе со мной, чтобы подавать мне патроны. Мы дремали в Автозаводском парке на траве, она нарисовала для него иллюзию с огромным зачарованным замком, а я раздобыл в пиратских библиотеках анимационные скрипты, благодаря которым этот парк превратился для нас в зачарованный лес…

— Инга…

Она молчит, глядя в окно. Глаза у нее как отражение холодных бетонных стен, мимо которых мы проезжаем.

— Инга!

Она молчит. Мне не хочется класть руку ей на плечо, чтобы не оскорбить очередным мясным прикосновением, но ее молчание пугает меня.

— Инга!

Наконец она вздрагивает.

— Что? Прости. Флип-флип-флип. У меня проигрывалась реклама, не могла ее скипнуть.

— Может, выйдем здесь? Сходим в наш парк?

— Что?

— Автозаводской парк. Помнишь, когда-то мы…

Она фыркает.

— Его закрыли на реконструкцию в сентябре. Муниципальные проблемы с хостингом, помнишь? Твитти-сплэш! Мы увидим только голую землю и эти зеленые штуки…

— Деревья.

— Ну да.

— Ты можешь…

Я осекаюсь. Предложить ей отключить AR? Это сродни предложению выколоть себе глаза.

— Можем просто посидеть и…

Она снова фыркает.

— Сидеть, чтобы что? Просто сидеть? Хахаха! — она отрывисто дергает головой, — Это такая мясная шутка, да? Пупсикраш! Лови, я кинула тебе тикток. Там парень катается на лыжах и… Ой, прости… Я забыла.

Я улыбаюсь.

— Ничего.

Раньше у меня был каталог с восемнадцатью улыбками на каждый день. Некоторые из них я купил на распродаже в Стиме, другие нарисовал сам или где-то подобрал. Сейчас бы пригодилась улыбка номер шесть – устало улыбающийся Клинт Иствуд.

Я тоже все время забываю. У меня больше нет восемнадцати улыбок, только одна-единственная. Своя собственная, которая получается, если растянуть мимические мышцы. Наверное, она выглядит не очень, потому что Инга отводит взгляд.

— Кстати, Олег говорит, тебе не так уж плохо без бороды.

Я машинально оглядываюсь. Вокруг нас лишь пассажиры. Безучастные, спокойные, они молча пялятся в окно, за которым тянутся бетонные стены. Никто из них даже не смотрит в мою сторону.

— Какой Олег?

— Из чата. Я веду онлайн-стрим.

Хорошая идея. Как-то раз мы с Ингой заработали восемь тысяч на стриме, разыгрывая сценки из Шекспира. У нее может получится недурной выпуск, который можно озаглавить «мой мясной парень смотрит на мир» - какой-то идиот, несуразно широко раскрыв глаза, пялится вокруг себя. Если агрегаторы рекламы подхватят, можно неплохо повысить рейтинг и заработать тысяч двадцать…

— Ты не могла бы выключить?

Она несколько раз озадаченно моргает, словно перегружается.

— Выключить стрим? Тумбиглоу! Андрей, у меня подписчики… Они же смотрят.

— Просто мне… Как-то не по себе. Не хочу, чтобы на меня пялились – без аватара, без ауры, без всего… Я точно голый.

Инга поджимает губы.

— Шинидринк! Раньше ты не злился из-за стримов.

Раньше я стримил сам, думаю я. Иногда украдкой, когда ты этого не знала. Особенно если ты надевала свой любимый скин, срисованный с молодой Кары Делевинь, к которому дорисовала родинок, чтоб избежать проблем с авторским правом. Я тайком делал небольшие ролики длиной в пару минут и скидывал их в даркнет через вьетнамский гейт. Иначе, как ты думаешь, я смог купить тебе пони к двадцатилетию?..

— Мне неудобно.

Инга хмурится.

— И ты так просто об этом говоришь? Выключить стрим? Ты прямо как те мясные старики на лавочках! Их тоже все бесит. Будь их воля, они взяли бы дубины и ушли обратно в пещеры… У меня стабильный фид, аудитория, рейтинг… — она осекается, — Моксифлик… Ладно, выключу на полчаса. Доволен?

Улыбка номер шесть. Я доволен.

***

Мы проезжаем Пролетарскую.

Раньше здесь был большой ледяной дворец из сверкающего льда. Ожившие снеговики ходили по станции и угощали всех фруктовым пломбиром. Сейчас она похожа на старый полумертвый завод – темные грязные закоулки, по которым молча бродят человекоподобные тени. Кто-то дергается в ритмах нью-вей-синт-рейва, кто-то извергает содержимое желудка поодаль, кто-то подергивается, лежа на полу. Страшнее всего то, что это происходит в полной тишине. Единственный звук – сосредоточенное дыхание, вырывающееся из сотен глоток.

Они не замечают, думаю я, безучастно глядя в окно. Ни темноты, ни вони давно не мытых тел. Милосердный AR раскрашивает их реальность сочными и яркими красками, которых не существует на свете. Они слышат диковинную музыку, которая льется из эфира, они обмениваются затейливо составленными шутками и играют в мини-игры. Они счастливы.

Инга негромко хихикает, время от времени дергает головой – перелистывает тик-токи. Иногда ее губы складываются как для поцелуя и вновь обмякают – посылает кому-то смайлики. Чем больше я смотрю на нее, тем сильнее мне кажется, что это какая-то новая, незнакомая мне версия Инги. Инга с обновленной прошивкой. У нее нет сверкающих глаз, в которые я когда-то влюбился, у нее тусклые серые глаза сомнамбулы. У нее нет мелодичного смеха, лишь утробное одобрительное ворчание, которое время от времени вырывается из ее горла. У нее нет худенькой фигурки с острыми локтями и холодными коленками, к которой я привык, у нее дородное тело с двадцатью лишними килограммами плоти, угадывающимися под грязным, давно не стиранным спортивным костюмом. У нее одутловатое бледное лицо, которое выглядит язвительным шаржем на то, что я помню.

AR не затмевает зрения, у нее нет таких алгоритмов, она лишь дополняет.

Подправляет, оптимизирует, немного приукрашает…

Это она, твержу я себе. Та самая Инга, которую ты помнишь.

Однажды, засидевшись в универе дотемна, мы шли пешком домой и обнаружили в какой-то подворотне на Артельной маленькое и жутковатое существо, немного напоминавшее котенка. Неспособное толком ходить, оно издавало жуткие звуки, пытаясь пройти сквозь стену и пугая прохожих. Я сразу понял, что это. На Артельной живет община дармоедов, мнящих себя свободными веб-художниками. Перебиваясь мелкими заказами и устраивая безумные концерты по ночам, они часто выбрасывают на улицу свои творения – бессмысленные и уродливые куски кода, которым не суждено превратиться в завершенные образы.

Я бы прошел мимо, но Инга не могла оставить маленькое неразумное существо без защиты. Всю ночь до зари, пока солнце толком не прогрузилось, мы обходили знакомых, чтобы пристроить бездомный, никому не нужный скрипт, и пристроили-таки - одному моему знакомому, который жил в Канавинском и в свободное от работы время подрабатывал в сфере инди-гейминга. Этот кусок скрипта идеально подошел для его новой игры, и, хоть игру эту, кажется, так и не увидели на Стиме, мы с Ингой возвращались домой словно победили самого s1mple в «CS: GO». Глаза у нее в тот день горели как звезды…

Спустя неделю я пригласил ее на первое свидание. В ту пору я подрабатывал эмоциональным калибратором после университета. Это те никчемные бедолаги, на основании которых программисты лепят шаблоны для учебных аватаров. Целый день приходится то удивленно поднимать брови, то расстроенно вздыхать, то завороженно следить за несуществующей бабочкой… Утомительная работа, за которую платили два доге-коина в день. Мне пришлось работать неделю, прежде чем я решился повести Ингу в ресторан. Не большой знаток ресторанов, я тщательно исследовал все рекламные каталоги, прежде чем сделал выбор. Я остановился на «Мега-Митриче», что на Ковалихинской, за что трижды проклял себя позже.

Его хозяева хорошо сэкономили. Визуал был роскошен, его делал на заказ какой-то выпускник британской школы цифрового дизайна, всюду нео-арт-деко и интерактивные текстуры. Зато всё остальное… Судя по всему, внутренние модули писали какие-то студенты на Vue, в ужасной спешке, с перегруженными npm-библиотеками и сырым бэком на старом Node.js. Анимации дергались, формы не сабмитились, скрипты враждовали друг с другом. Меню зависало на первой же странице, прилипая к рукам, официанты по-коровьи невозмутимо пожирали цветы из ваз (кого-то из студентов, должно быть, кинули с зарплатой, и он нарочно прописал им неверный класс). Стоило поправить салфетку на столе, как из-под нее лезли битые комментарии, а повар, похоже, вообще грузился через iframe из архивной копии 2027 года, из-за чего нам с Ингой вместо фирменного «облачного рагу с волооким палтусом» подали «тушеные сандалеты под шерстяным соусом».

Я краснел от стыда, Инга хихикала. Но хуже всего стало, когда я вздумал преподнести букет. Я заказал его в каком-то молдавском магазине, польстившись на небольшую цену и прелестную анимацию лепестков, не приняв во внимание, что его среда базировалась на старой версии Java, которая конфликтовала с библиотекой визуализации самого ресторана. Бум! Не успела Инга взять букет в руки, как официант поздравил сам себя с днем рождения, повар заорал «Испанцы!» - я с самого начала подозревал, что его вырезали из какой-то старой игры про пиратов – а чертов букет превратился в трехголовую курицу в вечернем платье…

Я готов был провалиться сквозь текстуры от стыда, но Инга к моему изумлению расхохоталась до слез и впервые в жизни поцеловала меня, а после…

Инга, монотонно покачивающая головой перед окном, внезапно замирает.

— Сквиззибазз! Как красиво! Андрей!

— Что?

— Посмотри, какой там миленький домик. Лесные зверушки играют друг с другом!..

— Там ничего нет. Просто паллета с какими-то старыми бочками и…

— Какой ты злой, Андрей! – Инга морщится, - И это твое мясное чувство юмора…

— Прости, я лишь хотел сказать тебе, что вижу на самом деле.

— Тебе лишь бы уколоть. Джеллипринглз… Ты все превращаешь в серость, в пошлость… Ты…

— Да?

— Ты когда-нибудь думал о том, что обычные дезодоранты устраняют лишь запах, но не причину? Тебе нужно попробовать новый тропический «Олд Спайс» с имбирем и лавандой. Обладающий новой формулой, блокирующей потовыделение, он справляется с неприятным запахом лучше, чем все другие дезодоранты. «Олд Спайс» - философия свежести! Будь свежим! Будь стильным!

Она говорит безэмоционально и тихо, глядя мне в глаза. Мне становится не по себе.

— Инга… Инга!

Если я схвачу ее за плечи и потрясу, все в вагоне ужаснутся. Я снова стану героем стримов. «Безумный мясной непристойно домогается к человеку в метро!» Поэтому я просто повторяю ее имя, до тех пор, пока ее бесцветные глаза не начинают моргать, возвращая себя хоть сколько-нибудь естественное выражение…

— Черт, не вовремя…

— Ты в порядке?

— Конечно. А что?

— О чем ты говорила только что? Какой дезодорант?

Она морщится.

— Блок контекстной рекламы. Партнерская хрень. Киттифлоу! Почему ты так смотришь? Обычный скрипт. Я их сама давно не замечаю.

Точно, вспоминаю я, контекстная реклама. Раньше я сам не замечал этого, потому что поставил себе спам-фильтр, отсеивающий ключевые слова. Он старательно вырезал все это подчистую, заполняя музыкой. Но теперь я беззащитен перед ним.

— И много у тебя таких?

— Раз в двадцать минут. Еще есть про средство для мойки окон, про кошачий корм, сливочный сыр, казино Один-Икс-Бет, крипто-биржу… Только не кривись, пожалуйста! Ты сам знаешь, это хороший пассивный доход. В конце концов, он позволяет мне оплачивать образование.

— Прости, — примирительно бормочу я, — Если смотреть с такой стороны… Конечно. Значит, ты учишься?

— У меня три диплома за этот месяц!

Я пытаюсь присвистнуть, но получается лишь шипение. Слишком поздно вспоминаю, что свистеть я умел там, в AR. Здесь мне придется заново учится этому искусству.

— Ого! Это… здорово. Что за дипломы?

Инга загибает пальцы.

— Зумпи! Ну, во-первых, я магистр визуальной эмпатии. Это специальные курсы, обучающие распознавать и транслировать эмоции через анимированные образы. Я могу тремя разными способами распознать депрессию по фону аватарки, кроме того, отличаю подавленность от тревожности по цветовой палитре и плей-листу. Ещё я умею анализировать сложные ауры — с многоуровневыми переливами, текстурированными обертонами и эмоджи-рефлексами. Это очень тонкая работа.

Я киваю, как кивают люди, когда хотят показаться понимающими:

— Не сомневаюсь.

Она продолжает с воодушевлением:

— Потом у меня бакалаврская степень по метанарративу и меметике. Мы разбирали виральные паттерны, изучали структуру фан-памяти и трендовые мутации сюжетов. Я писала диплом по эволюции образа Бугага, знаешь?

— Звучит неплохо.

— Кранчино. А ещё я сертифицированный архитектор персонального пространства. Могу строить для себя приватные шард-сцены — с погодой, фауной, акцентами запахов. Помнишь, у меня был тот балкон с видом на гиперокеан и вечно падающими часами?

Я не помню. Или, может быть, не хочу помнить.

— В следующем месяце я получу степень по Устойчивой Самоидентичности и диплом Архитектора персонального психического пространства. Это тоже очень важно.

— Конечно.

— Тебе бы тоже не помешало заняться самообразованием, Андрей.

Я молчу, глядя в окно.

***

Мы проезжаем Заречную.

Должно быть, здесь недавно был пожар – станция закопчена и покрыта слоем жирной сажи, поезд даже не останавливается на перроне. Но пассажиры, молча глядящие в окно, начинают переминаться с ноги на ногу и одобрительно бормотать, на их серых лицах появляются улыбки – это похоже на бутылочное стекло под тающим снегом. Должно быть, они видят что-то красивое – райские кущи, украшенные фантастическими цветами, или пасторальную деревеньку в Альпах, полную чистого белого снега. Какое-то время я пытался представить, что они видят. Теперь не пытаюсь.

Инга внезапно разражается хохотом.

— Ты чего?

— Если в разговоре молчание длится больше минуты, мой ИИ-референт вставляет шутку. Только что была очень смешная, с толстой собачкой. Ты… А, ты же не видишь. Плюкси. Ладно. Хочешь, опишу ее? Толстая собачка пытается забраться на стол, но цепляется за скатерть и падает вниз вместе с вазой, у нее еще такая смешная мордочка…

Я киваю. В самом деле, забавно.

Мы опять едем молча. Я разглядываю станции, Инга монотонно дергает головой – просматривает какие-то слайды или клипы. Наверное, ее заботливый ИИ-референт вновь отсчитывает время, чтобы порадовать ее шуткой. Сколько еще осталось? Полминуты. Я отчего ощущаю ревность. Раньше смешить ее было моей прерогативой. А теперь какой-то электронный болван, лучше меня знающий ее чувство юмора, шлет ей шутки…

— Инга! А помнишь, в прошлом году на годовщину нашего знакомства мы были в «Смородине»?

Она вздрагивает, наверное, я прервал какой-то важный разговор. Или помешал ей осваивать новый урок по Устойчивой Самоидентичности.

— Конечно помню. Роскошное место… — она мечтательно прикрывает глаза, — Кивви! Мы заказали…

— Мы решили заказать что-то совершенно безумное. Я ел клёцки из кита с мармеладным соусом, а ты…

— …я ела облачный суп с молниями. Бульон из жидкого света с хрустящими кусочками грома, от них во рту вспыхивали маленькие электрические огоньки!

— А еще кибер-пельмени с сюрпризом. Внутри каждого был какой-нибудь хитрый временный скрипт. Ты вдруг начала разговаривать на древнешумерском и мы десять минут не могли понять друг друга, смеялись как ненормальные! А я…

— Ты съел три подряд и превратился в Маппета в хоккейной форме! Тикля!

Инга мелко подергивает головой, издавая протяжное гортанное ворчание. Я не сразу понимаю, что это смех, просто очищенный от фильтров, в чистом виде. Наверное, ей давно не приходилось напрягать носоглотку…

— Почему ты вспомнил?

— Да просто… Знаешь, на самом деле мы едим всякую дрянь. Я узнал это только сейчас, когда мне ампутировали AR-модуль. Нет никаких китовых клёцок. И кибер-пельменей. Это просто комки сублимированного белка, политые глюкозным сиропом. Всегда одни и те же. Такая дрянь… Я первые три дня не мог есть вообще. В сущности, мы можем съесть любую гадость, лишь бы была красивая картинка…

Инга перестает смеяться.

— Зачем ты мне это сказал?

И в самом деле – зачем?

— Не знаю. Просто вспомнилось.

— Хорошо. А теперь просто забудь.

Она отворачивается от меня и начинает совершать какие-то странные действия – игриво шевелит рукой, будто дразня кого-то, хихикает, издает причмокивающие звуки. Это выглядит странно и… жутковато.

— А сейчас ты что делаешь?

— Сквомбо. Играю с питомцем. Не мешай.

Судя по ее пантомиме, питомец совсем невелик.

— У тебя новый питомец?

Инга кивает.

— Это чепрачный тапир по имени Бу. Жаль, ты не можешь его погладить. Он почти разумный. Он поет мне песенки на ночь и учится печь ватрушки. Очень груфлин. А еще…

— Тапир? Но я же… Я дарил тебе пони, помнишь?

Инга кивает.

— Конечно. Мы назвали его Пончо и сами прописали ему алгоритмы характера. Он был милым, но застенчивым, инфантильным, но очень преданным. Полгода назад в Сормовском районе меняли серверную прошивку, переходили на новую лицензию. Клиптикс… У Пончо был старый формат, не совместимый с новым API. Он не мог переехать вместе со мной. И мне пришлось отпустить его. Иногда так бывает…

Да, думаю я, иногда так бывает.

***

Мы проезжаем Ленинскую.

Здесь когда-то был тропический рай. Пестрая зелень пальм, чистейший белый песок, пенящиеся волны, разбивающиеся о платформу, в которых играли и плясали на хвостах любопытные дельфины. Сейчас я вижу лишь смятые коробки, штабеля старых шпал и клочья жирной паутины, в которой бродят, совершенно не боясь поездов, толстые черные крысы.

Люди, которые смотрят в окно, не видят этого. Их реальность наполнена яркими образами, над которыми трудились лучшие художники, вместо скрежета старых рельс они слышат мелодичное пение океанских волн и воркование сказочных птиц. Они живут в мире, отделенном от меня стеной из бронированного стекла.

Они видят то, чего нет. Чувствуют то, что придумано.

Их жизнь – стерильная среда, полная сладкого раствора, в которой тон задают подобранные плей-листы, а на всякую шероховатость немедля накладывается патч. Вместо боли – вибрирующая иконка. Вместо одиночества – чат-бот с высокой степенью эмпатии. Вместо реальности – красивая выхолощенная картинка, которую можно перелистнуть, когда вздумается. Концлагерь, выстроенный по принципам дзен-дизайна.

— Поцелуй меня! – внезапно говорит Инга.

Я тянусь к ней губами, но получаю чувствительный тычок в плечо.

— Черт, да не по мясному! По-нормальному!

Я выпячиваю губы, пытаясь вспомнить, как прежде отправлял целующиеся смайлики. Кажется, получилось, по крайней мере, Инга снисходительно кивает.

— Норм.

— Зачем ты это сказала?

— А?

— Зачем ты попросила, чтобы я тебя поцеловал?

— А, это. Просто сработал мой рандомизатор, подсказывающий момент, когда надо делать неожиданные поступки. В этом сезоне в моде романтическая спонтанность.

На перроне Ленинской станции я вижу умирающего человека. Выпучив глаза, он корчится на полу, обхватив себя поперек живота, на груди его тает кровавая пена. Вокруг него играет детвора, всплескивая руками, толкаясь и заливисто хохоча. Милосердный алгоритм общественного спокойствия оградил их от неудобного зрелища. Возможно, им кажется, что это добродушный кит, выбросившийся на берег и поющий им песенку. Или волшебный единорог, обещающий новые блестящие аватарки за игру в шарады.

— Знаешь, — говорю я Инге, — когда я только очнулся после операции, мне показалось, что я попал в ад. Холодный серый мир, молчащие люди, пустые лица. Все мертвое, облезлое, статичное. Из-под пола не выскочит анимированный Наруто, если ты грустишь, зубная щетка в туалете не предложит сыграть с тобой в мини-игру. Мне показалось, что я попал в Ад. А потом я понял, что вы его не замечаете. Я ведь тоже раньше не замечал. Запах… Наверняка ты и сейчас не чувствуешь запаха. Здесь пахнет грязью и мочой. У этого человека справа от меня огромные гниющие пролежни на бедре. У того, что слева, глаукома – глаза белые, как молоко. Тот, в конце вагона, блюет себе под ноги…

Инга отводит глаза и что-то беззвучно шепчет.

Мне хочется сорвать с нее анимированную маску, за которой она прячется, но я знаю, что не в силах этого сделать.

— Вы не видите этого, — говорю я с горечью, — Прячетесь за картинками. Смайлики – как трупики эмоций. Любой урод щеголяет модным скином. Любая беда – с отключаемым уведомлением. Это не жизнь, Инга. Это какой-то бесконечный скринсейвер. Гнилое королевство эмодзи и автотюна. Диснейленд, полный гниющих трупов. Нельзя так. Я… Инга!

— Ну что? – она вздрагивает. Бесцветные глаза так быстро моргают, словно активно майнят какие-нибудь морг-коины.

— Ты не слышала?

— Прости, ты слишком много говорил. Я заскучала и смотрела антистресс-мультики. Пошли к выходу, уже Чкаловская.

***

Квартира, куда нас пригласили, находится на Витебской. Мне не хочется заходить в подъезд, оттуда бьет запах мочи и застарелого мусора, но Инга беззаботно тянет меня за рукав.

— Смотри! — восклицает она, указывая рукой в сторону заросшей плесенью стены, в которой утопают окурки, — Видишь весь этот бархат? Это стиль называется «богемский пост-урбан». Я читала в журнале… Жуммелин! Круто!

Внутри оказывается еще хуже.

Тесная темная комнатушка, набитая людьми. Вялыми молчаливыми людьми, которые с грацией сомнамбул молча бродят из стороны в сторону, время от времени замирая, чтобы уставиться широко открытыми глазами в стену. Пол липкий от грязи, обои в жирных пятнах и отпечатках грязных ладоней, трубы расцвели ржавчиной. Это похоже на какой-то подпольный притон, набитый человекоподобными овощами, рассадник антисанитарии и грязи, я даже воздух втягиваю с опаской, однако Инга прямо-таки светится от счастья.

— Оу, чиназес! — бормочет она, — Ретро-эмбиент-рейв-пати в стиле digital comedown. Смотри, какой потрясный визуал, какой экспириенс… Интерактивная прострация, кулдаун, брейн-рот. Ты только расслабься, Андрей. Не веди себя как мясной.

Хорошо. Я пытаюсь не вести себя как мясной.

Подражая прочим гостям, я начинаю бесцельно бродить из одной комнаты в другую, то и дело натыкаясь на вяло ворочающихся людей, покачивающихся в такт неслышимой музыке. Я тоже покачиваю головой, хотя не слышу ничего кроме чужого дыхания и шаркающих шагов. Я разглядываю стены, словно под слоем осклизлых ковров и плесени скрываются величайшие картины. Я киваю другим людям, будто способен принимать их раскрашенные мысленные сообщения, пестрящие эмодзи. Я даже хихикаю время от времени, словно схватываю суть разлетающихся мемов.

Бесполезно. Я чувствую себя чужим здесь.

Люди, которые находятся вокруг меня, обмениваются остроумными комментариями, изящно шутят, отпускают многоуровневые комплименты, походя составляют сложные каламбуры, сражаются друг с другом в четырехмерные логические игры и наслаждаются жизнью. Но я не вижу всего этого. Для меня они – смердящие, похожие на зомби, развалины. Я оказался вытолкнут из их реальности и существую в альтернативном измерении, которое покажется им Адом, но кто из нас на самом деле находится в Аду – я или они?..

Я чувствую, как душа наполняется тяжелой, как болотная вода, тоской.

— Вы же покойники… — бормочу я, — Только сами этого не замечаете… Вы думаете, что можете обмануть реальность, разрядившись в пестрые фильтры и разрисованные одежки. Вы думаете, что любите жизнь, но на деле вы убили ее. Убили жизнь и размалевали ей лицо анимированной косметикой…

— Нет, приятель, — один из лунатиков, слепо бредущий сквозь толпу с бессмысленной улыбкой на рябом одутловатом лице, вдруг замирает, — Мы сделали гораздо хитрее.

— Что?

— Мы всегда боялись жизни, хоть не признавались себе в этом. Мы веками придумывали сказки, которые казались нам оружием против опостылевшей действительности. Мы создавали науки, чтобы биться с нею ее же оружием, вырывая себе призы. Мы придумали целые философские концепции, чтобы шантажировать жизнь, вымогая у нее то, что нам надо. Мы написали миллионы книг, чтобы препарировать ее и сделать менее пугающей. Но мы все равно до чертиков ее боимся, вот в чем штука.

— Да?

— В этом весь фокус. Даже когда жизнь стала сыта и безопасна, мы все равно слишком боялись ее и ее выходок. Поэтому мы приручили ее. Вырвали ей острые зубы и когти, и вообще все, чем она могла бы нас поранить. Оскопили, чтобы не краснеть за ее выходки перед гостями. Подстригли и сделали модную стрижку, чтобы она не засыпала своей шерстью наши хорошенькие гостиные.

— Но…

— Мы слишком слабы, чтобы выдержать сырой, неотредактированный поток бытия. Он нас травмирует, пугает, пачкает. Мы не можем быть рядом с жизнью, пока она настоящая — с криками, запахами, нелепыми ошибками и нелогичными судьбами. Мы терпим ее только тогда, когда она отретуширована, переозвучена, подогнана под пользовательский сценарий. И именно поэтому, даже окружив себя иллюзиями, мы не становимся счастливее. Потому что, выкорчевав из жизни ее дикость, мы выкорчевали и то, ради чего стоило ее терпеть. А это значит… - лунатик внезапно хрипло хохочет, — Эй, пипл! Послушайте! Я зарядил «Крошку Ликурга», чтобы он нес всякую чушь, а у мясного аж лицо вытянулось. Открываю трансляцию!..

Вокруг меня сдавленно хихикают. Я буквально ощущаю облако липких мемов, окутывающее меня, ядовитое испарение дрянных острот и смешных картинок.

Мясной…

Работая локтями, пытаясь не втягивать в себя вонючий воздух, я пробираюсь к Инге, которая беззаботно кивает головой с полуприкрытыми глазами…

— Эй!.. Андрей! Лоулич! Куда? Что с тобой?..

Я тащу ее к выходу, бесцеремонно отшвыривая со своего пути этих слепо бредущих сомнамбул. Хлюпающие жирные грязные тела, декорированные прекрасными мечтами и анимированным фоном… Кто-то заступает мне дорогу – я грубо отталкиваю его прочь. С испуганным визгом он падает на задницу, впервые в жизни широко раскрыв глаза. Кто-то еще, не успевший отстраниться с нашего пути, получает под ребра локтем.

Зомби. Чудовища. Автоматы.

Снаружи мне становится немного легче. Переулок темный и мрачный, он воняет мочой, обшарпанные стены напоминают заплесневелые театральные декорации, но здесь я, по крайней мере, могу дышать.

— Слушай… — я судорожно втягиваю в себя воздух, — Я должен сказать тебе одну вещь.

Инга не скрывает злости. Она оправляет невидимое платье, поправляет несуществующую прическу. Наверное, меняет аромат и макияж. Досадно, что я не могу этого видеть.

— С ума сошел? — шипит она, — Выволок меня как… как… как кусок мяса! Мясной человек, мясная психология…

Она в ярости. Я почти вижу, как воздух вокруг нее фонтанирует смертельными дозами скрежещущих зубами смайликов, ядовитых картинок и яростных метафор. Она наверняка бы закатила мне оплеуху, если бы ощущение прикосновения к чужой плоти не вызывало у нее отвращения.

Я запрокидываю голову, чтобы увидеть звезды. Увы, оно обрамлено грязными тучами, сквозь которые ничего не видно. Досадно. Я совсем забыл, что тот усеянный хрустальными осколками небосвод, который я раньше разглядывал по вечерам, тоже был рожден AR.

— Да, мясной! — зло говорю я, — Мясной, настоящий! Я не хотел тебе этого говорить, но…

Она стискивает зубы, глядя на меня. Пытается нашарить, проанализировать, найти… Тщетно. Моя мясная оболочка – превосходная защита от всех хитрых скриптов. Она не знает, что я чувствую. Но уже скоро узнает.

— Воспаление нейронной ткани в правой височной доли… Не было никакого воспаления. Не было болезни. Слышишь? Я нарочно удалил AR-модуль. Сам так захотел.

Инга всхлипывает, прижимая руки ко рту. Едва ли она делает это осознанно, скорее всего, какой-то дремучий рефлекс.

— Зачем? Бога ради, зачем, Андрей?

— Устал, - говорю я глухо, — От тысячи фильтров, которыми мы прикрываем свои лица, от миллиона проклятых нарисованных улыбочек. Улыбки предустановлены, грусть откалибрована, любовь — лицензирована... Мне казалось… Я хотел посмотреть, каков на самом деле настоящий мир. Вырваться из этой дрянной сладкой паутины, проверить… Я думал… — я издаю нервный смешок — Забавно вспомнить. Я думал, что в реальном мире обрету силу. Помнишь поговорку, в стране слепых даже кривой – король? Я не стал королем, я стал увечным калекой. Человеком, разорвавшим декорации и столкнувшимся с грязной стеной, к которой они были приклеены. Ты понимаешь? Я не вырвался из Ада, я просто открыл его новый слой…

Мне кажется, она станет спорить, кричать, злиться, но нет. Инга сосредоточенно наблюдает за мной, не пытаясь ничего сказать. На какой-то миг мне кажется, что в ее глазах что-то зажглось. Что-то, чего никогда не было в изумрудных глазах ее аватара. Она поймет, она сможет, она…

— Андрей, — говорит она неожиданно спокойно, глядя на меня немигающим взглядом, — стремление видеть вокруг себя ложь часто связано с утратой базового доверия к миру. Это нормальный защитный механизм, возникающий при нарушении адаптации.

Я моргаю.

— Что?

— То, что ты называешь свободой, на самом деле — стремление к контролю. Удалив модуль, ты не стал свободным. Ты просто обнулил систему обратной связи, которую не умеешь читать иначе, кроме как через боль. Это не героизм, Андрей. Это форма бегства.

— Сука! — я хватаю ее за плечи и трясу, — Кто ты?

Она визжит от ужаса.

— Нет, нет, хватит… Это Катя, онлайн-психолог, я пригласила ее на стрим, чтобы она помогла тебе и…

Я отталкиваю ее в сторону и бреду прочь.

Я иду, не оглядываясь, с каждым шагом словно теряя вес, отрываясь от чего-то, что держало меня последние часы — дни — годы? Запах гнили, тухлой еды и пластика больше не раздражает, наверное, он сделался для меня естественным. Интересно бы вспомнить, как пахнут мимозы…

Под ногами чавкает мокрый мусор, скользит рваный картон, скрипят осколки. Вокруг — закопчённые стены, черные лужи, мутные лица с пустыми глазами. Некоторые из них смеются — не мне, не друг другу, просто в никуда. Другие шепчут в тишину, прислоняясь к невидимым стенам и гладя невидимых котят. Один парень стоит в луже, и вода доходит ему до щиколоток, но он улыбается, раскинув руки, будто встречает дождь из бабочек. Меня никто не замечает. Я стал белым шумом в их мире.

Сердце сжимается — от жалости, от злости, от усталости. Но я не могу больше ни объяснять, ни спорить. Я просто иду. Иду. Иду.

Груда гниющего мусора на углу выглядит точно сказочный замок причудливых очертаний. И некоторое время я в самом деле ожидаю, что оттуда выскочит нарисованный заяц…

Тепло

Это произошло в субботу, двенадцатого апреля.

Произошло тихо, почти незаметно, как иной раз происходят все особенные, имеющие колоссальную важность, исторические события, оттого Павел Сергеевич не сразу заметил, что это, во-первых, произошло, во-вторых, произошло именно с ним, Павлом Сергеевичем, мужчиной пятидесяти шести лет, холостым, проживающим по адресу Москва, район Бирюлёво, улица Вацлава Гавела восемнадцать, корпус три, квартира двадцать девять.

Позднее, восстанавливая в памяти и протоколируя события этого утра с дотошностью ученого (как-никак, кандидат физико-математических наук – не продавец сметаны!), Павел Сергеевич попытался обозначить какие-то детали, бросившиеся ему в глаза, но почти ничего не обозначил, просто по той причине, что никаких особенных деталей то субботнее утро не несло.

Был апрель – вполне обычный апрель вроде тех, что часто выдавались в те годы, напоминающий диковатую, не умеющую ластиться собачонку, и пахло от него тоже по-собачьему, грязной сыростью. Было солнечно – Павел Сергеевич отчетливо запомнил солнечные блики от полированных лыж, сложенных на соседском балконе, прыгающие по целлофановой скатерти на кухонном столе и норовящие бесцеремонно скакнуть ему в глаза.

Старенький «Горизонт», нашедший последнее пристанище на кухне, бубнящий и похожий на потрепанного жизнью Войцеха Ярузельского в дни бесславного забвения, тихонько бормотал голосом Татьяны Митковой из «Сегодня утром» о Дне космонавтики. На пересвеченном экране мелькали то чьи-то хари, пухлые и одутловатые, но глядящие на кухонный стол Павла Сергеевича с каким-то голодным волчьим остервенением, то плавающие по станции «Мир» космонавты, напоминающие вяло шевелящихся рыбин в давно позабытом аквариуме. Под несуразно бодрую музыку телевизор вещал что-то о «Прогрессах» и грядущих российско-китайских полетах, временами впадая в доверительно-меланхолический тон, но Павел Сергеевич его почти не слушал.

Китайцы, думал он, тщательно намазывая бутерброд польским паштетом, который приберег специально для субботнего завтрака. Совместные полеты. Держи карман шире! Через два года еще посмотрим, кто с кем летать будет, то ли китайцы с вами, то ли вы сами с китайцами, только на их ракетах, купив себе местечко в багажном отсеке. Рязанские рожи… штаны с пузырями… Лапти не сняли, а все туда же – космос! Шахтеры третью неделю касками по шпалам стучат, доллар по пять восемьсот со вчера, Чечня вот-вот снова полыхнет, а вам все былые имперские амбиции покоя не дают, всё зудят, как застарелый геморрой... Приучили совки, что любую собаку можно в космос отправить, вот и неймется вам, вот и беситесь, к звездам лезете, вместо того чтобы порядок навести, вот и живете в дерьме по уши, и будете жить, пока не поймете…

Павел Сергеевич неспешно заканчивал завтрак, почти не вслушиваясь в бормотание телевизора, упоенно воркующего о чем-то своем. По выходным он не давал репетиторских занятий, это означало, что великовозрастные олухи, матери которых платили ему по пять долларов за урок, могут глушить в подворотнях «Балтику» и дешевый портвейн, не утомляя свои скукожившиеся пубертатные мозги Бойлем-Мариоттом, Гей-Люссаком (он почти наяву услышал лающий скабрезный смех) и злосчастным Гуком. Также это означало, что этот прекрасный субботний день принадлежит исключительно ему, Павлу Сергеевичу, и может быть потрачен на любые его прихоти.

Можно было никуда не спешить и остаться на кухне, в обществе телевизора. Павлу Сергеевичу не было дел ни до Дня космонавтики (бессмысленные ритуалы совдеповских номенклатурщиков), ни до выступлений сатириков (фиглярствующие шуты кремлевских старцев), ни до развлекательных передач (дрянной денатурат, который плещут в кормушку вместо культуры для жвачного населения). Однако если дотянуть до обеда, можно будет посмотреть что-нибудь интересное по «Рен-ТВ» - о затерянных городах лемурийцев, пропавших экспедициях в поисках Шамбалы или Кексбургском инциденте. Павел Сергеевич, хоть и считал себя человеком науки, обладал развитым для своих лет любопытством и многие вещи окружающего мира полагал устроенными куда более сложно, чем принято считать.

Можно было выключить телевизор и спуститься на второй этаж, к Леонидычу – отставному моряку торгового флота, раблезианцу, выпивохе и сквернослову, с которым, однако, приятно разложить партейку-другую в карты. Можно было натянуть демисезонное пальтишко и отправиться в Царицынский парк, пользуясь тем, что солнце еще высоко и апрельское небо еще не успело напитаться оттенками спелой ангины. Можно было, в конце концов, вовсе никуда не ходить. Устроиться в гостиной со старыми набросками, которые он когда-то готовил для докторской, освежить кое-что в памяти, помечтать о несбывшемся. Или же по-простому - забраться на кухню с «Московской сагой» Аксёнова и бутылкой трехзвездочного «Ахтамара» - коньячок дрянной, сунутый в подарок матерью кого-то из нерадивых учеников, но если с лимончиком, вдумчиво…

Именно тогда это и произошло.

