Апорт Вселенной или счастье в зубах

Тявк 1. Кухонная физика

Если парк — это место для охоты и размышлений, то кухня — это лаборатория. И я, Тина, главный научный сотрудник в этой лаборатории.

Мой Хозяин — человек добрый, но в вопросах физики он отстал. Он до сих пор верит в миф, который Двуногие называют «Правило пяти секунд». Суть мифа: если вкусная штука упала на пол, и человек поднял её за пять секунд, она чистая. Если прошло больше — грязная, и её надо выбросить (или отдать собаке, но с чувством собственного превосходства).

Как главный научный сотрудник, заявляю официально: Правила пяти секунд не существует. Существует Правило Нулевой Секунды. И работает оно только в одну (мою) сторону.

Вечер. Кухня. Идет подготовка к ужину. Я сижу у холодильника. Моя поза идеальна: спина прямая, передние лапы вместе, взгляд немигающий, направлен строго на разделочную доску. Я не выпрашиваю. Я просто контролирую гравитацию.

Хозяин режет «Докторскую». Запах стоит такой, что мои рыжие пятна начинают вибрировать.

— Тина, иди на место, — говорит он, не оборачиваясь.

Я не ухожу. Я перемещаюсь на полметра вправо, не прерывая зрительного контакта. Место — это так, пусть будет концепция. А колбаса — это реальность.

И тут происходит ЭТО. Неудачное движение и ломтик идеальной, розовой, с прожилками жира колбасы срывается с доски. Время замедляется. Я вижу, как он зависает в воздухе и начинает медленно падать.

Двуногие думают, что пол — это просто ламинат, плитка или еще какое покрытие. Собаки знают, что пол на кухне — это черная дыра. Как только объект срывается от стола он больше не принадлежит человеку. Он принадлежит Вселенной. А я — её представитель.

Шмяк.

Колбаса коснулась пола. Прошло меньше секунды.

По «Правилу пяти секунд» Хозяина, колбаса еще чистая. Он пытается наклонится, чтобы её подобрать. Но по «Правилу Нулевой Секунды» Тины, колбаса уже стала моей собственностью. Более того, она теперь «упала», а значит, по собачьим законам, она стала бракованной для человека. Я оказываю ему услугу! Я спасаю его от поедания «грязной» еды!

Моя челюсть делает бросок. Точность — вежливость королей, а скорость — вежливость спаниелей.Чап.

Хозяин замирает. Его рука зависает в воздухе. Он смотрит на меня. Я смотрю на него и медленно, с достоинством, проглатываю трофей. И облизываюсь.

— Тина! — возмущенно говорит он. — Это же было на полу! Пять секунд не прошло!

Я тяжело вздыхаю и кладу голову на лапы. Гав, — отвечаю я. Что в переводе на человеческий означает: «Дорогой мой Двуногий. Во-первых, прошло уже семь секунд, ты тупишь. Во-вторых, я только что провела санобработку этого куска своими ферментами. В-третьих, закон сохранения колбасы гласит: колбаса не исчезает бесследно, она просто переходит из состояния "на доске" в состояние "в Тине". Я — конечный пункт её назначения. Благодари меня».

Он качает головой, но я вижу, как уголки его губ дергаются. Он знает, что я права. Он знает, что без меня эта кухня давно бы утонула в упавших крошках, сырных корках и кусочках хлеба. Я — пылесос этой маленькой Вселенной. Его био-утилизатор.

Физика на кухне проста: что упало, то пропало для человека, но обретено для собаки.

Ладно, лекция окончена. Я слышу, как он открывает холодильник. Кажется, там упал кусочек сыра. Мне пора на дежурство. Тяв!

Тявк 2. Недосягаемая Утка

Тяв. То есть, простите, глубокое философское сопение в опавшую листву.

Как истинный спаниель, я познаю мир через нос и хвост. Хвост — это мой компас, указывающий на центр Вселенной (обычно это место, где упала колбаса). А нос — это мой интернет. Но сегодня я хочу порассуждать о том, что ломает все мои логики. О том, что является черной дырой в моей охотничьей философии.

Давайте начистоту. Меня зовут Тина. Мне два года по человеческим меркам, что примерно равно четырнадцати годам собачьей мудрости. Я русский охотничий спаниель. Пегая. С рыжими пятнами на белых боках, цветом точно как кленовые листья в нашем парке.

