Аренда собственной шкуры

Глава 1

Мой рабочий инструмент — не скальпель. Мой единственный верный друг в этом стерильном аду Департамента Реверсивной Биометрики — спектральный анализатор «Саркофаг-7». Он поет, когда я провожу им над телом. Вернее, он воет. Это звук лопающихся квантовых связей, реквием по материи, которая забыла, как быть мертвой.

Я сижу на стальной скамье в предбаннике четвертого уровня и смотрю на свои руки. Кожа на костяшках пергаментная, покрытая сеткой тончайших шрамов от химически активных перчаток. Я меняю их каждые три часа, но запах все равно въедается под ногти. Пахнет озоном после грозы, сладковатой медью и старым, сухим деревом. Так пахнет время, когда его пытаешься разрезать на куски.

В моем мире смерть отменили указом парламента еще до моего рождения. Она стала архитектурной ошибкой. Когда физики-теоретики доказали, что сознание — это лишь устойчивая интерференционная волна, а тело — всего лишь сосуд из воды и кальция, корпорации хлопали в ладоши. Они создали «Эфирный мост».

Теперь всё просто: если твой нейронный каркас разрушается быстрее, чем система успевает считать слепок, срабатывает протокол «Возврат». Тебя затягивает в янтарь стазиса, а через сорок секунд выбрасывает обратно. Тебе дарят год. Ровно двенадцать месяцев аренды собственной шкуры.

Первое возвращение похоже на чудо. Ты открываешь глаза, тебя встречают овациями, ты чувствуешь себя неуязвимым титаном. Мир кажется ярче, звуки — чище. Новое поколение считает это нормой. Для них биологическая кончина — это миф, страшилка для непослушных детей. Зачем бояться конца, если серверы Корпорации Вечности работают без сбоев? Они не знают, что у чуда есть эхо. И это эхо сводит с ума.

Второй возврат забирает текстуру мира. Цвета становятся плоскими, еда перестает иметь вкус, превращаясь в питательную массу. Но самое страшное начинается внутри костей. Организм запоминает протокол смерти. Иммунитет, однажды обманутый катализатором «Мнемозина», объявляет войну самому себе. Начинается тихий бунт клеток. Человек гниет заживо при комнатной температуре. Он ходит, говорит, шутит, занимает кресло в совете директоров, но его кровь уже превратилась в щелочь, а легкие медленно замещаются стеклянной паутиной фиброза. Глаза... люди называют это «стеклянным взглядом». На самом деле это отсутствие дифракции. Свет проходит сквозь них, не задерживаясь. Там никого нет. Только запись. Идеальная цифровая копия, запертая в распадающемся куске мяса.

Третий раз — это моя работа. Моя личная галерея ужасов.

Капсула лифта со свистом уходит вниз, и платформа поднимает стол. Сегодня везут сенатора. Шелк его похоронного костюма стоит больше, чем годовой запас синтетического белка для Нижнего кольца. Ему было шестьдесят, выглядел на тридцать пять. Попытка возврата — третья. Добровольная. Сердечный приступ прямо на трибуне во время речи о продлении квот на жизнь.

Я натягиваю вторую пару перчаток. Мои пальцы двигаются сами по себе.

— Марк, спектр мягких тканей. Жду цифры.

Марк бледен. Его только перевели из архивариусов. Он смотрит на лицо сенатора. Оно безупречно. Морщины разглажены криогенным шоком, кожа сияет здоровьем.

— Шеф, он выглядит спящим...

— Заткнись и смотри на монитор, — обрываю я.

Я включаю резонатор. Лезвие звука входит в грудную клетку без единого разреза. Плотность миокарда сенатора — ноль целых, две десятых. Легкие заполнены кристаллизовавшейся плазмой. Печень рассыпается в прах от одного колебания воздуха. Перед нами идеальный мраморный бюст, внутри которого вместо гипса — черная токсичная жижа. Время мстит за высокомерие. Каждая реверсия ускоряет локальный энтропийный коллапс втрое. Третий визит превращает оставшуюся неделю жизни в пытку агониями, которые купируют дозами морфия, способными убить стадо слонов.

— А мозг? — шепчет Марк.

Вот оно. Главный экспонат. Я направляю датчик в височную долю. Экран вспыхивает ровным, мертвенно-голубым светом.

— Сто процентов чистоты, — говорю я в диктофон протокола. — Нейронная активность идеальна. Архитектура памяти сохранена полностью. Субъект помнит таблицу умножения, имя первой собаки и то, как предал партнера в двадцать пятом году. Процессор работает идеально. Проблема в том, что сгорел блок питания. Сознание здесь, Марк. Оно заперто внутри этой выгребной ямы и прекрасно понимает, что происходит. Оно просто больше не может управлять рычагами.