— …в этот стылый октябрьский вечер, зайдя в кабинет Мстислава Келдыша, Сергей Павлович и предположить не мог… — вкрадчиво произнесла Татьяна Миткова с телевизионного экрана, давясь хрипящими помехами, —…то, что когда-то казалось невероятным!

Павел Сергеевич вдруг ощутил что-то странное.

Это было похоже на горячий комок в груди. Сперва ему показалось, будто это солнечный луч от соседских лыж, усиленный щербатым оконным стеклом, точно линзой, упал на кожу, пронзив ее горячим до самого позвоночника. Но нет, ощущения тепла в груди не исчезало, не таяло, напротив, сконцентрировалось где-то за грудиной, образовав очаг размером с грецкий орех.

Готово дело, подумал Павел Сергеевич безрадостно, но удивительно спокойно, ощутив под языком лимонный привкус тревоги. Инфаркт. Так, говорят, это и начинается. А ведь всего-то пятьдесят шесть, вот что обидно. А теперь… Он представил себе приемный покой с его царапающими глотку гнойно-аскорбиновыми запахами. Представил удивительно четко, и неудивительно – неделю назад помогал доставить соседку, тихую старушку, в больницу, когда у той схватило сердце…

Жене позвонить, подумал он, ощущая ледяные капельки пота, мгновенно выступившие на спине. Лёше.

Потом вспомнил, что жены нет, похоронили в девяносто втором. Лёша есть, но звонить ему совершенно бессмысленно. Каждый раз, когда он говорит «Привет, пап», голос у него делается кислый, словно сам набрал полный рот лимонного сока, да и толку ему звонить? «Скорая помощь», увы, не ездит из Оттавы в Бирюлёво…

А потом Павел Сергеевич неожиданно понял, что находится на кухне не один.

Кто-то наблюдал за ним, и внимательно.

Это ощущение было столь пронзительным и внезапным, что он почувствовал смятение, сжавшее сердце сильными сухими пальцами. Он слышал, что при инфаркте многое мерещится – бесчисленные датчики, которыми оборудовано человеческое тело, в кризисной ситуации могут посылать в мозг спутанные сигналы, образующие сущую околесицу, однако это жуткое ощущение, ощущение чужого присутствия, оказалось необычайно отчетливым и пугающе реалистичным. Он воочию ощутил хладнокровный и внимательный чужой интерес, и не абстрактный, а явственно направленный в его, Павла Сергеевича, сторону.

Кухня была пуста.

Давно не знавшая ремонта, порядком запущенная, со вздувшимся коростой потолком и стенами, хранящими многие слои выцветших обоев, она недостаточно просторна, чтобы здесь могла укрыться хотя бы мышь, но чувство тревоги в груди не унималось. Павел Сергеевич сделал несколько неуверенных шагов, разведя в стороны руки, но, конечно, ничего не нащупал. И не мог нащупать – кухня была пуста. Значит…

Подслушивающее устройство, подумал он, мертвея кожей. «Жучок». Этакая маленькая дрянь размером с виноградную косточку, сидит в углу и все записывает, стальной такой мерзкий клоп…

Татьяна Миткова, заточенная в телевизоре, злорадно осклабилась, как бы наслаждаясь его замешательством.

— …сячи лет искало возможность разорвать оковы, приковывающие его к камню. Пока наконец ракетный гений Королёва не позволил…

Установили, когда отлучался на почту, подумал с тоской Павел Сергеевич, чувствуя каменную тяжесть в ногах, а кто – и гадать не надо. Опричники в волчьих шкурах, чекисты, проклятые внуки Берии… Павел Сергеевич никогда не считал себя диссидентом и не ощущал к своей персоне интереса со стороны спецслужб, но если покопаться в прошлом… У кого в прошлом не будет грешков?

Три года назад, вспомнил он, писали с научными работниками открытое письмо, когда научный институт, эта каменная туша, казавшаяся вечной, внезапно издохла, исторгнув на улицу из своего охладевшего чрева две сотни докторов наук, кандидатов и аспирантов, превратив лаборатории в склады дешевой бижутерии, сладко пахнущих эквадорских бананов и детского талька. Сгоряча написали открытое письмо в газету, вроде бы невинное, исполненное праведного негодования, но некоторые выражения, пожалуй, с определенных углов могли бы показаться… кхм…

Так это и бывает, наверное. Подпишешь пару петиций, дашь интервью, побываешь на лекции какого-нибудь лондонского правозащитника, а там раз, и готово, скоропостижно скончался от инфаркта на собственной кухне… Жестоко и чисто, в лучших традициях кровожадных кремлевских старцев…

А может, и не ФСБ. Может, это эксперименты с биополем. Павел Сергеевич живо вспомнил мачту сотовой связи, которая появилась на соседской пятиэтажке на прошлой неделе, заставив его написать пару едких писем в горсовет, уродливую конструкцию, напоминающую какой-то хищный медицинский зонд. Вполне вероятно, что эта штука была никакой не антенной, а излучающим контуром направленного действия. Бывает такое, очень даже запросто бывает. По «РенТВ» позавчера смотрел – в этом, как его, Долгопрудном. Тайные эксперименты над мирным населением, облучение, внедрение в биополе…

А потом Павел Сергеевич, пытавшийся зачем-то нашарить рукой телефонную трубку, обмер. Потому что внезапно понял, где находится незваный гость, наблюдающий за ним. Ощутил душой и потрохами.

Не под старым югославским столом, прикрытым засаленной ветхой скатертью. Не за истертой занавеской, покачивающейся в струйках робкого апрельского сквознячка. И уж конечно не в духовке, в которой хранился набор старых паяльников и всякий жестяной хлам.

Он находился внутри Павла Сергеевича.

Прямо в том теплом пятне, которое образовалось у него в груди и теперь едва заметно ворочалось, распространяя по всему телу волны мягкого тепла. Павел Сергеевич отчетливо ощутил не только инородное присутствие внутри себя, но и живой интерес, с которым этот вторгшийся наблюдатель разглядывал его кухню. Интерес странного свойства и… Какой-то нечеловеческий, что ли. С таким интересом никогда не будет смотреть сосед, зашедший за горчицей, или даже монтер из ЖЭКа, проверяющий пломбы. Разве что путник – далекий, проделавший невероятно долгий путь из каких-то очень далеких земель, для которого всё тут чудно, не только мебель, но и цвета, формы, запахи…

- …надеяться на то, что рано или поздно в холодных космических глубинах мы встретим наших братьев по разуму, - провозгласила Татьяна Миткова из телевизора, сложив губы в плотоядной гримасе.

И вот тогда-то Павел Сергеевич все сразу понял. А поняв, с трудом подавил рвущийся из груди восторженный крик.

***

Контакт.

Это было похоже на озарение, на вспышку света в ночном лесу.

Прикосновение инопланетного разума!

В том, что этот разум инопланетный, Павел Сергеевич не сомневался ни секунды. Он ощущал его размыто, самой периферией нервной системы, как крохотное бесформенное теплое пятно, пульсирующее в груди, однако в каком-то узком диапазоне, в котором их мысли оказались совмещены, чувствовал – у этого разума совершенно нечеловеческие свойства. Он был… Спокойным, подумал Павел Сергеевич, нервно вышагивая от холодильника к окну и обратно. В нем не угадывалось противоречивых и вздорных человеческих чувств, отравляющих рассудок, он был жизненной формой какого-то иного вида. Спокойной, мягкой, терпеливой. И разумной. Без сомнения, разумной.

Он, Павел Сергеевич, первым из человеческого рода вошел с этой формой в соприкосновение, в прямой контакт! Сделал то, что не способны были сделать все эти самодовольные академики, отупевшие от дармовой колбасы, болванчики-космонавты, которых запускают на орбиту и которые вынуждены выращивать там огурцы, получая генеральские зарплаты.

Он! Сам! Первый из всех ныне живущих!

Вот тебе и ЖЭК, вот тебе и институт, вот тебе и Гей-Люссак за пять долларов…

Мысль эта была будоражащей и упоительной, даже отчасти жуткой, к ней невозможно было привыкнуть, но Павел Сергеевич время от времени прикасался к ней, как дети прикасаются языком к батарейке, испытывая волнительную тревогу. Существо, которое он ощущал теплым пятном в своей груди, без сомнения, пересекло невообразимые космические просторы, прежде чем оказалось в человеческом теле. В его, Павла Сергеевича, теле. Но как оно угодило туда?

Возможно, сбой навигации, подумал он, судорожно пытаясь припомнить расчеты. Электромагнитная интерференция, гравитационная линза, резонансы Шумана… Достаточно отклонения на тысячную долю градуса, чтобы планета изменила свои астрономические координаты, и крохотный космический корабль, в котором путешествовал гость, вместо тщательно просчитанной глиссады оказался стиснут роковой траекторией, ведущей прямиком в кухонное окно ничем не примечательной квартиры в Бирюлёво.

Бум!

То, что авария обошлась без грохота и ужасных разрушений, не делало ее менее трагичной. Высокоразвитое существо, намеревавшееся посетить Землю с визитом, влетело на всей скорости в человеческое тело. Крохотная ошибка обернулась чудовищным и досадным инцидентом, может даже межпланетным конфузом, при мысли о котором Павел Сергеевич испытывал муки совести, несмотря на то, что никоим образом не был причастен к катастрофе.

Человек совестливый и интеллигентный, он близко к сердцу принимал чужие проблемы, вот и сейчас, мечась по кухне с прижатой к груди рукой, он переживал не столько из-за столкновения, которое могло повредить его телу, сколько из-за тех затруднений, в которых оказался неизвестный космический гость. Подумать только! Высокоразвитое разумное существо отправилось на Землю, чтобы установить контакт, но вместо этого из-за ничтожной ошибки в расчетах угодило в глыбу протоплазмы, которая, с его высокоразвитой и разумной точки зрения, должна быть сродни киту. Большим и примитивно устроенным организмом, чья жизнь посвящена бессмысленным передвижениям и бесконечному поглощению. По счастью, путешественник не разбился, однако оказался замурован внутри человеческого тела, точно в каменной толще.

Паника, однако, быстро отхлынула.

Теплый комок в груди не исчез. Пришелец был жив, мало того, Павел Сергеевич с облегчением ощутил его осторожные движения, отдающиеся в теле легкими волнами онемения и щекотки. Словно он ворочался или… Это не движения, вдруг понял он, это осторожная мысленная активность. Зондирование! Пришелец пытался понять, куда его забросило. Лишенный возможности использовать аппаратуру, он неведомым образом подключился к нервной системе своего носителя, Павла Сергеевича, чтобы задействовать его органы чувств. Вот откуда ощущение того, что за ним наблюдают! Вот откуда ощущение инородного присутствия. Но ведь это означает, что…

Павел Сергеевич дрожащими руками набрал в стакан воды из-под крана и залпом выпил.

Они могут общаться. Раз уж их нервные системы оказались сопряжены так, что они ощущают друг друга, наверняка можно наладить диалог. Разумные существа, в какой бы части Вселенной ни располагался их дом, всегда могут установить контакт друг с другом. Иначе и быть не может.

— Э-э-ээм… Приветствую на Земле! — произнес Павел Сергеевич, чувствуя себя ужасно скованно и неловко, будто под прицелом миллионов камер, — На третьей планете от этого, значит… желтого карлика спектрального класса… класса… Неважно. Галактика в рукаве Ориона.

Начало вышло неважным. Скомканным и невнятным.

Спина ныла от напряжения, а руки, не зная, какая роль им отведена, норовили впиться в лацканы старого и порядком заношенного халата. Может, стоит помахать невидимому гостю? Или протянуть для рукопожатия руку? Павел Сергеевич не имел никаких представлений о тонкостях межпланетного дипломатического этикета и очень переживал из-за того, что какая-нибудь сказанная им нелепость может иметь катастрофические последствия для контакта.

— Мы, значит… Белково-углеродная форма жизни, живем тут уже почти четыре миллиарда лет и…

Павел Сергеевич ощутил короткий укол совести – словно пальцем на гвоздь напоролся. Четыре миллиарда лет! Если уж говорить по-честному, дай Бог триста тысяч лет наберется, но и триста тысяч лет назад мы все были голыми обезьянами, едва только спустившимися с пальм. По-хорошему, если брать от точки возникновения цивилизации, миновало самое большее сто тысяч – крохотный, чудовищно крохотный срок по галактическим меркам.

Павел Сергеевич ощутил себя бабочкой-однодневкой, опустившейся на панцирь трехсотлетней черепахи. Существо, прибывшее из космоса и ныне обретающееся в его, Павла Сергеевича, груди, было несравнимо более древним, он ощущал это даже по тем слабым мысленным колебаниям, что исторгались им.

— От лица человечества… Безусловно приятно… Мы… мы очень надеемся, что для всех нас и вас в том числе… Мы надеемся и возлагаем… Не на вас возлагаем, а в целом, вообще… Мы привержены к миру и взаимостороннему сотрудничеству. Человечество, в лице… ну, меня, выходит… выражает заинтересованность в стабильных, конструктивных и... тёплых, если угодно, отношениях. Гостеприимных.

Гость молчал, заставив Павла Сергеевича скомкать его и без того неудачную речь.

Павел Сергеевич ощущал его неподдельный живой интерес, однако молчаливый. Судя по всему, гость многое понимал, однако был не в силах ему ответить. Возможно, процесс двусторонней коммутации требовал времени и сил для настройки, а может… Павел Сергеевич подумал, что затруднение может лежать и в том, что человеческая речь по своему устройству – ужасно косная и примитивная штука, доставшаяся нам с древнейших времен, от лопочущих обезьян, нет ничего удивительного в том, что для высокоразвитого исследователя (а его гость был именно исследователем) она что-то сродни звону комаров на болоте.

Ничего, подумал Павел Сергеевич, потирая руки, общение наладится. Главное – что они понимают друг друга, хоть и вынуждены пока обходиться без слов. Два разумных существа установили связь между собой, готовясь обменяться драгоценными дарами.

Контакт установлен.

***

В глубине души Павел Сергеевич опасался, что его тело может быть сочтено инопланетным гостем недостаточно комфортным пристанищем. Он сам за много лет свыкся с ним и его маленькими недостатками, но он никогда не воспринимал его как жилплощадь, которую вынужден будет сдавать чужеродной форме жизни и теперь ощущал себя провинциальным рантье, краснеющим перед столичным жителем, пытающимся сдать тому порядком потрепанную временем хрущевку в спальном районе.

…извольте видеть, кости еще вполне целые, результат правильного питания, а селезенка прямо-таки отличная, первый сорт. Холестерин немного выше нормы, это верно, но посмотрим правде в глаза, у кого он на рынке сейчас хороший? Обратите внимание, какая крепкая мускулатура нижних конечностей и отличный вестибулярный аппарат – в юности увлекался лыжами. Печень немножко увеличена, но это почти не причиняет неудобств в быту, свободного места еще в избытке. Скверные зубы? Живот дряблый? Запущенный варикоз? Помилуйте, все-таки пятьдесят шесть лет, в каком еще состоянии оно может быть…

Павлу Сергеевичу показалось унизительным предлагать гостю из космоса, обладающему, быть может, каким-нибудь высоким дипломатическим рангом или, по меньшей мере, научным званием, помещение, которое ушлые маклеры из «Коммерсант-Недвижимость» наверняка бы назвали «вторичная жилплощадь в удовлетворительном состоянии с высокими потолками».

Однако все его опасения были напрасны.

Судя по слабым отголоскам, доносившимся из его груди, высокий гость устроился в своем новом помещении с максимальным в его положении комфортом и даже нашел его весьма мило устроенным. Как полагается существу воспитанному и тактичному, он вел себя предупредительно и мягко, чтобы не причинить неудобств – черта, которую Павел Сергеевич нашел необычайно милой – несмотря на то, что выступал в роли путешественника, вынужденного свыкнуться с грубым бытом дикарей Полинезии. Вот что значит культура, хоть и межзвездная! Пришелец явно не хотел обременять хозяина, больше того, вел себя так, как принято вести в гостях вежливым существам вне зависимости от галактического адреса.

Убедившись, что гость устроился в его теле вполне благополучно, Павел Сергеевич перестал испытывать всякую тревогу на этот счет. Напротив, преисполнился самого живого любопытства. Желая применить научный подход, он попытался вести наблюдение за гостем, однако почти сразу столкнулся с ограничениями, вызванными небогатыми запасами диагностического оборудования. Из всего оборудования у него был лишь градусник в домашней аптечке, показания которого были важны для науки, но не могли заменить всего спектра измерений. Одолженный у соседки тонометр тоже продемонстрировал вполне обыденные показатели.

В местной поликлинике, правда, имелся древний рентген-аппарат, примитивный и грубый, некоторое время Павел Сергеевич даже помышлял воспользоваться им, симулировав воспаление легких. Однако эту мысль по зрелому размышлению пришлось отринуть. Во-первых, старая совдеповская техника определенно не годилась для тонкой работы, едва ли она была бы способна обнаружить в организме Павла Сергеевича признаки инопланетного гостя, преодолевшего Бог весть сколько световых лет. Во-вторых… Павлу Сергеевичу внезапно пришло в голову, что в этом и не было нужды.

Пусть у него нет под рукой никакой аппаратуры, в его распоряжении имеется инструмент пусть и древний, несовершенный, однако неизменно эффективный, а также универсальный – человеческий разум! Раз уж межзвёздный гость оказался столь мудр и умел, что совместил их нервные системы, дав ощущать чувства друг друга, этот зыбкий канал наверняка можно развивать и укреплять, превращая в полноценный канал общения.

А значит, между ними установится связь.

Связь, которую он, как представитель Земли и человечества, должен укреплять и развивать со своей стороны.

***

Обмирая от волнения, Павел Сергеевич попытался использовать этот новый для себя инструмент и, к собственному изумлению, нашел его вполне рабочим. Поначалу это давалось непросто, он словно учился использовать мышцу, которой прежде не существовало в его теле.

Прежде всего, требовалось сосредоточиться, очистить рассудок от всего (пригодилась старая самиздатовская тетрадь с «Хатха-йогой» Зубкова) и, настроив разум на спокойные размеренные колебания, прикоснуться к чему-нибудь. Если все было выполнено верно, спустя несколько мгновений теплота, сосредоточившаяся в груди, посылала обратный сигнал. Слабый, едва уловимый грубыми человеческими чувствами, но вполне поддающийся расшифровке.

Сперва это была игра в «тепло-холодно» или, точнее, «съедобное-несъедобное». Вероятно, инопланетный гость вкладывал в свои мысленные послания куда больше информации, чем примитивный человеческий разум был в силах усвоить, потому у Павла Сергеевича получалось разобрать лишь общий тон сигнала, «нравится» и «не нравится». Но и это уже был мощный инструмент познания, который он не замедлил пустить в ход.

Квартира Павла Сергеевича в целом пришлась гостю по душе. Та комната, что была обращена на улицу, полнящаяся гулом проезжающих машин, вызвала у него ужас, зато другая, выходящая во двор, наполненная теплым полумраком, была сочтена весьма комфортабельной. Кажется, ему нравилась спокойная обстановка без воздушных течений и суеты.

Великолепно. Павел Сергеевич потирал руки, предвкушая долгий и плодотворный диалог.

Для начала, он перепробовал все предметы на кухне, не убранные после завтрака, получив целый спектр самых неожиданных эмоций и откликов. Гость безоговорочно одобрил сдобную булку, сыр, помидоры, тушеное мясо, сливовое варенье и даже злосчастный польский паштет.

Обнадеживающий признак.

Павел Сергеевич в глубине души опасался, что его гость, преодолевший, быть может, тысячи световых лет, может относиться к каким-нибудь не углеродным, сложно устроенным, формам жизни, которые питаются аммиаком и ртутью, и для которых нет лучшего лакомства, чем охлажденный аргон. Но, кажется, опасения были напрасны. По всей видимости, метаболизм гостя не так уж далеко ушел от человеческого, а это значило, что между ними много общего.

С другой стороны, многие продукты оказались им решительно отвергнуты – сгущённое молоко, мёд, квашенная капуста, малосольные огурцы, кефир, маринованные грибы, сушеная рыба... Когда же Павел Сергеевич осторожно коснулся полупустой бутылки «Ахтамара», звездный гость даже вздрогнул от отвращения, родив в груди короткую колючую судорогу.

Трезвенник, подумал Павел Сергеевич, ощутив некоторое сожаление в душе, однако мгновением позже сам себя устыдился. Как бы ни выглядел гость и какие бы странные вкусовые пристрастия не имел, в одном можно не сомневаться, его цивилизация, способная перемещаться между мирами и подчинять себе законы физики, давным-давно переросла человеческую по своему развитию, миновав тот этап, на котором позволительно отравлять свой мозг, да еще при помощи столь варварского зелья, как этиловый спирт. Этот проклятый яд, медленно изводящий под корень все человечество! Дрянное зелье, сгубившее миллионы жизней!

Павлу Сергеевичу сделалось стыдно при мысли о том, какие выводы о человеческой цивилизации может сделать космический гость на основании своих наблюдений. Страна, погруженная в липкое водочное болото, скоро сопьется к чертовой матери, пьяный президент танцует на трапе, запах бормотухи в каждом подъезде…

К черту «огненную воду!» Павел Сергеевич решительно отправил недопитый коньяк в мусорное ведро. Диалог двух цивилизаций должен быть построен на фоне гармонического сосуществования и взаимоуважения, и никак иначе. Разумное с разумным! Никак иначе! Поколебавшись, отправил следом квашеную капусту, мед, кефир и все прочие продукты, которые вызвали неудовольствие у гостя.

Быть может, у гостей из космоса сложились не самые лучшие представления о нашей планете. Возможно, с их точки зрения наша планета – кусок грязного камня, изъеденного насекомыми, с отравленной атмосферой, болтающийся в галактическом медвежьем углу. Но коль уж ему определено судьбой представлять шесть миллиардов живых существ, обитающих на ней, он докажет им, что может быть радушным хозяином.

Процесс общения начался.

***

Процесс межпланетной коммуникации, установившийся столь быстро, происходил отнюдь не безоблачно и не безболезненно. Самой большой проблемой на его пути оказался сам Павел Сергеевич, точнее, несовершенное устройство его организма, совершенно не приспособленного к общению с высшим существом.

Большой, косный, неразумно и нерационально устроенный, полный рудиментарных огрызков, доставшихся ему с пещерных времен, этот организм привык руководствоваться примитивными мартышечьими представлениями об общении, отказываясь воспринимать другие, более совершенные, формы. Для него, организма, гость был не существом из межзвездного пространства, посланцем иных миров, преодолевшим Бог знает какое количество световых лет, а чужеродным элементом, вторгшимся в экосистему и раздражающим иммунную систему, захватчиком, которого надлежало заглушить и изолировать в дальнем уголке сознания, а лучше уничтожить.

Неудивительно, что поначалу сигналы проходили с изрядным трудом, будто через толстую стену, обитую войлоком. Какая-то врожденная сила, дремлющая, должно быть, в рептильном мозге, протестовала против их общения, наказывая Павла Сергеевича приступами мигрени или ужасной, накатывающей волнами, тошноты. Это было мучительно и неприятно, но с этим можно было смириться, главное, связь работала! Крохотная ниточка, протянувшаяся между разумами, быстро укреплялась и росла, сделавшись подобием дороги – и пусть поначалу это была узкая тропинка, а не гремящая автострада, Павел Сергеевич по-детски радовался всякий раз, когда получал мысленный отклик от своего визави. Ему было стыдно за свой организм, этот слепой механизм уничтожения и перемалывания, доставшийся ему в наследство от обезьяноподобных предков.

«Слепая ярость даже на клеточном уровне, - с досадой думал он, маясь головной болью и стыдом, - Сожрать все, что оказалось в твоей власти. Уничтожить все, что слишком сложно для понимания. Подавить и заглушить все, что не вписывается в картину мира. Как косно! Как глупо! Как по-человечески! Неужели это мы и понесем с собой к звездам?..»

По счастью, это препятствие оказалось преодолимым. Используя йогу и аспирин, Павел Сергеевич терпеливо усмирял собственный иммунитет, мешая ему атаковать гостя, и постепенно, ценой кропотливой работы, добивался успеха на этом пути. Головная боль, норовившая на первых порах заглушить сигналы, превратилась в легкий зуд где-то в затылке, не приятный, но вполне терпимый. Это наилучшим образом сказалось на общении, сигналы пришельца день ото дня делались все более сильными и отчетливыми, доносящимися легко, как крик из соседней комнаты.

***

Прежде чем начинать основательные переговоры с существом, оказавшимся у него в гостях, следовало узнать его имя. По крайней мере, Павел Сергеевич ощущал себя неуютно, пытаясь общаться с безымянной сущностью. Увы, если гость и имел имя, то не спешил обозначать его, возможно, его цивилизация уже достигла того этапа, когда личные имена отбрасываются, точно осенняя листва, или же они попросту слишком сложны для человеческого уха.

Придумать своё? Павел Сергеевич не читал художественных книг, если не считать литературного раздела в журнале «Смена», и оттого не знал, как должно звучать имя инопланетной формы жизни.

Ронарофранокс? Йиль-Йаль? Иггипернабулла?..

Помог случай. Как-то раз, проснувшись, Павел Сергеевич обнаружил, что имя само пришло на ум.

Мицелиус!

Он даже не знал, откуда оно возникло. Соткалось само собой в тайных чертогах его собственного подсознания, проскочило внутрь вместе с грязным селевым потоком из телевизора (Павел Сергеевич лишь надеялся, чтобы оно не оказалось названием йогурта) или же было тактично и мягко послано ему самим гостем.

Что ж, пусть будет Мицелиус. Это мелодичное и мягкое имя прекрасно подходило его гостю, воспитанному, осторожному и тактичному, не уязвляя и человеческий слух. Павел Сергеевич мысленно обратился к пришельцу с вопросом, можно ли именовать его Мицелиусом, и тот благосклонно согласился. Судя по всему, он был существом мягким и деликатным, не любящим спорить, и это тоже вызывало восхищение у Павла Сергеевича. Какая культура! Какой такт!

«Человеческая культура примитивна и груба, - думал он, расхаживая по комнате, - Сперва мы создаем названия – грубые косные обозначения для вещей, которые нас окружают, а потом остервенело пускаем друг другу кровь, пытаясь отстоять одни слова и заменить другие. Мицелиус куда выше этого. Вот что значит древняя мудрая цивилизация!»

Несмотря на это, Павел Сергеевич, едва только установилась надежная связь с гостем, постарался выяснить его привычки и предпочтения, чтобы установить в своей квартире, сделавшейся дипломатическим центром, наиболее комфортную тому атмосферу. Предпочтения у него в самом деле были, весьма невинные, учитывая обстоятельства, удовлетворить которые не составляло никакого труда.

Мицелиус не любил сухого воздуха, находя его неприятным. Павел Сергеевич взял за правило каждый час обмахивать стены смоченным веником, благодаря чему в квартире воцарилась приятная банная влажность. Мицелиус испытывал болезненные ощущения от яркого света. Павел Сергеевич старательно закрыл окна плотными занавесями, установив внутри мягкий, удобный глазу полумрак. Мицелиус любил тепло, но не жару. Апрель выдался солнечным, но не очень-то щедрым на тепло – не уповая на едва теплые батареи центрального отопления, Павел Сергеевич одолжил у Леонидыча старый масляный конвектор, которым тот грелся зимой, и поддерживал в квартире температуру в двадцать пять градусов. Накладно, конечно, но что означает несколько лишних нагоревших тысяч для человека, который вытянул выигрышный билет с шансом один на миллиард, распахнув перед собой сокровищницу галактических познаний?..

Были и более сложные запросы. Мицелиуса нервировали воздушные потоки и всякое перемещение воздушных масс, иногда даже затесавшийся на кухню легкий сквозняк мог заставить его испуганно замолчать, съежившись на своем месте. Павел Сергеевич вздохнул, сходил за поролоном и законопатил все окна намертво, точно снаружи царил не свежий, звенящий в лужах, апрель, а суровая кусачая зима. Приток свежего воздуха прекратился, однако, как ни странно, климат в квартире установился весьма приятный для человеческого тела, по крайней мере, Павел Сергеевич не испытывал от него никаких неудобств. Даже напротив.

«Мы, люди, испорчены сверх всякой меры условиями, которые нам достались, - думал он, с удовольствием обживаясь в новых условиях, - Планета слишком избаловала нас разнообразным климатом, взрастив изнеженных и противоречивых существ. Одному подавай жару, другому холод, третий никогда не сядет под кондиционером, потому что ему дует… Может, потому у нас такая беспорядочность во взглядах. То ли дело существа, которые существуют в одном, раз и навсегда выбранном, режиме. Надо думать, это дисциплинирует».

Стараясь угодить гостю, он даже очистил квартиру от вещей, которые могли бы быть ему неприятны, проявляя в этом рвение, граничащее с заискиванием. Здесь его тоже поджидали некоторые открытия, лишний раз напомнив, что Мицелиус, несмотря на его способность вести диалог с примитивным существом, по своему устройству не человек. Так, из квартиры были изгнаны: бутылка полувыдохшегося спирта, склянки с йодом и перекисью водорода, до сих пор обретавшиеся в аптечке, окаменевшая советская марганцовка, бутылка столового уксуса, лимонная кислота, пузырек каустической соды для прочистки труб, моющее средство для окон, полиэтиленовая канистра «Сенежа» (купил сто лет тому назад, обработать столешницу перед покраской, да много осталось), что-то еще…

Будучи существом вежливым и тактичным, Мицелиус никогда ничего не требовал и не выдвигал условий. Прирожденный дипломат. Он лишь транслировал свои пожелания в предельно мягкой, не оскорбляющей достоинства форме, так что Павел Сергеевич лишь рад был их уважить. На досуге он немало размышляя о том, где в пределах космоса могла бы располагаться родина Мицелиуса, учитывая такие пристрастия. Луны Юпитера? Уран? Обратная сторона Луны?..

Нет, едва ли так далеко. Мицелиус не имел ничего против кислорода, более того, с удовольствием его поглощал, несмотря на свою любовь к застоявшемуся воздуху. О многом говорила и выбранная им температура. Плюс двадцать пять по Цельсию? Едва ли в Галактике, пронизанной обжигающим звездным жаром или нечеловеческим холодом, много уголков, в которых царит такая погода. Мало того, вода в жидком состоянии тоже немалая редкость, однако же Мицелиус любил влажный климат – тоже повод поразмыслить…

Иногда Павел Сергеевич осторожно заводил разговор о том, с какой планеты тот прибыл сам, однако ответа уловить не мог. То ли его мозг еще не успел настроиться на нужную волну передачи, чтобы полноценно воспринимать информацию, то ли время для этого разговора еще не наступило.

Павел Сергеевич все понимал и не обижался. Со свиным рылом в калачный ряд не лезут. Быть может, существа, цивилизацию которых представляет Мицелиус, обитают в таких условиях, невозможных и даже невообразимых для человека, что можно повредиться в уме, попросту попытавшись их представить. Что ж, он будет терпелив. Готовя почву для того счастливого дня, когда две культуры объединятся на пути галактического процветания и развития, он будет уважителен и исполнен достоинства - как это полагается землянину. Не станет ничего выведывать и выспрашивать, но будет ждать того момента, когда Мицелиус решит, что его собеседник готов.

По всей видимости, его родная планета напоминает джунгли, решил Павел Сергеевич, но тактично не стал ничего выспрашивать. Не хватает только оскорбить гостя допросом. Сам расскажет – когда придет время…

***

Переговоры, начавшиеся столь странно и при таких неожиданных обстоятельствах, на замызганной кухоньке одним апрельским утром, очень быстро сделались не просто задачей, которую Павел Сергеевич самозабвенно выполнял для своей цивилизации, но и его отдушиной. Поначалу, чтобы не утомлять гостя, он старался поменьше тревожить его – пусть обвыкнется с дороги – лишь прикладывал время от времени украдкой ладонь к груди, с удовольствием ощущая тлеющее внутри тепло.

Некоторое время он всерьез размышлял, не стоит ли обратиться к правительству и прочим уполномоченным органам в столь щекотливой ситуации. Все-таки вести переговоры от лица целого разумного вида – задача чудовищной ответственности, которую он самовольно возложил на себя, пусть и побуждаемый наилучшими чувствами. Как бы не сделаться ответственным…

Ответственности Павел Сергеевич не любил, может, потому так и не закончил докторской диссертации, но правительства и прочих уполномоченных органов не любил еще больше, испытывая по отношению к ним затаенную, но глухую и пронзительную, известную многим интеллигентам ярость.

Дармоеды, свиньи и бездари.

Стоит им только узнать, что в ничем не примечательной квартире в Бирюлёво происходит событие планетарного масштаба, которому суждено предопределить все дальнейшее развитие Земли на тысячелетия вперед, небось, живо примчались бы на своих машинах с мигалками, трясясь в великодержавной гордости. Небось, огородили бы здесь все кордонами и печатями, но не из осторожности, а по извечной российской трусости, "как бы чего не вышло". Что до самого Павла Сергеевича, его заперли бы в свинцовой комнате, отрезав от всего привычного и родного…

Размышляя об этом, Павел Сергеевич грустно вздыхал, машинально поглаживая себя по груди.

Угораздило же тебя, друг мой Мицелиус, опуститься в том месте нашей прекрасной планеты, которое совершенно не создано для контакта, бормотал он про себя. Занесло бы тебя в Америку или, скажем, Германию, все прошло бы на высшем уровне. Человечество замерло бы в пароксизме немого и чудовищного удивления, а после разразилось бы торжеством, похожим на все праздники и фестивали мира, случившиеся в один день. НАСА, красная ковровая дорожка, толпы скандирующих землян, Стивен Хокинг на своей причудливой коляске…

Но тебя, брат, занесло в Россию, в дикость, грязь и нищету. Страну, которая упоенно рвала себя в клочья под улюлюканье черни, выгрызала из себя душу, распинала сама себя в ГУЛАГах и терзала пулеметными очередями заградотрядов в затылок. Страна, которое все непознаваемое, новое и чудное способна трусливо сожрать, которая свою животную дикость почитает величайшей добродетелью, а все разумное, что тянется к нам извне, изничтожает в припадке дикарской ярости.

Нет, никакого правительства. Совершенно исключено.

Он, Павел Сергеевич, сам будет вести дипломатический контакт, и плевать, если каким-то шишками вздумается, будто эта роль ему не по чину. Будет вести контакт, живописуя Мицелиусу все достижения и заслуги человеческой цивилизации, сам в свою очередь приникнет к сокровищнице знаний мицелианцев, и лишь затем…

Павел Сергеевич, не в силах побороть себя, плотоядно усмехался, воображая трясущихся членов-корреспондентов, унизанных регалиями, трусливых подтявкивающих доцентов, онемевших тучных профессоров с их иконостасами никчемных побрякушек… А институт – черт с ним, с институтом. Пусть обвалится под тяжестью эквадорских бананов. Он, Павел Сергеевич, одним только этим событием стал выше всех докторов, лауреатов и членов-корреспондентов вместе взятых.

Может, даже Лёша объявится. И не с кислым «Привет, пап», а вживую. У них там, небось, в Оттаве, о пришельцах лишь мечтают…

Мицелиус никогда не перебивал и не спорил. Терпеливый, нечеловечески спокойный, он внимал всему, что рассказывал Павел Сергеевич с неослабевающим интересом, распространяя вокруг умиротворяющие и мягкие волны тепла. Такие умиротворяющие и мягкие, что если прикрыть глаза, можно представить, что на груди у тебя лежит кот…

Идеальный слушатель!

Увлекшись, он живо пересказал Мицелиусу основные этапы становления планеты, используя «Происхождение Земли и жизни» Опарина, хоть и пропитанную омерзительным совдеповским душком, но все-таки обладающую немаловажным научным потенциалом. Мицелиус слушал предельно внимательно, впитывая информацию как губка. Павел Сергеевич продолжил свой труд подшивкой «Физики Земли» из серии «Популярная наука» и «Историей Земли» Мартынова. Не самое легкое чтиво, но он, поднаторевший на безусых недоумках, умел сделать любой предмет интересным. Устроившись на кухне (Мицелиусу она нравилась из-за сочетания теплоты, влажности и неподвижного воздуха), Павел Сергеевич живо описывал геологические эпохи, палеонтологические эры и этапы появления жизни, проходя по миллиону лет за вечер. Мицелиус блаженствовал, излучая тепло.

Блаженствовал и Павел Сергеевич.

Процесс знакомства с инопланетной жизнью не просто захватил его с головой, но омолодил на добрых три десятка лет, превратив из дряхлой развалины в того, кем он был прежде – в молодого дерзновенного ученого, жадно впитывающего новое, намеренного раскрыть вселенские тайны.

Охваченный эйфорией, он отдавал общению с Мицелиусом каждую свободную минуту, безжалостно урывая время у всех прочих занятий. Вскипятить чайник – пять минут, но в силах ли человек отдать это время бессмысленному ритуалу, если это же время можно потратить на общение с инопланетной формой жизни? Выйти на балкон, сделать зарядку – десять минут. Не очень много для обычного человека - чудовищная, бессмысленная трата времени для контактера с инопланетным разумом, которым он теперь являлся.