Мой хвост купирован. Люди думают, что укоротили его зря. Глупые Двуногие. Они просто сделали меня аэродинамичнее для преследования уток на озёрах. А виляю я всё равно. У меня виляют висячие уши, виляют рыжие пятна, виляет сама душа. Когда я рада, у меня виляет всё тело от носа до подушечек лап. Я сплошной вихрь радости.

Живу в квартире на десятом этаже. У нас есть балкон. Хозяин говорит, что это его курилка, а я считаю, что это мой наблюдательный пункт за голубями. На выходные ездим на дачу. Там Хозяин рыбачит, а я изображаю из себя следопыта.

В парке гуляю без поводка. Хозяин пристёгивает меня только чтобы перейти дорогу. Асфальт это зона строгого режима, там я иду как культурная собака. Но как только лапы касаются мягкой земли парка, поводок уходит. Я свободна. Я рыже-пегий ветер среди берёз и клёнов.

Был идеальный день. Пахло прелой листвой и чем то вкусно-притягательным, скорее всего чьим то недоеденным хот-догом. Я направилась по направлению к этому притягательному запаху и тут мой нос уловил ЕЁ.

Кошка. Явно домашняя, упитанная. С мордой, выражающей вселенскую скорбь от того, что она вынуждена дышать одним воздухом с нами.

В моей голове не вспыхнул огонёк охотника. Мне два года, у меня нерастраченная энергия. Я не хотела её пугать. Я хотела с ней играть.

Я подошла. Я сделала игровой поклон. Прижалась к земле. Передние лапы плашмя, нос в землю, лопатки низко. А зад торчит вверх вопросительным знаком. Этой позой я сказала: давай играть, я быстрая, у меня отличная реакция.

Кошка медленно перевела на меня взгляд. Её глаза были жёлтыми и пустыми. В них читалось одно: ты существуешь, и это твоя главная проблема. Она даже не вздрогнула. Продолжала смотреть в никуда, лениво шевеля ухом.

Тяв, тихо и вопросительно пискнула я. Ну давай, ну поиграем.

Тишина. Только шуршат берёзовые листья.

Тогда я решила, что она не понимает языка тела. Вскочила и начала наматывать круги. Я была рыже-белым торнадо. Петляла, притормаживала, срывалась с места. Смотри, как я умею вилять всем телом. Поймай меня, если сможешь.

Пробежала вокруг неё раз десять. Выбилась из дыхания. Уши-лопухи развевались как знамёна.

Кошка зевнула. Так широко, что я увидела все её розовые миндалины. Потом медленно переступила с лапы на лапу, повернулась ко мне задом и начала вылизывать бок.

Я остановилась. Мои рыжие пятна, казалось, поблекли.

И тут она сделала то, что разрушило все мои логики.

Кошка не побежала. Она взлетела. Буквально оттолкнулась от земли и оказалась на ветке тополя.

Я задрала голову. Глаза стали круглыми как пуговицы.

Апорт? неуверенно пискнул мой внутренний охотничий инстинкт.

Но ветка была высоко. Кошка устроилась там, обвила хвостом лапу и посмотрела на меня сверху вниз.

И тут меня осенило. Понимание пришло вместе с запахом коры и дождя.

Кошка это не дичь. Кошка это Тест.

Сначала она игнорировала меня, потому что я для неё не существовала. Я была как ветер, как шелест листвы, как скучный фоновый шум. А потом она взлетела, потому что перешла на уровень, где её охотничья честь не позволяет мне её достать.

Птица летает, потому что боится. Заяц бежит, потому что трусит. А Кошка забирается на дерево просто потому, что может. Она хозяйка третьего измерения. Мы, собаки, обречены влачить величие в двух.

Она Недосягаемая Утка. Вечный Апорт, который нельзя принести.

- Тина, фу! Тина, чего ты на нее смотришь? Иди ко мне! - окрикнул мой Двуногий. Он всё это время стоял и с умилением наблюдал за моими цирковыми номерами.

Я вздохнула, отряхнула уши и посмотрела на Кошку в последний раз. Она медленно, демонстративно зевнула. Она поняла, что я поняла. Мы обменялись кивками. Я кивнула всем телом, она кончиком уха.