Закон изменился недавно. Раньше богачи покупали чужую жизнь. Система донорства работала просто: умирающий бедняк подписывал отказ от своих биологических лет в пользу клиента. Можно было жить вечно, просто пересаживая сознание в новые, молодые тела, пока закон о «личностной преемственности» окончательно не превратился в фарс. Тогда ввели лимит. Одна бесплатная реверсия. Вторая — минус десять лет твоей личной хронологии или служба в зонах радиационного отчуждения. Третья попытка стоила половины оставшейся жизни. Государство хотело как лучше. Получилось как всегда: рынок ушел в экстремальный спорт и теневую биохимию.

Справедливость умерла, когда статистика показала абсолютную беспощадность третьего цикла. Люди начали искать выход.

Так появились «Обнуленные».

Я стаскиваю перчатки, бросаю их в утилизатор. Желудок сжимается от голода, хотя я ел час назад. Изоляция сектора дает сбой, и ко мне просачивается запах Верхнего города — озон и дорогая парфюмерия.

У панорамного окна, выходящего на шпили корпоративной башни «Хронос», сидит она.

Ирис. Моя бывшая жена.

Она пьет настоящий зерновой кофе. Черный. У нее на правой ключице горит сложный узор из черного полимера. «Черный Сад» — так называется эта печать. Химическая татуировка, вплавляющая в кожу инертный углеродный каркас. Если носителя «Сада» собьет флаер, реаниматоры даже не откроют кейс с катетерами. Катализатор «Мнемозины» разобьется о ее плоть, как вода о стекло. Финал. Занавес. Абсолютная тишина.

Раньше такие печати носили только военные хирурги Старой Земли. Теперь это высокая мода среди золотой молодежи. Символ элитарности. Протест против того, что бессмертие стало дешевым товаром для масс. Умереть насовсем теперь — самый смелый поступок, который можно совершить.

— Опять брак, Элиан? — она даже не поворачивает головы, глядя на дождь внизу.

— Полный распад, вторая категория эстетики, — отвечаю я, садясь рядом. От нее пахнет свободой и настоящим табаком. — Что, снова прыгала с орбитального лифта без страховки?

Она усмехается. В отличие от возвращенцев, у нее живые глаза. В них пляшут злые искры.

— Прыжки — для туристов. Мы вчера тестировали новый ретроградный замедлитель метаболизма. Хотим понять, сколько протянет «Печатник», если остановить сердце на сутки. Спонсоры платят чистым временем. Мне нужно еще лет сорок, чтобы достроить виллу на Луне.

Я смотрю на нее и чувствую холод. Она живая, но играет в ту же игру. Собирает годы, как другие собирают марки.

— Вы убиваете себя ради камней и металла, — тихо говорю я. — Леон тоже там был? Твой брат совсем потерял инстинкт самосохранения.

— Леон знает цену секунды, — она делает глоток. — Когда ты падаешь навстречу бетону, мир сужается до точки. В этот момент ты дышишь полной грудью. А твои клиенты... — она кивает в сторону дверей секционной, откуда тянет сладким смрадом, — ...они просто существуют. Они боятся темноты. А мы боимся бесконечного серого света вашей клиники.

Она встает. Ее силуэт четко вырисовывается на фоне огней мегаполиса.

— Не жди меня. Если завтра мой сигнал пропадет с радаров — значит, формула сработала. Или нет. В любом случае, это будет мое решение.

Дверь шипит, отсекая ее тепло.

Я остаюсь один. За стеклом несутся потоки левитирующего транспорта. Где-то в Нижнем кольце матери продают свои почки и гарантированные годы, чтобы оплатить первую реверсию ребенку, попавшему под мусоровоз. Здесь, наверху, миллиардеры сжигают десятилетия в термоядерных топчих собственных яхт, зная, что всегда могут купить новую оболочку.

Мы победили смерть. Мы загнали ее в пробирку, препарировали и выставили на конвейер. Мы научились возвращаться.

Но никто так и не спросил тех, кто вернулся во второй раз: осталась ли в вас хоть капля того, кто уходил в первый?

Платформа передо мной вздрагивает. Очередная капсула поднимается из геенны нижнего уровня. Первый класс. Молодой парень. Лицо искажено восторгом от подаренного года. Он еще не знает, что билет в один конец бывает счастливым только дважды.

Добро пожаловать обратно. До следующего сеанса боли осталось триста шестьдесят четыре дня. Запахните халат, док. Температура в камере падает.