Павлу Сергеевичу пришлось не только урезать себя в безобидных хобби и развлечениях, но и свести к минимуму контакты с внешним миром. Леонидыч со второго этажа безуспешно зазывал его в гости, но Павел Сергеевич вынужден был раз за разом отказывать ему – метать засаленные карты на грязном столе, слушая досужие разглагольствования моряка торгового флота, представлялось кощунством, когда в недрах его груди сидело, распространяя блаженное тепло, инопланетное существо. В начале мая звонил Колька Сватов, с которым они когда-то работали на одной кафедре, созывал бывших коллег. Павел Сергеевич был вынужден отказать и ему – при мысли о том, что придется сидеть в кругу дряхлых развалин, похожих на пожилых комаров, вяло вспоминающих свои былые деньки, вместо того, чтобы открывать тайны Вселенной, воротило с души.

Дошло до того, что даже когда звонил Лёша (раз в месяц, не чаще), Павел Сергеевич малодушно обрывал разговор через несколько минут, ссылаясь на то, что пришли из ЖЭКа за показаниями счетчика, или сбоит связь. Свинство, конечно, форменное свинство, однако он утешал себя тем, что вынужден поступать так из соображений науки. Он не вправе отдавать время личным делишкам, когда на карту поставлено такое. А Лёшка поймет. Когда-нибудь позже, когда история получит огласку и он, Павел Сергеевич, сполна пожнет свои лавры…

***

Обучение шло семимильными шагами.

Мицелиус никогда не переспрашивал, даже если речь шла о сложном материале, который мог бы поставить в тупик неискушенного слушателя. Возможно, он усваивал всё на лету (потрясающий, совершенно потрясающий интеллект), а может, не уточнял из вежливости, опасаясь обидеть своего собеседника. Однако он не был и скучающим студентом, думающим лишь о том, когда прозвенит звонок. Павел Сергеевич чувствовал его внимание и неподдельный интерес через волны распространяемого им тепла, доставлявшие ему самому немалое удовольствие.

Целительное, благостное излучение.

От этого тепла, ширящегося в груди, расцветали все чувства, и даже тело, эта старая развалина, к которой Павел Сергеевич привык относится со снисхождением, как к дряхлому неликвиду, начинало пульсировать свежими соками. От этого тепла словно пробуждались все воспоминания юности, погружая его в сладкую негу, точно в пышно взбитую кровать.

Ильменский фестиваль – молодое шебутное племя в стройотрядовских куртках, орущее во все горло песни Галича и Визбора, и жизнь распахнута перед тобой точно майский сад, и от собственной дерзости приятно стынет в груди – еще не знаешь, каким ветром тебя подхватит, в какую часть света понесет… «Юрас перле» на берегу Рижского залива, годы спустя – несмелое касание обнаженных плеч, нежная волна прибоя, роскошный запах чужих волос…

Тепло Мицелиуса было благотворным и мягким, совсем не то сухое тепло, что выделял масляный конвектор. Быть может, на своей родной планете сородичи Мицелиуса обмениваются тепловой энергией с разной интенсивностью, создавая из этого богатые и сложно устроенные паттерны, немыслимые для блямкающих языками млекопитающих? Как изящно!

Павел Сергеевич относился к своей работе со всей ответственностью, и не только потому, что сознавал свой долг перед человеческим родом. Выделяемое Мицелиусом тепло благотворно влияло на душу, наполняя его силами и вскармливая надежду. Разумное с разумным! Плечом к плечу! Интеллект против замшелости!

У этого процесса культурного обогащения, от которого сам Павел Сергеевич черпал огромное воодушевление, были и минусы, поначалу не очень заметные, однако и игнорировать их было нельзя.

Во-первых, Павлу Сергеевичу окончательно пришлось сделаться домоседом. Он не считал себя завзятым путешественником, но прежде не мог себе отказать в удовольствии прогуляться по Бирюлёвскому дендропарку, если выпадала хорошая погода, или навестить Герценский пруд, памятный ему по событиям молодости. Однако на подобных экспедициях пришлось поставить точку, временную, но не подлежащую обжалованию. Да и вообще сократить до минимума пребывание вне дома.

Удивительно, но Мицелиус, отважное существо, преодолевшее невообразимое, исчисляемое астрономическими единицами пространство, порядком робел, стоило ему выйти за порог. Его беспокоили открытые и продуваемые пространства, ощутив тяжелый уличный гул, он съеживался, превращаясь из лучащегося теплом сгустка в крохотную искорку, едва тлеющую в груди. Его страх был силен, кроме того, отчетливо передавался Павлу Сергеевичу, с нервной системой которого он был связан, рождая в теле мучительные судороги. Нет, путешествия полностью исключались. А ведь он замышлял устроить пришельцу экскурсию по Москве, познакомить его с Третьяковской галереей, ВДНХ, несколько лет назад сделавшейся ВВЦ, однако не утратившей своих благородных черт, с прочими местечками, которые космическому туристу могли бы показаться небезынтересными…

Увы, страх Мицелиуса перед внешним миром делал невозможной любую вылазку из квартиры длиннее десяти минут. Это обстоятельство поначалу не показалось Павлу Сергеевичу таким уж досадным, он давно уже воспринимал мир снаружи квартиры как враждебную среду, пропитанную миазмами совдепии и дрянным лапотным душком. Среду, в которой он вынужден обитать и к которой не испытывал особо теплых чувств. Однако некоторые негативные последствия такого выбора вскоре пришлось явственно ощутить.

Во-вторых, с течением времени он обнаружил, что расходы, повлеченные космическим гостем, хоть и не разорительны, однако легли основательным бременем на его бюджет. И дело здесь было не столько в расходах (Мицелиус, существо развитое и мудрое, не требовал никаких развлечений и был совершенно глух к предметам роскоши), сколько в недополученных доходах.

Вынужденный зарабатывать на жизнь уроками физики для великовозрастных болванов, Павел Сергеевич из-за своего вынужденного пребывания в четырех стенах оказался перед необходимостью отменить большую их часть, ограничившись лишь теми учениками, что проживают неподалеку – муки ужаса, испытываемые Мицелиусом перед исполинским гудящим метро, он сам ощущал как пытку. Поначалу это не показалось ему таким уж досадным. Нет ничего более мучительного, чем вдалбливать в голову очередного сопливого недоросля закон Бойля-Мариотта, глядя в его пустые, как у зомби, глаза, напоминающие пустой телеэкран – в то время, когда мог бы сидеть дома, налаживая контакт с инопланетной цивилизацией, черпая межзвездную мудрость, готовя человечество к колоссальному скачку…

Павел Сергеевич с легким сердцем отказался от большинства уроков, однако уже вскоре вынужден был провести кое-какие расчеты, не очень сложные как для специалиста по физико-математическим наукам, но погрузившие его на какое-то время в невеселые раздумья. Звездное тепло, щедро выделяемое Мицелиусом, обладало свойством растапливать человеческую душу, даруя ей блаженство, но это тепло служило ему одному, его невозможно было обратить в денежную массу или извлечь из него какую бы то ни было прибыль. А прибыль, между тем, была нужна.

Каждый не данный урок стоил ему упущенной выгоды в пять долларов, невеликая сумма, если подумать, которая, однако, к концу месяца оборачивалась изрядными убытками для бюджета. Тем более, что его траты в связи с приемом высокопоставленного гостя, который находился на его пансионе, неизбежно выросли. На себе Павел Сергеевич частенько экономил, брал что подешевле да попроще, но кормить гостя такого ранга макаронами и гречкой? Увольте!

Мицелиус, со своей стороны, сам того не ведая, злоупотреблял законом галактического гостеприимства. Питавшийся в течении долгого времени лишь звездной пылью, которую можно почерпнуть из ледяного вакуума, он обнаружил, что земная гастрономия не только сочетается с его метаболизмом, но и является источником ценных химических элементов для его тела. С тех пор он с большим аппетитом вкушал все, что предлагал ему хозяин. Пусть у него не было собственных органов пищеварения, это ничуть не мешало ему получать удовольствие от земных кушаний и восполнять баланс веществ, используя органы своего хозяина.

Мицелиус оказался разборчивым едоком. Он испытывал стойкое отвращение к любым консервам, напрочь отвергая все, в чем находилась хотя бы маленькая толика консервантов, предпочитая фрукты и овощи, сыры, молочные продукты и орехи. Кроме того, он испытывал тягу к сдобе и хлебу, а также всему сладкому. Павел Сергеевич не корил его за такой выбор, даже когда сам вынужден был испытывать муки несварения, напротив, находил вкусовые пристрастия гостя признаком его принадлежности к высокоразвитым существам.

Развитое общество, к которому, без сомнения, относятся мицелианцы, давно сделало сознательный выбор в пользу естественности и природности. И как далеко от него отстает человечество, вынужденное насыщать дрянной химией все, до чего способно дотянуться!..

Ароматизаторы, служащие для того, чтобы скрыть неестественные запахи. Красители, необходимые для того, чтобы придать цвет тому, что серо и не имеет цвета. Вкусовые добавки, призванные имитировать вкус у дрянного и безвкусного. Но хуже всего консерванты. Павел Сергеевич, хоть и не был близок с химическими науками, в свое время прочитал немало публикаций, прямо и очевидно доказывающих вред консервантов, и был немало рад обнаружить подтверждение этим догадкам в лице Мицелиуса. Раз уж существо, способное покорить космос и распахнуть тайны мироздания, категорически отвергает их, значит, это и в самом деле медленный яд, отравляющий человечество.

Павел Сергеевич хоть и не обязан был придерживаться того питания, которое нравилось Мицелиусу, решительно вычеркнул из своего рациона все то, что отвергал его гость, находя в этом не только дипломатическую необходимость, но и разумную целесообразность. Хороший хозяин будет угощать гостя тем, что ест он сам, а Павел Сергеевич намеревался быть хорошим хозяином по всех отношениях.

***

Поначалу, едва только началось их взаимное сосуществование (с учетом их теснейшей биологической связи, справедливее было бы считать его симбиозом), Павел Сергеевич опасался на счет того, насколько легко им будет ужиться вместе. Он знал, что сам является существом неуживчивым, склонным к одиночеству, вот и жена, мир ее праху, считала его особью совершенно непригодной к совместной жизни хоть с кем-нибудь.

Черт возьми, у него были все основания испытывать подобные опасения! Мицелиум был не просто другим человеком, но существом иной природы, рожденным под светом других звезд. Землянин и мицелианин – они были непохожи друг на друга во всем и, по всем законам, должны были причинять уйму неудобств друг другу.

Однако, против его опасений, Мицелиус оказался просто-таки идеальным соседом.

Ему не требовались никакие особенные условия вроде тех, что создаются в лабораториях для привередливых культур, его вполне устраивало обычное земное давление, а любовь к теплу и высокой влажности оказалась ничуть не обременительной, Павел Сергеевич постепенно и сам привык к такому климату.

Ему не требовались особенные продукты питания. Он испытывал предубеждение против многих блюд, но в то же время был непритязательным едоком, и Павел Сергеевич с течением времени научился потакать ему, не измываясь над собственным пищеварением, находя даже его диету хоть и своеобразной, но, без сомнения, полезной. Разве что эта его любовь к сладкой сдобе... Впрочем, Павел Сергеевич не собирался корить его за это. Во всей Галактике, должно быть, не так-то просто найти хорошую булочку с корицей!

Поначалу Павел Сергеевич беспокоился, не требуется ли его постояльцу активный моцион для поддержания жизнедеятельности, и испытал огромное облегчение, выяснив, что его новый приятель – такой же домосед, как и он сам. Мицелиус не был склонен к активному образу жизни, мало того, ощущал тревогу, если у Павла Сергеевича были назначены на этот день уроки и предстояло покинуть дом. Большие пространства и резкие порывы ветра пугали его, заставляя съеживаться. Зато, если на календаре значился выходной, Мицелиус блаженствовал. Он не находил неподвижность обременительной, напротив, мог провести так целый день, не испытывая никакого дискомфорта, излучая умиротворенное и спокойное тепло.

Мудро, подумал Павел Сергеевич, исподволь изучавший своего компаньона, очень мудро. Человеку, в науке несведущему, может показаться, что движение – основа жизни, но это совсем не так. Движение – основа примитивной жизни. Пока жизнь молода и беспокойна, она охотится, размножается, перемещается с места на место, отыскивая подходящие условия, основывает новые колонии и занимает ареалы. Совсем другое – жизнь опытная, прошедшая миллионы лет эволюции. Возможно, мицелианцы имеют в своей основе кремний-органическую структуру, им нет нужды судорожно метаться, теряя драгоценную энергию. Для них, мудрых созданий, жизненный процесс давно уже не связан с поиском корма…

Неподвижность не причиняла ему проблем, напротив, Мицелиус, кажется, вообще не испытывал потребности шевелиться. В те дни, когда Павел Сергеевич устраивался на диване, он блаженствовал, излучая звездное тепло с удвоенной силой. Удивительно спокойный сосед, лучшего и желать нельзя.

К удивлению Павла Сергеевича, его гость вполне благосклонно отнесся и к телевизору. Чересчур благосклонно, пожалуй. Возможно, он даже не понимал, что это за штука. В мире, из которого он прибыл, не существовало разъедающей мозг пропаганды и самодовольных князьков, лезущих в проклятую коробку, дрянной рекламы, норовящей засунуть тебе в рот «дирол», и Зюганова, сокрушающегося о былых людоедских временах. Возможно, он вовсе не воспринимал телевизор как источник информации, подумал Павел Сергеевич, для него это просто большая теплая бормочущая коробка…

Как бы то ни было, он позволял Мицелиусу время от времени слушать телевизор, придирчиво выбирая передачи. После некоторых колебаний он одобрил «Итоги» с Евгением Кисилёвым, «Глас народа» с Владиславом Флярковским, а также «Пресс-клуб», хоть последний и раздражал его время от времени грязными харями с осоловевшими глазами, настойчиво лезущими в кадр. Бормотание большой коробки успокаивало его гостя, настраивая на меланхолический лад, он полюбил слушать ее, устроившись на кухне, пока сам Павел Сергеевич заваривал чай или хлопотал по хозяйству. Что ж, рассудил Павел Сергеевич, пусть слушает. Нельзя же вечно держать его в изоляции, на одной «Истории Земли» долго не протянешь…

Павел Сергеевич делал все, чтобы его гость поскорее обвыкся на новом месте. Каждый день он проводил несколько часов в состоянии глубокого сосредоточения, надеясь настроиться на волну Мицелиуса, чтобы воспринимать членораздельно его речь, однако неуклюжая нервная система, доставшаяся ему в наследство от примитивных организмов, лишь недавно выбравшихся на сушу из теплой жижи, не спешила приспосабливаться. Косная, инертная, она очень медленно подстраивалась, однако он отчетливо ощущал сигналы, посылаемые Мицелиусом, исполненные умиротворения и уверенности.

Все будет хорошо, говорили они, наполняя его блаженным теплом, все получится.

Контакт уже произошел, все самое трудное миновало. Все остальное – вопрос времени.

У Павла Сергеевича спирало дыхание, когда он пытался представить, какие сокровища окажутся у него в руках, едва только контакт будет по-настоящему налажен. Тайны холодного синтеза, пожалуй, покажутся детскими игрушками, а антигравитация – ярмарочными фокусом. Нет, человечество ждут настоящие чудеса, яркие, как звезды в ясную ночь. Бессмертие разума, мгновенная передача информации на любые расстояния, межзвездные двигатели, телепортация…

Все эти дары терпеливо ждут, когда человечество сможет прикоснуться к ним, не рискуя обжечь пальцев. Верно, умиротворенно подтверждал Мицелиус, ты еще молодая и беспокойная жизнь, тебе надо набраться немного терпения, и все получится.

Павел Сергеевич посылал ему мысленную благодарность.

***

Обучение шло быстро. Нет – потрясающе быстро.

И шло оно совсем не так, как проходят лекции в институте, унылые, заполненные зевками и равнодушными взглядами студентов, поскрёбывающими окна. Павел Сергеевич, облачившись в домашний халат, садился в кресло, раскрывал книгу и начинал читать. Мицелий слушал (Павел Сергеевич определял это по тому, что в груди делалось еще теплее, чем обычно) и слушал бесконечно внимательно, не перебивая, не переспрашивая, не требуя времени для усвоения материала. Он легко запоминал текст с одного раза, перечитывать не было нужды. Идеальный ученик.

С «Историей Земли» они покончили за три дня, переключившись на «Землю и человека» Тейлора, «Биосферу» Вернадского и «Происхождение жизни» Опарина. Некоторые книги Павел Сергеевич добывал из собственных закромов, сдувая с них многолетнюю пыль, другие приходилось одалживать или брать в библиотеке. Мицелиус с равным удовольствием поглощал старые советские труды, написанные сухим академическим языком, и монографии последних лет. Геология, палеонтология, геофизика, биология – всё это он находил в равной степени интригующим.

Мицелиус постигал информацию с невероятной скоростью, многократно превосходящей человеческие возможности. Он глотал знания, точно воду, нимало не смущаясь ни канцелярскими оборотами, ни авторскими славословиями в адрес очередного съезда триждыпроклятой партии, ни допущенными небрежностями. Скармливая ему один раздел за другим, Павел Сергеевич со сладким содроганием думал о том, что Мицелиус, пожелай он того, смог бы сделаться кандидатом физико-математических наук не за пять лет, как он сам, а за один вечер. Еще неделя-другая у него ушла бы на получение степеней по всем прочим человеческим наукам, через месяц можно было бы браться за докторские, а через год…

Господи! Через год Мицелиус сделается умнее, чем все человеческие ученые вместе взятые, умнее, чем самый совершенный супер-компьютер, умнее, чем… Чем все человечество, с грустью подумал Павел Сергеевич. Он искренне радовался за своего ученика, глотающего одну порцию премудрости за другой, однако не мог не отмечать, что сокровищница человеческих знаний, которая казалась ему необъятной, для инопланетной цивилизации, пожалуй, покажется маковым зернышком…

Вот тебе и взаимовыгодное сотрудничество. Вот и тебе и общение равного с равным.

Ничего, утешал он себя, ощущая умиротворяющее тепло Мицелиуса, распространяющееся вплоть до последней его клеточки, мягкое, мудрое и спокойное тепло, мицелианцы милосердны, даже обнаружив в человечестве не полноправного партнера, а увечного, уродливого и слабого сородича, они не откажутся от сотрудничества, напротив, рады будут протянуть ему руку помощи…

Закончив с фундаментальными науками (Релятивистскую механику Мицелиус одолел за четыре дня), Павел Сергеевич на некоторое время ощутил себя в затруднительной ситуации. Несмотря на обилие книг, его квартира все-таки не могла поспорить с запасниками государственных библиотек, это значило, что он не способен подавать гостю информацию теми колоссальными порциями, к которым он привык. Следовало переходить к другим наукам, подбираясь ближе к тому, что такое человек и какую роль он играет в жизни Земли.

За биологию Павел Сергеевич взялся не без опаски. Описывая Мицелиусу эволюцию, позволившую превратить примитивное одноклеточное в человека разумного, он не испытывал никакого воодушевления, напротив, испытывал нечто вроде стыда. То, что некогда казалось ему сложнейшим процессом, занявшим миллионы лет, настоящим чудом, переменившим жизнь планеты, в пересказе пришельцу выглядело затянувшейся игрой слепой и неразумной силы в кубики. Чем больше времени он проводил, посвящая его в происхождение человеческого вида, тем сильнее ощущал неловкость. При пристальном изучении эволюция казалась уже не всесильной волшебницей, но стервозной сукой, кромсающей древо жизни по своему разумению, слепо отсекающей ненужные ветви и требующей полного ей подчинения.

Сколько биологических видов погублено в этой никчемной, длящейся миллионы лет войне, сколько миллиардов живых существ безвозвратно потеряно, превратившись в нефтеносные слои и груды перегноя, на которые в конце концов вскарабкалась самоуверенная лысая обезьяна, гордящаяся лишь тем, что способна размозжить своему сородичу череп булыжником. Эволюция пестовала не самых разумных и мудрых, но самых жадных и трусливых. И вот он, ее венец, Павел Сергеевич, вынужден посвящать в ее таинства существо, которое прибыло с другого конца Вселенной и сейчас, видимо, потрясено открывшейся перед ним картиной…

Мицелиус был удивлен, но не шокирован. Его вообще сложно было чем-либо удивить. Стоило Павлу Сергеевичу удобно усесться, привычно возложив руку на грудь, и приступить к чтению, как Мицелиус начинал блаженно урчать, выделяя тепло. Будучи существом, познавшим галактическую мудрость, он не корил Павла Сергеевича за его презренное происхождение из липкой слизи, напротив, утешал и поддерживал.

***

Было и третье неудобство, которое Павел Сергеевич поначалу счел несущественным, но которое, однако, нельзя было не замечать вечно.

Сделавшись попечителем инопланетного существа, он вынужден был свести к минимуму общение с представителями своего вида. Отчасти (это следовало признать) потому, что общение с себе подобными перестало вызывать у него интерес. Познав прелести мицелианской системы общения, основанной на выделяемом тепле, он стал находить обычную человеческую речь неблагозвучной и похожей на обезьянье лопотание, не говоря уже о том, что ее интонации и обертоны были крайне скудны. Он прожил пятьдесят шесть лет, не замечая этого.

Кроме того, Павел Сергеевич неизбежно испытывал глухую тоску всякий раз, когда ситуация принуждала его к разговору, поскольку понимал – в этом разговоре не было ни крупицы полезной информации, он состоял из механических звуков, издаваемых его сородичами зачастую без всякого толку и без всякой цели, только лишь для того, чтобы обозначить их биологическую принадлежность к одной популяции. Пять минут к ряду рождать звуковые волны, шлепая мясистым отростком по нёбу только для того, чтобы узнать, что капуста со вчера по две тысячи, а племянник Веры Аркадьевны уехал во Владивосток работать на сейнере…

Чудовищно безрассудная и бессмысленная трата сил!

Все чаще, спеша домой из магазина, ожидая лифта или открывая дверь, Павел Сергеевич ощущал спиной их взгляды – настороженные, внимательные, изучающие. Возможно, он сам невольно приковывал чужое внимание, с тех пор, как в его жизни появился Мицелиус, он настолько углубился в установление контакта, что мог забыть про те мелкие условности, которыми человек привык украшать свою жизнь, не замечая их бессмысленности. Мог, к примеру, выйти на улицу не причесавшись или надеть разную обувь. И в молодости бывший немного рассеянным, Павел Сергеевич обнаружил, что пугающе легко утрачивает навыки социального общения, в которых и прежде не был великим знатоком. Увлекшись общением с инопланетным гостем, которому отдавал все свободное время, он мог выйти на улицу в дождь без зонтика или пожелать соседу доброго вечера ранним утром. Кажется, на него все больше начинали посматривать как на чудака, но Павла Сергеевича это не злило, лишь вызывало усталую сардоническую усмешку на его вытянувшемся, забывшем про бритву лице.

Ах, люди.

Смешные маленькие существа, способные провести часы за выбором цвета обоев или созерцанием никчемных предметов искусства, равнодушные к тайнам мироздания и слепые ко всем чудесам Вселенной. Они болтают обо всем на свете, воображая себя такими важными и нужными, не замечая ничего за пределами собственного эго, даже не предполагая, что неподалеку от них, в маленькой московской квартире находится человек, постигающий тайны космоса, общающийся на равных с представителем инопланетной цивилизации…

Как иронично - ты готов преподнести им величайшие сокровища из всех, на которые могла когда-либо рассчитывать человеческая раса, а они ждут от тебя, что ты наденешь чистую майку и носки без дырок! Смешно. Нелепо. Даже грустно отчасти.

По счастью, Мицелиус невидим постороннему взгляду и надежно укрыт в его теле, как в крепости, но если его существование сделается известным всем и каждому… Павел Сергеевич вздрагивал от ужаса, лишь представив это. Как бы ни хотелось ему, чтобы человечество было ровней мицелианцам, приходилось признать, что оно еще не доросло до своих взрослых лет. Мы дети по галактическим меркам, думал Павел Сергеевич, тяжело вздыхая, неразумные, жадные и злые дети. Мы постоянно норовим засунуть руку в мешок с подарками, чтобы стащить что-нибудь оттуда, а стащив, непременно найдем способ использовать это себе во зло, самым чудовищным образом…

Мицелиусу миллион раз повезло, что волей обстоятельств он, потерпев катастрофу, оказался не в случайном прохожем, любующимся апрельским солнцем, а в нем, Павле Сергеевиче. Человеке разумном и осторожном, не склонном искать личной выгоды, нацеленном на установление межпланетных отношений и гордом той ролью, что ему выпала. Шанс – один на миллион.

Если бы только прочие люди прознали о существовании Мицелиуса… Они бы погубили его, с содроганием понял Павел Сергеевич. Они не стали бы терпеливо и осторожно выстраивать контакт, проявляя величайшую дипломатическую тщательность, о нет. Одержимые извечной алчностью, они погубили бы малыша, жадно выпытывая или вырывая все тайны мироздания, которые только смогли бы использовать в своих целях. Свели бы его в могилу, растерзав заживо, как жители Содома и Гоморры едва не погубили ангелов, явившихся к ним на порог…

Нет, исключено. Человечество не узнает о Мицелиусе и его сородичах, пока контакт не будет должным образом подготовлен, Павел Сергеевич решил это окончательно. Раз уж судьбой он выбран в качестве дипломата, он будет выполнять свою роль, не доверив ее никому другому, убедившись в том, что ростки будущего союза не только посажены в подходящую почву, но и дали всходы.

Нет, никаких контактов. Исключено.

Если он хочет обеспечить безопасность своей миссии, придется обречь себя на добровольный карантин, отрезав всё общение. Мицелиусом нельзя рисковать. Он разумен и мудр, но он наивен, как многие великие существа, не сознает опасности, которую несет человек, это грубое и косное животное, способное равнодушно сожрать все, что обнаружит перед собой, не понимает его врожденного животного коварства…

Общение с Леонидычем пришлось прервать. Отставной моряк от природы не был ни умен, ни прозорлив, однако природа щедро наделила его наблюдательностью. Павел Сергеевич не мог позволить, чтобы тот хотя бы заподозрил о существовании Мицелиуса. Кроме того… Без сомнения, он руководствовался в первую очередь необходимостью защитить своего гостя, но было здесь, пожалуй, и нечто личное. Вид того, как Леонидыч, накатив сто грамм дешевого коньяку, то хохочет, багровея лицом, то ковыряет пальцем в салате, вызывали у него желудочные судороги. А уж когда тот, изрядно захмелев, принимался рассуждать о Крыме, инфляции и Явлинском, Павел Сергеевич ощущал самый настоящий ужас. Не хотелось думать о том, что человеческое существо, которое вот-вот будет облагодетельствовано контактом с братьями по разуму, вступив в новую эпоху своего развития, именно так и выглядит.

Не хотелось думать о том, что так выглядит он сам.

***

Несмотря на всю ту жадность, с которой Мицелиус истощал его домашнюю библиотеку, проглатывая книги одну за другой, Павел Сергеевич старался в меру возможностей разнообразить его меню. Безусловно, будет неплохо, если к моменту Контакта его подопечный досконально разберется в фундаментальных науках, стоящих в основе человеческой цивилизации (и наверняка представляющих собой подобие детской пачкотни на заборе с точки зрения мицелианцев), однако нельзя забывать и про другие стороны развития. Нельзя позволить, чтобы из Мицелиуса вырос узколобый специалист, воспринимающий человеческое общество исключительно в научном аспекте, не принимающий во внимание те важные особенности его устройства и мироощущения, которые не определяются формулами. Чтобы быть в должной мере подготовленным к Контакту, он должен быть сведущим и в вопросах земной культуры.

Собрав свободные деньги, Павел Сергеевич отправился на Покровскую барахолку, притащив оттуда богатые трофеи - стопку старых, пахнущих декабрем пластинок, несколько ветхих альбомов живописи и еще уйму того, что некогда представляло собой культурный пласт, на котором он сам был воспитан, однако превратилось в груды разрозненного и размякшего пестрого мусора. Считая себя человеком науки, малосведущим в вопросах культуры, он в то же время предвкушал, как познакомит Мицелиуса с великим многообразием художественных произведений, созданных человечеством за многие века. Возможно, думал он, это хоть и отчасти, но искупит в его глазах наши жалкие познания о Вселенной и примитивное устройство…

Его ждало разочарование. Мицелиус в целом воспринимал человеческую культуру сносно, но без какого бы то ни было воодушевления.

Живопись изначально пришлась ему не по душе. Напрасно Павел Сергеевич демонстрировал ему потускневшие репродукции Веласкеса, Куинджи и Моне, Мицелиус разглядывал их безучастно, не рождая привычных волн тепла, не выражая недовольства, однако и не восхищаясь. Он был равнодушен к изгибам, формам и цветам, его не вдохновляли ни возвышенно-простые гравюры Хокусая, ни прочувствованные полотна Боттичелли. Возможно, реализм и классицизм для его рода – давно пройденный этап сродни той жалкой настенной живописи, которой наши дикие предки пачкали пещеры? Павел Сергеевич на всякий случай устроил для своего гостя небольшой вернисаж, посвященный импрессионистам и абстракционистам, однако тщетно, Пикассо, Дали и Поллок также не заслужили его интереса.

Что ж, отрицательный результат для науки – тоже результат. Просто поразительно, размышлял Павел Сергеевич, брезгливо откладывая в сторону громоздкие альбомы, к которым сам мгновенно потерял интерес. Просто поразительно, как может развиваться искусство на других планетах, не будучи привязанным к нашим несовершенным телам и жалким страхам. Возможно… Ну конечно! Статика! Павел Сергеевич хлопнул себя по лбу. Мы смотрим на искусство нашими несовершенными глазами, выискивая красоту в цветных разводах, но существа, глядящие на Вселенную при помощи куда более совершенных органов чувств, не могут мыслить такими же категориями. Возможно, с точки зрения мицелианцев искусство не застывает, не замирает, не вешается на гвоздь. Возможно, с их точки зрения, статичность являет собой смерть искусства. В своих городах (у мицелианцев есть города?) вместо того, чтобы размазывать краски, бесхитростно комбинируя цвета, они создают вдохновенные холсты из вибраций, пронизанных тонко просчитанными потоками кинетических энергий. Мы любуемся Рафаэлем и Дали, а они – дыханием космоса в ритме звездного света…

Ему сделалось стыдно.

Хотел поразить гостя шедеврами из человеческой сокровищницы, раз уж все наши науки для него никчемное блеяние, но сам сел в лужу. Точно дикарь, протягивающий свои жалкие грязные черепки, на которых черт знает что накарябано…

Человеческая музыка отчасти исправила ситуацию в глазах Мицелиуса, но лишь отчасти. Пришелец внимал звукам, льющимся из проигрывателя, без особого восхищения, но и без раздражения. На некоторых композициях он увеличивал интенсивность тепла до приятного, греющего душу уровня, на других же съеживался, демонстрируя явную антипатию.

К недоумению Павла Сергеевича, почти сказу же оказались забракованы без объяснения причин Высоцкий и Галич, на песнях которых он сам вырос, а также весь джаз – от разухабистой звенящей боссановы до строгого, почти чопорного диксиленда. Такому же остракизму подвергся рок-н-ролл и хард-рок, небольшое исключение было сделано лишь для блюза.

Кажется, Мицелиус относился к существам с несомненным слухом, однако своеобразными пристрастиями. Ему не понравились ни «Биттлз», ни «Пинк Флойд», однако Леонард Коэн с его немного монотонными балладами вызвал некоторый интерес, а Саймон и Гарфункель, пожалуй, даже понравились. Павел Сергеевич попытался было выстроить умозрительную схему того, как должен выглядеть его слух, но его поджидало еще одно разочарование. Случайно выдернув кабель проигрывателя, он заполнил комнату размеренным шелестящим звуком помех – и Мицелиус тотчас встрепенулся, послав в окружающий мир щедрый заряд тепла.

Вот оно что! Павел Сергеевич едва не расхохотался. Мицелиус реагировал не на мелодику, возможно, он вообще не представлял, как устроена приятная человеческому уху музыкальная гармония, он реагировал на монотонный шум помех. Человеческому уху этот звук мог показаться неприятным и шипящим, но для уха мицелианца это была мелодия, и прекрасная.

Поразмыслив над этим, Павел Сергеевич пришел к выводу, что здесь нет ничего удивительного. Даже напротив. Если задуматься, что такое музыка, если не примитивные звуковые колебания разной частоты и громкости? Мы оправдываем их нами же придуманной гармонией, но может ли существовать в ней объективная, не обусловленная нашим пещерным прошлым красота? Безусловно, нет. Мы слышим в ритмических колебаниях красоту только потому, что так устроен наш примитивный мозг, который тащит в себе жалкое наследие древних рептилий. Проникнутый дикарским символизмом, он склонен видеть сложное в простом, красоту в случайном. В хаотическом узоре рассыпанных по небу звезд он замечает сказочных существ, в звуках грома – всемогущих богов, в беспорядочном стуке барабанов – возвышенный гимн или торжественный марш…

Существо сильное, свободное от страхов и желаний, сочтет нашу музыку лишь жалким скрипом. Если для него и будет существовать красота в музыке, это будет безбрежный шорох космического океана, испускающего сигналы на всех частотах, бесконечный белый шум, свободный от выдуманных закономерностей, лживых гармоний и фальшивых ритмов.

Павел Сергеевич вздрогнул, разглядывая лежащие у его ног пластинки, альбомы и аудио-кассеты. Кичливые обложки, броские надписи и бессмысленное содержание.

Какой дурак. Какой беспросветный космический дурак! Может ли разумное существо, постигшее смысл существования, часами разглядывать совокупность разноцветных мазков или внимать какофонии из звуков разной частоты?..

Это не ты учишь Мицелиуса, а он учит тебя, терпеливо вкладывая в твою голову основополагающие принципы галактического устройства. В искусстве нет и не может быть красоты, поскольку само искусство – вымышленная конструкция, держащаяся на шатких подпорках из наших пещерных предрассудков. На никчемном слуге по имени воображение, жалком рудименте, силящемся изобразить то, чего не существует.

Какой позор…

Павел Сергеевич, стыдясь себя, выбросил все эти неудачные образцы в мусоропровод, однако вскоре, сам того не заметив, повеселел. Несомненно, процесс обучения идет, причем идет в обе стороны, и это прекрасно. Может, по меркам мицелианцев он сам еще примитивное существо, находящееся в плену пещерных предрассудков, но он будет работать над собой, чтобы в тот момент, когда две культуры протянут друг другу руки, продемонстрировать, что человечество глупо, косно, но все-таки не безнадежно.

Да. Будет работать.

***

Некоторые социальные связи отваливались сами собой, как хвост у ящерицы, другие ему приходилось аккуратно отсекать, однако были и такие, которые отваливаться никак не желали, вцепившись намертво, и оторвать их было невозможно.

Одной из них была Пахоменко.

Павел Сергеевич не помнил ее имени и отчества, помнил только, что та откуда-то из-под Житомира, а квартиру получила в наследство от бабушки-москвички. Вялая, бледная, похожая на растение, выживающее на скудной почве, равнодушная ко всему, даже к квартплате, которую она аккуратно взимала с Павла Сергеевича, Пахоменко объявлялась у него на пороге каждый месяц четырнадцатого числа и совершала осмотр квартиры с упорством путевого обходчика.

Проклятое создание. Павел Сергеевич боялся ее и презирал, однако вынужден был сносить ее регулярные визиты. Едва ли в его силах найти столь же комфортную квартиру в Бирюлёво за сто пятьдесят долларов в месяц да при его пошатнувшемся бюджете, кроме того, он не без оснований полагал, что переезд сделается чудовищным стрессом для любящего спокойную жизнь Мицелиуса.

Пахоменко обходила все комнаты, пристально разглядывая стены и потолок, зачем-то щупала ковры, проверяла трубы и окна. Павел Сергеевич изнывал от злости и бессилия, однако силился сохранять показное спокойствие. Страшно представить, что будет, если сокровища братьев по разуму окажутся в руках подобной особы, безрадостно думал он, наблюдая за тем, как Пахоменко придирчиво разглядывает столешницу, водя по ней сухим пальцем, или принюхивается к обоям. Такая, пожалуй, высосет их до дна, до смерти…

Иногда Павлу Сергеевичу казалось, что Пахоменко что-то заподозрила. У нее никак не могло быть ни нечеловеческих органов чувств, ни сложной аппаратуры, но очень уж пристально она изучала все вокруг, быть может, улавливая какие-то смутные сигналы на подсознательном уровне. Павел Сергеевич покрывался мелким холодным потом, воображая, как она снимает телефонную трубку своей сухонькой сильной рукой и говорит:

- ФСБ? Желаю доложить о подозрительном квартиранте по такому-то адресу…

А ведь может, тоскливо думал он. У этого народа в крови рабская покорность, желание услужить. Дай ей драгоценный плод познания, сорванный братьями по разуму, она сгноит его или раздавит, просто потому, что ее косный разум попросту не в силах понять того, что именно ей предложено. О да, такие наиболее опасны…

Кажется, Мицелиус и сам сознавал опасность ее визитов. В такие дни он съеживался, почти переставая выделять тепло, заставляя Павла Сергеевича время от времени испуганно прикладывать руку к груди, чтобы почувствовать его присутствие. Это удавалось ему куда легче, чем в первые дни. Из-за благотворной атмосферы, которую он смог обеспечить пришельцу, и щедрой кормежки, Мицелиус занимал уже больше места и по габаритам мог бы сойти за еловую шишку. Уже вскоре он достаточно обвыкнется в земной атмосфере, чтобы приступить к сотрудничеству, и тогда…

Пахоменко внезапно остановилась в прихожей.

