Ашан тут рядом

Глава 1

АШАН ТУТ РЯДОМ

Людское ли это дело Дух Да отделяти от тела Вообще

В. Некрасов

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МЖИЦА — работница метрополитена, 24 года, зачастую погода в Санкт-Петербурге

ХЛЕБ — нечто материальное, 22 года, некогда чьё-то тело, продаётся в пекарнях Вольчека

ВИНО — нечто нематериальное, 22 года, некогда чья-то кровь, продаётся в «Красном и Белом»

ОККЕРВИЛЬ — молодой человек, 22 года, иногда река в Невском районе Санкт-Петербурга

СОЛЯНОЙ СТОЛП — девушка, 19 лет, некогда студентка филфака, ныне в поисках работы

ПЕРВАЯ ПАРАДНАЯ ДВЕРЬ О ТОМ, КАК ЖИВУТ ТЕ, КТО ЖИТЬ НЕ ПРИВЫК

Платформа станции метро «Садовая», центр зала, полностью виден парапет левого перехода на оранжевую линию. Вид открывается таким образом, как если бы сцена была платформой, а зрительный зал — тоннелем для поездов. МЖИЦА в униформе сотрудницы метрополитена взволнованно ходит по кругу на переднем плане. ХЛЕБ и ВИНО сидят на парапете и (поначалу) мягко иронизируют над ней. Перед ними табличка «эскалатор не работает, проход запрещён». Эскалатора в пределах видимости нет и быть не может. Больше на платформе никого нет. Поезда не ходят.

МЖИЦА (взволнованно ходит): Если бы я чувствовала себя живой, то я взволнованно ходила бы. У меня кружилась бы голова. Я была бы напугана и мне бы хотелось поплакать. Поплакать хотелось бы мне.

ВИНО: Почему бы ты тогда не поплакала, раз тебе хотелось бы?

МЖИЦА (взволнованно ходит): Я не умела бы. Меня бы никто не научил, а я сама не умела бы. Если бы меня кто-нибудь научил, я бы тогда плакала днями и вечерами, ещё немного утром, возможно, по ночам, на утренней заре мои глаза были бы на мокром месте, в полдень я бы пускала пару скупых слезинок, а к вечерней заре уже могла бы закатить полноценную истерику на две-три октавы, и мама мыла бы раму, а Мила была бы мила. Вот как бы я плакала, если бы меня кто-нибудь научил.

ХЛЕБ: Так ведь слёзы мокрые, если бы ты умела плакать, у тебя бы раскисло лицо, а затем и ты сама бы вся раскисла и расклеилась.

ВИНО: А потом обязательно бы поплыла, вернее, поплыли бы, потому что ты бы уже не была единым целым, ведь ты бы расклеилась и раскисла, вернее, сперва раскисла бы, затем расклеилась, и всё это поплыло бы туда, вниз по переходу, затем вверх по эскалатору, затем снова вниз, затем попетляло бы между колоннами и окончательно растеклось по гранитному полу станции «Спасская».

МЖИЦА замирает на месте. Раздаётся звук удара пыльным мешком.

МЖИЦА (неуверенно): Ой. Нет. Нет-нет-нет, вы знаете, я всё-таки против. Я против того, чтобы растекаться. Нет. Мне кажется, что растекаться — это как-то противоестественно. Мне противно растекаться. Я даже, пожалуй, протестую. Да? Да, протестую. От топота копыт пыль по полю летит. Прошу прощения, но, может быть, можно попробовать что-нибудь другое? Что-нибудь попроще, ну, я не знаю. Поприятнее, может быть?

ВИНО: Можно поприятнее, если ты поплывёшь наверх по эскалатору, а оттуда вытечешь на Сенную площадь, затем вольёшься в канал Грибоедова, а из него впадёшь в Фонтанку и дальше в Большую Неву, в Финский залив, в Балтийское море, в Атлантический океан, в Северный Ледовитый океан, а там напрямик до самой Индигирки, в низовье которой ослепшие дети с окровавленными ступнями роют могилу для трёх перьев из крыла своей матери, которую не помнят. Только не получится так.

МЖИЦА (растерянно): Почему не получится? Пожалуйста, поясните, я попросту не понимаю, неужели я не могу им помочь, я точно помню — все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. А судьи кто?

ХЛЕБ (раздосадованно кивает на табличку): Да потому не получится, что эскалатор не работает. Вон, ты же сама его закрыла.

