Апокалипсис

Глава 1

Апокалипсис.

Антип Петрович сидел за столом на старом табурете аккурат напротив Павла Игнатича. Ножки табурета скрипели в полной тишине, так же поскрипывал и стол, и даже половицы нет-нет да издавали высокие потрескивающие звуки. В руке он крутил железную эмалированную кружку, в которой минуту назад ещё плескался самогон. Пить было больше нечего, а потому разговор не клеился и настроение у обоих было отвратное.

— И что значит? Прям так значит и сказала? — начал было Павел Игнатич.

— Пустое! — оборвал его Антип Петрович.

Не успел он ещё что-то добавить к своим словам, как в сенях послышалась громкая уверенная возня, хлопанье дверьми — и в комнату вошла Аглая Ивановна.

— Чегой-то тихо-то тут у вас? — звонким высоким голосом протрубила она. — Всё спите, поди, да никак не проспитесь?

И тут расхохоталась, что было ещё в несколько раз громче и звонче. Она только что вернулась из райцентра, и ей нетерпелось поделиться свежими новостями с жителями деревни, которые, как она считала, совсем бы без неё одичали в своём микроскопическом сельском мирке, не ведая ни о чём дальше собственных овощных грядок. Дом Антип Петровича географически был первый от дороги, и он, как положено в подобных случаях, узнавал всё первым.

— Ой, соль-то как подорожала! Ой подорожала! — затянула Аглая Ивановна. — А спички-то, о-о-о-о…

Антип Петрович отложил в сторону кружку и уставился на женщину полузакрытыми глазами; прогоняя дремоту, вставил в рот папиросу «Беломора» и захлопал по карманам старой солдатской гимнастёрки в поисках спичек.

— А тут вон ещё что, — продолжила она. — Поди и не слыхали, что делается-то: Вайда предсказательница вон чего напредсказывала. Сделается, говорит, семнадцатого дня этого месяца конец света. Вот так-то. И канем, значит, в лету всем земным населением. А семнадцатое-то почитай как раз через неделю, вот в среду и сделается, а вы тут всё штаны просиживаете. Эх… да что с вас взять. Пойду вот лучше Семёновне расскажу.

По правде сказать, Аглая Ивановна уже лет пять как переехала жить к невестке и сыну в райцентр, а сюда, в деревню, только и приезжала что посплетничать. И она вышла из дома ровно так же быстро, как и вошла, оставив в мозгу Антип Петровича вредную мысль, которая рисковала перерасти в огромную занозу на весь оставшийся день. И он теперь, уже закурив, перевёл взгляд на Павла Игнатича. Тот сидел неподвижно, глядя на руку, и пытался, защемив два пальца, поймать за лапки ползающую по этим самым пальцам муху, но та каждый раз в последний момент успевала улететь.

— Нет, ну раз такое дело, то было у меня тут как раз на такой чрезвычайный случай, — пробормотал он и полез куда-то за печку, откуда вернулся с четвертной бутылью, в которой на дне плескалось небольшое количество заветной мутноватой жидкости.

— Уж за что, а за конец света пить ещё не приходилось, — снова подумал он и влил содержимое в две металлические кружки.

К вечеру уже вся небольшая деревня — домов на пятнадцать — живо обсуждала грядущие события, и почитай из каждого угла вопили, сетовали и возмущались на все голоса перевозбуждённые от таких недобрых известий сельчане.

— Дак что же это? И редиска нынче не поспеет, так и зачахнет, знать, посередь срока? — причитала Просковья Филипповна.

— С хозяйством-то чего теперь будет? Куры да скотина прочая — их-то куда? — всплеснула ей в ответ руками Анна Ивановна.

— А я вот и жука проклятого нынче травить не пойду! — бросил вдруг Федька. — А чего? Коль все задохнемся, пущяй куражится, а я мотыля наберу и рыбарить. И моя пусть не пристаёт ко мне нынче: я с этого дня на хозяйстве не работник.

Но тут прибежала Анфиса, жена его, и осадила молодца оглоблей повдоль спины:

— Я те дам не работник… я те покажу рыбарить он собрался!

К вечеру, как полагается, вся мужская половина населения собралась в доме у Антип Петровича. Принесли горячительного, у кого что было, и стали совет держать: чего им ждать и что со всем этим делать.

— А какой он, конец-то? — начал Павел Игнатич. — Мировой потоп снова, аль в этот раз пожар будет или ещё чего?

— Ещё чего! — бросил Федька. — Потопы — это пережитки вашего вместе с мамонтами времени, а при современных технологиях и научных достижениях из секретной пробирки какой-нибудь вырвется смертельный отравляющий газ, или то же самое бактерия невозможная — и всех уложит на месте почище пулемётной очереди.