Обычно она проводила осмотр быстро и умело, с брезгливостью опытного чекиста, вынуждая Павла Сергеевича сопровождать ее, мысленно отсчитывая секунды до ее ухода. Но в этот раз отчего-то особенно много времени провела в квартире, ходя из комнаты в комнату, будто бы безо всякой цели, но словно что-то вынюхивая. Экая хищная порода, тоскливо думал Павел Сергеевич, ощущая холодные камни в кишечнике, чует что-то, чует, но сформулировать не может, слишком уж куцый мозг…

Наконец Пахоменко, глядя на Павла Сергеевича тусклым взглядом, изрекла:

- Вы бы, Павел Сергеевич, окна иногда приотворяли. Душок у вас здесь тяжелый стоит, прямо-таки неприятный душок. Скоро плесень по стенам побежит!

Павел Сергеевич вздрогнул.

Чтобы обеспечить Мицелиусу комфортные для проживания условия, он намертво забил все окна, уберегая его от сквозняков, так что воздух в квартире в самом деле стоял немного застоявшийся и влажный, как в колодце. Он сам научился находить удовольствие в такой атмосфере, но человеку пришлому, отравленному уличными токсинами и выхлопными газами, она и в самом деле могла показаться неестественной.

Кроме того, Мицелиус не любил пищу, побывавшую в холодильнике, находя ее неприятной на вкус. Ничего удивительного, учитывая склонность его расы ко всему естественному. Павел Сергеевич и сам стал замечать, что еда в холодильнике омертвевает, быстро теряя вкус и полезные вещества.

Просто удивительно, что многие вещи, простые и понятные, он не замечал всю жизнь, а заметил лишь тогда, когда пришелец со звезд показал ему это – и не в унизительной менторской манере, как высокоразвитый господин указывает копошащемуся в грязи дикарю, а по-приятельски, самым простым образом. Сколько еще тайн откроет ему Мицелиус, и не сложнейших, связанных с ядерной физикой, а самых простых, которые были на виду, но которые самоуверенное человечество, погрязшее в распрях и амбициозных замыслах, попросту не замечало…

Еду, купленную для Мицелиуса, приходилось оставлять на кухонном столе, где она могла пролежать дня два или три. Будучи представителем древней космической расы, он не считал нужным по-собачьи жадно набрасываться на пищу, что также вызывало умиление у Павла Сергеевича, напротив, предпочитал немного выждать, чтобы вкус каждого блюда в полной мере раскрылся, высвободив все свои составляющие.

К приходу Пахоменко он все выбрасывал или прятал, но ее чуткий нос (чертова ищейка! ей бы в НКВД работать!) несомненно улавливал остаточные ароматы.

— Дышать невозможно, — пробормотала она, водя тяжелым водянистым взглядом по стенам, — Как вы здесь живете только…

Павел Сергеевич ощутил слякотную дрожь в животе. Человек мягкий, с трудом находящий язык с окружающими людьми, он всегда терялся перед этой житомирской наглостью, вторгавшейся в его обитель с безапелляционностью буровой машины.

Но теперь он не был одинок, теперь у него был союзник.

Мицелиус, мудрое существо, вскормленное звездами, не имел механизмов защиты в знакомом человеку смысле этого слова. У него не было ни ядовитых шипов, ни жутких щупальцев, ни острых зубов, ни прочих вещей, которые трусливое по своей природе человеческое воображение приписывает облику инопланетянина, силясь представить того чудовищем. У него не было необходимости защищать себя, просто потому, что ничто на свете не способно было его уязвить.

Он был древней мудрой силой, распространяющей по Галактике теплые волны. Спокойной и умиротворенной, как море, и это спокойствие большого древнего существа делало его неуязвимым для всего на свете.

— Убраться бы вам здесь надо, Павел Сергеевич, — произнесла Пахоменко, поджав губы, — Я понимаю, вы человек науки, однако надо же иметь представления о гигиене и…

— Нет, — неожиданно спокойно и прямо произнес он, — Это вам надо убраться. И прямо сейчас.

Он открыл дверь, и потрясенная Пахоменко молча вышла, не найдя, что сказать, выпучив от удивления глаза. Вспоминая ее физиономию, Павел Сергеевич тем вечером хохотал до слез и, чтобы доставить удовольствие гостю, выпил вместо шампанского литр подкисшего молока.

***

Обучение шло темпами, стократно опережающими любые учебные программы, включая те, по которым когда-то учился он сам. За какой-нибудь месяц они с Мицелиусом проскочили всю биологию, ботанику и анатомию, прихватив заодно пару побочных наук. Пришелец, как и прежде, усваивал информацию с потрясающим аппетитом, далеко превосходящим человеческий. Это пугало и восхищало одновременно.

Но что прикажете делать дальше? Сидеть в библиотеке?

Мицелиус был домоседом и не любил больших пространств, исполинский читальный зал на Воздвиженке, гулкий и полный сквозняков, без сомнения, показался бы ему местом крайне угнетающим и жутким. В то же время он еще не готов был к контакту с окружающим миром и нуждался в дальнейшем домашнем обучении. Только тогда, когда он явственно поймет, с чем имеет дело, и что представляет из себя человеческое общество, Павел Сергеевич сочтет, что сполна выполнил свои обязанности ментора и опекуна, выпустив его в большой мир. Но до того момента он не допустит, чтобы кто-либо вмешивался в процесс.

Продажные политиканы, самозванные ученые и безжалостные чекисты – они все охотно наложат на него лапу, превратив в своего раба, жадно высосав из него все тайны мироздания, которые сожрут, жадно урча, в тишине своих роскошных кабинетов. Нет, он не продемонстрирует своего гостя человечеству, пока не будет твердо уверен в том, что тот отчетливо понимает, с чем имеет дело, составит объективное представление об устройстве человеческого общества и в силах будет сознавать угрожающую ему опасность. Не раньше.

К истории цивилизации Павел Сергеевич подходил с большой опаской.

Человек, привыкший к строгому математическому устройству Вселенной, он в глубине души считал гуманитарные дисциплины приживалками на теле науки и относился к ним с некоторым подозрением. С какой стороны прикажете рассказывать историю? С каких позиций подавать? Вся человеческая история, если разобрать ее по существу, не более чем жалкие склоки отдельных племен, припудренные славословиями и ложью, отчаянная животная борьба за ресурсы. Что может подумать Мицелиус о биологическом виде, так исступленно, долго и кровожадно истреблявшем сам себя?

Безопасно ли дать Мицелиусу, скажем, Сократа? В нем сокрыто немало мудрости, все-таки античный философ, но есть и вещи странного рода, которые, пожалуй, могут смутить бесхитростного контактера, настроив его на неверный лад. Может, лучше этого, как его, Плиния?..

Впрочем, этот вопрос разрешился быстро и как бы сам собой.

Протянув руку к полке, Павел Сергеевич случайно коснулся ногтем толстого солженицынского томика (это был «Раковый корпус» издания шестьдесят восьмого года), а коснувшись, не посмел отдернуть руки. Раз уж он избран слепым случаем, чтобы быть представителем человечества, не в его праве давать Мицелиусу, сделавшемуся его заложником, субъективных установок и формировать у него какую бы то ни было политическую позицию, однако…

Мало ли какой вздор он может подчерпнуть из Сократа?

Не дав себе возможности опомниться, Павел Сергеевич распахнул книгу и, устроив ее на коленях, принялся читать.

— …раковый корпус носил номер тринадцать. Павел Николаевич Русанов никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нём, когда в направлении ему написали: «тринадцатый корпус». Вот уж ума не хватило назвать тринадцатым какой-нибудь протечный или кишечный…

Мицелиус благодарно заворочался в груди, послав ему порцию обнадеживающего тепла, чистого, как свет звезды. И Павел Сергеевич неожиданно для себя ощутил на щеке прохладную старческую влагу.

Значит, все верно. Не прогадал.

***

Неожиданно для себя Павел Сергеевич вспомнил подробности катастрофы, из-за которой космический корабль Мицелия застрял в его теле. Это случилось не в апреле, на его собственной кухне, а раньше, много раньше.

В феврале.

Да, теперь он отчетливо это вспомнил.

Это был промозглый дрянной денек из числа тех, которые природа нарочно сберегает на конец февраля. Рыхлый снег пропитался грязью и расползался на глазах, прохожие по-собачьи скалили зубы, небо было серым, как старая ветошь. Пахло не наступающей весной, а как-то по-аптечному гадко.

Ему позвонили из института, про который он и думать забыл, просили зайти за трудовой книжкой. Он и зашел, несмотря на то, что никакой необходимости в ней не испытывал. Хотелось отдать последнюю память учреждению, которому он отдал половину своей жизни, в некотором смысле оказать последние почести.

Но торжественного прощания не вышло. Институт спешно переделывали под офисный центр, кабинеты на первом этаже уже были разворочены, точно соты разоренного пчелиного гнезда, их спешно переоборудовали в крохотные офисы. Одетые в оранжевые робы вьетнамские рабочие в респираторах носили туда-сюда куски гипсокартона и ДСП.

Эквадорские бананы одержали решительную победу.

Павлу Сергеевичу больно было смотреть на эту картину разорения, однако вместо того, чтобы подняться на третий этаж, где располагался отдел кадров, он прошелся по второму, где когда-то были лаборатории. Его родная, физическая, уже пропала, на ее месте обрастал розовым кафелем будущий кафетерий. Соседнюю, химическую, как раз разбирали. Павел Сергеевич прошелся, щурясь от асбестовой пыли, под ногами хрустели осколки лабораторной посуды. Вьетнамские рабочие, лопочущие на своем мартышкином наречии, снимали настенные плиты. Старые, изъеденные временем, с обратной стороны они были покрыты густым зеленовато-бурым плесневелым налетом, пахло кисло и сладко, как в пивном цеху. Институтских химиков всегда корили за грязь и антисанитарию, после них вечно оставался дрянной душок…

Он забрал свою трудовую книжку и ушел, а на следующий день его прихватило простудой. Она уже тогда показалась ему странной. Сухая, с сильным жаром и кашлем, она крутила его два дня, а на третий прошла без следа, оставив лишь липкую испарину. Он еще подумал, до чего странный штамм, возможно, что-то вьетнамское, а может, это просто на нервной почве…

Теперь уже очевидно, именно тогда его иммунная система впервые взбрыкнула, ощутив присутствие корабля Мицелиуса. Возможно, он не несся в струе света, разогнанный до космических скоростей, а парил в атмосфере, мягко снижаясь, как парят споры, выискивая место для посадки. И, сбитый внезапным порывом ветра, влетел аккурат в рот беспечно зевнувшему прохожему. Досадное стечение обстоятельств, и только-то.

Мицелиус подтвердил – именно так все и было.

Как и раньше, он обходился без слов, но это уже не казалось Павлу Сергеевичу досадным. Общаясь с пришельцем, трепетно улавливая его излучение, он уже сам немного поднаторел в мицелианском языке, по крайней мере, мог верно ощущать интонации. Мало того, обнаружил, что это вполне удовлетворяет его потребностям.

Скармливая Мицелиусу книгу за книгой, он внутренне краснел из-за того, что вынужден использовать для общения с высокоразвитым пришельцем столь несовершенный, устаревший и даже, пожалуй, жалкий инструмент, как русский язык. Прежде он не находил в нем изъянов, даже считал красивым и по-своему напевным, хоть и уступающим более богатому английскому, однако общение с представителем более развитой цивилизации постепенно заставило его признать неизбежное. Любой человеческий язык по своей основе, будь то русский, английский или суахили, суть жалкое и нелепое образование, бесконтрольно разрастающееся тысячелетиями, точно опухоль, неспособное выразить и жалкой толики нужных смыслов, но полнящееся невообразимым множеством паразитарных форм.

Уму непостижимо, думал Павел Сергеевич, что мы тащим за собой в будущее столь уродливое и жуткое чудовище, насмерть прилепившееся к нам, вместо того, чтобы давным-давно оторвать его от себя, заменив более лаконичной, продуманной и аккуратной системой.

Он стал находить, что читать делается все тяжелее – от произнесенных слов во рту быстро воцарялось зловоние, словно он съел чего-то гнилостного, приходилось делать перерыв и полоскать рот водой. Это замедляло процесс, но не смущало его, напротив, даже радовало. Это означало, что под благотворным влиянием пришельца он сам постепенно очищается от всей той грязи, которая укрывала его с рождения, точно голубиный помет, замечает вещи, которых не замечал годами и которые должны были бы вызвать отвращение у существа развитого и разумного.

Павел Сергеевич вздыхал, перестав полоскать рот и вновь открывая книгу.

Возможно, многое еще впереди.

***

Постепенно, с опаской, Павел Сергеевич стал читать Мицелиусу и газеты.

Он был подписан на «Московские новости» и «Независимую газету» и, хоть находил их подчас весьма бесцеремонными и грубоватыми, стал давать своему гостю аккуратные порции, чтобы хоть немного ввести того в курс дела. Солженицын и Шаламов – прекрасная почва для того, чтобы у него возникло правильное впечатление о человеческой натуре, а отчасти и истории, но в отрыве от международно-политической обстановки он мог составить себе неверное представление о настоящем.

Павел Сергеевич старался давать информацию взвешенно, трезво, воздерживаясь от всякой оценки, чтобы не воспитать в пришельце пристрастности в этом вопросе, но иногда был не в силах сдержаться.

— Так-с, что там у нас сегодня… Тысячи москвичей вышли на марш в поддержку президента Ельцина. Ну конечно, по старой привычке, старым лекалам. Даже не зная, что именно он сделал — поддержим. У нас это как национальная аксиома, неважно, кто у власти — всегда найдётся колонна с флажками…

Мицелиус терпеливо усваивал это, не выдвигая никаких возражений. Для него, мудрого гостя со звезд, подобные события наверно были чем-то сродни копошению микроорганизмов в капле воды, однако даже им он внимал с большим интересом, не меньше, чем книгам.

— Или вот, полюбуйся, подписание Договора о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве между Россией и Украиной, закрепляющего признание границ. Подписали, понимаешь, договор, обещали уважать границы. Ну-ну. Мы когда-нибудь сдерживали обещания, особенно данные соседям? Это как алкоголик, который пишет себе расписку — «больше не пью», а потом непременно ворвется, разнесет все в клочья, ковры загадит…

Мицелиус соглашался – некрасиво.

Миролюбивый по натуре, он никогда не выражал недовольства, о каких бы гадостях ни шла речь.

— Подписали «мирный договор» с Чечнёй. Заметь, даже не перемирие, а прям «мирный». Через два года снова поедем туда с танками. У нас вообще всё «мирное» — временно. Мы даже с природой живём на условиях временного прекращения огня… Аральское море уничтожили, Чернобыль загадили…

Павел Сергеевич иногда содрогался, представив, на что будет способна молодая и варварская человеческая цивилизация, вырвавшись на галактические просторы. Пожалуй, Чернобыль еще покажется цветочками… Впрочем, он надеялся, что мицелианцы будут достаточно мудры, чтобы не давать упившемуся новой властью человечеству слишком много могущества. Пусть лучше дадут учителей, думал он, которые объяснят нам, подскажут, обучат…

Иногда, чтобы разбавить минорный тон, он зачитывал «The Moscow Times», и, хоть читать приходилось со словарем, новости из цивилизованного мира позволяли Мицелиусу понять, что все не так скверно на нашем шарике, есть еще какая-то надежда…

— Вот, взгляни, безработица в США упала ниже пяти процентов, инфляция стабильна, доходы растут. Это вам не «стабильность», которую нам заворачивают в грязный фантик из «Правды», где зарплаты задерживают, а инфляцию скрывают. Настоящий рынок работает только тогда, когда государство не мешает людям жить…

Верно, соглашался Мицелиус, так и должно быть.

От его понятливости у Павла Сергеевича теплело под сердцем. Даже существо, ничего не понимающее в человеческом устройстве и обществе, быстро установило, что полноценное существование возможно лишь при либеральном настрое общества и никак иначе. Никакие флажки, гимны и парады не смогут этого изменить.

— В Париже прошел Всемирный день молодежи. Ты посмотри, посмотри на фото! Какие лица красивые, свежие, молодые. Одухотворенные. Их, небось, не загоняют на митинги, тащить замшелые транспаранты. Это, брат, и есть настоящее единство, настоящая духовность… Так и надо с молодежью! Пусть дышит, живет, а не хлебает лаптем эту дрянную баланду!

Мицелиус сдержанно одобрял — так и надо.

Павел Сергеевич откладывал газеты с чувством глубокого удовлетворения, убедившись в том, что Мицелиус всецело разделяет его взгляды и воззрения, мало того, безапелляционно указывает, что именно так и должно быть устроено в галактических масштабах.

И это грело душу не хуже звездного тепла, выделяемого им.

***

Очень скоро он обнаружил, что во многом усложнял себе жизнь, занимаясь с Мицелиусом. Заваривал сладкий чай (Мицелиус любил, чтоб очень сладко, и без лимона), устраивался в кресле, приняв удобную позу, а читал выразительно, «с интонациями», обозная тоном места в тексте, на которые следует обратить внимание. Какая никчемная и бессмысленная трата времени! Мицелианцу не требовались столь сложные ритуалы, которыми человечество привыкло отягощать себе жизнь, он воспринимал текст с потрясающей ловкостью, и неважно, сидел Павел Сергеевич в кресле, читая «с интонациями» или лежал на кровати, бубня себе под нос. Все эти телодвижения, которые он привык совершать с утра – умывание, зарядка, разнообразные перемещения по квартире, были лишь тратой драгоценной энергии, причем тратой неразумной, бессмысленной, ничего не несущей.

Нельзя допускать излишних расходов энергии, подсказал ему Мицелиус. В своей манере, мягко, не принуждая, но показывая, объясняя, как показывают неразумному ребенку, мечущемуся и способному в любой момент расшибиться. Энергия – величайшая ценность в Галактике, потому разумные взрослые цивилизации бережно и внимательно к ней относятся, не расходуя по пустякам и уж тем более не потакая своему метаболизму, производящему излишки. Нет, энергию следует тратить расчетливо и бережно, по возможности вовсе избегая любых трат. Только так можно установить гармоничный энергетический баланс, лишенный губительных всплесков.

И верно, понял Павел Сергеевич, коря себя за то, что сам не догадался до этого. Уму непостижимо, сколько энергии мы, люди, привыкли расходовать просто так, подчиняясь своим нелепым капризам, выплескивая в окружающее пространство. Господи, какими же варварами мы должны выглядеть в их глазах!..

Он начал работать над собой. Поначалу дело шло медленно, его человеческое тело, повинуясь клеточным законам, которыми было создано, производило больше энергии, чем ему требовалось, отказываясь функционировать экономно и рационально, Павлу Сергеевичу приходилось бороться с ним, но, ободренный терпеливым присутствием Мицелиуса, он понемногу достигал результатов. Он старался как можно реже шевелиться и не менять позы, даже если тело порядком затекло. Свести к минимуму любые передвижения в пространстве и вообще производить как можно меньше энтропии. Если была возможность, он старался как можно больше времени проводить в кровати, поднимаясь лишь для того, чтобы справить нужду или покормить их с Мицелиусом.

Это приводило к результатам, и прекрасным.

Павел Сергеевич стал находить, что функционируя в таком режиме, экономя огромное количество энергии, которое прежде бездумно расходовал, он ни в чем не ущемляет себя, напротив, позволяет своему мозгу работать с удвоенной силой, отводя ему должное количество ресурсов. Неудивительно, что Мицелиус вздрагивал, когда по телевизору показывали ринг, на котором два болвана бомбардировали друг друга ударами, или огромное поле, по которому бегали похожие на хищных амеб существа, борющиеся за какой-то мяч.

Переключая каналы, он как-то наткнулся на Олимпийские игры (показывали трансляцию прошлого года из Атланты) и был потрясен настолько, что ощутил приступ удушья и по меньшей мере несколько минут вынужден был беззвучно глотать воздух, чтобы восстановить нормальное состояние. Перед его глазами люди, пыхтя, поднимали тяжелые металлические снаряды, тратя титанические запасы кинетической и потенциальной энергии, швыряли друг друга на настил, крутили педали никчемных аппаратов, ничего не вырабатывающих, исступленно бежали, словно за ними гналась опасность, перекидывались мячом, который ни одному из них не был нужен, а то и просто ритмично дергались в пространстве, размахивая ленточкой. Мало того, тысячи тысяч зрителей, заполнивших трибуны, бушевали, кричали, хлопали, смеялись…

Это зрелище потрясло Павла Сергеевича до глубины души.

Какая чудовищная растрата! Какая невообразимая глупость!

Килоньютоны, гигаджоули энергии, фонтанирующие в пустоту…

С точки зрения всякого разумного существа, взирающего на это торжество, оно выглядело безумным вакханским пиршеством, не просто дикарским чудачеством, но какой-то чудовищной разнузданной оргией, гимном бессмысленной растрате, безжалостному уничтожению.

Чудовищно. Просто чудовищно.

После такого зрелища Мицелиус должен был разорвать всякое общение с человеческим родом, сочтя его биологической опасностью, вырвавшейся на галактические просторы, а не братом по разуму.

Павел Сергеевич заплакал, давясь слезами, ощущая, как весь его организм содрогается от ужаса. И с этим безумным биологическим видом Мицелиус и его сородичи намереваются установить контакт? Их варварской истории столь трепетно внимают? Павел Сергеевич лишь недавно обрел способность взглянуть на человеческий вид со стороны, но то, что он видел, уже наполняло его ужасом. Как же он должен выглядеть глазами самого Мицелиуса?..

— Простите нас, пожалуйста, — пробормотал он, давясь рыданиями, — Простите нас, глупых и убогих… Мы же не знали… Не думали… Ради всех звезд, ради сотрудничества разумных…

Мицелиус не сердился. Милосердный и понимающий, он подпитывал Павла Сергеевича своим теплом, давая понять – ничего, все в порядке. Вы очень молодой и дерзкий вид, но, если сможете взять в узду свои наклонности, из вас может выйти толк. Мы не отказываемся от вас, напротив, согласны взять под крыло. Направлять и учить. Терпеливо сносить ваши странности. Обеспечивать своим вниманием, пока вы, набравшись опыта, не сделаетесь по-настоящему разумны, и тогда…

Павел Сергеевич заснул, все еще содрогаясь от рыданий, однако ощущая внутри отголоски этой благотворной теплоты.

***

Пахоменко, старая ведьма, накликала беду.

Во время своих редких вылазок с дивана Павел Сергеевич стал замечать, что по квартире распространяется плесень. Неудивительно, что в последнее время ему мерещился легкий грибной душок. Она серебрилась на обоях легкой изморозью, ближе к плинтусу образовывая россыпи черных пятен, похожие на ландшафты иной планеты.

Это все из-за влажности, понял он. Обеспечивая комфортные условия своему гостю, он совсем позабыл, что многие прочие организмы также не прочь заполучить что-нибудь за чужой счет. То-то и насекомых в последнее время сделалось больше…

Полгода назад Павел Сергеевич безжалостно расправился бы с плесенью при помощи «Сенежа», но сейчас… Он не позволил себе даже думать об этом. Основы разумной жизни в Галактике, с которыми его терпеливо знакомил Мицелиус, запрещали не только убийство, но и насилие во всех его формах. Важно помнить, чем бы ни наделила тебя природа от рождения, ты не вправе вторгаться в прочие процессы, тем более, нарушать их. Золотое правило, которое сделало бы Землю счастливейшим местом, если бы мы доросли до его осознания. Павел Сергеевич мягко кивал плесневелым пятнам, точно старым знакомым, и спешил на кухню, следовало загрузить в себя порцию питательных веществ, чтобы обеспечить и себя, и Мицелия на целый день.

По счастью, эта процедура уже не требовала такой прорвы времени и кинетической энергии, как прежде. Мицелианцы со свойственным их расе здравомыслием рассматривали процесс поглощения пищи как простой и естественный, не нуждающийся в том великом множестве пустопорожних ритуалов, которыми его обставляют примитивные культуры. В конце концов, это всего лишь натуральный процесс, такой же, как процесс выделения или сна. В конце концов, дереву, поглощающему углекислый газ, не требуются ни тарелки, ни столовые приборы, ни даже салфетки.

Павел Сергеевич счел это необычайно удобным. Больше не было нужды использовать посуду или подвергать пищу термической обработке (еще одна безумная трата энергии!) – он ел прямо из пакетов, что были разложены на кухне, откусывая и поглощая целыми кусками. Пролежав два-три дня во влажной атмосфере, пища начинала приобретать новые свойства, открывающие потрясающий, прежде ему недоступный, органолептический букет. Хлеб покрывался белесыми и зеленоватыми вкраплениями, удивительно красиво дополняющими его внешний вид, овощи и фрукты размягчались, приобретая пикантную терпкость и множество дополнительных ароматов, мясо приобретало сладкий привкус.

Потрясающе.

Вот еще одно отличие незрелого человечества от мудрой галактической культуры. Потакая своим животным позывам, мы норовим сожрать все сразу, остервенело, будто бы отнимая у кого-то. Какая бессмысленная хищность! Из-за своей жадности мы не даем продуктам раскрыть их истинный вкус, богатый оттенками, мало того, упорно делаем вид, будто свежая пища прельщает нас, хотя на самом деле она нам вредна. Надо иметь выдержку, чтобы продукт высвободил все свои компоненты в органическом и естественном процессе ферментации, но, к сожалению, примитивные культуры подобной выдержкой не наделены.

Павел Сергеевич хоть и сознавал свою принадлежность к примитивной культуре, старался хотя бы отчасти перенять мицелианские традиции. Увы, его желудок все еще принадлежал человеку. Груда примитивных клеток, отказывающихся отойти от заложенной, пусть и дефектной программы. После каждой трапезы он бурно протестовал, слепо пытаясь исторгнуть из себя съеденное, и Павлу Сергеевичу приходилось терпеливо приучать его к новой пище. Тяжелый, однако, необходимый труд. Что ж, люди, воспитанные животными, тоже не сразу способны привыкнуть к тому, как следует питаться, норовя наесться всякой дряни и испытывая отвращение к нормальной еде, зачастую требуются годы, чтоб побороть их пагубные привычки…

Павел Сергеевич был полон уверенности, что ему удастся побороть свои.

***

— Дело, в общем-то, не в землях и не в климате. Народ у нас глупый, рабский, косный. Никчемный народишко, если начистоту. Сперва в Орду дань несли, потом царю в ножки кланялись, потом за Сталина в ГУЛАГ шли, теперь вот тоже жизнь пресмыкающуюся ведем. Никогда не сопротивлялись, никогда своим умом не думали, лишь бы был барин подобрее да чекист посправедливее… Цветаеву довели, Сахарова – заплевали… А народ и рад стараться, душу отводит…

В какой-то момент Павел Сергеевич обнаружил, что Мицелиус уже не испытывает потребности в чтении. Как и полагается существу развитому и разумному, он быстро перерос этот этап, и неудивительно. Вся человеческая мудрость, неуклюже выложенная корявыми буквами в кусках обработанной целлюлозы, для него была не более сложна, чем отпечатки птичьих лап в пыли.

Павел Сергеевич больше не читал ему – не было нужды. Устроившись на диване, он разговаривал с ним, положив руку на грудь и ощущая благотворное тепло, льющееся изнутри. Иногда разговаривал словами, но чаще мысленно, стараясь следовать мицелианским традициям, преобразовывая слова в мысленные импульсы различной теплоты.

— Мы столько лет тешили себя тем, что разумны, совсем не понимая, что это значит. У нас, в сущности, и разума нет, лишь примитивный ганглий, сплетенный из инстинктов, в некотором роде нервный центр. И культуры у нас никакой не было, мы сами – культура из пробирки, которую позабыли убрать в лабораторный шкаф, тысячелетиями варимся в собственном соку, исторгая все новые и новые формы, совершенно не представляя, на что похож мир за пределами нашей темницы...

Мицелиус терпеливо кивал. Он все понимал и приободрял его.

— Вы, мицелианцы, пришли к нам не как захватчики, а как учителя. Без пафоса, без бравурной музыки, без лозунгов. Но все ваше бытие уже укор нашему. Вы не кричите — и этим учите молчанию. Вы не поучаете — но рядом с вами всё наше исконное кажется карикатурой: театр без актёров, книги без слов… Мы так долго развивали торжество примитива, что забыли о росте. И никогда бы не вспомнили, если бы не вы…

Мицелиус мягко утешал его порциями ласкового тепла.

Все верно, говорил он, ты исцелился и раскаялся.

Возможно, ты самый одаренный и талантливый из своего биологического вида.

Ты сможешь отбросить предрассудки, пустившие костяные корни в ваших душах…

— Теперь я вижу, между нами не пропасть, между нами – Вселенная, - с горечью произнес Павел Сергеевич, стискивая кулаки, липкие от заплесневелого варенья, — Всё старое, жалкое должно быть отброшено. Не в гневе, не в злобе — в стыде. В тихом, долгом раскаянии. Пожалуйста, учите нас. Учите меня. Сделайте нас похожими на себя. Мудрыми. Вечными. Ну пожалуйста.

Мицелиус мягко улыбнулся ему.

Ну конечно, сказал он.

***

Быть мицелианцем оказалось непросто.

Павел Сергеевич готов был сносить неизбежные физические неудобства. Он сознавал, что заключен в темницу из человеческой плоти, и эта плоть, глупая, косная, упрямая, не отпустит его так просто, однако был полон решимости сносить ее сопротивление и двигаться к намеченной цели. Однако куда тяжелее было вырваться из ловушки человеческого сознания.

Как странно, он прожил пятьдесят шесть лет, сознавая себя свободным человеческим существом, пусть и сжатым крокодильими челюстями советской системы, однако это было иллюзией, и опаснейшей. Все это время, с самого рождения, он находился в рабстве, не сознавая того. В рабстве у своих дремучих предрассудков, у хищных животных рефлексов, у чудовищно косных в галактических масштабах представлений и неуклюжей, как примитивное каменное рубило, логики. Чтобы воспринять межзвездную форму жизни, ему следовало разомкнуть все оковы, отказаться от человеческих догм, воспарить духом над всеми препонами.

Павел Сергеевич размыкал и воспарял, несмотря на то, что тело и разум чинили ему множественные препятствия, пытаясь удержать в этом рабстве.

Тело требовало носить одежду, принимать естественные, с диктаторской точки зрения анатомии, позы, утолять голод и жажду в заведенные часы, даже двигаться следовало не так, как заблагорассудится, а единственно возможным образом. Разум, этот сатрап, запертый в костяном дворце в обществе миллионов кривых зеркал, диктовал ему, как воспринимать окружающий мир, низводя проистекающие в нем процессы до жалкого примитива, силился навязать ему свои жалкие представления и правила.

Павел Сергеевич знал, что Мицелиус поможет ему, однако он сам должен сломить темницу.

И он ломал ее, самозабвенно и мужественно, как ломала ее Наталья Горбаневская, заточенная чекистами в сумасшедшем доме, как ломал ее Юрий Орлов, сосланный на верную смерть в ледяные края, как ломали ее тысячи отчаянных и отважных людей, еще не ведающих, что ломают не тюрьму, но лишь жалкую ее камеру, что основная борьба им еще предстоит, что тюрьма, противостоящая им, столь древняя и чудовищная, что даже осознать ее существование дано не каждому…

Тяжелее всего было доставать пропитание для них с Мицелиусом.

Частные уроки он вынужден был оставить еще давно — процесс общения с человеческими существами и без того был слишком мучителен. Глядя на человека, он видел перед собой неразумный ком мяса, издающий отвратительные звуки, напоминающий выбравшийся из кюветы слепой лабораторный образец.

Нет, никогда.

По счастью, оставались и другие варианты.

Его лицемерная человеческая сущность считала их неприемлемыми, отчаянно сопротивляясь, защищаясь такими же лживыми догматами и вздорными, ею же придуманными правилами, но ее власть была подорвана и неуклонно таяла.

Павел Сергеевич брал что-то из вещей – часы, картину, костюм из шкафа – и с первыми лучами солнца отправлялся на Покровский рынок. Раскладывал вещи на старой замызганной скатерти и сидел, пока ему не давали денег. Он никогда не торговался, он даже с трудом разбирал, сколько выручил – цифры, придуманные человеком, тоже потеряли власть над ним. Потом слепо брел в магазин, мысленно ни на миг не прерывая разговора с Мицелиусом, и брал еды – столько, сколько получалось. Иногда на свалках поблизости от овощных ларьков удавалось обнаружить небольшое сокровище, несколько ящиков полопавшихся от жары помидоров или вилки капусты, сопревшие и сделавшиеся желтовато-коричневыми. Люди морщились, проходя мимо этих даров, но если Павел Сергеевич и понял что-то за время общения с Мицелиусом, так это то, что люди беспросветно глупы и слепы. Он жадно собирал добычу, уволакивая ее домой в целлофановых пакетах или самодельных мешках.

Люди…

Он ощущал легкую тошноту всякий раз, когда замечал поблизости одно из этих созданий. Впрочем, они и сами не искали близости, увидев его. Возможно, их смущал его внешний вид (Павел Сергеевич одевался случайным образом, давно осознав, что понятия вкуса или моды не более, чем лживые условности) или исходящий от него запах.

Презренное обезьянье племя!

Павел Сергеевич и прежде знал, что они глупы, что находятся в плену своих жалких представлений и слепых догм, но только сейчас, заручившись помощью Мицелиуса, осознал, сколь жалок тот биологический вид, к которому он в прошлом ошибочно себя причислял.

Причислял, пока Мицелиус своим благотворным теплом не начал исподволь влиять на него, очищая душу от той слизкой накипи, которой она успела покрыться за годы существования в человеческом социуме.

Возможно, этим существам не нужен Контакт, думал Павел Сергеевич, укрываясь в тени домов, волоча домой сладко пахнущий мешок, полный изысканной пищи. Им не нужны тайны вселенной и межзвёздные пространства и галактическое братство. Они попросту не доросли до этого уровня. Им не нужен прогресс, им нужен телевизор, бормочущий свою извечную ерунду, дешевый корм и примитивные обезьяньи эмоции.

Бедные, несчастные звери! Вскормленные веками рабства и унижения, воспитанные той жалкой пропагандой, которой издавна пичкают быдло, они и помыслить не могли о другом. Они и сами рады были себя травить – консервантами в еде, алкоголем и тысячами старых, проверенных и новоизобретенных ядов…

Они даже не разумны, они просто соорудили из обломков своего звериного естества бессмысленный и сложный конструкт, который именуют разумом, наполнили его всякой дрянью и назвали себя царями природы. Хоть злорадство не было в природе мицелианцев, к которым Павел Сергеевич себя теперь относил, он иногда испытывал нечто подобное, глядя на этих отвратительных существ, палящихся на него и тыкающих пальцем.

Он двигался к упоительным вершинам сияющего разума, тогда как они были обречены вечно прозябать в этой луже. И пускай. Ничего более они не заслуживают.

***

Звонил Лёша.

Кажется, у него был взволнованный голос, он о чем-то говорил, но Павел Сергеевич не смог точно определить, о чем именно. После того, как его восприятие начало постепенно перестраиваться на мудрый мицелианский язык, человеческое хлюпанье уже не казалось ему разумной речью, требовалась изрядная концентрация, чтобы выловить из этого булькающего месива осмысленные слова.

Осмысленные!..

Он все еще продолжал делать вид, будто в них есть смысл. Впрочем, шесть миллиардов особей на этой планете занимались тем же самым. Павел Сергеевич изнывал от тоски, вынужденный слушать – это было время, отнятое у межзвездного общения, у сокровенных тайн Вселенной…

Выдержав две минуты, он сухо попрощался и повесил трубку.

***

Он развивался, рос.

Поначалу рост был незаметен, но Павел Сергеевич отчетливо ощущал, что находится на верном пути. Двигался от простейшего организма к сложнейшему, претерпевая удивительную эволюцию, перекраивающую порочные человеческие склонности и животные стремления. Еще не мицелианец, уже не человек.

Мицелиус ответил на его просьбу, искренне и участливо. Он стал не просто учить Павла Сергеевича, он сделался его частью. Теперь блаженное тело не истекало из его груди, а пульсировало по всему телу, наполняя силой, которую он прежде никогда не ощущал. Это была спокойная сила, лишенная звериной злости, она не требовала выхода, не жаждала разрушений. Не была она и созидательной. Во Вселенной нет смысла ничего строить, объяснил ему Мицелиус, все нужное уже давным-давно построено. К чему увечить материю, придавая ей неестественные черты, к чему создавать сложные формы, если они не вызваны необходимостью?

Единственный смысл существования для разумного существа – самосовершенствование. Все прочее – тлен, порожденный одноклеточными инстинктами, потакание собственной гордыне и никчемная праздность.

Павел Сергеевич начал самосовершенствоваться.

Его тело менялось, хоть и медленно, изо дня в день, он всегда радовался, обнаруживая эти перемены. Под благотворным воздействием Мицелиуса упрямая плоть, в которой он был заперт всю жизнь, пусть медленно, пусть неохотно, но выпускала свою жертву. Его руки и ноги усохли, сделавшись тонкими, как тростинки, живот, напротив, увеличился, надувшись пузырем. Вероятно, это требовалось для усвоения новой пищи, которую приходилось выдерживать несколько дней во влаге и тепле, чтобы она полностью раскрыла свой вкус. Зубы выпали, но Павел Сергеевич не ощущал никакой тоски по ним, это было частью эволюции. Здоровая пища, на которую он перешел, не требовала зубов, чтобы раздирать ее, этих жутких рудиментов животной эпохи, он легко усваивал ее, не разжевывая.