Мы разные. Я бегу за смыслом жизни по полям и лужам, а она сидит на ветке и смотрит, как я за ним бегаю.

Ладно. Философия философией, но скоро мы с Хозяином пойдем к реке. Там утки. Утки это другое дело. Утки крякают, утки взлетают, утки шлёпают по воде. Утки хотя бы реагируют. С утками всё честно: я их вспугиваю, они летят, Хозяин доволен, я довольна, все при деле. А с кошкой одна экзистенциальная пустота.

Тяв. Пойду искать палку. С ней точно можно поиграть. Палка меня никогда не игнорирует и на деревья не взлетает.

Тявк 3. Синтетической позор и мокрая шерсть

Ленинградская осень — это когда небо серое, как старый асфальт, а из воздуха можно выжимать воду. Для меня, Тины, это самое правильное время года. Моя шубка — пегая, с рыжими пятнами — создана для того, чтобы впитывать в себя всё: дождь, листья, запахи прелой травы.

Но есть одна вещь, которая меня бесит. Это собачьи комбинезоны.

Меня, к счастью, в это не одевают. Хозяин знает: собака должна быть собакой. А вот соседский пудель Арчи... Ох, Арчи.

В тот дождливый день мы встретились на аллее парка. Шел мелкий дождик — настоящая ленинградская морось, от которой шерсть становится тяжелой и благородной. Я шла гордо, стряхивая капли с ушей-лопухов, наслаждаясь тем, как вода стекает по спине.

И тут я увидела Его.

Арчи шел по дорожке. Вернее, не шел, а ехал, потому что его лапы были в резиновых сапожках на липучках. А тело — в ярко-желтом, светоотражающем комбинезоне с капюшоном. Он выглядел как ходячий дорожный конус.

Я подошла поздороваться, виляя обрубочком хвоста. — Гав! Привет, Арчи! Отличная погода, правда? Земля мягкая, лужи глубокие!

Арчи посмотрел на меня из-под прозрачного козырька капюшона. В его глазах читалась тоска. — Тина, — тихо сказал он. — У меня не промокают лапы. И мне... тепло.

Я замерла. Мои уши опустились. Я понюхала его. От него не пахло собакой. От него пахло пластиком, резиной и чем-то еще... грустным.

Тут я поняла страшную вещь. Комбинезоны нужны не собакам. Комбинезоны нужны хозяевам. Двуногие — существа хрупкие. У них нет подшерстка. Они мерзнут, они боятся грязи. Они смотрят на дождь и видят врага. А потом смотрят на своих маленьких, гладкошерстных собак и думают: «Бедное существо, оно же испачкается! Его придется мыть! А мыть лапы после каждой прогулки — это целых три минуты моего времени!»

И они надевают на них эти доспехи.

Но в чем беда? Беда в том, что комбинезон блокирует собаке всё. Как собака может оставить свой запах на кусте, если её запах заперт внутри синтепонового мешка? Как она может почувствовать землю, если между её подушечками и почвой лежит слой резины?

Арчи в своем желтом скафандре был лишен главного собачьего удовольствия — ощущения себя частью погоды. Он был просто перемещаемым объектом.

Когда мы разошлись, я нарочно зашла в самую глубокую лужу у березовой аллеи. Я плюхнулась в нее так, что брызги долетели до крон. Я вывалялась в мокрой листве. Моя белая шерсть стала коричневой, а рыжие пятна засияли сквозь грязь.

Я вышла из лужи и отряхнулась. Фонтан грязи окатил ближайшую скамейку. Вот это — жизнь. Вот это — запах. Настоящий, правильный, «мокро-лиственно-собачий».

Пусть Арчи сидит в своем пластике. А я пойду пахнуть осенним парком. И если Хозяин вздохнет и скажет: «Тина, ну ты опять как свинка...», я только радостно гавкну в ответ. Быть свинкой в этом парке — высокое искусство.

Тявк 4. Культ светящегося камня и оружейное масло

Мы вернулись с озера. Точнее, я вернулась с озера, а Хозяин вернулся с добычей. Разница существенная. В рюкзаке Хозяина пахло пером, тиной и чем-то металлическим, от чего у меня внутри всё начинало вибрировать. Две кряквы лежали в специальном отсеке, и я знала, что нашла их именно я. Ну, одну нашла я, а вторую Хозяин подобрал сам, но морально я нашла обе. У меня в шерсти репейники, в ушах хлюпает вода, а от хвоста (того, что от него осталось после купирования) до кончика носа я пахну тиной, рыбой и абсолютным счастьем.

