Атма

Глава 1

— Я не отрицаю, профессор, достижения цивилизации бесспорны и поразительны. Болезни, которые считались неизлечимыми еще в начале двадцать первого века, сейчас не опаснее насморка. Мы научились управлять антиматерией, получили неисчерпаемый источник энергии и перемещаемся по дальнему космосу, словно по собственной квартире.

— Ну ну, коллега. Не нужно мне перечислять все то, с чего я начинаю первую лекцию у студентов-первокурсников, — профессор Александр Куотерман, член Академии наук звездной системы Тау из созвездия Кита и член-корреспондент еще десятка всяческих академий на разных планетах, с едва заметным раздражением перебил собеседника. Его собеседник и коллега, академик Петрос Лаврентис из той же самой Таукитянской академии, обладатель классического греческого профиля, вежливо замолчал, позволяя оппоненту высказаться.

Собеседники сидели в глубоких креслах за столиком кафе верхней палубы корабля и потягивали минералку принесенную приземистым роботом-официантом на смешных колесиках. Обычное дело, двое ученых летели на научную конференцию. Действительно, по всем канонам литературного сюжета, ученые могут лететь либо на конференцию либо на некий объект исследований, недавно обнаруженный случайными свидетелями, и там такое началось...

Нет в нашей истории ничего такого не началось. Инопланетные паразиты никого не заразили и зомби никого не сьели на раскопках.

В нашей истории все просто, летели на конференцию два академика. Кажется на третью планету Проциона А. Летели, как обычно, на большом, серебристом пассажирском звездолете сквозь "кротовые норы", предсказанные дедушкой Эйнштейном. В этом тоже ничего странного, они же академики, они всегда на таких летают. Ну и как водится у академиков, чтобы скоротать время, затеяли научный спор. Начал, конечно же, Лаврентис. И завел он разговор о достижениях современной науки.

— Я же не отрицаю профессор, что сделано много, но достигая определенных вершин, мы как правило за ними обнаруживаем новые. Еще более высокие вершины. И, отдаю должное нашей настойчивости, тут же бросаемся их покорять. Но не задумывались ли вы над тем фактом, что эти новые вершины появляются не просто так.

— Снова вы об этом... Ваши гипотезы о высшем разуме, коллега, уже породили массу... То есть я имел ввиду, ваши гипотезы, очень спорны и в научных кругах непопулярны. Извините, я не хотел вас обидеть.

Лаврентис, видя как смутился Куотерман, едва заметно улыбнулся. Соперничество Куотермана и Лаврентиса, давнее и непримиримое в научных вопросах, нисколько не мешало такой же многолетней дружбе. И уже никого не удивляло, что сразу после ожесточенных дискуссий на трибуне, они вполне могли мирно сидеть в буфете и обсуждать достоинства марсианских вин.

— Профессор, я вовсе не обиделся. Я прекрасно знаю, о чем шепчутся за моей спиной завистники. Но согласитесь, наличие завистников только подчеркивает наши заслуги. А что касается спорности моих гипотез, то как известно, спор это то место где время от времени рождается истина. Если верить моему земляку Сократу.

Академик сделал глоток минералки из прозрачного стакана и продолжил: — Но я собирался поговорить не о высшем разуме. Вот мы затронули тему медицины. В нашем двадцать четвертом веке, мы победили все болезни, которыми страдали наши предки на Земле. Не будем говорить о том, что после колонизации новых планет, мы нашли там новые инфекции и снова боремся с ними. И я уверен, что победим и их. И это все будет бесконечно, новые задачи, прогресс, новые победы... Мы увеличили среднюю продолжительность жизни человека в два раза... Но... Стали ли мы ближе к извечной мечте человечества, бессмертию?

— Ну коллега, вы замахнулись. Пока что, могу предложить только бессмертную память потомков, — усмехнулся профессор.

Лаврентис пропустил мимо ушей шутку Куотермана и продолжил: — Профессор, а вам никогда не казалось странным, что все мировые религии на нашей родной планете, так же как на всех открытых нами планетах, где мы нашли разумных существ, что все они говорят о бессмертии души?

— Вы думаете стоит обсуждать дремучие суеверия?

— Еще как стоит! Профессор, вы называете их суевериями, но почему они все говорят об одном и том же? А если это не суеверия, а остатки древнего знания?

— Пусть остатки. Но что нам с этих остатков? Если некое знание и было, оно давно утеряно и превратилось в мифы.

— Хорошо, — поднял руки Лаврентис. — Зайдем с другой стороны. Что представляет собой материальный мир?

— В каком смысле? Это слишком широкое понятие. К чему вы ведете? Материя и энергия. Вы об этом?