Волосы тоже выпали, зато на смену им пришел легкий пушок, которым стало покрываться его тело, необычайно мягкий и приятный. Он совмещал в себе различные оттенки серого и зеленого, в бедном человеческом языке не было, да и не могло быть для него обозначения, сам Павел Сергеевич называл его болотным малахитом, находя необычайно приятным для глаз.

***

Приходила Пахоменко.

Павел Сергеевич не помнил, что это, его сознание милосердно растворяло те жалкие контуры, которые позволяют отличать одно существо от другого, помнил лишь, что это нечто угрожающее.

Он не открыл дверь, и Пахоменко что-то долго кричала, грозя ему милицией и выселением. Отвлекшись от мысленной беседы с Мицелиусом (их беседы теперь длились бесконечно долго и были необычайно упоительны), он некоторое время даже слушал это бессмысленное бульканье, удивляясь, как когда-то был способен распознавать в нем подобие смысла, недоумевая, что означает «милиция» и «выселение».

За свое будущее он не беспокоился.

Ему удалось заблаговременно собрать запасы провизии, необходимые для него и Мицелиуса, залог их спокойного существования на несколько месяцев. Смоченные водой и заботливо оставленные у батареи, они быстро раскрывали свой вкус, превращаясь в питательную однородную массу, которую он с удовольствием поглощал, не утруждая себя сложными церемониями.

Некоторое время ему удавалось поддерживать в квартире здоровый влажный климат, поливая пол водой из ведра, однако в какой-то момент Павел Сергеевич обнаружил, что лишился навыка прямохождения. Это ничуть его не расстроило, напротив, он с радостью отбросил этот досаждавший ему обезьяний атавизм, однако обнаружил, что с его утратой лишился некоторых небесполезных возможностей… Он больше не мог ни принять вертикальное положение, ни носить вёдра. Впрочем, он легко отбросил сомнения. С точки зрения свободного существа это следовало считать не утратой, но достижением, очередным шагом на пути к превращению в мицелианца.

Успокоенный этим, он перебрался с опостылевшего дивана, обратившегося хлюпающим месивом, в ванную, где благодаря открытым кранам установилась приятная и мягкая атмосфера. Подумав, стащил туда же запасы провианта, на груде которых проводил все свободное время, а также все тряпье и одеяла.

Блаженное время.

***

Они с Мицелиусом обучали друг друга, предаваясь бесконечным мысленным беседам, а когда ощущали голод, закапывались в груду еды, неспешно ее поглощая. Постепенно сделалось возможным упростить и эту процедуру. Остатки еды, телесных выделений, пота и тряпья образовали в ванной питательный раствор, в котором можно было проводить все время, впитывая его по мере необходимости.

Тело Павла Сергеевича, хоть и неспешно, приспосабливалось к новому быту, отбрасывая или переваривая органы, исчерпавшие свою полезность. Он находил это удобным. Его тело упрощалось и вместе с тем усложнялось, избавляясь от диктата эволюции, слепо лепившего себе игрушки из него на протяжении миллионов лет. Он приобретал отчетливые мицелианские черты.

Как долго это длилось? Он не знал. Да и не было необходимости знать.

Время – выдумка слабых существ, пытающихся упорядочить Галактику при помощи выдуманных ими слов, не понимая, что невозможно загнать в рамки нечто столь большое и сложно устроенное.

Они с Мицелиусом беседовали.

О свете, распространяющемся в холодном мраке космоса, о шелесте звезд, доносящемся во все концы, о ледяных гигантах, кружащихся в тех краях, где их никто никогда не увидит, и вещах, которые невозможно вообразить. Им давно не нужны были слова, они обменивались тщательно просчитанными волнами тепла на универсальном галактическом языке и в них же черпали вдохновение.

Два высших существа, коротающих вечность.

Павел Сергеевич даже не заметил, в какой момент он потерял зрение, но совсем не огорчился из-за этой потери — в его новой форме, стремительно приближающейся к идеальной, этот навык был совершенно бесполезен и лишь отвлекал. Находясь в луже питательного раствора, он мог черпать силы практически бесконечно, посвящая себя непрерывному самосовершенствованию. Слух еще какое-то время оставался при нем, несмотря на то, что Павел Сергеевич не знал, к чему его приспособить. Единственное, что он слышал – мягкое шуршание насекомых, которые во множестве развелись в ванной, тоже найдя здешнюю атмосферу приятной и питательной.

Павел Сергеевич (точнее, существо, которое некогда звало себя Павлом Сергеевичем) знал, что трансформация еще не завершена. Он отринул многие лживые и проклятые дары эволюции, но его порочная человеческая природа не желала так просто отпускать добычу, цеплялась за нее истончающимися, но все еще цепкими корнями. Павел Сергеевич знал, осталось совсем немного. Он уже присмотрел укромный закуток под ванной, куда заберется, почувствовав приближение мига окончательного перерождения, где примет свою окончательную форму.

***

В какой-то момент он продвинулся так далеко, что Мицелиус счел его достойным приобщиться к главному закону существования.

Волнительный, волшебный миг!

Вспоминая дни, проведенные в трепетном ожидании, когда гость начнет рассказывать ему, дрожащему от нетерпения, о тайнах Вселенной, Павел Сергеевич посмеивался над собой. Как жадно, как нагло, как по-человечески! С тем же успехом можно разглагольствовать о секретах ядерной физики перед дикарем, облаченным в смердящие шкуры, не осознавшего пока даже сути огня.

Неудивительно, что Мицелиус не спешил посвящать его в тайны космоса.

Для того, чтобы понять хоть малую часть из них, нужно было быть мицелианцем.

Но он, Павел Сергеевич, с честью выдержал это испытание. Ощутил верное направление сердцем. И теперь удостоен высочайшей награды, которая только может существовать.

Обрел право причаститься к наследию мицелианцев.

Холодный синтез, межзвездные двигатели, антигравитация…Павел Сергеевич беззвучно хохотал, вспоминая свои давешние мечты. Только полный невежда, подчиненный своему животному началу, может думать, что счастливое гармоничное существование как-то связано с техническим развитием. Так ребенок жадно сражается за кубики, не сознавая их истинной ценности в мироустройстве, просто потому, что видит их и не в силах противостоять своим жадным инстинктам.

Мицелианцы давным-давно разгадали эту загадку и переступили черту, отделяющее низшие расы от высших.

Нет смысла в развитии – в масштабах Вселенной с ее пульсирующими нервными центрами галактик прогресс неотличим от регресса.

Нет смысла в познании – это всего лишь безотчетное слепое желание, подчиняющее себе наипростейшие биологические формы.

Нет смысла думать о будущем – только глупец будет забираться в умозрительные сферы.

Нет смысла помнить о прошлом – оно прошло и более никогда не повторится.

Нет смысла размышлять – это лишь жалкая рефлексия, диктуемая примитивным биологическим началом.

Нет смысла испытывать радость, как и испытывать что-либо – все эмоции лишь переусложненные химические реакции, от которых нет никакой пользы.

Нет смысла исчислять время и расстояние – это занятие для простейших.

Павел Сергеевич затрепетал, ощущая, что готов прикоснуться к той золотой искре, что служила источником тепла для Мицелиуса. Сокровенной тайне древнего мудрого вида, которую он нес с собой на протяжении миллиардов лет. А прикоснувшись, ощутил пронзительное, четкое и неизбежное понимание, от которого блаженно застонал. Он и прежде догадывался, угадывал, но только сейчас достиг той ступени развития, на которой мог воспринять это отчетливо.

Главный закон существования во Вселенной оказался прост и мудр.

У существования нет и не может быть никакого смысла, потому что существование – это самоцель. Тому, кто существует, нет необходимости ни мыслить, ни чувствовать, это нарушает вселенскую гармонию существования. Тому, кто существует, нет нужды открывать новые законы и любоваться светом звезд – все его потребности уже удовлетворены фактом существования.

Павел Сергеевич улыбнулся, блаженствуя.

Это новое знание было столь глубоким и всеобъемлющим, что совершенно вытесняло все прочие, которые он так жадно запасал всю жизнь и которые в конце концов сделались бессмысленными. Никчемный балласт, который мешал понять ему суть существования. Павел Сергеевич легко отказался от них и блаженствовал до того мига, пока не забыл, что значит быть Павлом Сергеевичем.

***

Участковый Васильев нахмурился, пытаясь подцепить пальцами сигарету.

Пахло внутри омерзительно, даже хуже, чем в закутках теплотрассы, откуда они с Денисом месяц назад вытаскивали полуразложившегося бомжа. И хуже, чем в том притоне на Ряжской, полном полуживых, заживо пожираемых некрозом постояльцев. Смердело чем-то тухлым и вместе с тем грибным, как смердит в завонявшихся погребах.

— Тварь, тварь, тварь! — рыдала Пахоменко, ожесточенно оттирая со стены зеленый плесневелый след, похожий на размазанную водоросль, — Все пропил, подлец, все вынес. Телевизор, стиралка, даже картины… Тварь! Всю мебель в топку отправила, не отмыть уже. За клининг двести тысяч заплатила! Три раза обрабатывали, паром, потом химией, потом еще чем… И все равно смердит!

Участковый Васильев вытряхнул сигарету и спешно подкурил, надеясь, что запах табака приглушит обоняние.

— Да уж… - произнес он, не зная, что еще сказать, поэтому вкладывая в эти слова куда больше весомости, чем следовало, — Хорошенькое, понимаешь, дело…

Пахоменко всхлипнула.

Раскрасневшаяся, тяжело дышащая, с повязанным на голову полотенцем, она выглядела неухоженной и блеклой, как многие квартиры, долгое время не знавшие ремонта, но, будто бы на что-то надеясь, постреливала в сторону участкового своими темными малороссийскими глазами.

— Сам сбежал, дверь выбивать пришлось, а гадюшник такой, что за две недели не выветрилось. Полюбуйтесь, пожалуйста!

— Да уж…

— Это еще цветочки, — Пахоменко в сердцах ударила тряпкой по стене, — Видели бы вы, что он в ванной оставил!

— Ну?

— Плесенью поросло всплошную, аж кусками отваливалась! А под ванной… Там такой ком плесени был, что подойти страшно! Огромный! Пришлось шваброй его рубить и на тачке на пустырь вывозить, чтобы сжечь… Соседей затопил, тварь старая. Полы вздулись. Думали, интеллигент, платит немного, зато порядок будет, а тут вот оно как… Мерзавец, дикарь, животное…

Участковый Васильев докурил, участливо кивая, и отбыл прочь, позволив сунуть себе пятьдесят тысяч в карман.

На улице его настроение улучшилось. Стоял весенний теплый денек, солнце быстро высушило его куртку от липкой болотной сырости, да и запах уже стал забываться. Весна тысяча девятьсот девяносто восьмого года, заявившаяся в Москву, была запоздалой и оттого вдвойне щедрой. Она сверкала в оконных стеклах, звенела в водосточных трубах, сладко пела в кронах деревьев.

Участковый Васильев стал машинально насвистывать себе под нос.

Казалось бы, не так уж много причин для счастья, ан вот, как-то само собой… Полтинник в кармане, вот уже и дотянул до получки. Вечером еще Катька забежит, тоже приятно. На выходных на дачу съездим, подновим ворота, баньку растопим… Вот уже жизнь как-то и налаживается, вот уже приятно засвербело что-то в душе и даже в груди словно бы образовался маленький теплый комочек…

Не в силах сдерживаться, участковый Васильев улыбнулся – себе, весне и всему миру.

Неглерианка

В одной тонне – тысяча килограммов.

Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Пушкин умер в тысяча восемьсот тридцать седьмом году.

Начать писать необычайно тяжело. Я сижу по меньшей мере полчаса, прежде чем мне удается заставить карандаш прикоснуться к бумаге, превращая нервную дрожь своих пальцев в вязь из уродливых, косящих в разные стороны букв. Мучительный процесс, для которого мне требуется приложить все силы. Карандаш в моих пальцах касается бумаги несмело, как нож в руке неопытного врача касается плоти, норовя отпрыгнуть, чтоб не оставить следа, натужно дрожит, но я вновь и вновь заставляю его делать это. Выводить буквы одну за другой.

Мне надо писать. Во что бы то ни стало.

Нельзя откладывать карандаш.

Вчера прошел дождь, московские улицы полны холодными октябрьскими лужами, в которых покачиваются, сталкиваясь бортами, свинцовые кораблики из тополиных листьев. Она всегда любила дождь, вспоминаю я, поеживаясь. Теплый летний или холодный осенний, без разницы. Еще с вечера, едва только на горизонте собирались тучи, она ощущала беспокойство. Кажется, только дождь мог вырвать её из объятий меланхолии, в которой она обычно пребывала. В некотором смысле дождь делал её живой, пробуждал…

Её всегда тянуло на улицу во время дождя. Она делалась беспокойной, даже тревожной, эта бессмысленно проливающаяся с неба влага лишала её покоя. Я каждый раз пытался с ней разговаривать, объяснять, до чего это нелепо, но был ли у меня хоть один шанс переубедить её? С тем же успехом я мог бы бомбардировать её формулами из высшей математики. Я вздыхал и натягивал свой плащ. Мы часами ходили по московским улицам, запрокинув лица, ловили капли дождя, смеялись, слушая звенящий джаз водосточных труб, надолго замирали в объятых ледяной сыростью подворотнях, от неё пахло спелыми фруктами и…

Равнобедренным называется треугольник с двумя равными сторонами.

От непривычки пальцы быстро сводит, буквы кажутся похожими на раздувшихся амёб. И пусть. Я все равно буду писать, хотя при одной мысли о том, что именно мне предстоит излить на бумагу, я ощущаю тошноту и липкую слабость в животе. Как это глупо. Что ж, если меня не задело, я легко сожгу все написанное, и никто ничего не узнает. Если же задело…

Присмотритесь к последнему абзацу повнимательнее, и вы увидите, как прыгают, дергаясь по строке, буквы – это отзвуки моего нервного смеха. Если меня задело!.. Вероятность поражения нервной системы – девяносто девять и шесть сотых процента. Практически верняк. Надежнее лишь выстрелить себе в голову из пистолета, но… Как тяжело отказываться от надежды! Пусть эта надежда не горит свечой, а тихонько тлеет, испуская тусклое липкое свечение, как болотная гнилушка, я все равно буду надеяться. Девяносто четыре сотых процента надежды на чудо. Помню, читал, будто высокое содержание иммуноглобулина слизистых или высокий уровень интерферонов может в теории снизить вероятность заражения, быть может, я как раз из таких счастливчиков?..

Я хорошо подготовился.

Я выключил свет в комнате, оставив одну только настольную лампу. Я закрыл все окна. Я отключил телевизор. Смешно, перед тем, как сесть за стол и взяться за карандаш, я обошел всю комнату, чтобы убедиться, что её нет. Замирал подолгу перед шкафами, прислушиваясь – иногда она забиралась в шкафы, но не из ребячливой проказливости или желания напугать меня, нет, ей просто нравилось то чувство уюта, которое дарят эти скрипучие гробы, пропахшие тяжелым медвежьим запахом старых шуб.

Она всегда жила вне человеческих алгоритмов. Не потому, что избегала их, как избегают бомжи с теплотрассы и перезревшие поклонники Пруста, ютящиеся на подмосковных дачах, а потому, что попросту не замечала их. Она существовала в измерении, свободном от условностей, рамок, приличий и мнений. Будто плыла всю жизнь в тихой прозрачной воде.

В последнее время она вела жизнь затворницы, иногда по месяцу не выходя наружу. Наша однокомнатная квартирка в панельном доме никогда не казалась ей тесной и вполне отвечала её представлениям о комфорте. Иногда мне казалось, для счастливой жизни ей хватило бы и шкафа. Она вообще любила тесные пространства и…

Пишу, пишу, пишу.

Через две точки можно провести только одну прямую.

Пантеры – род хищных млекопитающих из семейства кошачьих.

В сущности, я не обязан писать всего этого. Я мог бы выплескивать на бумагу всякий вздор, любой, что придет в голову. Механически переписывать книги, стоящие у меня на полке, и неважно, что это будет, сборник рецептов или русско-германский словарь. Мог бы писать все слова на букву «а», что мне знакомы, или составлять хитро устроенные анаграммы. Но я решил изложить историю своей гибели со всеми деталями, которые только способен припомнить. Почему нет? Если меня не задело, вам никогда об этом не узнать, потому что я сожгу эту жалкую рукопись с чувством великого облегчения. Ну а если задело…

Рукописное письмо – сложный процесс. Он задействует префронтальную кору (внимание, планирование), премоторную и моторную кору (движение пальцев), первичную соматосенсорную кору («обратная связь» от руки), височную долю и долю Вернике (формирование смыслов, понимание слов), а кроме того – затылочную долю, мозжечок, базальные ганглии, среднюю лобную извилину, зону Брока…

Будем считать это тестом. Проверкой. Я буду писать так долго, как только смогу. Пока пальцы не закостенеют, намертво сросшись с карандашом подобием клюва, пока бумага не пропитается кровью из растертой до мяса ладони, пока не поплывет перед глазами…

Забыл написать, кроме карандаша и толстого блокнота на столе передо мной еще один предмет. Дешевые китайские часы белого цвета, которые я водрузил поодаль и на которые время от времени бросаю трусливые взгляды. Поражение нервной системы происходит в течение четырнадцати часов после контакта. Когда все случилось, я был слишком перепуган, чтобы засекать время, но…

Кажется, было около десяти утра. Она сидела на диване и смотрела телевизор. Простите, я вынужден сделать ремарку в собственном тексте. Она сидела и делала вид, что смотрит телевизор. Многие её сородичи в самом деле любят это занятие, но я знал, что происходящее на экране не увлекает её. Она смотрела механически, подобно тому, как телевизор смотрят коты. Ей не было дела до событий в мире, скорее всего, она внутренне полагала, что они её не касаются. Ток-шоу вызывали у неё лишь беспокойство – слишком много людей в замкнутом пространстве. Фильмы, вне зависимости от содержания и жанра, и подавно подвергались с её стороны оскорбительному игнорированию – биологический эгоист до корней волос, она не понимала, к чему принимать близко к сердцу чужие переживания и чувства несуществующих людей.

Да, она делала вид, что смотрит телевизор, вспоминаю я. И это выглядело тем более нелепо, что показывали «Жить здорово!», кажется, какой-то выпуск, посвященный печеночным коликам, она же всегда относилась к собственной внешности и здоровью с полным пренебрежением. Не следила за осанкой, не ела антиоксидантов и, сколько я ее помню, не соблюдала никаких диет. Она вообще никогда и ничего не соблюдала. Неприхотливая в еде, она могла бы питаться целый месяц яблочными огрызками, черствым хлебом и колой, если бы я не заставлял её хоть немного разнообразить рацион…

Нет, она не смотрела телевизор, просто делала вид. Возможно, она даже не слушала того, что говорили с экрана, понимаю я сейчас, её просто гипнотизировали сочные акварельные цвета, перетекающие один в другой. Может, еще тепло, исходящее из этого большого, утробно вещающего ящика…

Да, было что-то около десяти. Я встал из-за компьютера, который терзал всю ночь. Я закончил шестую главу, тяжелую, долгую, препротивную, и чувствовал себя так, словно провел ночь запертым в чане с булькающей нефтью. Кончики моих пальцев, которыми я молотил по клавиатуре, истекали писательским ядом. Я чувствовал себя выпотрошенным, набитым сухим горохом и острыми канцелярскими кнопками. Мне нужно было взбодриться, прийти в себя. Можно было выйти пройтись, подышать свежим воздухом, или выпить водки, или… Тут я увидел её, сидящую на диване. Она делала вид, что смотрит телевизор, но…

Она выглядела расслабленной, почти размякшей, погруженной в кататоническое спокойствие. Ей не было нужды принимать соблазнительные позы, она давно вышла из-под диктата примитивной человеческой биохимии, но из-за этого стала еще более соблазнительной, хоть наверняка и не сознавала этого. Иногда мне кажется, она вообще плохо знала себя. Но я… К тому моменту я уже научился понимать язык её тела.

Это было около десяти утра.

Бесстрастный китайский часовой из белого пластика, стоящий на моем столе, утверждает, что сейчас семь часов вечера. Самый опасный период позади. Прошло девять часов, а я все еще не ощущаю никаких симптомов.

Что у нас там? Резкая головная боль (повреждение менингеальных оболочек), аносмия (затронута обонятельная луковица), нервные тики и судороги (повреждение добирается до базальных ганглиев), нарушение терморегуляции, жажда…

Да, я знаю все симптомы наизусть, пусть вас это не удивляет. Не то чтобы я в самом деле думал, что окажусь в такой паршивой ситуации, просто все подозрительные, мнительные, рефлексирующие типы вроде меня, занимающиеся тем, чем занимался я, хоть на волос, но допускают возможность… Черт, всегда есть возможность! Даже когда режешь хлеб, всегда есть крохотная вероятность того, что ты порежешь руку, пусть у тебя хорошая доска, и ты делал это тысячу раз. Как ни страхуйся, какие меры предосторожности ни принимай, всегда остается крохотный шанс, риск… Щель, отверстие, брешь в обороне…

Ха. Быть может, все дело в риске. Может, все подозрительные, мнительные, рефлексирующие типы вроде меня, занимающиеся этим, именно потому этим и занимаются, что им приятно сознавать риск. Это не основное удовольствие, но что-то сродни острому соусу, без которого мясо кажется пресным на вкус…

Итак, девять часов миновало.

Если я протяну еще пять часов, а симптомы так и не появятся, это будет означать, что я вне опасности. Угодил в спасительные ноль целых девяносто четыре сотых процента. Выиграл в русскую рулетку у самого дьявола. Вот только…

Берлинская стена была разрушена в восемьдесят девятом году.

Я прислушиваюсь к собственному телу, тревожно обмирая, но пока не ощущаю ничего необычного, если не считать тревожно бьющегося сердца. У меня нет проблем с терморегуляцией (если не считать раскаленного пота), я не испытываю головной боли, но это не значит, что мой организм чист. Быть может, именно в этот момент болезнь завоевывает периваскулярные пространства в моем черепе, необратимо разрушая ткань мозга, может даже, уже проникла в средний мозг…

Беда в том, что почти все симптомы индивидуальны. Они могут быть ослаблены силами организма или даже сокрыты. У многих, я слышал, симптомы не появляются вплоть до финишной прямой. Индивидуальная реакция. Я знаю. Читал. Кроме того, нельзя исключать варианта, что я попросту подсознательно заглушу их, боясь признать очевидное. Мысль о том, что само сознание больше не принадлежит мне, разлагаясь заживо, стремительно превращаясь в россыпь слепленных пульсирующей слизью нейронов, слишком мучительна. Я не могу доверять своему телу и органам чувств, они могут обмануть. Значит…

Первый симптом, свидетельствующий о поражении нервной системы на глубоком уровне - утрата концентрации и внимания. Его нельзя обойти. Именно поэтому я мусолю чертов карандаш уже третий час вместо того, чтобы набрать все на компьютере, раз уж мне вздумалось заниматься такой блажью.

Я буду писать. Писать и перечитывать.

Если текст вдруг сделается нечитаем прежде, чем я закончу. Если окажется, что я не попал в те волшебные девяносто четыре сотых процента. Если исповедь, которую вы читаете, в какой-то момент превратится в беспорядочную мешанину, знайте одно.

Я сам обрек себя на эту участь.

Я сделал все, чтобы погубить себя. Я сам и никто другой.

***

Самое высокое здание в мире – Бурж-Халифа, восемьсот тридцать метров.

Во время Великой Отечественной войны погибло двадцать шесть миллионов человек.

Спирт кипит при семидесяти восьми градусах по Цельсию…

Я встретил её в «Пятерочке» на Большой Серпуховской. Кажется, стоял июнь, я помню грязные овчины тополиного пуха, выстлавшие окрестные улицы, и вечный зуд в носу. Автомобили сновали по улицам точно деловитые демоны, в отражении их стекол я выглядел одичавшим и взъерошенным, несмотря на хороший костюм, а взгляд казался влажным, как у тифозных больных в старых фильмах. На углу Стремянного и Строченовского меня чуть не цапнула уличная дворняга, приняв за ровню. Я бы не осудил ее. У меня было очень собачье настроение, зажатое и злое.

Я только что закончил сценарий, над которым корпел полгода, и который сбыл одному телеканалу. Сценарий был плохонький, на память о нем я сохранил отвращение к сыру и нервную чесотку, которую приписывал ерзающему в душе стыду, но заплатили за него отменно, в три раза больше, чем я надеялся. Я спешил урвать немного жизненных соков, прежде чем душное лето всеми силами обрушится на Москву, затянув ее в колючий шерстяной свитер.

Помню, как я стоял на кассе, сжимая в руке гусиную шею коньячной бутылки, помню, как тоскливо смотрел в окно, ожидая невесть чего. У людей вокруг меня были отвратительно ровные зубы, которые они непрерывно скалили, отчего их лица напоминали лупоглазые витрины в спальном районе. Они пахли надменностью, похожей на запах моркови по-корейски, стыдливостью, напоминающей запах обезжиренной сметаны и самоуверенностью, отдающей комплектом шин летней резины. Ко всему этому примешивались запахи дешевых духов, мокрых синтетических маек и пота. Я ненавидел их всех и ненавидел себя. Я тосковал, ощущая мышиную возню в темных уголках души. Я…

Я увидел её.

Это не было похоже на укол купидоновой стрелы в сердце. Это было похоже на выстрел из дробовика в живот.

Она стояла неподалеку от кассы и самозабвенно облизывала бутылку с водой.

Вы наверняка попытались сейчас это представить, но уверяю вас, то, что вы представили, совершенно не похоже на то, как это выглядело. Вы, наверное, знаете, как это делают девушки из рекламы. Пухлогрудые, загоревшие, похожие на резвящихся юных хищниц, обтянутые тоненькими, как сливовая кожура, бикини, они соблазнительно проводят острым язычком по горлышку, пробуждая у вас томление в паху и душевную зыбь. Я сам, когда работал в рекламе, написал не одну сотню фокус-концепций и драфтов на этот счет. Некоторые мои образы («дерзкая июньская грудь», «шалавистая невинность», «абрикосовая страсть») и посейчас крутятся в этой сфере.

Так вот, это выглядело не так. Совсем не так, как можно было бы представить.

Бутылка была стеклянной, прямиком из холодильника, ее поверхность была покрыта мутными алмазиками конденсированной влаги. Она по-собачьи жадно слизывала эти капли, звякая пробкой о зубы и ежесекундно рискуя вышибить себе глаз горлышком. При этом она издавала звуки, напоминающие дешевую польскую порнографию девяностых - прерывистое хлюпанье, постанывание, отрывистые всасывающие звуки…

В очереди захихикали. Я сам чуть было не улыбнулся.

Кому-то захотелось внимания публики.

Я видел тысячи таких бунтарок – с фиолетовыми волосами, кислотно-зелеными ногтями и таким лексиконом, словно они всю жизнь едут с воображаемым Лео Ферре в прокуренном холодном плацкарте Красноярск – Владивосток. Многие из них считают высшим шиком оголить грудь прилюдно или справить нужду, словно помечая территорию своей внутренней свободы, другие неистово забивают юную кожу аляповатыми татуировками, кричащими «я – это нет», «весь мир – тюрьма» и «кто здесь?». Насмехаясь над обществом, демонстративно попирая его устои, они попросту не замечают, что играют по тем же правилам, только на другой доске — с кислотными красками и аватарками в виде сатанинских пиксель-единорогов.

Их вызывающее поведение — не разрушение конструкции, а её маркетинговая адаптация. Бунт — это просто ещё один жанр контента, категория для ленты, как "wellness", "slow living" или "мистический феминизм с элементами BDSM и рейв-буддизма". Всё это — тщательно откалиброванные алгоритмы, написанные ещё во времена рекламных агентств первой волны, предназначенные для того, чтобы упаковать протест в яркую обёртку и продать его по подписке. Они якобы ломают систему, но делают это строго по техническому заданию, где внизу приписано: не забыть упомянуть личную травму и сделать три селфи в грязной ванной.

Я хорошо знаю эту категорию женщин. С некоторыми такими бунтарками я встречался в юности, а с одной даже как-то раз совокуплялся на крыше читального зала, под окнами у набитой студентами аудитории.

Она была не из их числа. Поверьте, я сразу это понял. У меня наметанный глаз по этой части.

Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.

Она легко могла бы открыть бутылку и пить сколько вздумается, но по какой-то причине предпочитала делать это именно так. У всех на глазах облизывать бутылку, звеня горлышком о зубы. И это не было игрой на публику. Она не пыталась кого-то заинтересовать или произвести впечатление, она не обращала внимания ни на меня, ни на хихикающих идиотов из очереди, она просто утоляла жажду, бесхитростно, как это делают все животные. Не политический вызов, не общественная декларация, не натужный акт иммерсионного искусства, устаревшего еще до того, как кто-то додумался продавать свое дерьмо в банках, подписывая их по-французски.

Простое удовлетворение биологических потребностей и ничего больше.

Тогда я еще не знал, что устройство бутылочной пробки ей неизвестно, как неизвестна теория гравитации, принцип сосудов и многие другие вещи. Она просто хотела пить – и она пила.

Это и было страшно. Это и восхищало.

Я попался. Мгновенно, как мошка попадается в янтарную каплю «Чивас Ригал», полузасохшую на куске вчерашней газеты между обсосанных рыбьих костей и прогорклых окурков.

— Простите? – сказал я.

Она не ответила. Даже не взглянула в мою сторону.

Мне показалось это частью какой-то игры. Нарочитым пренебрежением. Тогда я еще не знал — она просто не умеет слушать. Ей недоступна сама мысль о том, что у акустического колебания может быть социальная функция. Мой голос значил для неё не больше, чем скрип подошв или дуновение заблудившегося в гардинах ветра. Концепция общения была слишком сложна и запутанна для её разумения.

— Вам помочь?

Хватка у неё была безвольная, как у маленького ребенка. Я без труда забрал бутылку с водой —изо рта прозрачным ручейком по бледному подбородку потекли слюни. Тогда я еще не знал, что все жидкости, выделяемые её телом, смертельный яд для человека. Это было три года назад, когда еще не был разработан свод правил безопасности, мы просто учились жить вместе с такими, как она, не понимая в точности, что это такое. Забавное было время…

Она взглянула на меня. Без всякого интереса или страха. Механическая фокусировка глаз, безотчетная реакция тела.

Она не была хороша собой. Я имею в виду, если бы мне пришлось оценивать ее по человеческим меркам. Невысокая, суховатая, без тех волнующих складок, которые придают нашим мясным мешкам сексуальную значимость, с волосами цвета перезревшего инстаграмм-фильтра, она определенно не была красавицей. Но её глаза…

Вам когда-нибудь приходилось заглядывать в окно чужой квартиры, когда там никого нет? Обжитой, ухоженной, в которой на книжных полках можно разглядеть полное собрание Стендаля, на столе стоит чья-то надбитая кофейная чашка, а верньер старой советской радиомагнитолы навеки замер на отметке «Берлин». Только людей больше нет. Ни звуков, ни запахов, ни дыхания — как будто жизнь вышла на минуту за хлебом и не вернулась. Вот такими были её глаза.

Не робкими, не тихими — завораживающе пустыми.

Совершенство незавершённости. Эстетика отсутствия, доведённая до предела.

В них была жизнь в своей чистой форме, не изуродованной, не испачканной, не подкрашенной дешевой косметикой или заляпанной хорошей итальянской эмалью. В них жил покой, тот, что обретается душными летними вечерами в прохладной и хорошо вымытой раковине.

Это… гипнотизировало.

Я попытался заговорить с ней, но она не слушала. Точнее, нет, она не слышала. Просто смотрела сквозь меня, безмятежно, словно я был лишь бесплотной дымкой, скользнувшей по её небосводу. В пустой комнате не зажегся свет. Кофейная чашка осталась стоять на столе. «Берлин» молчал.

Только тогда я заметил, что на её шее вместо модного в этом сезоне ожерелья из барочного жемчуга с нержавеющей сталью пластиковый чокер с тонкой цепочкой. На конце цепочки висела записка – маленький, заламинированный в пластик, листок.

«Меня зовут Инна. Если вы встретили меня одну в общественном месте, пожалуйста, не обижайте меня. Отведите меня домой (адрес на обратной стороне карточки). Я безвредна и никого не могу обидеть. Помните, без вашего участия я совершенно беспомощна. Я – неглерианка».

***

Господи, до чего быстро устают пальцы.

Я пишу всего два часа, но они уже онемели, точно обожженные. Девятнадцать ноль-ноль. Это значит, я вытянул уже девять соломинок из кулака судьбы, и все девять длинные. Осталось еще пять.

Картина благоприятная, я не ощущаю ни головокружения, ни тошноты, ни спутанности сознания. Никаких признаков поражения нервной системы. Пальцы, хоть и пылают, пока вполне сносно управляются с карандашом. Добрый знак. Воистину, добрый знак.

Мне надо продолжать писать.

Фильм «Крестный отец» снят Фрэнсисом Фордом Копполой в семьдесят втором году.

Неглерианка.

Тогда это слово только входило в нашу жизнь, но не мягко, как свидетели Иеговы, топчущиеся на пороге, скорее, с наглостью коммивояжера, сбывающего автокосметику. Наверное, вы помните, как это начиналось.

Неглерия Фоулера, вид одноклеточных эукариотических организмов из семейства Vahlkampfidae. Вид назван в честь открывшего и описавшего её в 1960 г. австралийского врача Малькольма Фоулера. Представители обитают в естественных и искусственных пресных водоёмах при температуре 25—30 °C. Факультативный паразит человека, который вызывает первичный амёбный менингоэнцефалит, поражающий нервную систему и при отсутствии лечения приводящий к смерти. Заражение происходит преимущественно в тёплых пресных водоёмах, особенно когда паразит находится в жгутиковой стадии развития. Основной путь заражения — через носовые ходы и обонятельный эпителий, откуда паразит попадает в обонятельный нерв и через него — в головной мозг, где распространяется по всем его отделам. Ещё один возможный путь заражения — при вдыхании аэрозолей, если в них содержатся цисты паразита.

Я переписал это из Википедии, хотя вы и так знаете, что это такое.

Неглерия – смертельно опасный враг человека. Она не охотится на него целенаправленно, это всего лишь крошечная амёба, обитающая в теплых стоячих водоемах, но в то же время это бесстрастный и вечно голодный хищник. Вырванная из привычных ей условий существования, оказавшись в человеческом теле, она не теряется, а быстро прокладывает ход в мозг, где обнаруживает огромные запасы изысканных белков, собранные в причудливую и чересчур сложную конструкцию. С ее точки зрения это похоже на турецкий курорт с фуршетным столом. Оказавшись в сказочных условиях, крошка-амёба начинает быстро плодиться и пожирать мозг, в считанные месяцы превращая его из сложного нервного центра с миллиардами нейронов в хлюпающую губчатую массу, которая плещется в черепе и которая уже никогда не будет мыслить, как не будет мыслить забытый в холодильнике говяжий бульон. Для терапии применяют метронидазол, амфотерицин-B, рифампицин, флуконазол, милтефозин, но ни одно из этих лекарств не показало хорошей эффективности, амёбный менингоэнцефалит убивает человека в считанные недели.

Убивал до некоторого времени.

Первый случай произошел три года назад в городе Форт-Лодердейл, Майями. Женщина, работавшая в гидропарке, подхватила амёбный менингоэнцефалит, когда очищала изнутри маленький бассейн с застоявшейся водой. Далеко не первый случай, и клиническая картина поначалу была самая обычная. Первый симптом, на который никто, как правило, не обращает внимания – нарушение концентрации и внимания. Он начинается как приступ легкой рассеянности, из-за которой человек не в силах выполнять сложную работу, но быстро прогрессирует, превращая даже завязывание шнурков в немыслимый труд. Дальше – по накатанной. Жар, атаксия, эпилептические припадки, дрожь, галлюцинации… Женщину госпитализировали слишком поздно, на той стадии, когда прожорливые прелестницы-амёбы уже начали обживаться в своем новом доме, планомерно пожирая его содержимое. Сложные нейронные связи превращаются в компост, а вместе с ними отмирает всё, что они образовывали – память, личность, разум, условные и безусловные рефлексы…

На десятый день после поступления она погрузилась в беспамятство, из которого ей уже не суждено было выйти, перестав сознавать происходящее и реагировать на раздражители. Типичная клиническая картина. На пятнадцатый она должна была умереть. Но не умерла. Ее состояние внезапно стабилизировалось, но за той чертой, за которой оказывать какую-то помощь уже бессмысленно – энцефалограмма демонстрировала полное отсутствие электрической активности в мозге, что означало электрокортикальную смерть. Так обычно и бывает с людьми, чей мозг превратился в кисель. Но смерть все не наступала. Ни на пятнадцатый день, ни на двадцатый, ни позже. Когда врачи, раздраженные необходимостью держать занятой койку, отведенную полумертвецу, удосужились снять томограмму, их ждало удивительное открытие.

Мозг, разрушенный до состояния аморфной массы, не торопился умирать. Мало того, обрел неожиданную структуру. Внутренние полости, где ещё недавно бушевал отёк, заполнились желеобразной субстанцией, равномерно пронизывавшей извилины. Субстанцией из миллионов живых амёб. Это не была регенерация. Это была... реконфигурация.