— Дурак ты, Федька! — сказал Павел Игнатич. — Кризис-то вселенский, а бактерия твоя до соседнего села неделю добираться будет, а нас тут и подавно к семнадцатому числу никак не возьмёт! То-то!

— Сами вы… — начал было Федька, но Антип Петрович сразу его усмирил, не дав возможности закончить:

— Ну-ну, не хватало нам тут! Особо буйных и незрелых до взрослых разговоров попрошу на улицу вон — палкой крапиву лупить, а тут, господа, будьте добры, выражаться исключительно по делу.

Федька что-то про себя пофыркал, успокоился, покосился на Павла Игнатича и, откинувшись на стуле, принялся ногтем ковырять на штанах засохшее пятно краски. За это пятно ему в своё время очень обидно получилось. Нужно было крыло у мопеда подкрасить, а штаны новые, да лень переодевать было. А оно возьми да в последний момент раз — и на такое видное место.

— Нет, ну а всё-таки… — продолжил Павел Игнатич.

Быстро вечерело. Каждый из собравшихся по очереди выдвигал свою теорию на этот счёт, но на поверку все они оказывались чепухой и не выдерживали никакой критики. Наконец Антип Петрович взял со стола мятую пачку «Беломора» и вышел на крыльцо. Лёгкий тёплый ветерок, немного потрепав его за бороду и волосы, помчался по своим делам дальше в поля; где-то неподалёку звонко и надрывно посвистывала ночная птица. Чиркнула спичка, и его смуглое морщинистое лицо озарил дрожащий жёлто-оранжевый огонёк. Он сделал затяжку — и в ту же секунду обомлел. В сумраке через весь небосвод справа налево прокатилось сияющее нечто на манер метеорита, осветив на секунду всё вокруг: небо, дома, деревья, самого Антип Петровича, — и рухнуло прямиком в лес, километрах в десяти отсюда, да там и погасло, словно бы утонуло в болоте. Ни взрыва, ни пожара — ничего. Да только ни болота, ни озера в тех местах нет, это Антип Петрович знал совершенно точно. От волнения он позабыл, что надо бы уже и выдохнуть, и густо закашлялся, прикрывая рот рукой и выпуская клубы терпкого табачного дыма. И он, опомнившись, вбежал в дом, а там уже смотрели на него, отвесив челюсти, несколько пар совершенно ошалевших глаз. Стол находился у окна, и объяснять да рассказывать никому ничего не пришлось.

— Значит, всё-таки вымерзнем, как динозавры, — заключил Павел Игнатич.

— Отставить панику! Не вымерзнем, — сказал Антип Петрович, — а вот куда оно плюхнулось — надо бы полюбопытствовать.

— Ну а что, как там зараза какая инопланетная? Что тогда? — нарушил вдруг молчание Аристарх Ильич. Из всех собравшихся он, пожалуй, сильнее всех выделялся, являясь в большей степени человеком замкнутым и немногословным.

— А вы, батенька, у нас оказывается паникёр, — осклабился Антип Петрович. — Ума не приложу, как вы в войну на немца в атаку ходили?

— А мне немца бояться нечего: немец — это дело понятное, а вот астероидов этих ваших в жизни не касался и касаться не собираюсь! — возмутился тот. — И потом, я в войну в лётчиках числился, на аэрокобре своей «юнкерсы» с «мессершмидтами» штопором вгонял в самую землю, а потому война у нас с вами была с отличиями.

— Да вы, батенька, у нас белая кость получается, так сказать — элита!

— Понимайте как знаете! — фыркнул Аристарх Ильич. — Да только аномалии эти звёздные извольте рассматривать без меня.

Под утро, когда все, кроме Аристарха Ильича, уже собрались на поиски загадочного ночного метеорита, во двор Антип Петровича вбежал перепуганный Максим Андреич.

— Братцы, это… они там, это… братцы… на тарелке…

— Да не гони ты лошадей! — прикрикнул Антип Петрович. — Говори ладом!

И изрядно запыхавшегося Максима Андреича, взяв под руки, аккуратно усадили на днище лежащей на досках перевёрнутой лодки.

— Ну? Что там у тебя стряслось? — повторил Антип Петрович.