Мы зашли в квартиру. Я сразу побежала на кухню, проверить миски. Хозяин снял куртку, повесил рюкзак и пошел на балкон. Я за ним, конечно. Куда он, туда и я. Мы же команда.

Дома Хозяин первым делом идёт на балкон. Балкон у нас не для цветочков и сушки белья. Ну, цветочки стоят, но это для вида. На самом деле балкон — это оружейная мастерская, наблюдательный пункт и моя личная помывочная. Здесь пахнет оружейным маслом, старыми сапогами и чуть-чуть голубями, которых я гоняю по утрам.

Хозяин достаёт из чехла Ворчёное Железо. Так я называю его ружьё. Оно длинное, холодное и пахнет порохом и чем-то металлическим, от чего у меня внутри всё сжимается от уважения. Когда Хозяин берёт Ворчёное Железо, он меняется. Он перестаёт быть тем парнем, который утром в трусах варит кофе и роняет бутерброд на пол. Он становится Охотником. А я рядом с ним становлюсь Партнёром.

Начинается ритуал. Хозяин садится на складной стульчик, раскладывает на подоконнике тряпочки, шомпол, ёршик, баночку с маслом. Я устраиваюсь рядом, прижавшись рыжим боком к его ноге. Мне важно быть здесь. Это наш общий момент. Он чистит ствол, а я нюхаю промасленную тряпочку. Масло пахнет остро и правильно. Этот запах означает, что мы сделали дело и теперь готовимся к следующему разу.

Я закрываю глаза. Слышу, как шомпол шуршит внутри ствола. Чик-чик-чик. Это лучший звук на свете. Лучше, чем звук открывающегося холодильника. Почти.

И тут всё рушится.

Хозяин останавливается. Рука с тряпочкой замирает. Он достаёт из кармана Плоский Светящийся Камень. Телефон. Враг номер один всех собак мира.

Он начинает водить пальцем по экрану. Лицо освещается голубоватым светом. Он смотрит в Камень и перестаёт смотреть на ружьё. Перестаёт смотреть на меня. Перестаёт быть Охотником и снова становится просто парнем с телефоном.

Я жду. Минута. Две. Пять. Шомпол лежит на подоконнике, забытый. Тряпочка с маслом сохнет. А Хозяин листает картинки. Я заглядываю через плечо. На экране какой-то мужик в камуфляже держит гуся. Поддельный гусь. Не пахнет. Не настоящий. Зачем на него смотреть?

Я толкаю носом его руку. Не реагирует. Толкаю сильнее, почти бодаю коленку. — Тина, подожди, я смотрю прогноз ветра на завтра, — говорит он, не отрываясь от Камня.

Прогноз ветра. Я знаю про ветер всё, что нужно. Ветер — это то, что треплет мои уши, когда я бегу по полю. Ветер несёт запах утки от камышей к моему носу. Чтобы узнать, какой завтра будет ветер, не нужен Камень. Нужно выйти на балкон, высунуть морду за перила и понюхать. Я делаю это каждое утро. Я живой барометр.

Но Хозяин не слушает. На охоте он другой. На охоте его не отвлечь, там он весь внимание и инстинкт. Но дома Камень делает своё чёрное дело.

Я сажусь и начинаю тихо скулить. Тонкий, жалобный звук, от которого у нормального человека должно сжаться сердце. Хозяин нормальный, но Камень делает его глухим.

Тогда я применяю тяжёлую артиллерию. Кладу голову ему на колено. Прямо на колено, где лежит промасленная тряпочка. Моя белая шерсть с рыжими пятнами впитывает масло. Мне всё равно. Я смотрю на него снизу вверх самыми большими, самыми карими, самыми несчастными глазами, на которые способен русский охотничий спаниель.

Он смотрит на меня. В его глазах что-то шевелится. Совесть, наверное. — Ну ладно, ладно, — говорит он и убирает Камень в карман. Берёт тряпочку и снова начинает чистить ствол. Чик-чик-чик.