Сложная сеть нейронов была безжалостно уничтожена, съедена и переварена. Уничтожена безвозвратно, как уничтожены страницы сгоревшей библиотеки. Но миллионы амёб, застрявших в её руинах, не покинули опустевшее пространство, служившее им домом. Они словно получили от неведанной силы приказ, нарушивший заложенную природой программу, которую они выполняли миллионами лет. Странный приказ, повелевавший им восстановить то, что было разрушено.

Неглерия Фоулера – пожиратель, не зодчий. И уж конечно невозможно представить, чтобы эти жадные примитивные опустошительницы были способны восстановить чудовищно сложную нейронную сеть, которую сами сожрали. Но они были упорны, очень упорны. Крошечные амёбы вытягивали ложноножки, соединялись друг с другом слизистыми перемычками, растягивались вдоль некротических каналов, выстилали разрушенные синапсы и исполняли их функции – неумело, но очень настойчиво. Они стали обживаться. В некотором смысле они сами стали мозгом. Это было хаотичное месиво примитивных связей, не способное к хоть сколько-нибудь упорядоченной нервной деятельности, похожее на человеческий мозг не больше, чем склеенный школьником из спичек домик напоминает Лувр, но оно работало. Оно функционировало. Оно жило.

Оживший кошмар биолога. Чудовищный казус, больная причуда эволюции.

Винсент Ван-Гог отрезал себе часть уха.

Безмозглые амёбы, объединившись в подобие сети, сумели сохранить элементарную проводимость. Они не умели думать, не умели помнить, не умели образовывать сложные формы, они просто передавали сигнал. И этого оказалось достаточно, чтобы тело не умерло. Диафрагма продолжала подниматься и опускаться, сердце билось ровно, зрачки сужались на свет. Иногда пальцы сгибались, словно хватая что-то в пустоте. Это не были осознанные движения — лишь перекаты волн в вязком бульоне, имитирующие ритм утраченной жизни. На пятидесятый день женщина пришла в сознание. Впрочем, это не совсем верный оборот – никакого сознания в этом теле уже не обитало. Остался лишь биологический автомат, способный на примитивную деятельность и поддерживавший свою жизнедеятельность.

Человек без разума, без чувств, без личности, управляемый миллионами амёб. Промежуточная ступень между простейшим и сложнейшим. Человекообразный робот под управлением безмозглых эукариотических организмов. Было, отчего сойти с ума!

Кто-то назвал ее неглерианкой, первой в своем роде. Слово подхватили.

От нее ожидали откровений, но с тем же успехом можно было ждать откровений от миллионов леммингов, захвативших здание парламента. Первая в мире неглерианка умела вздрагивать, реагируя на условные раздражители, переваривать пищу, открывать и закрывать глаза, моргать и… И всё. Команда из лучших в мире нейробиологов занималась с ней целый год, но смогла научить лишь кое-как держаться на ногах. О дальнейших достижениях речи не шло. С тем же успехом можно пытаться дрессировать старый дедушкин шкаф. Она не умела самостоятельно есть, не чувствовала боли, не была способна освоить простейшие действия, у нее не вырабатывались условные рефлексы…

Кукла с протезом мозга. Беспомощный инвалид. Амёба, попросившая у феи-крёстной возможность стать человеком.

«Лунную сонату» написал Бетховен.

Целый год вокруг несчастной неглерианки вились микробиологи, неврологи, паразитологи, генетики, нейропсихологи, биоинженеры – каждый из них хотел захватить в плен представительниц странного штамма Naegleria fowleri, чтобы разделать маленьких бунтовщиц под микроскопом и вырвать у них объяснение столь странному поведению. Но уже в скором времени уровень конкуренции здорово снизился – не за счет уменьшения количества ученых, а за счет резкого увеличения количества неглерианцев.

Второго выявили в Тампе (Флорида), третьего – в Карнарвоне (Австралия), четвертый явился из Гандинагара (Индия). Пятый, шестой, седьмой… Через месяц их уже было одиннадцать – вполне достаточно, чтобы сформировать первую в мире футбольную команду Свободной Неглерии, как шутили в газетах, если бы, конечно, кого-то из болельщиков прельстил бы вид дюжины сомнамбул, глядящих на мяч и пускающих слюни. Через два месяца – триста двадцать. Через полгода для них начали организовывать концентрационные лагеря.

Вyе зависимости от того, где произошло заражение неглерией Фоулера, в хорошо хлорированном бассейне во Флориде или грязном индийском озере, полном нечистот, симптомы совпадали в точности. Амёбы жадно пожирали человеческий мозг, но, почти завершив свою трапезу, внезапно впадали в деятельное раскаяние и образовывали новые связи, делаясь подобием того, что сами уничтожили. Грубым и бессмысленным подобием, которое никогда не заработает.

Но ученые их раскололи. Вырвали их маленький грязный секрет. Нашли аномалию...

***

Первый человек в космосе – Юрий Гагарин.

Человек на семьдесят процентов состоит из воды.

Работа не волк – в лес не убежит.

Простите, я не проверяю ваше терпение, как это делают самые презренные из бумагомарак, обрывая произведение на самом интересном (я сам так делал, и не раз), просто должен удостоверится в том, что когнитивные центры моего мозга работают как надо.

Хвала всем богам, включая тех, которые придуманы лично мной, я не ощущаю тревожных симптомов. Я все еще помню, как выглядит фейхуя, сколько притоков у Волги, как делать «пина-коладу» и «негрони». Я – все еще я, а не совокупность роющихся у меня в черепе хищных амёб.

Хихи.

Внезапно подумалось – будь я заражен, как нелегко бы им пришлось, переваривая мои мысли и воспоминания. Сейчас, вероятно, я кажусь вам весьма славным парнем, но только лишь потому, что первое, чему учат в рекламном деле – прикрывать негативные стороны, демонстрируя продукт с той, с которой он выгоднее всего подсвечен. Уверяю, в моей памяти сидят такие булыжники, об которые поломает зубы даже самая голодная букашка.

Однажды на дискотеке в Одинцово я подлил себе в пиво немного фенотропила, чтобы быть «поострее», но немного перебрал. Меня ушатало так, что я хватался за колонны, чтобы не упасть, и нес околесицу. Не способный твердо стоять на ногах, я попытался поцеловать какую-то блондинку, а когда она закричала, впал в ярость и ударил ее пустой бутылкой по лицу, вмяв хорошенький носик внутрь…

Как вам это, сраные амёбы? Вкусное воспоминание? Жрите его вместе с моими нейронами под соусом «болоньезе» и с капелькой красного вина. У меня таких много! Я…

Черт. Спокойно, спокойно. В моем мозгу нет никаких амёб. Я не заражен. Я не болен. Я просто пьян и изливаю душу дневнику, отсчитывая минуты. Сейчас, подождите. Я соберусь и продолжу с того момента, где остановился.

Сейчас.

Петр Первый родился в тысяча шестьсот семьдесят втором году.

Вода кипит при ста градусах по Цельсию.

Площадь треугольника – длина, помноженная на ширину.

Я готов.

***

Ученые, ученые…

На чем я остановился?

Ах да. Они не напрасно кромсали ножами маленьких сук. У части популяции неглерий они обнаружили нехарактерную для вида склонность к формированию устойчивых межклеточных соединений и элементарной сигнальной координации — поведение, ранее невиданное у одиночных, агрессивных амёб. Генетический анализ также выявил ряд спонтанных мутаций в участках, отвечающих за межмембранный рецепторный обмен и экспрессию белков, участвующих в распознавании внешних полей.

Не знаете, что это значит? Я тоже не знаю. Бездумно переписываю формулировки из интернета. Полезная штука, а?

Еще забавнее вышло, когда они попытались найти причину.

Все образцы, демонстрировавшие аномальное поведение, имели общее прошлое: они были извлечены из пациентов, проживавших в зонах с высокой плотностью радиоизлучения на частоте пять гигагерц. Еще раз - 5 ГГц. Вспомните маленькую белую коробочку с антеннами, которая стоит у вас дома, изящную, как эльфийский сервант в стиле ар-деко. Ту самую, которая обеспечивает вас порнографией, рецептами нежнейшего куриного филе, досужими вымыслами самозваных телезвезд и смешными картинками. Вы все правильно поняли.

Сначала идея казалась абсурдной. Радиоволны такой мощности не способны напрямую повреждать ДНК, не говоря уже о формировании сложных поведенческих паттернов у примитивных простейших. Но потом кто-то вспомнил об электромагнитной чувствительности мембранных каналов. А потом — о том, как колебания в диапазоне 5 ГГц могут влиять на поведение ионных градиентов, управляющих обменом натрия и кальция у амёб…

Хаха. Бинго.

Мы десятилетиями предсказывали, как интернет оболванивает человечество, а оболванил он амёб. Они буквально сошли с ума от интернета, позабыв свои исходные программы.

По меньшей мере на полгода в мире воцарилась паника. Улицы были покрыты сталагмитами из оплывшего пластика – люди в панике сжигали свои роутеры. Мимо неслись, ворча дизелями, грузовики, из которых высыпались облаченные в ОЗК солдаты с огнеметами.

Нервное время, но оно не затянулось надолго. Кто хочет остаться без порнографии и смешных картинок?..

Роутеры в скором времени перешли на другую частоту, к которой маленькие труженицы прудов уже не были восприимчивы, а все неглерианцы (к тому времени их насчитывалось что-то около двухсот тысяч) взяты на контроль и изолированы. Поначалу, я слышал, их хотели пустить в расход. Утилизировать, как утилизируют зараженных чумой свиней или лабораторных мышей. Жестоко? Не так уж и жестоко, если подумать. Если представить, какую опасность они несли для людей – даже после того, как их секрет перестал быть секретом.

Да, средний неглерианец не опаснее куска земляничного мыла. Его миндалевидное тело, вентральная область, гипоталамус и префронтальная кора давным-давно переварены и превратились в напичканный амёбами бульон. Он биологически не способен испытывать никаких эмоций, включая злость, как не способен это делать холодильник или гель для волос.

Даже если вы вложите ему в руку взведенный пистолет, он не сможет спустить курок. И вместе с тем…

Каждый неглерианец – живая бомба в человеческом обличье.

Неглерия Фоулера – сообразительная стерва, но она отнюдь не долгожительница. В человеческом теле она способна прожить не более пятнадцати дней. Чтобы сохранять свое маленькое царство, заменяя выбывающих из строя и быстро перевариваемых подругами товарок, ей приходится выращивать себе замену, превращая захваченные человеческие тела в огромные фабрики по воспроизводству себе подобных.

Человеческое тело на семьдесят процентов состоит из воды, я уже ведь писал об этом? Вода, особенно теплая, излюбленная среда для амёб. Много стоячей спокойной воды…

Все внутренние полости и органы неглерианца становятся гигантскими чанами, полными вызревающих особей, маленьких прелестных амёбок с гибкими ложноножками и новенькими вакуолями. Неудивительно, что все внутренние жидкости тела – кровь, ликвор, лимфа, желчь, слезы, сперма – напичканы миллионами безумных амёб, которые ждут не дождутся возможности оказаться за пределами тела, чтобы заполучить в свою собственность еще пару-другую миллиардов человеческих слуг. Да, на какой-то момент туберкулез, СПИД и гепатит показались нам старыми избитыми шутками…

Мы боялись эпидемии.

Юпитер – самая большая планета Солнечной системы.

Naegleria fowleri имела шанс сделаться главенствующим биологическим видом на планете.

Выявленных неглерианцев начали было линчевать на улицах, не дождавшись, пока эту работу примут на себя правительственные концентрационные лагеря, но эта забава быстро стихла сама собой. Неудивительно – эффект получился обратный.

Маленькие сучки, решившие, что из человеческих тел получаются роскошные апартаменты, кое-чего не учли. Перехитрили сами себя. Дело в том, что человеческий пот оказался единственной жидкостью, которая не только не благоприятствовала их размножению, но и являлась для них глубоко враждебной средой. Не помню деталей, кажется, высокая концентрация молочной кислоты, соли и антимикробных пептидов, разрушающих их мембраны…

Случайность? Счастливая мутация? Или какая-то страховка, которую хитрая матушка-природа заложила в наших телах миллионы лет назад?

Сложилась забавная ситуация. Пока человек-носитель жив, интернет-амёбы заперты в его теле так же основательно, как если бы находились в огромном свинцовом саркофаге Чернобыльского реактора. Но дырка от пули становится для них выходом в большой свет, обрамленным красной ковровой дорожкой, порез от ножа – распахнутыми триумфальными вратами. Не говоря уже о том, сколько безумных амёб исторгнет из себя тело, если взорвать его или сбить машиной…

Это было болезненным щелчком по носу для человечества, дипломатическим и экзистенциональным тупиком. Захватчики, посягнувшие на наше верховенство, сами оказались на положении узников. Мало того, все попытки покарать их оборачивались против нас самих. К тому моменту количество неглерианцев на планете насчитывало около двадцати миллионов – самая бесполезная на свете армия, но в то же время и самая неуязвимая. Ведь каждый мертвый неглерианец, разлагаясь, превращался в биологическое оружие, выплескивающее в окружающее пространство миллионы заразных амёб, и способное превратить в себе подобных целый городской квартал.

Тупик.

Даже если бы мы научились умертвлять их гуманно в промышленных масштабах при помощи какого-нибудь газа - я часто представляю себе истерически хохочущего Гитлера на заседании Совета Европы - захоронение и утилизация каждой особи оборачивались такой суммой, что даже тучные западные страны с их благопристойностью, фальшивой как просроченный талон из КВД у уличной проститутки, быстро пришли в ужас. Ни один бюджет не выдержал бы такой ноши. Дешевле и проще оказалось не умертвлять неглерианцев, а попросту… игнорировать. Запертые сами в себе, беспомощные как большие неразумные куклы, они не могли причинить нам вреда. Они стали естественной частью пейзажа. Болезненной, причудливой, жутковатой, но вполне привычной. А потом…

Чертов маятник, который мы так старательно и долго взводили, качнулся в другую сторону.

Вы слышали про Александрию Окасио-Кортес? Наверняка слышали. Пуэрториканка из «Демократических социалистов Америки», прогрессивная активистка, сколотившая себе политический рейтинг на защите прав мигрантов, трансгендеров, квиров, бездомных животных и хер знает кого еще. Одна из тех молодых зубастых сук, которые сами похожи на вечно голодных амёб, разве что облачены не в плазматические мембраны, а в изящные платья от Валентино. Либеральная до корней угольных волос, прогрессивная как сам Сатана, она оказалась в центре одного нехорошего скандала, связанного со своей домработницей, и не нашла ничего лучше, чем швырнуть карты на стол, начав кампанию «Каждое сознание имеет значение».

Неглерианцы – не враги, а «новая ступень эволюционного разнообразия». Их дискриминация – «нейрошовинизм», а попытки ограничить им доступ к труду и социальным лифтам — «когнитивная сегрегация». На одной из своих блестящих конференций, оформленных с такой помпой, будто за плечами у нее стояли отцы-основатели в убеленных пудрой париках, она заявила: «Мы слишком долго определяли человечность через способность к речи и абстрактному мышлению. Пора начать смотреть шире — на способность к жизни, к обмену сигналами, к самому факту существования. Разве амёбная колония, научившаяся поддерживать дыхание и сердцебиение, не заслуживает признания?»

Вслед за ней выступили и другие фигуры либерального крыла, сообразившие, с какой стороны дует ветер. Какой-то пухлый сенатор из Калифорнии сравнил состояние таких существ с «инфантильной стадией когнитивного развития, которую общество обязано защищать так же, как защищает младенцев и людей в коме». Другой политик предложил включить амёбо-людей в программу расширенной биологической инклюзивности, чтобы, как он выразился, «исправить укоренившееся неравенство между углеродными формами жизни на разных стадиях нейронного развития».

Потрясающее вышло зрелище. Торжество абсурда, пир гротеска, оргия слепого безумия.

Ради красивой картинки в президиум посадили нескольких припудренных неглерианцев, над которыми поработали гримеры. Эти зомби пустыми глазами смотрели в камеры, не соображая, что происходит. Неудивительно. У них не было того органа, который был бы способен что бы то ни было соображать. Их можно было бы сварить заживо, прямо там, в прямом эфире, они даже не забеспокоились бы. Самый смышленый из них облизал микрофон, прочие просто пялились вокруг, покачиваясь как лунатики. Специальные ассистенты время от времени вытирали им подбородки, на которые текла слюна. Но картинка вышла роскошная. Прайм-тайм.

Где-то в Массачусетсе обнаружили десятилетнего неглерианца по имени Тони, который обладал редким среди своих собратьев умением вяло двигать пальцами ног. Сорок нейробиологов днем и ночью записывали его энцефалограммы, пытаясь понять этот способ общения и расшифровать сигналы, отказываясь признавать, что никаких сигналов и не было. Александрия Окасио-Кортес взяла его под свое крыло, сделав символом терпения, мира и «новой человечности». У Тони восемь миллионов подписчиков в Твиттере, он постит цитаты Шер и Марка Аврелия, регулярно поздравляя всех с Рождеством и прочими праздниками. Как мило.

В Чикаго женщина, «пережившая трансформационное преображение» (некоторое время я даже собирал наиболее блестящие определения из СМИ), стала первым в мире неглерианцем, избранным в школьный попечительский совет. Ее коммюнике писались нейро-сетью, на публике она могла лишь пучить глаза и раскачиваться, но это никого не смутило. «Мы так давно устали от политиков с их блестящими речами, что пора дать слово тем, кто молчит, - заметил один из ее почитателей, - В самом буквальном смысле».

Еще один неглерианец, Жан-Мишель, стал лицом «Адидас». Недурной карьерный взлет для пары миллионов амёб, нежившихся в вонючем пруду! Облаченный в новенькую спортивную форму с эмблемой «Адидаса», он ехал с улыбкой вдоль шеренги рукоплескающих ему атлетов в инвалидной коляске, исписанной лозунгами вроде «Живи на полную!» и «Любовь — это не вопрос IQ». Потом, правда, выяснилось, что коляска приводилась в движение дистанционно, без его участия, а для того, чтобы соорудить на его лице улыбку, потребовались лучшие пластические хирурги Калифорнии, но кому какое было до этого дело?

Чертов маятник уже летел, сметая со своего пути всё подряд.

Либеральные бонзы и демократические тузы спешили засвидетельствовать свое почтение неглериализму, точно суетящиеся жрецы, спешащие принести жертвоприношение новооткрытому богу.

«Всякий раз, когда я читаю, как кто-то пишет: ‘Это уже не человек’, я думаю — а ты сам-то давно проверял свою эмпатию на электрокортикограмме?» «Консерваторы ненавидят амёб, потому что с ними невозможно спорить — они просто существуют. А существование — страшнейшее обвинение для людей, привыкших кричать». «Мозг — это жидкость. Человечность — это выбор. Смиритесь с этим, хейтеры». «Те, кто молчит — кричат. Прислушайся». «Если вы боитесь неглерианцев — возможно, вам стоит бояться не их, а себя и своей нетерпимости». «Мозг — не критерий личности. Мы — это не только нейроны». «Жизнь — это священно. Даже если она состоит из слизи».

Роскошное вышло зрелище.

Через полгода в США был принят «Акт о биологическом равенстве», раз и навсегда закрепивший за неглерианцами основные права человека, приравнявший их ко всем прочим разумным. Что до других стран… Гегемон, может, и был безумен, но он все еще был силён. И весь остальной мир сделал то, что и должен был. Подчинился. Где-то охотно, с пионерской поспешностью спеша продемонстрировать верность демократическому дискурсу, где-то со скрипом зубов, как это обычно и бывает. Албания и Белорусь сопротивлялись дольше всего, но в конце концов сломили и их. Тренды были не на их стороне. Началось победное шествие амёб по планете.

Забавно, они выиграли войну, но не были способны даже осознать этого.

Самая безумная война в истории биологических видов…

Мы — это не только нейроны. Хахаха.

***

Нил – самая длинная река в мире.

Земля вращается против часовой стрелки.

Я знаю только то, что ничего не знаю. Сократ.

Проверка, проверка, проверка. Раз! Раз-раз! Раз-два-три! Как слышно?

Московские сумерки – как грязный плевок на лобовом стекле реальности. Я позволил себе пять минут передышки, чтоб отдохнула сведенная судорогой рука, и гляжу в окно. Отсюда, с пятнадцатого этажа, открывается прекрасный вид. Дома похожи на зубные импланты, сделанные в хорошей частной клинике, но вставленные абы как и топорщащиеся в челюсти. Машины – на равнодушных механических жуков с блестящими лакированными надкрыльями. Люди… Люди отсюда похожи на живые аккаунты в соцсетях. Дергаются, трясут ложноножками, излучают в пустоту беспорядочные сигналы, которые никому не нужны и никем не регистрируются.

Каждый из них считает себя уникальными, неповторимым, полным тайн. Каждый бережет свой внутренний мир, не подозревая (или подозревая, но откладывая осознание), что этот внутренний мир представляет из себя не сверкающий дворец, а обычный ящик, вместилище грязного белья, никчемных фантазий и застарелых, как вонючий сыр, страхов, припудренных маркетинговой чепухой. Все одинаковые.

Я знаю это, уж поверьте. В прошлом году я получил «Русского Букера». Один уважаемый критик даже сказал, что я так легко читаю книгу человеческих страстей, что от этого даже становится жутко.

Чем закончилась наша война с амёбами? Поражением. Сопротивление было, но оно быстро угасло. Консерваторы пытались скалить старческие зубы, однако протестные настроения в обществе продержались всего несколько месяцев, а затем резко пошли на спад. Сами собой. Понятно, отчего. Мы пугали себя воображаемыми толпами зомби на улицах, промышленным коллапсом, бунтами, я и сам в свое время написал для «Эсквайра» пару остроумных статей на этот счет, однако…

Через какое-то время нам всем пришлось признать, это было самое бескровное и незаметное поражение в человеческой истории. Серьезно, мы бы даже не знали, что проиграли, если бы не читали новостей. Математика все расставила по своим местам.

Неглерианцев на пике их популяции было двадцать миллионов. Людей же на этом маленьком дрянном шарике – восемь миллиардов. Итого выходит по одному неглерианцу на четыреста человек. Человечество – само по себе огромная амёба, способная впитать в себя и переварить что-угодно. Девяносто процентов из этих двадцати миллионов были размещены в специально выстроенных подземных пансионатах в Румынии, Молдавии и Украине. Бездумные и безвольные, находящиеся под призрением сиделок и медсестер, они проводили отпущенную им вечность в блаженном забытьи, питаясь физраствором и тараща свои пустые глаза. Один большой санаторий для амёб. Или теплица?..

Оставшиеся десять процентов заняли свое место в социуме, сделавшись привычной – и довольно малозаметной! - частью ландшафта. Как правило, это были те, у которых остались любящие родственники, согласные взять над ними опеку. Да и как может обойтись без опеки существо, способное умереть от голода, находясь в шаге от еды, захлебнуться под душем, дышащее только потому, что миллионы амёб взяли на себя заботу поддерживать его базовые функции и примитивную моторику?..

Несчастные идиоты. Разумеется, я говорю не о неглерианцах, а об их опекунах. Амёбный менингоэнцефалит, вызванный мутировавшей неглерией Фоулера, оставляет после себя не больше раненых, чем голодный крокодил. Но эти самозванные спасители, сами не большого ума, относятся к своим подопечным так, как относятся к тяжело больным, которые требуют ухода. Выхаживают их, кормят, одевают в ту одежду, которую они любили при жизни, разговаривают с ними, читают им книги, выгуливают, точно собачонок… Мне кажется, они искренне верят в то, что разум рано или поздно вернется в свою оболочку. Невежество и глупость. Вернется куда? В череп, представляющий собой банку булькающего амёбного бульона?..

Я всегда презирал таких «опекунов». Люди, по доброй воле принимающие опеку над этими сомнамбулами, в лучшем случае не доиграли в куклы. В худшем их бессмысленные мытарства сродни дорогим похоронам, которыми приглушают муки нечистой совести, или веригам, при помощи которых совершают самобичевание. С тем же успехом они могли бы водить на поводке манекен.

Забавно.

То, что поначалу казалось трагедией, предвестником упадка человеческого вида, уже через два года выглядело фарсом, а через три – практически забылось. Вы и сами помните череду событий тех времен. Сперва Илон Маск выкинул этот свой фокус, от которого бросило в дрожь даже самых закоренелых флегматиков, потом началась та заварушка в Турции и… Черт, если мне нужно писать, это не значит, что я стану конспектировать здесь все события последних лет. Я ведь хочу написать свою собственную историю, а не нашу общую…

Лично я прежде никогда не видел живого неглерианца, тем более, вблизи. Да и где бы я мог его увидеть? Несмотря на то, что они признаны безопасными для общества, общество не очень-то любит демонстрировать их на публике. Где их по-настоящему много, так это в телевизоре. Там их любят, чествуют, отводят почетные места на трибунах, сажают по правую руку от президента на торжественных встречах, устраивают в их честь парады и посвящают им спортивные забеги. Черт возьми, некоторые из них даже стали звездами.

Эллиот Пейдж, например. Он и до того этого был звездой, я помню, хоть и не первой величины, но настоящая слава пришла к нему после того, как он подхватил неглерию Фоулера где-то на австрийском курорте. Он снимается в трех-четырех фильмах в год, обыкновенно весьма успешных. Специалисты по костюмам обряжают его в разную одежду, гримеры наносят грим, ассистенты режиссера водружают на сцену в нужном месте, а операторы снимают, жадно ловя камерой дрожание губ и пустые глаза, полные молчаливого изумления. Иногда он играет тяжелого больного в больничной койке, иногда не понятого миром поэта, иногда безумного математика – по сценарию. Ну, если процесс жизнедеятельности можно считать актерской игрой… Но критики утверждают, что это новый тип присутствия на экране, не симуляция чувств, а их чистая оболочка, снятая с плоти. Что Эллиот Пейдж, будучи полностью отключён от внутреннего монолога, освобождён от эго, а потому его образ — беспристрастное зеркало человеческой боли, свободное от банальности осознанного выбора. Один французский философ назвал это «интуитивным дао актерского существования», а британский рецензент с The Guardian написал, что «пустой взгляд Эллиота говорит о мире больше, чем любая декламация Шекспира». Он стал иконой постперформативного кинематографа, в котором игра заменена самой возможностью быть увиденным.

Рано или поздно он получит «Оскар», вот увидите. И миллионы экранов во всем мире покажут его лицо крупным планом – безвольное лицо сомнамбулы, на котором никогда не появится даже нервного тика, с глазами, пустыми как пепельницы в старом кафе.

Хотел было написать, что я прежде даже не видел живого неглерианца вблизи, но обнаружил, что написал об этом несколько минут назад. Черт. Ошибки памяти – признак спутанности мышления, утраты координации и внимания. Я ощущаю змеиный холод, обвивающийся вокруг позвоночника. Нет, ерунда. Я просто нервничаю. Отчаянно нервничаю, вот память и осекается. Я слишком много пишу, а я давно уже отвык выплескивать вот так мысли на бумагу, без подготовки, без плана…

Потерпите. Сейчас я соберусь с мыслями и снова будет интересно.

Я умею писать интересно. Я…

***

…я бросаю взгляд на часы. Вороватый, трусливый, словно собираюсь украсть у всемогущего Времени несколько бесценных золотых крупинок, опасаясь, что часовой из китайского пластика обнаружит меня.

Двадцать сорок семь. С момента предполагаемого заражения миновало почти одиннадцать часов и… Нет, не годится. Я заставляю себя сделать точный расчет, кропотливо разбираясь с каждой цифрой, дважды пересчитывая для проверки. С момента заражения миновало шестьсот сорок семь минут. Превосходно. Цифры все еще подчиняются мне, а значит, когнитивные центры мозга не подавлены. Я ощущаю прилив сил. Впереди еще сто девяносто три минуты, за которые я должен закончить едва начатый рассказ. Черт, я ловлю себя на мысли, что даже получаю некоторое удовлетворение от написанного. Прежде мне приходилось взбадриваться многими вещами, чтобы подстегнуть вдохновение, завязшее в трясине как старый колхозный ЗИЛ – снюс, коньяк, ноотропы всех сортов, меф, шрумы, банальная шала… Сейчас карандаш скользит по бумаге сам собой, вероятно, страх смерти – самый сильный допинг из всех, известных человечеству. Возможно, я даже не стану сжигать эту тетрадь. Сохраню, чтобы нарочно перечитывать грязными холодными вечерами вроде этого…

Дальше! Дальше! Дальше!

«Меня зовут Инна. Если вы встретили меня одну в общественном месте, пожалуйста, не обижайте меня. Отведите меня домой (адрес на обратной стороне карточки). Я безвредна и никого не могу обидеть. Помните, без вашего участия я совершенно беспомощна. Я – неглерианка».

Ее глаза…

Я никогда прежде не видел вживую неглерианца. Я не заглядывал им в глаза. Отчего-то казалось, там нет ничего кроме сгустившейся пустоты. Это и в самом деле была пустота. Но не стерильная, как в паре чашек Петри мутного лабораторного стекла, другого рода.

Она не умела пить из бутылки. Просто не знала, что это такое. Даже после того, как я открыл ее, она продолжала облизывать ее, не делая попытки запрокинуть. Амёбы любят воду, для них это естественная среда обитания, но в природе им никогда не приходится совершать никаких действий, чтобы заполучить ее. Они просто пьют.

Её глаза…

Ненарушенная мыслями безмятежность.

Эти глаза не торговали собой, не искали одобрения, не заманивали и не ждали ничего взамен. Неправда, будто бы в глазах неглерианцев нет жизни. Есть. Но не упрямая, злая, хитрая, карабкающаяся по социальной лестнице и пожирающая все вокруг себя, а спокойная, бездумная, как тихий пруд в старом парке.

Я вдруг подумал, что завидую ей. Эта неглерианка — оболочка, набитая тишиной, — была чище, чем все, с кем я сталкивался за последние годы. Её глаза не были отравлены невыполненными обещаниями, тлетворными сомнениями, ядовитыми надеждами,

Удивительно чистая среда, свободная от паразитов, которых мы носим в себе, не замечая - алчных инстинктов, натасканных рекламой желаний, роботизированных рефлексов, срабатывающих на запах власти, секса и социального одобрения. В её зрачках не прятался коварный хищник по имени «подсознание», норовящий просунуть между досками пола свою когтистую лапу. Там было тихо и спокойно. Навсегда. Ни страхов, ни амбиций, ни социальных тэгов, ни одной рекламной метки на душе. Пустота — и в этой пустоте что-то по-настоящему живое…

Отравленный своими собственными книгами, разъедаемый заживо сомнениями, я чуть было не утонул в этом чистом пруду.

Пруду, полным миллионов спокойных амёб.

Дальнейшее я помню плохо.

К нам поспешно подошла женщина, взявшая её за руку. Выцветший клетчатый жакет, несуразно кокетливая для ее возраста косметика, синие стрелки на глазах – классический маскировочный покров человека, отказывающегося уважать права приближающейся старости. Не помню, как ее звали. Может, у нее и не было имени? Нет, наверняка было. В конце концов, она была человеком, а не неглерианкой.

На меня она смотрела с беспокойством, а на неё – с нежностью и тревогой. Они были похожи, но сходство это было неприятного свойства. Так могут быть похожи две картины, написанные одной рукой, одна – чистых светлых красок, другая – ожесточенный шарж, изуродованный великим множеством лишних мазков и слоев. По сравнению с ней эта женщина выглядела куском агрессивной, целеустремленной, настойчивой протоплазмы.

Она сказала, что она – мать Инны. Забыла купить миндальное молочко и отошла на минуту, оставив её у кассы. С ней ведь ничего плохого не случилось? Она сразу так и подумала. Такой воспитанный молодой человек как я не может обидеть беззащитную девушку.

Уже одно это едва не заставило меня рассмеяться. Она явно не читала ни одной из моих книг, иначе убежала бы прочь из магазина, таща за собой неглерианку, точно куклу на негнущихся ногах. Меня разозлило то, что она старательно называла её Инной. Это было нелепо, глупо, отвратительно. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, у этого существа нет и не может быть имени. Имя – это ошейник, который мы цепляем на вещи, которые никогда не сможем понять и которыми бессильны управлять, но над которыми отчаянно желаем утвердить свою власть. Именно поэтому мы даем имена ураганам.

Она не была Инной, уж поверьте мне. Она вообще никем не была.

Я поздоровался и завязал беседу – не с ней, конечно, с женщиной с синими стрелками. Я был порядочно сбит с толку, смущен, испуган, но я умею быть галантным, когда того требуют обстоятельства. Пара непринужденных комплиментов (ничего страшного, мне приходилось лгать куда серьезнее), пара уважительных реплик, щепотка весенней росы… Старая сука расцвела. Мне кажется, она решила, что мой интерес обращен в ее сторону. Ведь не может же красивый и воспитанный юноша проявлять интерес к большой человекоподобной кукле? Это так же глупо, как испытывать страсть к комоду или интересоваться кухонной кушеткой.

Она ответила. Мы заговорили.

Я рассказал ей один забавный случай, который где-то вычитал. Она дала совет, какую картошку выбрать для пюре. Я привел цитату из Бомарше, кажется, из «Севильского цирюльника». Она заулыбалась. Мне показалось, она очень глупа и надменна.

За все время беседы она не смотрела в мою сторону. Не бросила ни единого взгляда. С её точки зрения, я был такой же непримечательной деталью пейзажа, как прилипшая к обуви этикетка от йогурта или мятый абрикос, закатившийся в угол магазинной тележки.

Я вызвался проводить их до дома, уверяя, что мне в ту же сторону. Старуха приняла мою помощь, кокетливо поджав дряхлые губы. Это так вежливо с моей стороны! В наше время редко можно встретить воспитанного молодого человека!.. Помощь в самом деле ей не помешает, ведь у нее две сумки, кроме того, приходится вести за руку бедняжку Инну…

Я бы хотел сломать ей руку. Она вела себя так, словно у нее на попечении был домашний зверек, глуповатый, но требующий заботы. Такса вроде тех, что заводят некоторые суки, чтобы не чувствовать затхлость подступающей старости. Бедняжка Инна!..

Они жили неподалеку, во Втором Щипковском переулке. Может, вы знаете девятиэтажку, облицованную светлым кафелем и напоминающую старую засахарившуюся конфету, напротив нее еще стоит трансформаторная будка и забор, исписанный надписями «Московский многопрофильный центр» или что-то вроде того. Дорога была короткой, но мы шли полчаса, обмениваясь словами, которые можно было бы не произносить, и смешками, от которых меня самого мутило. Она шла неловко, на негнущихся ногах, неестественно прямо держа голову. Так иногда идут люди, не отошедшие от тяжелого наркоза. Но в её глазах не было той мути, что бывает у людей, чьи чувства оглушены или подавлены. Напротив. Они были чисты и прозрачны, как свежие лужи на асфальте. Старуха держала её под руку с въедливой насекомьей заботой, обводя вокруг бутылочных осколков и канализационных люков.

Наша бедная Инна… Бедная Инна…

Мне не составило труда направить беседу в нужную сторону. Не то, чтоб в этом была необходимость, даже напротив. Меня очаровала она, но изучать историю неизвестной мне Инны было сродни попытке изучать заскорузлые вековые бинты на мумии, пытаясь понять, кем та была при жизни. Но я терпеливо внимал, заслужив репутацию не только воспитанного молодого человека, но и прекрасного слушателя. Старые суки любят прекрасных слушателей.

Это случилось год назад, в сентябре. Она закончила сложный проект на работе (мне не хотелось вникать в то, чем она занималась, кажется, это было что-то из области медицинской техники) и чтобы расслабиться полетела в Анталью. «Лара Барут Коллекшн», бассейн и спа, три сеанса бесплатного массажа. Она звонила оттуда, улыбалась, радовалась морю и купленному на местном рынке ожерелью. В последний день там, устав после экскурсии, она не пошла на море, а пошла в маленький бассейн при отеле, полный затхлой хлорированной воды. Такая вонь, просто ужас, как в цистерне с водой у нас на даче!..

Инкубационный период мутировавшей неглерии Фоулера в человеческом мозге – четырнадцать часов. Этого времени хватает маленьким крошкам, чтобы добраться до кладовой, набитой изысканным белком, и приступить к трапезе, обильно плодясь и размножаясь. Когда её забрали на такси из аэропорта (десять тысяч, с ума сойти можно!), она чувствовала жар, но списывала это на давление и перемену климата. Не стала ужинать – голова разболелась – мы еще посмеялись, что после турецких деликатесов у нее домашняя стряпня в горло не лезет. Выпила парацетамола, легла спать. А утром…

Когда её обнаружили, она тихонько плакала – не могла снять пижаму. Забыла, как это делается. У неё была температура, но не жар, тридцать семь и шесть. Она жаловалась, что не чувствует запаха, а во рту привкус волос. Это было так странно, что все даже не сразу испугались. Она выглядела как… как маленькая потерявшаяся девочка в лесу. Словно мир вокруг нее превратился в густой, страшный и незнакомый бор. Она помнила, как её зовут, но не помнила, какой сейчас год. Помнила, что любит консервированные персики больше обычных, но не могла сказать, в какой стороне от дома находится остановка метро. Кое-как смогла досчитать до десяти, но обнаружила, что напрочь забыла всю таблицу умножения.

Она не знала, что амёбы к тому моменту уже обустроили в её черепе свой собственный курорт, на порядок лучше того, турецкого. Четыре звезды, бесплатные экскурсии, полный шведский стол.