Максим Андреич немного перевёл дух; к тому же кто-то успел сбегать ему за ковшом воды, который тот жадно осушил до дна, и начал:

— Я, значит, это… Пошёл я, значит, на охоту с позавчерашнего дня на сохатого. Зверя, к слову, так и не встретил: следов много, а сам как сквозь землю провалился. И вот бродил, бродил двое суток, да назад засобирался, а дело к вечеру, и дай думаю — у лабаза заночую, а поутру и домой. — Тут он слегка поёрзал. — И только завечерело, я на ночлег устроился, и тут вдруг вспышка — всё озарило как днём. Я думал: бомба ядерная, не меньше; ракета-то осветительная по-другому себя ведёт, это мы плавали, знаем. — И он, шмыгнув ноздрями, провёл пальцем по носу. — И вот, значит, вспышка, — продолжил он. — Я, как делу быть, тут же лицом в землю и вдруг смекаю, что звука-то нет! Бомба-то она завсегда со звуком бывает. Я глаза поднимаю, а там это — тарелка, значит, на боку лежит и пар во все стороны. — Тут он жестом развёл руки, перебирая пальцами, изображая пар. — Ну я, значит, лукавого искушать не стал, ноги в руки — и бегом. Бежал без оглядки сквозь ветки наотмашь, так что и куда бегу — не видел. Вот наутро кое-как к селу выбрался, живой и буду. Вот такая моя история. — И он, выпучив глаза на слушателей, растопырив локти в стороны, упёрся руками себе в колени.

— А где ружжо ваше, товарищ красноармеец? — язвительно заметил Павел Игнатич.

— Так ведь это… не до ружья было. Ноги бы унести! — с недоумением ответил Максим Андреич.

— Плохо, товарищ красноармеец! Плохо! — вздохнул Павел Игнатич. — Отступление — это, положим, дело не позорное, а вот оставление врагу оружия, да ещё и с боеприпасами… Вы же, кажется, коммунист?

— Братцы, да я же это… да как же? Братцы… — запричитал было тот.

— Ну ладно! Будет вам! — вмешался Антип Петрович. — Отставить все выводы до конца следственных мероприятий!

Максиму Андреичу после этих слов мгновенно полегчало: он перестал заикаться, и его лицо вновь приобрело розоватый оттенок.

— Ну, раз ты всё видел и знаешь, куда идти, давай-ка сопроводи товарищей, поглядим на ваших инопланетян, — резким голосом заявил Антип Петрович, глядя на пришедшего наконец в себя Максима Андреича.

Тот попытался было что-то сказать, но только растерянно кивнул и выпрямился, поправляя сбившуюся на нём комом одежду. Так, вооружившись нехитрыми орудиями сельскохозяйственного труда — вилами, топорами да лопатами (так как единственное в селе ружьё осталось лежать где-то у охотничьего лабаза), добровольческий отряд партизан-разведчиков отправился налаживать первый в истории человечества межпланетный контакт. Идти пришлось довольно долго, так как от нарастающего волнения Максим Андреич то и дело сбивался с пути и сворачивал не туда. К полудню наконец вышли к заданной точке — и ничего необычного не обнаружили. На лесной поляне ничто не выдавало присутствия инопланетной расы: кое-где из-под травы пробивалась ещё не зрелая лесная ягода, там и тут роились стайки мошек да комары безбожно впивались, временами прошивая даже плотный слой одежды. Ружьё так и осталось нетронутым там, где его оставил хозяин; рюкзак с провиантом был разорван, очевидно, каким-то мелким диким зверем; да пара поваленных деревьев — приблизительно в том месте, где, по заверениям охотника, он видел летающую тарелку. Ещё минут через двадцать бесцельного блуждания вокруг места предполагаемого крушения неопознанного летающего объекта было решено возвращаться назад. Проводник к тому времени заметно повеселел, так как оружие было найдено и его вина перед родиной в глазах «однополчан» сильно поубавилась. По пути назад дружно сделали вывод, что отныне пить крепкое спиртное Максиму Андреичу строго настрого воспрещается, с чем охотник категорически не соглашался и готов был поклясться, что ни капли за всё время пребывания в лесу не употреблял.

Остаток дня и весь вечер снова было решено провести у Антип Петровича, скромное жилище которого было срочно переименовано в Штаб предотвращения и ликвидации последствий грядущей катастрофы. За сим был составлен следующий официальный документ: что, мол, одиннадцатого числа вечера такого-то месяца и такого-то года первое заседание штаба объявляется открытым. На повестке: выявление наиболее вероятных вариантов грядущего катаклизма и разработка соответствующих методов борьбы.

Количество спиртного было приличное, и начать решили с самых популярных версий.

— Ну а что, как опять потоп? Что мы можем этому противопоставить? — прозвучал первый вопрос.

— Будем мыслить логически, — вступил Антип Петрович (он вообще считался человеком рассудительным). — Деревня наша немного да на возвышенности, потому вода не сразу подойдёт. Можно попробовать ковчег построить, ну или просто большую лодку, чтобы все уместились.

— А скотину куда же? — возразил кто-то из присутствующих. — Да и какого размера должна быть посудина, чтобы более двадцати человек с провиантом на борт поднять? Это уже целый паром получается.