Я победно виляю обрубочком хвоста и прижимаюсь к его ноге ещё крепче. Масло с моей головы втирается в его штаны. Пусть. Это наш общий запах. Запах команды.

Камень — это паразит. Он крадёт время, которое принадлежит нам. Он не пахнет порохом. Он не умеет стрелять. Он не поможет найти подранка в камышах. Он просто светится и делает людей глупыми.

Зато Ворчёное Железо — это святыня. А балкон — это храм. И пока я здесь, рядом с Хозяином, и пахну оружейным маслом и болотом, всё в этом мире правильно и на своих местах.

Тявк 5. Диванная зверушка

Мы спускались с десятого этажа. Я была в рабочем настроении. Впереди нас ждала машина, а дальше дорога и Охота. Хозяин нёс чехол с Ворчёным Железом, и от него пахло маслом и ожиданием. Я шла рядом, гордо неся свои рыжие пятна на белых боках, и чувствовала себя настоящим охотником, который идёт на задание.

На пятом этаже лифт остановился. Двери открылись, и я увидела ЕЁ.

Женщина держала на руках ЭТО. Существо размером с мою миску для корма. Маленькое, пушистое, в вязаном свитере с оленями. Йоркширский терьер.

Он начал визжать. Звук был таким высоким и пронзительным, что мои висячие уши рефлекторно свернулись в трубочки. Он скалил зубы, дёргался на руках хозяйки и пытался броситься на меня.

Я замерла. Мой охотничий инстинкт даже не шевельнулся.

Я видела лис. Однажды я видела кабана (издалека, Хозяин меня одернул). Я знаю, как пахнет настоящий зверь. Настоящий зверь пахнет кровью, мускусом, лесом и опасностью. От него пахнет жизнью и смертью.

А это существо пахло кондиционером для белья «Яблоневый сад».

Я медленно подошла, игнорируя его визг. Женщина прижала йорка к себе ещё крепче, её глаза были полны страха. От неё пахло страхом и жалостью. Жалостью к этому маленькому комочку шерсти, который думает, что он волк.

— Не бойтесь, — сказал мой Хозяин, подтягивая поводок. — Она не тронет. Она на охоте работает, ей неинтересно.

«На охоте работает». Эти слова прозвучали как приговор. Как клеймо. Как отличие рабочих от диванных.

Лифт ехал вниз. Йорк продолжал визжать, но я уже не слушала. Я думала о том, какая пропасть лежит между нами.

Я — русский охотничий спаниель. У меня купирован хвост, чтобы он не мешался в камышах. У меня висячие уши, чтобы в них не попадала вода, когда я плыву за уткой. У меня рыжие пятна на боках, чтобы сливаться с осенней листвой. Я умею делать стойку. Я умею приносить подранка. Я умею ждать в машине часами, пока Хозяин ходит по болоту. Я пахну тиной, порохом и болотом.

А он — йорк. У него свитер с оленями. У него бантик на голове. У него маникюр на когтях. Он пахнет яблоневым садом и чьей-то заботой. Он никогда не видел камышей. Он никогда не пил воду из лужи. Он никогда не делал стойку на перепела.

Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись.

— До свидания, — сказала женщина и быстро выскочила, прижимая йорка к себе, как драгоценность.

Йорк обернулся и гавкнул на меня из-за плеча хозяйки. Тонкий, визгливый звук. Звук существа, которое думает, что оно страшное.

Я гордо пошла, стуча когтями по асфальту. Хозяин открыл дверь машины, и я запрыгнула внутрь.

Мы ехали на охоту. А йорк поедет домой, на диван, в свою квартиру, где нет балкона, нет камышей, нет уток. Где есть только свитера и яблоневый сад.

Мне его почти жаль. Почти. Но это его выбор. Или, скорее, выбор его хозяйки. Он просто маленький и глупый.

Тяв. Поехали быстрее, Хозяин. Камыши ждут.

Тявк 6. Собачья работа

Утро было серое, как старая шинель. Туман полз по воде, цеплялся за камыши, висел над болотом низкими клочьями. Я любила такие утра. В такую погоду пахнет особенно сильно — тиной, прелой листвой, чем-то древним и правильным.