Неглерии – это не примитивные бактерии, пожирающие всё вокруг, они питаются элегантно. Смакуют. Как пожилые немецкие туристы, копаются в тарелке, выбирая что поинтереснее - немного памяти, немного моторики, щепотку речи, пару ассоциативных связей, аккуратно выгрызая фрагменты, словно моль пожирает свадебное платье.

Когнитивные функции рассыпаются, как карточный домик под вентилятором. Слово «вчера» теряет смысл. Домашняя люстра превращается в пугающую и ужасающе сложную конструкцию. Лицо матери — в бесформенное пятно. Тебя накрывает паника, заглатывающая тебя, точно гигантский беззубый тритон. Мир вокруг тебя рассыпается, превращаясь в пылающий архипелаг гибнущих смыслов и воспоминаний, тлеющее царство умирающего сознания. Мир расползается под пальцами, словно старое кружево. Мир уворачивается от рук, скукоживаясь, бледнея, покрываясь слоями бесплотных теней…

А потом наступает облегчение, потому что приходит тишина. Вот только в этой тишине уже нет тебя самого…

Её увезли на «скорой» ближе к обеду, а обратно она уже не вернулась. Энцефалит странного свойства невыясненной природы. Возможно, патология. Можете проведать через два дня, но еду лучше не приносите. Пять триста за перчатки и капельницы.

Инна так и не вернулась. Растаяла, сожранная голодными амёбами где-то там, в пустых костяных чертогах своего черепа. Вернулась она. Существо, избавленное от всего балласта существования, безгрешное и идеальное настолько, что сам Далай-Лама показался бы по сравнению с ней мелочным и суетливым стяжателем.

Её вернули уже после принятия «Акта о биологическом равенстве. Доставили в машине, точно заказ из маркетплейса. Разве что не упаковали в коробку. Она дышала, она стояла на ногах, если её поставить, иногда по её лицу пробегали судороги, заставляющие напрягаться мимические мышцы, отчего на миг казалось, будто на нем появилось какое-то выражение. Но с тем же успехом можно искать в темной комнате кошку, которую год назад раздавило трамваем.

Старуха самозабвенно рассказывала, как родня пыталась вернуть её к жизни. Её одевали, точно куклу, в одежду, которую она любила носить. Читали ей вслух её любимые книги. Часами разговаривали с ней, пытаясь пробудить воспоминания. Ободряли, кормили консервированными персиками, выгуливали, как собачонку, у подъезда. Все это казалось мне причудливой формой некрофилии, но старуха аж светилась, пересказывая это. Наверное, в такие минуты она сама себе казалась сострадательной и доброй душой.

Она не слушала нас. Слепо ковыляла, шаркая белыми босоножками по асфальту. Иногда она задевала ногой бордюр, но даже не морщилась, её лицо оставалось спокойным и безмятежным, как луг на рассвете. В какой-то момент я попросил разрешения помочь ей – и получил согласие.

Это были волшебные десять минут.

«Побег из Шоушенка» получил «Оскар» в девяносто четвертом году.

Я поддерживал её под локоть и сам помогал идти, незаметно корректируя курс, обводя мимо громоздких клумб и собачьих фекалий. Восхитительное чувство, похожее на управление игрушечным грузовичком, позабытое с детских времен. Она была покорна и послушна, она двигалась в такт моим шагам, полностью доверившись мне. Иногда на её лице появлялась мечтательная полуулыбка и это выглядело так, словно в пустую квартиру, из которой ушла жизнь, заглянул луч солнца, подсветив россыпи золотистой пыли и скользнув по серванту с югославским хрусталем…

Старуха все бормотала, но, клянусь, я не запомнил ни слова. Какие-то льготы, социальные субсидии, стирка… К сожалению, мне приходилось обращать на неё внимание и время от времени изображать участливую реакцию, чтобы мне позволено было проводить их до подъезда. Да, я в самом деле умею производить впечатление. Я сказал, что моя сестра скончалась от того же недуга, что я закончил курсы медбрата, что ухаживаю за старенькими родителями в Подмосковье. Наглая ложь, но мне плевать. Я бы назвался любовником Махатмы Ганди, если бы это помогло мне достичь желаемого. Все вышло наилучшим образом. Старая сука развесила уши. На прощанье я спросил номер квартиры и даже получил соизволение иногда навещать их.

Удача, удача, удача!

Когда мы прощаемся (я пожал украдкой её плечо, твердое, как плечо пластмассовой куклы), она даже не взглянула в мою сторону. Для неё, существа, избавившегося от диктата разума, живущего полной жизнью, весь я означаю не больше, чем мотылек, проносящийся за ветровым стеклом в потоке ветра. Все мои регалии, таланты, достижения…

Возвращаясь обратно, я пою во всё горло и, вероятно, похож на смертельно пьяного.

***

Все счастливые семьи похожи друг на друга. Толстой.

Восемью шесть – сорок восемь.

Число пи равно три целых, запятая, четырнадцать, пятнадцать, девяносто два, шестьдесят пять… Довольно. В школе я помнил его до двадцатого знака, но сейчас такая точность ни к чему.

Прошло двенадцать часов. Двенадцать!

Я все еще жив, способен соображать, хоть смертельно устал, в моем мозгу не копошатся крошечные алчные существа, перерабатывающие мои воспоминания и мысли в компост. Кстати, о компосте. Рядом с ней всегда пахнет спелыми фруктами. Не понять, чем именно, не то абрикосами, не то грушами. Сперва я думал, что старая карга спрыскивает ее фруктовыми духами, только потом узнал правду. Неглерии, жадно поглощая человеческие клетки, выделяют продукты распада и кетоновые тела, отдающие сладким, как фрукты, долгое время пролежавшие в солнечный день на рынке.

Удивительно, правда? Мертвый мозг пахнет фруктовым садом…

В основании моей ладони появился кровоточащий волдырь. Господи, скоро я сотру ее до кости, если не перестану писать!.. Но я не могу перестать. Два часа впереди, два самых отчаянных и важных часа, которые я должен пережить. Не страшно. Мне еще многое предстоит рассказать.

Я стал навещать её. Сперва один раз в неделю (делал вид, будто случайно оказался поблизости), потом три и даже четыре. Старуха, чьего имени я так и не смог вспомнить, всякий раз радовалась моему приходу, и неудивительно. Не так-то просто вести хозяйство в одиночку, когда у тебя на руках такая обуза. Муж ушел от нее, едва только она вернулась домой. Не смог выдержать. Ему делалось дурно всякий раз, когда он видел её. Ха. Не могу его судить. Представьте, что ваш близкий родственник долго болел, мучился и наконец умер. Отдал Богу душу, если Бог, конечно, все еще занимается коллекционированием этой дряни. На его месте я начал бы собирать покемонов. Но вместо того, чтобы поместить его в специальную коробку, в которую полагается помещать покойников, скорбные родственники обряжают его покрасивее и оставляют с вами навечно. Вы видите его безмятежное мертвое лицо каждое утро, когда встаете чистить зубы. И вечером, когда дикторица с телеэкрана рассказывает об очередной иранской провокации. Каждый день. Всегда.

В какой-то момент муж уехал в служебную командировку, а обратно не вернулся. Позвонил, рассказал, что встретил другую, уехал с ней в Кострому, просил не вспоминать. Только я думаю, что это все ложь. Он бежал не к кому-то, он бежал от кого-то. Он не уехал в Кострому. Я думаю, сидя в прокуренном номере провинциального отеля, он выпил одним глотком стакан водки, сжег свой паспорт, поправил расческу в кармане рубашки и сноровисто, будто боясь передумать, вскрыл перочинным ножом себе вены…

Впрочем, мне плевать. Тем ценнее моя помощь.

Чем больше я её узнаю, тем сильнее привязываюсь. Я знаю, как называют неглерианцев на улице. «Зомби», «пустышки», «растения», «чучела», «амёбоголовые», «ходячая слизь». Я и сам называл их так когда-то. Она не зомби. Это… Это совершенная органическая машина, вырвавшаяся из плена той сущности, что именуется сознанием, жадного невротичного паука, сидящего у нас в голове, подчиняющего себе все наши чувства и помыслы. Биологического узурпатора в костяном чертоге.

Я убеждаюсь в этом, день за днем наблюдая за ней.

Она не пуста, о нет, она просто странно наполнена.

У неё много странных привычек, которые я нахожу очаровательными. Иногда она замирает без движения на кухне и трет пальцем поверхность деревянного стола. В такие моменты на её лице возникает рассеянная мимолетная улыбка, какая бывает у девушки, нюхающей розы. Или мерно покачивает головой, наблюдая за тем, как на балконе скачут воробьи. Она способна провести часы, внимая мелодии восточного ветра или играя сама с собой в игру «надуй самый большой пузырь из слюней». При этом она не похожа ни на ребенка, ни на сумасшедшую. Она просто… другая.

Я знаю, как устроено её естество. То есть, думаю, что знаю, я много читал на этот счет.

Все эти действия безусловны и не подчинены никакому алгоритму, тем интереснее за ней наблюдать. Амёбы, захватившие её мозг, ни черта не знают о человеческой физиологии. Они просто случайно переключают нейронные цепи, как это делала бы банда мартышек, захватившая атомную электростанцию.

Старуха боится оставлять её одну, тут моя помощь как нельзя кстати.

Её нельзя оставлять одну в ванной, пытаясь утолить жажду она может засунуть голову в ведро с водой и захлебнуться. Амёбы любят воду, но частенько забывают, каким несовершенным аппаратом управляют и легко способны его утопить. Её нельзя оставлять на кухне возле работающей плиты, она может подойти к огню и сильно обгореть – амёбы, властвующие над её мозгом, не знают, что такое боль и лишены инстинкта самосохранения. Её нельзя вообще надолго оставлять одну, она может расшибить лицо о стену, упасть, неловко поставив ногу, или же просто замереть на долгие в прострации – это приводит к застою крови и нарушению кровообращения.

Я кормлю её (она умеет жевать, если помогать ей рукой, но может подавиться, лучше всего кормить ее протертыми овощами и кашами или смесью для младенцев), выгуливаю (уморительно смешно звучит, но я необычайно люблю наши прогулки), в конце концов мне даже доверено купать её. Это волнующая процедура, которая всякий раз производит на меня эффект электрического разряда.

У неё тело взрослой женщины, которое мне доставляет удовольствие изучать, находя все новые и новые сокрытые знаки, это похоже на игру в тайники в детстве. Шрам на коленке, старый сигаретный ожог на тыльной стороне левой ладони, россыпь причудливых родинок на правом бедре… Тело, не зараженное сознанием, не тронутое ни совестью, ни стыдом, ни страхом, оно реагирует на меня обыденно и спокойно. Я мою его, каждый раз удивляясь тому, до чего оно теплое и податливое. А еще от него пахнет фруктами. Тонкий приятный аромат летнего рынка…

Она рассеянно улыбается, когда я обмываю водой её плечи – неглерии любят воду. Я вижу крохотные пупырышки на мягкой коже между её лопаток. Я глажу её волосы, облепляющие тело, словно мягкие бурые водоросли, растираю спину мочалкой. Её фигуру нельзя назвать совершенством, она уже не юна. Некогда подтянутая спина оплыла, нарастив толику подкожного жира, ягодицы тронуты безжалостной печатью целлюлита, но живот все еще упругий, а ноги хорошо развиты, сказывается увлечение йогой в юности. Нет, она не красавица и никогда ею не была. На старых фотографиях, где она все еще Инна, у неё часто нервическое выражение лица – слишком внимательный взгляд, чересчур стиснуты зубы. Я неплохо умею читать по лицам, кроме того, я невольно посвящен в некоторые тайны её личной жизни, хоть и против своей воли – старуха охотно пускается в воспоминания даже тогда, когда в этом нет никакой необходимости. Я знаю, что при жизни она была строга к себе и окружающим. Она искала любовь, но делала это так, как делают слепые глупые детеныши – слишком жадно, слишком настойчиво. Возможно, это и погубило ту Инну, которую я не знаю, но которая оставила в наследство ей все эти шрамики, родинки и складки.

Сейчас ей не нужна любовь. Ей вообще ничего не надо. Она освободилась от этих вериг, хоть сама не сознает своего счастья. Ни боли, ни сомнений, ни страхов. Милосердные амёбы выели из костяной чаши все то, что причиняет страдания и неуверенность.

Поначалу я пытался говорить с ней. Безотчетно подбирал успокаивающее мягкие интонации, которые мы используем, когда говорим с чужими котами. Но это было ошибкой. Как если бы дикарь, обнаруживший суперкомпьютер, попытался обратиться к нему на языке своих туземных божков. Ей не требовалось общение, но я все-таки говорил с ней.

Рассказывал.

Я хорошо знаю людей, в этом моя сильная сторона. Я десять лет продавал женское счастье в упаковке, мужскую уверенность со скидкой, любовь — четыреста грамм в пластиковом контейнере. Сначала через рекламные кампании, потом — через книги. Люди одинаковы, хоть и привыкли кичиться своей неповторимостью. Нарисованный домик с треугольной крышей, рядом дерево с колючими ветками и желтый кругляш солнца. Их внутренний мир – не волшебный дворец, а затхлый чулан, в котором они копят свои заскорузлые надежды, жалкие грешки и нелепые чаяния.

Сексуальные комплексы, детские травмы, ненависть к родителям, потребность в признании... Меняется фасад — внутренности одни и те же. Я как опытный взломщик — сразу вижу в людях уязвимости. Первые пять минут разговора — и вот я уже держу их внутренности в руке, как взломанный айфон.

Но она…

Существо, которое невозможно взломать. Чистое естество без тех уродливых граффити, которые на нас оставляет жизнь. Совершенство.

Кажется, я больше не могу без неё существовать.

***

Углерод – пятый элемент таблицы Менделеева.

Сила равна массе, умноженной на скорость.

Столица Канады – Торонто.

Память все еще принадлежит мне, когнитивные центры функционируют. Отсосите, чертовы амёбы!..

Думаю, вы уже догадываетесь, что произошло дальше. Я её похитил.

Тому было две причины. Первая – я больше не мог обходится без неё. Она нужна была мне не два, не три раза в неделю. Она нужна была мне постоянно. Даже отворачиваясь, я хотел ощущать спиной её умиротворенный взгляд. Слышать её размеренное, как у насоса, дыхание, не испорченное ни сомнениями, ни страхом. Она нужна была мне. Постоянно. Вся. Без остатка.

Кроме того… Была еще одна причина изменить сложившееся положение вещей.

Старая карга начала что-то подозревать.

Личина добросердечного самаритянина, которую я усердно натягивал, где-то треснула, и неудивительно. Её безмятежность была страшным оружием, заставлявшим меня самого терять контроль. Старуха была глупа, но даже она стала что-то замечать. Она все еще улыбалась мне, благодарила за помощь, смеялась моим шуткам, но я стал замечать, что в ее глазах появляются холодные сквознячки. Верный признак. Уж я-то знаю.

Поначалу она охотно привечала меня в их доме, неустанно благодаря судьбу за то, что та послала ей такого помощника. Хихикала, улыбаясь невпопад, то и дело пыталась напоить меня вонючим индийским чаем и накормить невыносимо солеными пирожками с капустой. Иногда даже совала какие-то мятые бумажки, которые в ее представления были деньгами и которые я, выйдя из дому, брезгливо бросал в ближайшую лужу, как грязные салфетки. Не хватало только сморщенных советских ирисок на прощанье…

Но этот безмятежный период длился недолго, месяца три, не более того.

Может, старуха и была глупа как последняя амёба, но некоторых своих самых никчемных созданий природа по какой-то причине наделяет чутьем гиены…

Она начала подозревать меня в чем-то. В чем-то, что сама выдумала, даже не догадываясь о моих истинных мотивах, в чем-то грязном, скверном, недобром, но от этого мое положение не делалось легче. Старуха имела полную власть над ней. Она была её узаконенной тюремщицей, рабовладелицей, стерегущим прекрасную деву алчным драконом. Документы об опеке, оформляемые над каждым неглерианцем, давали ей право распоряжаться её судьбой, я же был бесправным гостем, которого можно было выгнать прочь в любой момент.

Сознавать это было мучительно и страшно. Можно всю жизнь брести по канаве с говном, не теряя уверенности в своих силах, претерпевая все, что только судьбе угодно вылить тебе на голову, сопротивляясь, рыча, огрызаясь, нанося изящные контрудары, но стоит только единожды прикоснуться к совершенству, как ты обречен.

Для старухи она была куклой. Она одевала её в одежду, которую сама выбирала. Делала ей прически по старым фотографиям, что само по себе было отвратительно. Называла её именем давно умершего человека. Отвратительно ворковала у неё над ухом, вспоминая события, которые больше не имели к ней отношения, и шутки, которые утратили свой смысл. Она словно всеми силами пыталась превратить её в живого мертвеца, которого можно забальзамировать, нанести посмертные румяна на щеки и вечно держать при себе…

Да, старуха начала что-то подозревать.

Она больше не пыталась приветливо мне улыбаться, на ее обрюзгшем лице не возникали кокетливые складочки, даже голос у нее будто бы похолодел. А вслед за этим я с ужасом почувствовал, как рвутся один за другим тончайшие ниточки, связывавшие меня с ней. Старая сука перепиливала их! Распарывала. Обрывала, как обрывают нежнейшую апрельскую паутинку…

В какой-то момент мне стало запрещено расчёсывать её (слишком обдираю волосы), переодевать её (зачем мне мучится, ей и самой не сложно), массировать от пролежней (она сама справляется лучше). Следом её безжалостно отлучили от чтения. У нас с ней была традиция, перед сном я читал ей. Не из своих книг, конечно - я не собирался пичкать её мусором - преимущественно из Диккенса и Уайлда. Она не понимала смысла прочитанного, да и не могла понимать, но старые сказки, похожие на траурные викторианские кружева, превосходно гармонировали с мудрой пустотой, поселившейся в её глазницах. Мы уже собирались приступить к «Кармилле» ле Фаню, но…

«Звездную ночь» написал Пабло Пикассо.

Старуха запретила мне читать ей. Будто бы от этого у неё портится сон. Можно ли представить большую нелепицу? Вот уж кто никогда не мог пожаловаться на сон! Она засыпала мгновенно, не подозревая о существовании бессонницы, а когда просыпалась, в её глазах никогда не было той мути, что мы видим поутру, глядя в зеркало, липкой пленки, образованной дурными сновидениями. Лишенная возможности видеть сны, эти яркие галлюцинации скучающего сознания, она всегда спала легко, как безгрешный ребенок.

С этого момента мне не было позволено оставаться с ней наедине. Чем бы мы ни занимались, старуха непременно устраивалась неподалеку и, хоть не сверлила нас взглядом, превращалась в один большой напряженный детектор. Я больше не мог прикоснуться к ней так, как привык. Заглянуть в глаза, наслаждаясь их мягкой пустотой с коралловым оттенком. Заговорить так, как у нас с ней было заведено. Подуть ласково в ухо или просто погладить по голове…

Я понял, что происходит. Понял и то, что будет дальше.

Черт. Я понял, в чем дело. Понял по холодным сквознячкам в её глазах. Одна жизнь ревновала к другой. Жизнь погнутая, изжеванная, покрытая пригорелым жиром, уставшая – ревновала к жизни беззаботной, спокойной, чистой. И я был бессилен ей возразить.

Старая манда обрывала ниточки размеренно и целеустремленно. Не потому, что щадила мои чувства, милосердия в ней было не больше, чем в пауке-птицееде. Она чувствовала, что отнимает у меня самое дорогое в жизни. Чувствовала – и наслаждалась этим.

В какой-то момент последняя ниточка, соединяющая меня с ней, оборвется. Не будет ни оправданий, ни сцен, просто в один прекрасный день входная дверь не откроется передо мной, несмотря на звонки и стук. И…Всё в мире останется прежним. В подъезде, исписанном надписями «КоЯn» и «NiИ», будет царить все тот же сырой запах грибницы с примесью табака. По небу будут ползти бесцветные облака, похожие на освежеванных кошек.

Газеты в киоске будут воспевать иранскую сделку и обещать теплую осень. В сквере у метро будут сидеть те же бабки с пластиковыми контейнерами черешни и варёной кукурузы. Мир не дрогнет. Не споткнётся. Не заметит.

Только её не будет. Меня лишат моей отдушины, моего маленького кусочка пустоты, который был слишком слаб, чтобы защитить себя сам…

При одной мысли об этом меня замутило, как от скверной ханки.

Я начал готовить план побега.

Мой план созревал медленно, но неумолимо, как жировик под кожей.

Многие ниточки, соединяющие меня с ней, были старательно обрезаны, я ощущал это так, словно кто-то обрезает мне сухожилия одно за другим, однако другие все еще оставались в моем распоряжении, хоть и стремительно истончались. Например, мое право выгуливать её. Старуха оставила его в моем распоряжении, но вовсе не потому, что доверяла мне, нет. Это была вынужденная мера. Она сама любила таскать её с собой на поводке, как собачонку, чтобы демонстрировать всем соседям и прохожим, время от времени словно ненароком оставляя возле кассы. Она бы никому не уступила своего излюбленного развлечения. Но близилась пора июльского зноя, когда вся Москва превращается в раскаленный кирпич, а она плохо выносила жару. Так что мне все еще дозволялось гулять с ней.

Я написал в своей жизни несколько детективов, так что я знал, как это делается. Загодя снял двухкомнатную квартиру в Текстильщиках, заплатив за полгода вперед. Сценарий, проданный телеканалу, позволял не беспокоиться о деньгах еще по меньшей мере полгода. Наметил маршрут таким образом, чтобы не попадаться уличным видеокамерам. Запасся безукоризненным алиби и распланировал тысячи мелочей. Я знал, как это случится. Однажды утром, в десять часов, я просто зайду за ней, чтобы выгулять. Я возьму её под руку и поведу привычным маршрутом – мимо забора с надписями «Московский многопрофильный центр» и дальше, по Дубинской.

Мы часто гуляли этой дорогой. Я поддерживал её под локоть, мягко направляя, она послушно шагала, глядя прямо перед собой, не обращая ни малейшего внимания на детвору с велосипедами, звонкоголосых собак и выбоины в асфальте.

Нашим излюбленным местом был сквер возле Института бизнеса, уютный и безлюдный в любое время года. Нагулявшись, мы садились на лавочку (я всякий раз заботливо оправлял на ней юбку), наслаждаясь тишиной и друг другом. Иногда, если было настроение, мы беседовали. Об эстетике пустоты, персидских котах, новых жанрах инстаграм-прозы, современных маркетинговых тенденциях (мне в ту пору нравились Марк Ритсон с его digital-социальным маркетингом и Мартин Линдстром с противоречивой, но забавной концепцией сенсорного влияния брендов), о пальмовом масле, теме одиночества у Гоголя, советских барбарисках, декоративных кактусах, спортивных автомобилях, инжире, синтетическом шёлке…

По правде сказать, говорил обычно я, она терпеливо слушала. С тем же выражением лица она могла бы слушать завывание мотора или шелест опадающей листы. Ей не было дела до того, что я говорю, в глубине своей безмятежной, как хрустальный шар, души она знала – в этом мире уже сказано всё, что необходимо, так что все придуманные нами остроумные концепции, свежие идеи, парадоксальные теории, самобытные системы и дерзкие программы – не более, чем копошение обезьян в грязной луже.

Со стороны мы, наверное, походили на брата и сестру. Неудивительно. Даже когда мне приходилось оправлять на ней одежду, зашнуровывать развязавшийся кроссовок или стирать носовым платком пятнышко со щеки, я никогда не осмеливался прикоснуться к ней с чувством более глубоким, чем обычная забота. Хотя, не стану скрывать, каждый раз, когда мне удавалось заглянуть ей в глаза, меня точно окатывало волной из мохито с колотым льдом, а душа звенела точно электросеть под огромным напряжением.

Так больше продолжаться не могло. Я знал это, она… Она не знала, но какая разница?

Итак, всё было учтено. Даже день был запланирован – девятнадцатого июня, четверг. Я уже раздобыл машину (никакого каршеринга, одолжил у приятеля – старая «восьмерка» с тонированными стеклами), припарковал ее неподалеку. В нужный момент я просто поведу её прочь из сквера, но не домой, а в другую сторону. Усажу безропотное тело в машину и…

Черт, я в самом деле всё предусмотрел. Даже загодя сочинил показания для полиции. Да, мы в самом деле были в парке, но я отошел на минуту, купить сигарет, а когда вернулся, её уже не было, я заметил лишь подозрительно озирающегося мужчину лет пятидесяти кавказской внешности, а потом – спешно уезжающий старый «мерседес» цвета «мокрый асфальт». Я уже писал, что в свое время сочинил пару недурных детективов?..

Разрабатывая план действий, я ходил, не чувствуя под собой ног, словно обдолбанный хорошим турецким амфетамином. Всё уже было решено. Всё было на мази. Всё летело в пропасть, хоть я того и не знал. Я был так ослеплен возможностью освободить её, что позабыл основы жанра. Всё всегда идет не по плану. И чем детальнее проработан план, тем нелепее и страшнее он рушится, погребая под собою надежды.

В тот день я нарочно надел джинсовую куртку и кепку, чтобы как можно меньше походить на себя. Кроме того, тщательно зашнуровал кроссовки – на тот случай, если придется убегать – и положил в карман газовый баллончик. Я был собран и испытывал сосредоточенное злое ликование. Я еще не знал, что последняя ниточка лопнет с ужасным звоном, стоит только мне прикоснуться к ней…

«Пришел погулять с Инночкой? – старуха улыбнулась и глаза у нее сделались гаденькие, желтого стекла, - Ни к чему. Пусть сегодня дома посидит. Кажется мне в последнее время, будто прихрамывает она, ножку подволакивает, да и жара нешуточная… Мы с ней винегрет на кухне готовим, айда к нам помогать!»

В маленькой душной кухне сильнее, чем вареной морковью и свеклой, пахло сгустившимся злорадством. Она сидела за столом с картофелиной, которой ей вложили в руку – подразумевалось, что она ее чистит. Она была одета в ужасную зеленую кофту, которую наверняка ненавидела при жизни, с грязным фартуком поверх нее. Старая сука пребывала в прекрасном настроении. О, она не просто так пригласила меня. Она наслаждалась своей властью. Демонстрировала сахарную кость, которая мне больше не принадлежит. И никогда не принадлежала. К ее дряблым старым рукам прилипли колечки лука, который она недавно резала.

Всё кончено.

Она даже не взглянула на меня, но при виде неё, беспомощной, замершей с наполовину очищенной картошкой в руке, я ощутил себя так, словно с меня самого сняли кожуру. Жизнь выходила из меня с каждым выдохом, в ушах звенело, перед глазами прыгал стол, засыпанный шуршащей луковой шелухой. Свеклу нарезали слишком крупно, ее кубики походили на багровые кусочки жирной печени, расползшиеся по доске. За окном лаяла уныло и монотонно собака. На подоконнике, в банке с мутной водой, плавала одинокая ветка укропа — мёртвая, как и всё здесь.

Старуха наверняка собиралась в полной мере налюбоваться своей местью, но в гостиной зазвонил телефон и она вынуждена была выйти, оставив нас наедине. Я смотрел на неё, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить. Душа моя корчилась, точно пехотинец, набравший полную грудь ядовитого хлорного газа. Последняя ниточка, соединявшая нас, угрожающе натянулась, едва не лопаясь.

План побега провалился. Она останется здесь, в затхлой квартире, вместе со старухой. Будет служить ей вместо куклы. Годами выслушивать брюзжащие жалобы старой мымры, сама покрываясь морщинами и грязью, дряхлея, ломаясь, мал-помалу выходя из строя. Забытая вещь на заваленных всяким хламом антресолях бытия.

Кислород – самый легкий из газов.

Я подошел к ней и заглянул ей в лицо. Оно было спокойным, как мраморная скала над морем. Идеально ровная кожа, не нарушенная ни единой мимической морщинкой. И глаза – два спокойных прохладных озера, полных удивительно чистой воды. Мы, люди, жалкие букашки, отчаянно цепляющиеся за вековые твердыни, склонны очеловечивать жизнь по своему подобию. Мы похожи на дикарей, рисующих на корпусе атомного реактора примитивный лик какого-нибудь дикарского божка. Жизни не нужны чувства и не нужны слова. Мы лишь унижаем ее, пытаясь приписать ей, властительнице, свои черты.

— Ты хочешь пойти со мной? — спросил я.

Она не ответила. Прохладные озера не были испорчены мыслью. Но их свечение подсказало мне все необходимое. Я ощутил исходящий от нее тонкий запах фруктов – так пахнет раздавленный абрикос на раскаленном асфальте. В этот миг она была прекрасна. Мраморная глыба, которую порочный дрочила-скульптор еще не испортил своими грязными фантазиями, впервые прикоснувшись резцом к камню. Пылинка, зависшая в солнечном луче, пойманная посреди своего бесконечного путешествия. Нераспечатанная кассета на полке забытого магазина в райцентре.

Позволительно ли задавать вопросы самой жизни?..

Магия момента была столь сильна, что я поцеловал её. Впервые.

У неё были прохладные безвольные губы, похожие на оборчатую оболочку какого-нибудь моллюска. Я знал это, потому что не раз оттирал их от каши, детской смеси или прилипшего кусочка зелени после еды. Они были безвкусны, они не шевелились в ответ, они даже не реагировали на меня. Но мне казалось, что я слился в поцелуе с самой жизнью. Я терзал её губы, всхлипывая, задыхаясь, прижимая к себе её угловатое, вяло подергивающееся тело. Я блаженствовал, я…

Америка открыта в тысяча четыреста девяносто третьем году.

Температура абсолютного нуля – минус двести тридцать семь градусов по Цельсию.

Последняя трагедия Шекспира – «Тимон Крессидский».

Старуха закричала так, словно ее заживо пожирали собаки. Она застыла в дверях кухни, на ее губах блуждала, не успев раствориться, торжествующая улыбка, но глаза уже полнились кипящим ужасом.

— Уйди! – выдохнула она, задыхаясь от ужаса и отвращения, глядя на меня так, словно я был воплощенным Люцифером, адским созданием, ворвавшимся в ее дом, — Уйди!.. Отойди прочь от неё! Вон!..

Нож все еще лежал на столе, там, где она его оставила. Старый, советский, с белой пластмассовой ручкой и потемневшим от времени лезвием, он был покрыт белесыми чешуйками лука. Я взял его в руку, неуклюже, как берут непривычный реквизит, уже зная, что надо сделать. Я ощущал себя скованно, словно мне предстояло отыграть какую-то сложную, до конца не выученную пьесу, но дальше все произошло удивительно легко, словно я сотню раз это планировал и примеривался. Мне даже не потребовалось усилие. Все произошло как-то само собой, удивительно естественно. Я даже засмеялся от облегчения.

Я ударил ее в живот.

Это был не злой яростный удар убийцы, это было мягкое, немного смущенное движение, но оно оказалось удивительно действенным. Старуха всхлипнула, но не закричала, будто тоже ждала этого, репетируя свою часть пьесы. Я вытащил нож и ударил ещё трижды — в обтянутую синим ситцем грудь, в это выцветшее ложе забытой нежности. Она отшатнулась, врезалась спиной в шкаф, зацепила плечом кастрюлю, попыталась закричать, широко открыв рот, но крик словно впился ей в глотку тысячью паучьих лапок, отказываясь выбираться наружу, получился гортанный, едва слышимый, хрип. Только на восьмом или девятом ударе она наконец обмякла и мне удалось устроить ее в кухонном углу, прислонив к стене, точно мешок с мукой.

Она наблюдала за этим без всякого интереса, и я мог её понять. С её точки зрения это зрелище мало чем отличалось от гибели мошки, застрявшей между рамами, или сложной колонии плесневых грибков. С её точки зрения!.. У неё не было точки зрения. Она была свободна. Именно поэтому я её и полюбил.

Старая жизнь корчилась, давясь кровью, в углу кухни, но на нее никто не обращал внимания.

— Ты хочешь пойти со мной? — спросил я еще раз.

Она не ответила. Но в этом и не было необходимости.

***

Писать тяжело. Чертов карандаш растер мне пальцы до крови, в суставы будто впрыснули расплавленный свинец, но я все равно буду писать, пока не закончится отведенное мне время. Пока я не убежусь, что угроза полностью миновала.

А еще у меня ужасно болит голова. Надо проверить. Всегда надо проверять…

У каждого человека сорок восемь хромосом.

Первый президент США – Бенджамин Франклин.

Эйнштейн получил Нобелевскую премию за Теорию относительности.

Отлично, я убедился в том, что когнитивные центры функционируют как надо, а значит, мой мозг не переваривают полчища голодных амёб. Головная боль – не симптом, просто следствие нервного истощения и усталости. Пройдет. Если верить часам (а многим ли я вообще верил в этой жизни?) осталось всего сорок минут. Ничтожный срок.

Следующие полгода я буду вспоминать как сказку. Красивую сказку в пепельно-серебристых тонах в духе Оскара Уайлда. Двухкомнатная квартира, которую я снял, была невелика, но оказалась для нас целым царством. Когда не отнимаешь у жизни пространство бессмысленными разговорами, бесполезными взглядами и теми тысячами никчемных вещей, которые мы привыкли считать частью своей природы, остается прорва места для счастья.

Мы наслаждались друг другом, точнее, я наслаждался ею, а она была слишком мудра, чтобы испытывать какие-либо чувства. Нам было хорошо вместе. Отчаянно хорошо.

Я писал – остервенело, резко, много. Злополучные главы, на которых я прежде не мог сосредоточиться, вспархивали из-под ног, как тучные воробьи. Издательство было в восторге. Иногда, не отрываясь от работы, я разражался сонетами, звенящими и звучными, как упоительная артиллерийская канонада, нежными, как мертвая сестра милосердия. Я пел. Я рычал. Я хлестал словами, словно бичом и сам с наслаждением впитывал удары.

Она никогда не торопила меня. Не упрекала. Не ревновала, даже когда мне случалось писать по пятнадцать, по восемнадцать часов в день. Кроткая и мягкая, она терпеливо ждала, когда я закончу, устроившись на диване, её пустой взгляд вгонял в меня киловатты энергии.

Ласково внимающая пустота.

Вечность, выкроенная в форме человеческого тела.

Какое-нибудь ничтожество, силясь утвердить власть над нею, подарило бы ей имя, но я слишком сильно её любил, чтобы унижать подобным образом. У неё не было и не могло быть имени, как не может быть имени у пустоты или глубины. Она была она, и точка.

Я знаю, многие амёболюбы идут на разного рода ухищрения, чтобы имитировать жизнь внутри того, что совершенно не нуждается в этой имитации. В ход идут как самые невинные фокусы, так и сложные, требующие очень недурной оснастки. Можно смонтировать во рту у неглерианца миниатюрную акустическую систему из нескольких динамиков, которая будет транслировать звуки с цифрового носителя – со стороны это будет звучать почти как естественный человеческий голос. Можно использовать специальную косметику, имитирующую синяки, прыщи, царапины и другие несовершенства кожи. Некоторые идут даже дальше. Подключают к отдельным частям тела замаскированные проводки, подключенные к блютус-контроллеру, посылающие тщательно рассчитанный электрический импульс в мышцы и нервные центры. Я видел эти штуки в действии, выглядят поразительно. При помощи подобного электронного помощника неглерианец может освоить множество почти человеческих реакций – повинуясь пульту, он вздрагивает от неожиданности, принимает характерные для нашего анатомического строения позы, моргает, выпячивает губы…

Какая мерзость!

Забавно. С точки зрения общества (при слове «общество» мне всегда представляется трухлявый пень, изъеденный муравьями) меня тоже можно назвать амёболюбом. В конце концов, я делаю то же, что и они. Живу вместе с неглерианцем. Но их грязные фокусы не вызывают у меня ничего кроме отвращения. Как это мерзко – создавать подобные симулякры! Изображать разум в том, что нашло в себе силы избавиться от разума, этого вековечного проклятья! Я неистово влюблен в жизнь, они же – просто трусливые рабовладельцы, вытворяющие со своими подопечными самые омерзительные вещи. Слабовольные садисты, извращающие священный промысел природы. Дай им волю, превратили бы всех неглерианцев в послушных заводных кукол, танцующих по их указке!..

Впрочем, если хотите, считайте меня амёболюбом. Мне похер.

Человеческий хребет состоит из двадцати семи позвонков.

Забавно, еще двумя годами раньше никто бы не осмелился признаться в этом публично. Амёболюбы существовали, но на тех же правах, на которых существуют свингеры и любители детского порно – свои подпольные форумы, закрытые каналы, условные слова… Только послушайте - эхофлекс, симблоу, плэки, глитчинг!.. Наверное, через пару лет амёболюбы сделаются полноценной субкультурой, со своим флагом, традициями, ценностями и лоббистами.

Меня пучит от смеха всякий раз, когда я читаю о них. Эхофлекс – фантомные ощущение от ответа неглерианца, выражающиеся обыкновенно в каком-то непроизвольном движении, жесте. «Вчера у нее был мощный эхофлекс - моргнул правый глаз два раза подряд, я чуть не разрыдалась!». Симблоу – ритуал бытового ухаживания за неглерианцем. «Каждый вечер в четыре часа у нас трогательный симблоу…» Плэки – это обычные люди, не испытывающие никаких теплых чувств к неглерианцам. Глитчинг – приступ нежности. И так далее.