МЖИЦА (ещё более растерянно): Верно. Да-да, верно. Я его закрыла. Только как же я могла его не закрыть? Это ведь моя обязанность — закрывать эскалатор. Если эскалатор не закрыть, то по нему же любой может спуститься. А то и подняться. Так ведь нельзя — чтобы любой мог. Нельзя, чтобы любой, понимаете? Любой спустится, любой поднимется, а потом такая путаница, и никто не разберёт, кто где. Птички замяукали, кошечки захрюкали, мама приходит с работы, мама снимает боты. Поэтому я эскалатор и закрыла. Ведь вы же понимаете, да? Понимаете вы меня? Нельзя, чтобы любой, потому что иначе путаница. Волга впадает в Каспийское море, а человек — вершина пищевой цепи. Ну что же вы молчите, ответьте наконец!

ВИНО (с нарастающей сердитостью в голосе): Чтобы любой, конечно, нельзя. Только если нельзя, чтобы любой, то и тебе тоже нельзя. Да и не нужно это тебе, ты же всё равно плакать не умеешь. А не умеешь плакать — так и по Сенной не растечёшься, по Сенной не растечёшься — в канал Грибоедова не впадёшь, а из канала Грибоедова — в Фонтанку, а из Фонтанки — в Большую Неву, а из Большой Невы — в Финский залив, а из Финского залива — в Балтийское море, (в праведном гневе) а из Балтийского моря — в Атлантический океан, а из Атлантического океана — в Северный Ледовитый океан, а там напрямик до самой Индигирки, в низовье которой ослепшие дети с окровавленными ступнями вбивают шесты с деревянными птицами по углам могилы для трёх перьев своей матери, которую не помнят.

ХЛЕБ (возмущённо): А если ты не в силах помочь им, то и нечего тебе подниматься по эскалатору и куда бы то ни было впадать.

ХЛЕБ и ВИНО разворачиваются спиной к МЖИЦЕ и спрыгивают с парапета в переход на оранжевую ветку. МЖИЦА берёт знак «Эскалатор не работает», ложится на бок прямо на пол платформы, лицом к зрителю, поджав колени и обняв знак.

МЖИЦА (тихо бормочет, покачивая знак в объятьях): Сумма а и б, возведённая в квадрат, равна а квадрат плюс два аб плюс б квадрат. Формулы сокращённого умножения нужно знать наизусть. И это правильно. И так должно быть (засыпает).

Свет медленно гаснет.

ВТОРАЯ ПАРАДНАЯ ДВЕРЬ О ТОМ, КАК ЖИВУТ ТЕ, КТО ЖИТЬ НЕ ОТВЫК

Здание биржи, колонны обмотаны красно-белыми предупредительными лентами. ОККЕРВИЛЬ, весь в сером, сидит на пятой (или шестой, в зависимости от его собственного желания) сверху ступеньке (гораздо ближе к левому от зрителя краю) и горько плачет. Время суток определить невозможно, всё небо заволокло густыми, набрякшими тучами. Освещение от начала до финала сцены постепенно тускнеет. На фоне всё время слышен гул проезжающих машин и плеск волнующейся Невы, иногда мимо проносятся стайки туристов.

ОККЕРВИЛЬ (всхлипнув, утирает слёзы): Я сегодня, когда ехал в метро, увидел, как плачет маленький ребёнок, и ещё я услышал, как плачет маленький ребёнок, и это тоже было, когда я ехал в метро, и это было одномоментно, то есть единовременно, то есть я сразу и видел и слышал, как плачет маленький ребёнок, когда ехал в метро, и тогда мне стало невозможно обидно за себя и за каждого, кто ехал в метро в этот день, а ещё в предыдущий и следующий, а ещё за тех, кто не ехал в метро в эти дни и за тех, кто никогда не ездил в метро, и даже за тех, кто никогда не поедет в метро, мне стало невозможно обидно, потому что мы уже никогда не сможем стать маленькими детьми и плакать в вагоне метро, а ведь как было бы здорово, если бы могли, подумал я, и ещё я тогда подумал, что если уж мы не можем стать маленькими детьми, то мы можем по крайней мере поплакать в вагоне метро, и я начал плакать, и этот ребёнок плакал со мной в унисон, и вскоре ревел уже весь вагон, а затем и весь состав, и когда я прибыл на свою станцию, вместе со мной вышло множество людей с заплаканными лицами, то есть у каждого из этого множества было лицо и было оно заплаканным, и заплакал его не кто иной, как владелец лица, и мне тогда подумалось, как, должно быть, хорошо, что человек владеет собственным телом и может в любой момент его заплакать. Так меня впечатлила эта мысль, что я плачу до сих пор.