— Да. Именно. Материальный мир имеет две составляющие: материя и энергия. Закон сохранения энергии открыт давно и, по сути говорит о вечности энергии. Согласны? — дождавшись кивка собеседника, академик продолжил: — О материи можно сказать тоже самое, материя меняет формы, химический состав, но химические реакции изменяют только молекулы, но не меняют атомы вещества. Атом тоже можно назвать вечным, если конечно принудительно не сунуть его в ядерный реактор.

Лаврентис снова сделал глоток воды. — Итак, исходя из наших рассуждений, материальный мир, при всей его изменчивости, вечен и неразрушим. Так?

— Про ядерный реактор вы сами вспомнили, мой друг.

— Не цепляйтесь к словам, профессор. Это частный случай. Вы позволите продолжить?

— Продолжайте.

— Благодарю. Итак, давайте теперь представим наш мир в виде некоего суперкомпьютера. Что из вышеназванных составляющих мы видим в компьютере, профессор?

— И то и другое, — пожал плечами Куотерман. — Есть и материальная, то есть электронные компоненты, ну и энергия есть. Электрическая энергия.

— Отлично, идем дальше — продолжил Лаврентис. — Но чего-то не хватает. Самого главного. Есть еще что-то, профессор.

— В компьютере есть программное обеспечение... — уже откровенно зевая проговорил профессор.

— Вот! — победно воскликнул Лаврентис. — Информация! Именно для работы с информацией, мы и создаем всю эту вычислительную технику. Без информации, в компьютерах не было бы нужды.

— Вы намекаете, коллега, на еще одну составляющую материального мира? Информационную? — с профессора мигом слетела сонливость и он оживился.

— Да! Только не еще одну, а самую главную. Возьмем, к примеру, человеческое сознание. Что это? Информация. Согласны.

— Ну, с этим не поспоришь.

— А человеческий мозг — своего рода компьютер.

— Допустим.

— Отлично, профессор. Тогда скажите мне, почему самое ценное что есть в человеке, его сознание, содержится в таком слабом органе, подверженном всевозможным механическим, химическим, энергетическим воздействиям, как мозг? Если даже генетическая информация нашего тела повторяется в каждой клетке. Причем в каждой клетке, молекул ДНК ровно сорок шесть. С позиции хранения информации это лучшая защита. Никто еще не придумал лучшего способа сберечь информацию, чем многократное дублирование. Вся генетическая информация, это упрощенно, около полутора миллионов байт. И все это умещается в одной молекуле! Профессор, при всех наших успехах, мы еще не научились умещать такой объем информации на столь малом носителе! Природа создала настолько совершенные механизмы, что мы до сих пор не можем их повторить. Профессор, не могли бы вы налить мне еще минералки?

— Подождите со своей минералкой. То есть, вы хотите сказать коллега, что человеческое сознание может храниться где-то еще? Не в мозге?

— Именно, уважаемый профессор. Именно это я и хочу сказать. Мозг, это своего рода процессор с оперативной памятью. Но само сознание, если продолжить аналогию с компьютером, вполне может храниться в другом месте, на совсем другом информационном накопителе. Если продолжить на примере молекулы ДНК...

— Атом! Атом сознания! — воскликнул профессор Куотерман.

— Вы поняли мою мысль, профессор. Молекула ДНК, это большая, но все же молекула. Почему бы в нашем теле не быть атому сознания? Если природа настолько мудро построила все в нашем теле, почему бы ей также мудро не поступить с нашим сознанием? И не записать его в атом? Возможно очень большой, просто огромный, по меркам микромира, но все же атом. Неразрушимый, вечный.

— Держите свою минералку, коллега. Скажу прямо, вы смогли меня заинтересовать.

Из динамиков раздался голос бортпроводницы: — Уважаемые пассажиры мы приближаемся к системе Процион А. После выхода из гиперпространства, возможны неприятные ощущения. Просим сохранять спокойствие и в случае ухудшения самочувствия сообщить об этом по внутренней связи.

Профессор поглядел в сторону громкоговорителя и протянул: — Вот и прибыли.

— Представьте себе Куотерман, сознание человека, записанное на вечный, неразрушимый носитель информации. — с жаром продолжал свою речь Лаврентис, не обращая внимания на оповещение. — Неумирающее сознание человека. Которое может перемещаться из стареющего и умирающего тела в только что рожденное. Сознание, которое в каждой жизни накапливает знания, опыт, записывает все это в свой атом и постоянно растет, совершенствуется. И сразу отпадают вопросы, почему одни дети рождаются с врожденными способностями а другие нет и для чего мы вообще появляемся на свет. Представьте себе, профессор, человек приходит в этот мир, живет, получает знания, уходит, снова рождается... Жизнь не прерывается, а продолжается, как и все во вселенной, переходя из одной формы в другую. Наша жизнь обретает смысл! Мы не помним прошлых жизней, вероятно это какой-то механизм защиты. Но, ничего не исчезает! Знания преобразуются в способности, навыки становятся талантами. Жизненный опыт, пусть горький, трагичный, но он делает нас человечнее. Профессор, если когда-нибудь ученые смогут найти и расшифровать этот "геном человеческой души", это будет величайшим открытием за всю историю науки!