Мы с Хозяином стояли у кромки воды. Он был в забродных штанах, тех самых, что пахнут резиной и болотной слизью. На плече — ружье, на поясе - патронташ, на спине — рюкзак, в котором находится термос и другие полезные вещи. Я сидела у его ноги, дрожа от нетерпения. Мои рыжие пятна на белых боках казались особенно яркими на фоне серого тумана.

— Тина, работать — тихо сказал Хозяин.

Это были волшебные слова. Я вскочила, хвост-обрубок завилял так, что завиляло всё тело. Мы двинулись вдоль берега, пробираясь через кусты ивняка. Вода хлюпала под забродниками Хозяина. Я шла рядом, нос опущен к земле, уши работают как радары. Каждый запах — это буква в книге, которую я читаю быстрее, чем Хозяин свои охотничьи форумы на Светящемся Камне.

Вдруг — всплеск. Где-то впереди, в камышах.

Хозяин замер. Я замерла. Мы превратились в одну систему: он — глаза и руки, я — нос и лапы. Он медленно вскинул ружьё. Я прижалась к земле, готовая в любую секунду сорваться с места.

Кряквы. Три штуки. Они поднялись из камышей с громким хлопаньем крыльев. Хозяин выстрелил. Один раз. Второй.

Одна утка упала. Я видела, как она кувыркнулась в воздухе и шлёпнулась в камыши, где-то в двадцати метрах от нас.

— Тина! Искать! — голос Хозяина стал жёстким, рабочим. Не тем, которым он обычно разговаривает со мной в квартире.

Я рванулась в воду. Холодная, как ледяное молоко, она обняла мои бока. Мои рыжие пятна сразу потемнели, я стала тяжёлой, но мне было всё равно. Азарт гонит меня вперёд. Мой нос ведёт меня. Я плыву, работая лапами, как маленький пароходик. Камыши шуршат вокруг, вода попадает в уши, но я не обращаю внимания.

Я знаю, где она. Я чувствую её запах. Перо, кровь, болотная тина — всё это смешалось в один правильный запах добычи. Я вытягиваю шею. Я открываю пасть, готовая почувствовать вкус триумфа.

Вижу тёмное пятно. Оно плывёт по воде, цепляясь за стебли камыша. Я делаю рывок. Хватаю зубами.

Хруст.

Мой мир рушится за одну секунду.

Это не перья. Это хрустит пластик. Это не утка. Это пустая бутылка из-под минералки, которую кто-то бросил в камыши до нас. Кто-то, кто не понимает, что это место — храм, а не помойка.

Я выплёвываю бутылку с презрением. Она смешно булькает и плывёт дальше, издевательски покачиваясь на волнах. Ну уж нет. Я не из тех спаниелей, которые сдаются после первой ошибки. У меня в жилах течёт кровь охотничьих предков, которые приносили уток из ледяных озёр Карелии. Какая-то дурацкая бутылка меня не остановит.

Я снова опускаю нос к воде. Закрываю глаза. Вдыхаю.

Мой нос — это компас. И он не врёт. Где-то здесь, в этих камышах, есть настоящая утка. Настоящая. С перьями. С запахом крови и болота. Я плыву дальше, раздвигая стебли головой. Вода попадает в глаза, но мне всё равно. Я — ищейка. Я — нос. Я — Тина.

И вдруг — он. Тот самый запах. Настоящий. Перо, кровь, тина. Не пластик. Не обман. Я делаю рывок. Хватаю зубами.

Мягко. Тёплое. Перья скользят по моим губам. Это она. Моя утка. Моя добыча. Мой триумф.

Я разворачиваюсь и плыву к берегу, высоко держа голову, чтобы утка не касалась воды. Мои рыжие пятна горят на солнце, которое наконец-то пробилось сквозь туман. Я выхожу на берег, отряхиваюсь так, что брызги летят на Хозяина, и гордо кладу утку ему под ноги.

Он смотрит на меня. В его глазах — гордость. Он кладёт мне на голову свою тяжёлую руку, пахнущую порохом и оружейным маслом.

— Молодец, Тина, — говорит он. — Хорошая работа.

Я виляю обрубочком хвоста так, что виляет всё тело. Я — лучшая собака в мире. Я не сдалась. Я нашла свою утку. Пусть бутылки плавают в камышах, пусть кто-то загаживает наши болота. Я — охотничий спаниель. Я найду свою утку, даже если она спрячется в подземном царстве водяного.