СОЛЯНОЙ СТОЛП, вся в сером, садится на третью ступеньку сверху, гораздо ближе к правому краю от зрителя, из-за чего расстояние между ОККЕРВИЛЕМ и СОЛЯНЫМ СТОЛПОМ весьма значительно и весь диалог ведётся гораздо громче, чем обычно требуется для разговора. СОЛЯНОЙ СТОЛП заливается горючими слезами.

ОККЕРВИЛЬ: О чём ты плачешь?

СОЛЯНОЙ СТОЛП (прервав плач): Когда-то давно я жила в низовье Яны. У меня были муж и дети — один ребёнок и ещё один ребёнок, и муж мой пас оленей, а дети — один ребёнок и ещё один ребёнок — никого не пасли. Однажды, когда мой муж ушёл пасти оленей, я заболела… (стайка туристов проносится по переднему плану сцены, их шум заглушает монолог) …мои дети — один ребёнок и ещё один ребёнок — выгнали меня. Тогда я уснула прямо на голой земле. Мимо проходил человек, который разбудил меня и дал мне кусок 6 шерсти. Я взяла шерсть, покрылась птичьим пером и стала кукушкой. Я улетела, а вслед за мной из жилища босиком выбежали мои дети — один ребёнок и ещё один ребёнок. Оставляя кровавые следы на оленьем ягеле и захлёбываясь слезами от горя, они бежали за мной до самой Индигирки, чтобы затем позабыть обо мне навсегда. От Индигирки я, вместе с другими птицами, полетела на юг, где жила в лесу и отсчитывала чужие жизни от «како» и до «ука», снова и снова. Воистину, арифметика ведёт к… (стайка туристов) …всё мне опостылело, и тогда я решила поступить на филологический факультет, не зная, чем это обернётся в дальнейшем.

ОККЕРВИЛЬ (со слезами на глазах): О, бедная-бедная кукушка, я догадываюсь, что было дальше: под гнётом трудов Виктора Владимировича Виноградова и натиском идей Ивана Александровича Бодуэна де Куртенэ ты разучилась летать. Лингвистический энциклопедический словарь под редакцией Виктории Николаевны Ярцевой вырвал твои хвостовые перья, форма… (стайка туристов) …тебе клюв, а списки литературы ощипали тебя, чтобы погрузить в академический бульон.

СОЛЯНОЙ СТОЛП: Когда, взглянув в зеркало, я увидела под своими глазами семиотические круги… (стайка туристов) …ить, исключая «брить», «стелить», категорически нельзя, отчислилась из университета и ушла на вокзал.

ОККЕРВИЛЬ (всхлипывая): Что ты там делала?

СОЛЯНОЙ СТОЛП: На вокзале я воровала паспорта, а затем возвращала, воровала, а затем возвращала, воровала, а за… (большая стайка туристов) …била складывать цифры в их датах рождения. Если получалось нечётное число, то я знала, что сегодня я никуда не уеду, а если чётное, то что я никуда не уеду и завтра.

ОККЕРВИЛЬ (сквозь слёзы): Но чем же ты питалась там, на вокзале?

СОЛЯНОЙ СТОЛП: Всем, что начиналось на букву «В»: внуками и внучками, ватрушками и волнушками, ветками и вилками, верёвками и вереницами, варварами и Варварами, вратами и воротами, воронами и воронками, воронёнком и воронятами, вралями и вру… (стайка туристов) …остью и виктимностью, внутренностями и внешностью, воздухом и возможностью, вензелями и векселями, величавостью и величием, вокзалом и варганом, Велесом и волосом, Венедиктом и Виктором, Vеной и Wаршавой…

Начинается сильный ливень. К этому моменту свет, который падает на ОККЕРВИЛЯ и СОЛЯНОЙ СТОЛП, окончательно пропадает, остаётся только тусклый свет на переднем плане, по которому на протяжении сцены бегали туристы. Пробегает очень большая стайка туристов в красных дождевиках, их поток на сцене не прекращается примерно минуту.

СОЛЯНОЙ СТОЛП (пока бегут туристы, гораздо громче, чем в предыдущих репликах, чтобы перекричать ливень и шум голосов): …выжатыми и вожатыми, врёшь и врежь, в общем и вообще, всячески и всяко, в и во, вами и Вами…

ОККЕРВИЛЬ (так же, спокойным тоном без тени слёз в голосе): И чем это закончилось?

СОЛЯНОЙ СТОЛП (торжествующе): Я съела все и вся.

На этом резко обрываются все звуки, прекращается дождь и исчезают туристы. Тусклый свет возвращается на всю сцену. Фигуры ОККЕРВИЛЯ и СОЛЯНОГО СТОЛПА оказываются обмотаны бело-красной предупредительной лентой (одной на двоих).