— Признаюсь коллега, эта поездка оказалась особенно интересной... — признал профессор.

— И это еще не все, мой друг, — бодро продолжал Лаврентис. — На одном из древних земных языков, человеческая душа называется "Атма", и в том же языке, оно имеет второе значение...

— Атом? — снова перебил Куотерман собеседника.

— Вы правы, профессор. Одним словом наши предки называли и мельчайшую частицу вещества и душу человека. А вы говорите — суеверия. Наши пращуры знали такое... до чего мы до сих пор не додумались.

Профессор вытянулся в кресле и проговорил:

— Интересная у вас гипотеза.

— Это не гипотеза, профессор. Это даже не предположение. Это мечта. Мечта, которая скорее всего так и останется мечтой.

— Согласен. Вряд ли кто-нибудь выделит средства на исследования такого рода, мой дорогой Петрос. И даже ваши заслуги здесь не помогут.

Профессор, немного привстал чтобы дотянуться до середины стола и нажал кнопку вызова робота-официанта. Поглядев на коллегу объяснил: — Не мешало бы перекусить чем-нибудь посерьезнее, чем минеральная вода. Время уже обеденное.

После обеда робот, поблескивая серебристым боком и подвывая приводами, унес в переработку грязную посуду. Глядя на эту уже привычную картину и неспеша потягивая ароматный меркурианский чай, Куотерман спросил у коллеги:

— Как вы полагаете Петрос, где по вашему может находиться этот "атом сознания", то есть душа? В каком месте тела, каком органе?

— Трудно сказать. Может быть в голове. Например в мозге. Ближе, так сказать к "процессору". Хотя с другой стороны, если продолжить аналогию с компьютером, намного практичнее размещать важную информацию отдельно. Древние мудрецы, например, помещали душу человека в сердце. И, кстати, даже современные поэты находят ее там же. Как бы то ни было, сейчас на этот вопрос наука ответить не в состоянии. Может быть в будущем, ученые смогут найти ее. Точнее его. Этот единственный и самый важный атом...

— Ну, если учесть, что только в одной клетке человеческого тела больше ста триллионов атомов, — профессор погладил бороду. — Один единственный атом искать придется долго. Это сложнее, чем иголку в стоге сена. И даже иголку в стоге иголок, наверное легче найти, чем такой атом.

Мягкое гудение гипер-двигателя на миг смолкло, и сменилось едва слышным рокотом с легкой вибрацией корпуса корабля. Это означало, что включились обычные системные двигатели и через несколько часов они прибудут на место.

А завтра они встретятся на конференции. Будуть делать свои доклады, слушать других, до хрипоты дискутировать о черных дырах, реликтовом излучении и бозонах Хиггса. Будуть увлеченно обсуждать очередное открытие коллег с Проциона в области антиматерии... Но нигде, никогда, ни в одном споре с коллегами, комментарии, ни даже случайной оговоркой, никто из них не поднимет такую неудобную, но такую притягательную тему. Слишком неосмотрительно и опасно говорить о таком на официальных встречах. Даже для Лаврентиса. Даже в двадцать четвертом веке опасно поднимать "запретные темы". Допустившего роковую ошибку ученого никогда не позовут на коференцию. Его труды не будут публиковать в научных журналах. Его уделом станут научно-популярные каналы в соцсетях и детские журналы. Как в Средние века было опасно для жизни говорить о том что Земля круглая, так и теперь говорить о бессмертной душе, чревато научной "смертью".

И только где-то внутри, может быть в признанном официальной наукой подсознании, а может быть в самой глубине непризнанной души, птицей в клетке будет биться мысль. Заветная мечта, выйти наконец за границы. Границы очерченные другими, может быть вовсе не никакими не учеными, а только называющими себя таковыми. Сломать прутья клетки догм и наконец заговорить о том, что не дает уснуть, а не о том о чем можно, или за что платят.

Но это время наступит еще не скоро. А пока, "неудобные" темы будут обсуждаться только во время коротких межзвездных перелетов. В кафе, в мягких глубоких креслах за стаканчиком минералки. Когда двое ученых снова полетят сквозь "кротовую нору", предсказанную Эйнштейном, на очередную научную коференцию.