Мы идём дальше вдоль берега. Туман редеет. Солнце светит ярче. Впереди — новые камыши. Новые утки. Новый шанс.

И я знаю, что в этот раз я не ошибусь. Потому что я — Тина. Русский охотничий спаниель. Пегая, с рыжими пятнами, с купированным хвостом. Я не приношу бутылки. Я приношу уток.

А бутылки — пусть плавают. Они мне не конкуренты.

Тявк 7. Философия грязной шерсти

Мы выходим из камышей. Охота закончилась. В рюкзаке у Хозяина две кряквы, в моей пасти — гордость и репейник, запутавшийся в ушах. Я вся в болотной слизи, мои рыжие пятна на белых боках покрыты чёрной иловой бронёй. От меня пахнет так, как должен пахнуть охотничий спаниель после работы — тиной, пером, победой и немного рыбой.

Хозяин открывает дверь машины. Я запрыгиваю на заднее сиденье, оставляя на специальной подстилке мокрые отпечатки лап. Он вздыхает, но не ругается. Он знает: это не грязь. Это боевые награды.

Мы едем домой. За окном мелькают берёзы, серые дома, фонари. В машине пахнет дерматином, оружейным маслом и мной. Я сижу, тяжело дыша, и чувствую, как по лапам стекает болотная вода. Мои уши-лопухи хлюпают. Хвост-обрубок лежит спокойно — я устала, но счастлива.

И тут я начинаю работу.

Моя работа — это я сама. Мой язык — это мыло, щётка, полотенце и массажёр в одном инструменте. Я начинаю с лап. Тщательно, палец за пальцем, снимаю с себя иловую броню. Потом перехожу к бокам. Мои рыжие пятна постепенно проступают из-под слоя грязи, как осенние листья из-под снега.

Хозяин смотрит в зеркало заднего вида. — Тина, ну что ты себя всю излизала, дома помоем, — говорит он.

Он не понимает. Он думает, что помывка — это когда тебя тащат в ванну и мылят ромашковым гелем. Он не знает, что настоящая помывка — это когда ты сам, своим языком, снимаешь с себя чужое. Болото было на мне. Теперь его нет. Теперь на мне снова я.

Я продолжаю работу.

Язык у меня шершавый, как наждачка. Он работает лучше любого шампуня. Он снимает грязь и оставляет правильный запах — мой. Собачий. Охотничий. Без яблоневого сада и без ромашки.

Через полчаса езды я уже почти чистая. Немного мокрая, да. Вся в слюне, да. Но чистая. Болота на мне нет. Есть только я и дорога домой.

Мы подъезжаем к дому. Подъём на десятый этаж.

Хозяин открывает дверь квартиры. Я замираю на пороге, ожидая, что он поведёт меня в ванную. Но нет. Он идёт к балконной двери. Открывает её.

Балкон у нас не для цветочков и сушки белья. Ну, цветочки стоят в углу, но это для вида. На самом деле балкон — это оружейная мастерская, наблюдательный пункт и моя личная сушилка. Здесь есть специальный коврик. Здесь висят собачьи полотенца.

— Ну что, мокрая, идём сохнуть, — говорит Хозяин.

Я захожу на балкон гордо, как маршал после парада. Пусть я мокрая. Пусть от меня пахнет мной, но это запах чистой, вылизанной собаки, которая только что провела сорок минут в SPA-салоне под названием "Мой собственный язык". Я принесла утку. Я выполнила задачу. Я имею право на сушку.

Хозяин берёт полотенце — специальное, собачье, которое пахнет мной и болотом. Начинает вытирать. Сначала голову. Потом уши. Потом бока. Полотенце впитывает остатки моей слюны, и мои рыжие пятна начинают сиять.

Я стою гордо, принимая процедуру. Это не предательство, как ванна. Это уважение. Хозяин не моет меня чужим мылом. Он просто помогает мне высохнуть. Он — мой помощник в ритуале возвращения из дикого мира в мир человеческий.

После сушки я иду в комнату. Я чистая. Я пахну собой. Я пахну работой. Я пахну уткой, которую принесла.

Диванные собаки не понимают этого. Они пахнут кондиционером и не знают, что такое настоящий язык как мыло. Они не знают, каково это — вылизать себя в машине, зная, что ты сделал дело.

А я знаю. И это главное.

Тяв.