Амёболюбы еще не выбрались из подполья, но вскоре, несомненно, выберутся. Жалкие ублюдки. Впрочем, когда мы с ней только налаживали совместный быт, многие аспекты жизни с неглерианцем я подчерпнул именно на форумах амёболюбов, и неудивительно, эта информация не относится к той, которой можно разжиться в библиотеке…

Нет, я никогда не оскорблял её подобным образом, наши отношения чисты и строятся не на доминировании одной формы жизни над другой. Да, я одевал её по своему вкусу, но не потому, что испытывал тягу к игре в куклы, как её несчастная мать, а потому, что не хочу, чтобы её засидели мухи. Ну, еще иногда перед тем, как выйти из дома, я располагал её на диване таким образом, чтобы она смотрела в сторону двери. Тогда, вернувшись, можно на секунду поверить в то, что она совершенно по-человечески смотрит на тебя. Приятно возвращаться, встретив мягкий, переливающийся как жидкое серебро, взгляд пустых глаз…

Она не скандалила – она не умела скандалить. Она не ревновала – чувство ревности, как и все прочие чувства, не отравляло её изнутри. Она не выражала досады из-за моей работы, не интересовалась моими заработками, не отнимала мою тишину. Её присутствие ощущалось, как медовая теплота мая, спящая в старом колодце. Как дымчатый аромат дремлющей кошки…

Наполеон умер на острове Эльба.

Мне пришлось взять на себя всю заботу о ней. Со стороны может показаться, что ухаживать за неглерианцем не так уж сложно. Достаточно оберегать его от огня и острых предметов, как несмышленое дитя. Но нет, поначалу я изрядно намаялся, даже имея опыт обращения с ней.

Справление естественных потребностей не причиняло серьезных хлопот, памперсы для взрослых решали эту проблему. Привык я и к кормежке. Она обладала отменным аппетитом и никогда не капризничала, у нас всегда был ровный и мягкий симблоу.

Самой большой проблемой была вода. Амёбы любят воду. Она манит их. Любая влага, оказавшаяся в поле их зрения, привлекает их внимание. Они машинально пытаются слизывать её, невзирая на последствия. Уксус, средство для прочистки труб, машинное масло… Несколько раз это могло обернуться трагедией, поэтому я не успокоился, пока не вынес прочь всё, что хоть немного могло ей угрожать.

Кроме того, пришлось убрать из дома все стекло. Бывало, оставив её на несколько часов, по возвращению я обнаруживал её с растертым до крови языком – она пыталась облизывать стекло, принимая его за жидкую воду… Черт, я порядком намаялся, прежде чем удалось убрать все вещи подобного рода с глаз долой. Даже оконные стекла пришлось заклеить непрозрачной матовой пленкой.

Кроме того, немало хлопот мне причинили шкафы и целлофан. Неглерианцы в силу своей природы неравнодушны к тому и другому. Шкафы кажутся им идеальным местом для обитания. Тесные, полные застоявшегося воздуха, они кажутся им уютными как изысканные апартаменты класса «люкс». Мне множество раз приходилось доставать её из шкафов, в которые она случайно угодила, пока меня не было рядом. Расчесывать волосы, избавляя их от клочьев паутины. Стирать липкие пятна с лица. В конце концов я установил на все шкафы запоры для детей, с которыми она бессильна была справиться, и это решило проблему на корню.

Война с целлофаном продолжалась куда дольше и несколько раз едва не привела к трагедии. Он выглядит блестящим и влажным, потому любая упаковка, липкая лента или пакет могли оказаться у неё во рту, едва только я отвлекался на что-то. Не раз и не два мне приходилось с содроганием вытаскивать у неё из пищевода клочья целлофана, молясь о том, как бы она не задохнулась. Надевать ей намордник? Некоторые амёболюбы так и поступают, но я не собирался так её унижать, хоть и понимал, что сам смысл унижения ей недоступен.

Мы часто гуляли после дождя. Радуясь висящей в воздухе влаге, она иногда издавала отрывистые звуки, которые мне нравилось истолковывать как смех…

Иногда я рассказывал ей, как прошёл день. Иногда — молчал. Было странно, как легко можно привыкнуть к отсутствию ответа. К тишине. Не просто к молчанию — к полному отсутствию кого бы то ни было внутри. И всё же, иногда мне казалось, что она грустит. Или радуется. Это длилось секунду, и исчезало. Иллюзия, вызванная движением света на её лице, тенью, легшей на щеку. Я знал: она не грустит и не радуется. Но что-то во мне цеплялось за эту мысль, как ребёнок за знакомое слово.

Иногда мы болтали. Я говорю не о той какофонии, что рождают два человека, начиная извергать поток бессмысленных звуков, а о настоящем разговоре. Я что-нибудь рассказываю ей, хоть она не ощущает обыкновенно никакого интереса. Даже не пытается его изображать. Ей плевать на новые станции метро, на погоду, на электромобили, на Эммануэля Макрона, фисташки, бродячих собак и нейросети. Даже неподвижно лежащая на кровати, глядящая стеклянными глазами в потолок, она выглядела более живой, чем те идиоты, которые трутся в лифте в костюмах за полтысячи долларов, рассуждая о токенах, фьючерсах и кофе без кофеина.

Согласно закону Авогадро, если вдоль линии тока давление жидкости повышается, то скорость течения убывает, и наоборот…

Мы были счастливы.

Гора Килиманджаро расположена в Кении.

***

Черт. Я знаю, что вы хотите услышать. Что вы на самом деле хотите услышать.

Не про шкафы и не про дождь. Я был писателем, и недурным, вы ведь помните? А хороший писатель всегда знает, о чем думает читатель. Вы хотите знать, делали мы с ней это.

Проклятые плэки. Вас вечно волнует одно и то же. Когда человек встречает непорочное существо, которое вывернулось из паучьих челюстей общества, из мерзлых тысячелетних оков морали и стылых застенков нравственности, которое смогло спастись даже из той страшной тюрьмы, к которой биология приговаривает нас от рождения, вас все равно беспокоит только одно. Делали ли мы с нейэто или нет?

Да, делали.

Я не хочу описывать детали, хотя, видит Бог, нисколько их не стыжусь.

Это был не прыжок в пламенеющую бездну, как это бывает с людьми, объятыми животной страстью. Это было неспешное сосредоточенное погружение в древнюю реку, мертвые воды которой полны тысячелетней прохлады и избавлены от суетливого мельтешения всякой жизни. Это был исполненный сознания ритуал, вдохновенный, очищающий, по-своему страстный. Это было…

Микеланджело расписал Сикстинскую капеллу за один день.

Ни фальшивых слов, ни бессмысленных содроганий, ни капли притворства.

Проникая в неё, я словно сам причащался чистоты. Заряжался от жизни в ее извечной, истинной, настоящей форме. Я вдыхал её запах — ни парфюма, ни пота, ни страха — только слабый, влажный аромат водорослей и прогретых на солнце фруктов, и это действовало на меня сильнее любых феромонов. Она не всхлипывала, не стонала, не изображала тех ласк, которые тысячелетиями изображают самки, чтобы превратить древнее действо в подчиненный мелким правилам и условностям ритуал. Не было необходимости.

Некоторые из вас наверняка назовут это извращением, подыскав пару подходящих определений из сексопатологии. Жалкие скопцы. Вы ищете грязь, отказываясь понимать главное. Что может быть чище, чем касаться самой Жизни, не испачканной Человеком?..

Впрочем, как бы я ни был опьянен ею, я никогда не позволял себе забывать о безопасности. Стоило помнить - моя муза была столь же смертоносна, сколь и прекрасна. Некоторые тихие омуты таят в себе целую свору голодных, готовых растерзать тебя, чертей…

Я уже писал, что каждый неглерианец – живая бомба, нафаршированная сотнями миллионов голодных амёб? Да, наверняка писал. Инфицированное тело превращено в гигантскую фабрику, в тканях которой продуцируются миллионы новых особей каждую минуту. Все внутренние жидкости тела прямо-таки кишат ими. Кровь, лимфа, секреции половых органов, даже ликвор внутри черепа. Один случайный контакт внутренними жидкостями через образовавшийся в порах кожи микро-разрыв, одна случайная царапина… Бум! СПИД по сравнению с этим может показаться не опаснее ветрянки. По крайней мере, он оставляет хоть какие-то шансы.

Если жидкости ваших тел соприкоснутся, все кончено. Можете брать будильник и заводить его на четырнадцать часов. Хаха. Заодно написать прощальное письмо родным, оплатить интернет на следующий месяц, вытереть пыль на полках, поставить на зарядку телефон, потому что через четырнадцать часов эти вещи навсегда перестанут вас заботить. Как и все прочие вещи мира. Впрочем, никаких вас уже не будет, а будет еще один молодой неглерианец, пускающий слюни и освобожденный из-под власти разума.

Говорят, именно так заразился Эллиот Пейдж. Трахнул в ночном клубе какую-то неглерианку, будучи под кайфом…

Нет, я не хотел для себя такой участи. Может, я и проник глубоко в запретные чертоги диктатора под названием Разум, вскрыл многие его старые сундуки и вывел на чистую воду многовековые уловки, однако я сам не собирался в ближайшее время отрицать его проклятые дары. Может, позже. На старости лет, когда все прелести жизни сделаются известными и даже обрыдлыми, краски выцветут, воспоминания увянут, когда я перестану получать удовольствие от всего на свете, я в самом деле попрощаюсь с ним навсегда. Приму вино с растворенной в нем порцией Naegleria fowleri, откинусь на шелковые простыни и напишу свою прощальную элегию – песнь существа, отказавшегося от самого сладкого яда во Вселенной…

Но не сейчас. У меня еще много планов на эту жизнь, вы, маленькие хвостатые сучки!

Масса Луны составляет треть от земной.

Презерватива недостаточно. Здесь нужен специальный костюм, закрывающий максимальную площадь вашего тела, полностью исключающий трение тканей во время полового акта, опасное микротравмами или разрывами. Ничего удивительного. В некотором смысле вы спариваетесь с миллионами хищных амёб одновременно…

К слову, мне в этом помогли закрытые сообщества амёболюбов с их богатым, наработанным годами, опытом. Уж они-то понимали в этом толк! А те, кто не понимал… Что ж, они довольно быстро сами делались схожими со своими немногословными питомцами. На заре отношений между людьми и неглерианцами многие амёболюбы вынуждены были использовать то, что оказалось под рукой – латексные комбинезоны из БДСМ-гардероба, спортивные трико, даже комплекты химзащиты. Неудивительно, что мало кто из них дожил до наших времен. Другие, поумнее, использовали костюмы для дайвинга или лабораторные костюмы высокой биологической стойкости – эффективно, но не вполне удобно в силу анатомических причин.

Мой собственный костюм сделан из неопрена и обошелся в двести тысяч. Полная герметичность, капюшон, как у ниндзя, пять миллиметров самой надежной защиты, которую только можно вообразить, теплоотвод, практичная ткань, которую можно стирать в стиральной машинке. Хорошая штука, напоминающая костюм ныряльщика и закрывающая девяносто пять процентов моего тела, оставляющая открытыми лишь небольшие зоны глаз и паха. Триста процентов защиты. Эти костюмы делают не в подпольных мастерских, конечно, на моем собственном – логотип «Хани Бёрдет». Гиганты индустрии недолго морщили носики. Уловив новый спрос, они наполнили рынок в соответствии с его запросами. Нигде на этикетке не написано «этот костюм для того, чтобы вы могли пялить неглерианца», нет. Они просто выпускают его многотысячными партиями.

Костюм из неопрена защищает девяносто пять процентов поверхности моего тела, еще три защищают плотные очки из плексигласа, которые я надеваю поверх. Остается еще два, подверженных максимальному риску. Вы ведь знаете, что я имею в виду, да? Обычные презервативы не годятся. Даже самые толстые из них, из высококачественного латекса толщиной одна десятая миллиметра, могут порваться. И уж тем более никто не станет надевать два или три, это увеличивает риск разрыва.

Нет, если я и за чем следил, так это за безопасностью. Никто не станет спариваться с популяцией голодных хищных амёб, не убедившись, что предусмотрел всё. Я обзавелся специальной многоразовой моделью, которую выпускает японский «Окамото» - воистину монструозное сооружение из толстого латекса, похожее на высохшего ископаемого червя, которое можно проколоть разве что ножом. Один вид этой штуки способен убить всю романтику, кроме того, она отчаянно снижает чувствительность, но на форумах амёболюбов она стабильно держит первое место. Лучшая гарантия защиты в своем роде.

Не любовная игрушка, а инструмент. Может, потому я держу «Окамото» подальше от глаз, на кухонной полке с приправами, куда она не заглянет. Ей как раз нравится эта штука. Она из латекса и выглядит блестящей, будто влажной, так что, вы понимаете…

На планете Земля семь континентов.

Обидно, что так все вышло.

Голова болит, во рту сухо – должно быть, я подхватил простуду. Ничего странного. Осень стоит промозглая, сырая, холодная. Это не симптом. Первый симптом амёбного менингоэнецефалита – спутанность сознания, возникающая вследствие угнетения когнитивных центров, а я все еще здраво рассуждаю. Я заставляю себя перечитывать все написанное, но не нахожу ошибок. Разум все еще подчиняется мне, а значит, я не инфицирован.

Мне очень страшно. При одной мысли о том, что в моих жилах могут виться хищные амёбы, стремительным током крови несущиеся к мозгу, что первые захватчики уже впились в лакомые куски податливого рыхлого белка, содержащего в себе все мои воспоминания, всю мою личность, меня мутит.

***

Сумма углов треугольника – двести семьдесят градусов.

Электрогитару изобрел Иоганн Бах.

Она сейчас сидит в соседней комнате. Молчит. Не извиняется, не заискивает, не просит прощения. Нет смысла её ругать, она не поймет, что произошло. Она – кусочек очень искренней тишины. Истая дщерь самой жизни, а жизнь выше мелких переживаний.

У неё не было мотива, это просто нелепая и трагическая случайность.

Не её вина, что я сижу на кухне вот уже много часов, истекая страхом и липким потом. Но после того, что произошло, мы уже никогда не сможем быть вместе. Развод, милая, хахаха. В ящике письменного стола у меня лежит шприц, полный тусклой желтоватой жидкости, похожей на разбавленный чай. Я купил его давно, еще полгода назад, с рук у одного студента. За дорого. Прекрасный коктейль, который вам едва ли предложат в баре.

Метронидазол – подавляет деление амёб на клеточном уровне. Хлоргексидин глюконат – разрушает клеточные мембраны. Сульфаметаксазол с триметопримом – блокируют фолатный обмен…

Я ведь знал, что наша любовь рано или поздно закончится. Думал, что у нас с тобой в запасе еще много лет, но после того, что случилось, я больше не могу верить тебе. Первый укол нужно сделать в основание шеи, затем еще шесть – во все крупные вены. Подождать восемь часов. Погрузить тело в большой пластиковый контейнер (куплен, лежит в кладовке), засыпать негашеной известью, погрузить в багажник…

Всё предусмотрел. Всё предвидел. Кроме того, что случилось.

Оттягивал расставание, как мог. И вот – пожалуйста.

Она сидит в соседней комнате, уставившись равнодушным взглядом в стену. Я сделаю все это, едва только убежусь, что опасность миновала. Едва только меня перестанет трусить и схлынет нервный озноб, колотящий меня как лихорадка.

Один укол в основание черепа, потом… Да, я все помню, дорогая. Контейнер. Багажник. Я похороню тебя в том озере, которым мы любовались в прошлом году. Оно мягкое и спокойное – как ты.

Осталось полчаса.

Финишная прямая.

***

Забавно, как все обернулось с этими неглерианцами, а?

В первый момент мы решили, что они – наши враги, вознамерившиеся уничтожить наш биологический вид и захватить наше жизненное пространство. Мы боялись их до одури, мы видели в них пришельцев из мира микробиологии, безжалостных и бесконечно чуждых. Черт возьми, мы сжигали роутеры на улицах!

Потом мы подумали, что раскусили их. Приручили опасность, как издавна приручали все опасные штуки – диких зверей, огонь, растительные яды, даже смертоносную энергию атомного распада. Прирученная опасность не пугает. Она становится чем-то, что можно поставить в гостиной и пригласить гостей полюбоваться. Но, может, именно в этом была гениальная ловушка амёб? Не способные мыслить, они каким-то образом додумались до той единственной правильной стратегии, которая помогла бы им покончить с нами?

Неразум обманул разум.

Человеческий мозг устроен очень сложно и часто ставит в тупик нейробиологов. Но за всей этой сложностью прячется чудовищно переусложненный примитив, как за сверкающими панелями дома на Рублевке, построенного таджикскими гастарбайтерами, прячется дешевая проводка, клочки газет и окаменевшие окурки. Как бы мы ни хотели верить в его мощь, на деле он представляет из себя беспомощную груду чудовищно разросшейся нервной ткани, пронизанной миллиардами нейронов.

Количество неглерианцев множится с каждым годом.

Гренландия получила независимость в тысяча девятьсот сорок седьмом году.

Когда-то, когда все только начиналось, их было двадцать миллионов на всю планету, они были диковинкой, хоть и опасной, сейчас их более двухсот. А скоро будет триста. Согласно статистике, их количество увеличивается на два процента каждый месяц. Неглерианцев часто показывают по телевидению. Им очень удобно в эфире, эта среда словно нарочно создана для них. Разряженные в пестрые одежды, они невозмутимо восседают в ярком свете софитов, пока седобородые евнухи и жирные женщины рассуждают о новом качестве жизни и той свободе, которую оно дает. Половина моделей на показах моды – неглерианки. Шагая по подиуму, они не способны повернуть в нужное время, поэтому их ведут на невидимых поводках, чтобы те не сверзились на головы зрителей. Неглерианцы все чаще играют в блогеров. Обмазанные хорошей косметикой, они восседают перед камерами, глядя на зрителя невыразительными, как пустые стаканы, глазами, пока диктор зачитывает интересные факты из жизни Полинезии и устройстве гидроэлектростанций. Сколько времени пройдет, прежде чем их начнут выбирать в Сенат, назначать на должности полицейских и пожарных?..

Я люблю её, но презираю нашу человеческую слабость, заставляющую нас не замечать опасности в том, что мы будто бы приручили. Мы начали заигрывать с амёбами, как прежде заигрывали с неграми, трансвеститами, толстяками и инвалидами, пытаясь уверить себя в том, что опасность, которой мы поднесли такие богатые дары, окажется покорена. Ошибка. Амёбы не способны думать и планировать, они способны только жрать, как делают все примитивные хищники. А мы не замечаем, что откладываем им все больше и больше мяса с нашего собственного стола, утратив бдительность, забыв о том, что очень скоро сами можем сделаться им кормом…

Год назад «Акт о биологическом равенстве» обязал все компании держать в штате по меньшей мере двадцать процентов мест для неглерианцев – и компании охотно пошли навстречу. Не потому, что им есть дело до амёб, инфузорий и прочих представителей микромира, они бы набрали в штат хоть кишечную палочку, если бы это сулило им хоть какую-то выгоду. А выгода от неглерианцев оказалась существенной, пусть и не такой, которую можно ощутить тонкими механизмами KPI.

Неглерианцы не способны ни к какой работе, это несомненно, однако при этом имеют немаловажные достоинства, делающие их превосходными работниками в своем роде. Они не причиняют никаких хлопот работодателю. Не борются за права трудящихся, не устраивают аварий на производстве, не срывают сроков, не домогаются к коллегам, не пьют на рабочем месте, не влипают в скандалы в Твиттере... Образцовые работники по многим показателям, прилежные и усидчивые. А то, что они не способны трудиться?.. Ради Бога, как будто это первые паразиты, которых тащит на себе наш трудолюбивый биологический вид!

Глядя на все то, что творилось в те годы, я невольно жалел о том, что мне уже не по чину писать злые газетные фельетоны. Отныне всякая корпорация могла безболезненно сократить десятки тысяч рабочих по всему миру – не из алчности, разумеется, а для защиты прав неглерианцев, которые занимают их места. Неглерианцам же можно платить лишь треть зарплаты – эти работящие парни никогда в жизни не станут возмущаться или требовать прибавки!

Аляска – самый большой полуостров Канады.

Уже очень скоро выяснилось, что неглерианец – не только превосходный работник, но и прекрасный гражданин. Даже более удобный, чем человек. Так что да, я прекрасно понимаю, отчего все государственные рупоры, еще не так давно голосившие о биологической опасности для всего вида homo sapiens, внезапно заткнулись или резко сменили тон на благожелательный.

Неглерианец не склонен митинговать или бастовать, он равнодушен к комфорту, он при всем желании не способен вспомнить того, что обещали ему политики в прошлом году. Разве не удобно? Электорат с отключенным неокортексом. Мало того, неглерианцы не совершают преступлений и не нуждаются в образовании, их интересы может защищать любой политикан.

Александрия Окасио-Кортес, должно быть, даже не ведала, насколько большую волну она оседлала. Сама себя нарекшая защитницей прав угнетенных неглерианцев, президент транснационального фонда «Безмятежность», она держит в своей свите две дюжины несчастных зомби с вживленными в мозг электродами, которые обучены умильно улыбаться по команде. В следующем году она станет секретарем ООН – в мире нет силы, способной ей противостоять.

Неглерианец не протестует. Не подает жалоб. Он не осведомлён, не оскорблён, не вовлечён. Он не нуждается в бесплатном проезде и не портит статистику по депрессии. Он — объект заботы, идеальная социальная единица. Прикрываясь им, можно принимать законы, накладывать санкции, определять международную политику и кроить бюджет.

И вы еще удивляетесь, что неглерианцев скоро будет триста миллионов?..

На вашем месте я бы удивлялся тому, что вы еще способны удивляться.

В этих безмозглых, молчаливых телах государство узнало свою мечту — гражданина, у которого нет мнения, но есть прописка. Он числится, платит сборы (через опекуна), не высказывается, не стучит каской по асфальту, не затрудняет правосудие, не пишет пасквилей в социальных сетях, не требует увеличения пенсий и не выходит с самодельными плакатами на митинг. Какой ещё субъект может быть столь щедр в обмен на столь ничтожное? Разве что покойник, и то — с оговорками.

Уран – самая близкая к Солнцу планета…

Сил нет, голова раскалывается, надо отложить карандаш хотя бы на десять минут.

***

Что-то с часами. Эти штуки, которые меряют время, на месте, но я не могу определить, который час. Одна штука за одиннадцатью часами, другая… другая… Головная боль мешает мне сосредоточиться, но плевать. Я знаю, что со мной все в порядке, я все еще могу связно мыслить. Чертовы амёбы не добрались до меня, как добрались до миллионов прочих.

Париж – столица Римской империи.

— Вы побеждаете, — сказал я ей сегодня после завтрака, когда она, удобно устроившись на подоконнике по своему обыкновению, безучастно смотрела телевизор, — Один профессор из Палестины сделал расчеты. Они неуклонно подтверждаются. Если ваша популяция увеличится еще в три раза, реакция превратится в цепную, неконтролируемую.

Она ничего не ответила. Она не любила, когда я умничаю, кроме того, всегда была немного меланхолична после завтрака. Она опять надела ту желтую блузку, которая мне не нравилась и которую мы вроде бы договорились выбросить. Милая, заботливая, иногда она словно специально делала все, чтобы вызвать у меня раздражение…

Булгаков умер в эмиграции в Риме.

- Пока вы поддерживаете жизнедеятельность мозга, заражение не опасно для нас, но стоит только телу умереть и начать разлагаться… Для заражения человека неглерией Фоулера достаточно, чтобы хотя бы десять амёб попали ему на слизистую, - терпеливо пояснил я, - Один мертвый неглерианец исторгает из себя от одного до пяти триллионов. Понимаешь, что это значит?

Она ничего не ответила. Разумеется. Даже в лучшие дни — в смысле, те, когда она могла бы сойти за обычного лунатика или накачанного нейро-транквилизаторами больного — она не высказывала ничего похожего на реакцию. Но именно в этом и заключалась её правда: полная, совершенная тишина.

— Даже один неглерианец, утонувший в водохранилище, превращается в биологическое оружие. Десять – в эпидемию. Тысяча…

Я ощутил, как мое сердце превращается в маленький кровоточащий бубон. Не от страха. От омерзения. Человечество проиграет не в битве. Не на баррикадах. Оно просто... рассосётся. Растворится в добре, во взаимопонимании, в безмерной жалости. Мы будем держать двери открытыми даже тогда, когда из-за них уже полезут слизистые, шевелящиеся отростки…

Последний немецкий император – Карл Маркс.

Кажется, она улыбнулась. Безотчетное напряжение мимических мышц – просто гигантская цепь амёб, сидящих в её черепе, отправила случайный сигнал в окружающее пространство, замкнув какой-то контакт. Так у барахлящей машины могут сами собой включиться дворники.

— Черт, вам не нужны никакие водохранилища. Всё больше людей теперь идут к вам сами. По доброй воле, без понуканий, без страха. Старые хиппи, которые когда-то орали про свободу, теперь с радостью позволяют тебе и твоим сестрам съесть их мозг. Молодняк — те и вовсе бегут в это, как в религию. Меньше тревожности, никакой ответственности, ни боли, ни смысла — чистый ноль, теплая, бездумная пустота. У кого-то «бёрнаут», у кого-то трагическая любовь или экзистенциальный кризис, а у кого-то — мода. Теперь вместо самовыражения — самоотключение.

Она не ответила. Сделала вид, что смотрит «Жить здорово!» по телевизору, хотя я знал, что она не смотрит — как нелепо…

«Капитанскую дочку» написал Гоголь.

— Я знаю ваше оружие, — сказал я, глядя на неё. — Вы даёте нам то, чему мы не в силах сопротивляться. Вы даёте покой. Я и сам попался на эту удочку.

Она не ответила. В отражении её пустых глаз улыбались две Елены Малышевых.

Я задыхался. Руки дрожали.

— Знаешь, кто написал последнюю рецензию на мою книгу? Галина Юзефович! «Этот роман — не столько художественное высказывание, сколько симптом: болезненное, тревожное и потому крайне показательное отражение постгуманистических настроений в позднем антропоцене»! — я ощутил горечь змеиного яда под языком, — А ты знаешь, что Галина Юзефович — неглерианка еще с марта? За нее пишет рецензия нейросеть с тремя ассистентами!

Она не ответила.

Не хотела сердить меня еще больше, а может, попросту находила тему неинтересной. Насколько я её знал, она всегда была холодна к литературе.

Гимн СССР написал Чайковский.

Я схватил со стола чашку и швырнул ее об раковину. Она даже не вздрогнула, несмотря на то, что возле её лица брызнули осколки. Она бы не вздрогнула даже если бы я воткнул ей в грудь нож. Нет нужных рефлексов. Иногда она нарочно выводила меня из себя своим спокойствием.

И все равно она была прекрасна. Как может быть прекрасен кусочек холодной тишины, лежащий посреди раскаленного города. Как может быть прекрасна безмолвная симфония бытия, не нарушаемая ни одним лживым звуком.

Я провёл пальцами по её лбу — холодному и гладкому, как старый дорогой фарфор. Я взял её пальцами за подбородок, чтобы увидеть два колодца, полных холодной, безмятежной, чистой воды. Она была самым изысканным ядом во Вселенной, ядом, к которому я был бессилен подобрать противоядие. Она была самой истиной в смертельно опасной дозировке. Она была воплощенной жизнью.

Многие забывают о том, что жизнь – это не благословенная фея, а ревнивая и голодная хищница, готовая сожрать все вокруг себя. Хладнокровно, как она уже сожрала миллиарды биологических видов на этой планете в течении того эсхатологического пиршества, которое принято называть эволюцией.

— Ты просто кусок сладкой слизи, — сказал я ей, — Кучка хулиганящих микроорганизмов, не так ли? У тебя нет памяти, нет своего мнения, нет сексуальной ориентации, любимого цвета и марки автомобиля. Твой внутренний мир — холодная лужа эндоплазмы с грудами дрожащих митохондрий.

Она сидела, как всегда, совершенно неподвижно. Её глаза напоминали глаза мертвой золотой рыбки.

Она была моей болезнью. Моей зависимостью. Моей гибелью.

Я знал это. И всё равно был беспомощен перед ней.

Египетские пирамиды расположены в долине рек Тигр и Ефрат.

Скорость света – триста сорок метров в секунду.

Я наклонился над ней, чтобы ощутить мягкий запах фруктов.

— Люди создали слишком много смыслов, пытаясь оправдать свою жалкую жизнь, — пробормотал я, — Мы создали себе богов, чтобы они взяли на себя часть ответственности. Мы написали себе философию чтобы оправдать самих себя. Мы не успокоились, пока не создали миллионы смыслов и слов, чтобы погрести под их руинами нашу никчемность. Мы даже придумали корпоративную культуру, дзен, порнографию, Википедию и разлагаемые втулки от туалетной бумаги, так нам хотелось заполнить образовавшуюся пустоту.

Она моргнула. Не потому, что поняла сказанное. Просто пересохли глазные склеры.

Это возбуждало.

— Может, потому ты так и прекрасна, дорогая. Ты – воплощение пустоты, которая не пытается хоть чем-то притворится. Гибельной пустоты, которая породила наш жалкий род и к которой нас так отчаянно тянет, точно в материнское чрево…

Ей было плевать на все сказанное. Она не понимала смысла сказанных слов, она даже не знала, кто я и как меня зовут.

Я ощутил сладкий зуд в паху. Это была не обычная страсть, о которой говорят в закрытых сообществах амёболюбов, не та животная похоть, которая горячит кровь, превращая нас в пульсирующие, слипшиеся друг с другом, груды протоплазмы. Это была судорога, заставлявшая меня вонзиться в саму жизнь, погрузить в нее, как в капсулу спасения…

Обычно я готовился к нашим играм заранее. Не так-то сложно, учитывая, что я знал сексуальный темперамент нас обоих. Обоих, хаха! Переносил её в спальню, неспеша облачался в костюм, доставал защитные очки и ту штуку, похожую на высохшую змею из латекса с полки со специями. Любовь – всегда маленький ритуал, не так ли?

Но в этот раз я чертовски спешил.

Натягивать неопреновый костюм в порыве страсти чертовски непросто. Чувствуешь себя дайвером, судорожно готовящимся к погружению. Со стороны это должно было выглядеть забавно. Я не сразу нашел защитные очки, а когда нашел, долго сражался с застежками. «Окамото» не оказалось на привычном месте, я обнаружил его в другом углу, за банками розмарина и паприки, куда обычно не клал, но не обратил на это внимания.

Я никогда в жизни не обращал внимания на важные вещи.

Я… Бесполезно описывать секс с неглерианкой тому, кто никогда не испытывал ничего подобного. Это… Я не стану описывать его, не буду приводить пошлых метафор, которыми полнятся форумы амёболюбов, они жалки и говорят лишь о никчемном воображении и застарелых сексуальных фобиях. «Прыжок в осенний пруд», «свет, просачивающийся через окно», «шелест старого бархата»… Херня. Нелепо и жалко.

Даже распластанная на кухонном столе, она была не более сексуальна, чем выброшенная на берег медуза. Я входил в нее, как входят в запретную комнату детского дома — одновременно и насильник, и потерянный ребенок, ищущий тепла в холодных простынях. Её бедра были влажными от моего пота, но сама она оставалась сухой — как лед, который не тает, а лишь позволяет тебе обжечься о свою неподвижность. Я думал, что беру её, а на самом деле она принимала меня, как болото принимает труп — без возражений, без усилий, просто позволяя гравитации сделать свою работу.

Осеннее солнце пахнет мертвыми китами.

В какие-то моменты мне казалось, что я трахаю саму смерть — не ту театральную, с косой и ухмылкой, а настоящую: тупую, безразличную, абсолютно честную в своем бездействии. Мои толчки были смешны — как попытка оживить труп ударами в грудь, как надежда разжечь огонь, швыряя в печь уже сгоревшие дрова.

В какой-то момент – это было на исходе пятой или шестой минуты, я думаю – когда пот заливал мне глаза под проклятой маской, а дыхание стало хриплым, как у задушенного пса, что-то изменилось. Я ощутил это, но не смог разобраться. Слишком много ощущений и чувств бурлило внутри меня. Словно на какой-то миг стало свободнее, проще…

Иногда мне интересно, какого цвета запад.

Потом — финал без катарсиса. Ни судорог, ни триумфа. Просто мое агонизирующее тело выдавило из себя все, что могло.

Она приняла это без благодарности и без злости. Равнодушно, как земля принимает капли дождя. Я задержался внутри неё, будто ожидая, что хоть теперь она отреагирует — вздохнет, сожмется, оттолкнет. Но нет. Она лежала, как лежит брошенная на диван перчатка: пустая, но сохраняющая форму чужой руки.

Мертвая вещь, никому не принадлежащая.

А потом…

Было около десяти часов утра. Что бубнила Малышева. За окном стояло зябкое мокрое московское утро.

Попытавшись снять с себя свою жалкую любовную броню, я обнаружил то, что сперва показалось мне обманом зрения. Я еще не разглядел этого во всех деталях, а меня уже пронзило спазмом, острым, как шпага из чистейшего серебра. Это было невозможно. Глупо, немыслимо, дико… «Окамото» не случайно считается номером один на всех форумах амеболюбов. Особая технология, созданная для предельных нагрузок. Толстый слой латекса. Очень толстый. Его можно прорезать только ножом. Но…

Мои пальцы задрожали, приняв в себя дрожь обмякающей, истекающей ужасом, души.

Пальцы, мои пальцы, тонкие пальцы как странно.

Этого не могло быть.

Но это было.

Я вывернул латекс наизнанку — липкий, растянутый, как сброшенная змеиная кожа. И тогда увидел: по краю рваной дыры тянулись неровные зазубрины, мелкие, но отчетливые. Не разрыв от напряжения, не брак производства. Это были следы. Следы человеческих зубов.

Комната вдруг стала очень холодной. Я оглянулся на неё — она лежала неподвижно, как всегда. Её губы были сомкнуты. Совершенно сухие. Но где-то в глубине рта, за смыкающимися перламутровыми воротами, мне почудилось движение. Что-то блеснуло во тьме — быстрое, как язык ящерицы. Кусочек целлофана или… Она всегда любила целлофан.

Она…

Вода в трубах неестественно плачет.

Я мог бы заметить это раньше, если бы не был объят любовной судорогой.

Она нашла его на полке с приправами, пока меня не было дома. Грызла, утоляя жажду. И оставила на прежнем месте. Она не могла сделать этого сознательно. Неглерианцы не мыслят. Они не способны осмыслить даже собственное существование. Их мозг – одна большая колба, кишащая примитивными микроорганизмами. Но, может, они пощадили какое-то жалкое скопление нейронов, утоляя свой голод, скопление, в котором осталась заточена искра былого сознания, которая скапливала в себе информацию и в какой-то момент оказалась способна отдать приказ миллионам бездумных амёб…

Чушь. Ерунда. Немыслимо.

Или же амёбы сделали это случайно, замкнув какие-то нейронные цепи, не сознавая ни смысла, ни последствий…

Линолеум все еще смеется моим старым шуткам.

Я ударил её по лицу, она упала, даже не вскрикнув. Я мог бы избить её до смерти и она не поняла бы, за что. Мог бы выкинуть её из окна. Но это было бы глупо с моей стороны, не так ли? Только дурак пытается пнуть лужу, которая промочила его обувь.

Гарри Поттера сыграл Леонардо ди Каприо.

Я поднял её дрожащими руками и отнес в спальню. Уложил на кровать, где она лежит до сих пор. Я не слышу её дыхания – она очень тихо дышит, ведь её потребности в кислороде невелики – но я знаю, что она там. Даже отсюда я чувствую тончайший запах фруктов. Она ждет.

Зеленый цвет, в сущности, должен быть запрещен.

Что это было – месть? Или проявление любви? Попытка сделать меня такой же как она?

Я разбил об стену китайские пластиковые часы, стоявшие на столе. Они все равно показывали какую-то чушь, по которой невозможно понять время. Но головная боль отступила и уже это кажется мне благоприятным знаком. За шквалом мыслей, бушующих внутри меня последние часы, обозначилась зона спокойствия.

Я в безопасности. Срок заражения прошел, а я все еще мыслю ясно и чисто. Амёбам не удалось захватить власть надо мной. Когнитивные центры подчиняются мне и работают безукоризненно. Просто… Просто усталость и нервное напряжение.

Потолок облизывает мои глаза.

Но иногда я думаю… Я имею в виду, иногда жалкая трусливая мыслишка все же забирается мне в череп, пощекотав скользким крысиным хвостом. Что, если все-таки…

У меня есть в запасе лекарство. Загодя набранное в шприц, лежащее в ящике письменного стола. Метронидазол, хлоргексидин глюконат, сульфаметаксазол с триметопримом… Изысканное лакомство даже для самых хитрых амёб, хихи. Я мог бы вколоть его – ей и себе. А мог бы… Наверное, я мог бы просто сесть рядом с ней, терпеливо лежащей на кровати, обнять, и замереть, выжидая томительные минуты, пока расстояние между нами не сократится до биологического минимума. Пока мы не станем единым целым, пусть и существующим порознь в двух телах. Идеальное воплощение семьи. У нас в запасе было бы… Наверное, недели две. Прежде чем привлеченные запахом соседи не вскрыли бы двери. Запах фруктов, заполняющий всю квартиру…

Если разрезать время ножом, из него вытечет ртуть.

Ерунда. Я здоров. Напряжение и страх совсем вымотали меня.

Я здоров.

Луна состоит из маасдамского сыра.

У всех лис по шесть лап.

Энеки-бенеки ели варе