— Паром не паром, — сказал Антип Петрович, — а всё же, если по деревне все мелкие лодочки да ботники пособирать да общим каркасом обнести, то приличный плот получиться может, да и пожитки кой-какие в них хранить можно. Ну-с, кто возьмётся? Кто ответственный?

— Ну, раз я начал, я и возьмусь, — согласился Павел Игнатич, — а уж если пособить понадобится, то чай, поди, не откажете.

— Так и запишем. Что далее?

— Ну, далее может и гиена огненная — пожар, то бишь. Чего тогда делать станем?

— Тогда, значит, башня нужна пожарная да воды в неё кубов этак двести, и может ещё ров пожарный вокруг села организовать.

— Этак мы не меньше месяца организовывать будем, — возразил Федька, — а что, если и не будет пожара вовсе? Что с этим всем делать?

— А какие ваши предложения, молодой человек?

— А такие: гусятник, что на окраине села, пошире раскопать да в нём пересидеть, а дома, коль сгорят, — так не судьба, значит. Можно их перед всем водой залить как следует, дак всё ж не бочку строить трёхэтажную. Я так считаю. — И, скрестив руки на груди, он отвернул взгляд на занавески.

— Да-а-а, с таким сооружением пожалуй и впрямь за неделю не справиться, — согласился Антип Петрович.

— А что, коли период ледниковый? — вдруг включился Максим Андреич.

— Пустое. Такие вещи по щелчку не случаются. И вообще, давайте готовиться к тому, к чему подготовиться можно, а к чему нельзя — и так станется. Ещё варианты?

— Бомба ядрёная! А что, тоже себе может быть.

— Бо-о-омба, — задумался Антип Петрович. — Бомба может. Это дело мы по нашей истории проходили. Ну, тут всё просто: погреба в доме у каждого есть, может, углубить чуток придётся, да продуктов запасти побольше. Основную живность предлагается при любых возможностях перебить — всё равно погибнет, а так, может, хоть часть да на дело сгодится.

К тому времени уже совсем ночь наступила, и решено было заседание считать оконченным и по домам расходиться. Утром, порядком выспавшись, поправив здоровье (у кого чем получилось), принялись они за важные приготовления. Бабы да старухи только охали да за голову хватались со вздохами, пока все стройматериалы на кровли да изгороди отложенные шли в расход во имя спасения от эдакой напасти. Никогда ещё посёлок со дня возведения первых домов так не оживал в непрерывном массовом движении. Лица мужиков сияли, каждый верил в светлое будущее; не хватало разве что лозунгов: «Пятилетку — в четыре года!», «Цели определены, за работу, товарищи!». Предварительные итоги проделанных работ было решено подвести вечером следующего дня.

Тринадцатое число такого-то месяца, год такой-то. Второе заседание объявляется открытым. На повестке: отчёты о проделанной работе и выявление прямого или скрытого саботажа в своих рядах, если таковой имеется.

— Лодки по дворам собраны и установлены на пустыре за огородами для дальнейшего закрепления, — доложился Павел Игнатич. — Материалов хватает.

— Расширение пруда и пожарный ров тоже в соответствии с графиком, — заявил Федька, и немногословный Аристарх Ильич так же кивнул в знак участия.

— А как дела у Максим Андреича? — осведомился Антип Петрович.

— Половину птицы покололи, — оживился тот. — Целиком Анка не дала. Вот бурёнка на очереди, только жалко уж больно, добрая уж больно животинка.

— Понимаю, — сочувственно вздохнул Антип Петрович. — Да ситуация нынче такая.

Дело шло к ночи, и все уж было собрались расходиться, как увидели в окно, что посередь леса, аккурат там, где лабаз должен быть, над ёлками голубоватое свечение поблёскивает. И не фонарь, да не прожектор, а что — не разобрать толком. И снова воспалённое сознание людей разразилось иллюстрациями из всякого рода фантастики и шпионов из иных миров.

— Да что ж это за чертовщина? — занервничал Максим Андреич. — Видать, была тарелка-то, да не приметили.

— Дело и впрямь запутанное, — Антип Петрович провёл рукой по подбородку.

— Знать, всё же не потоп? — бросил Федька.

— Надо бы снова на разведку, — просипел Павел Игнатич.

Утром следующего дня отправились снова в лес и обнаружили на поляне круг опалённой травы диаметром метра четыре. Да Павел Игнатич нашёл за кустом старый ботинок солдата вермахта сорок восьмого размера.

— Ах ты гнида! — воскликнул он. — Вот оно что! Значит, фрицы! Вот оно! — возбуждённо бормоча, он судорожно тряс ботинком у лица почти каждого из присутствующих. — Не зря, значит, слухи-то, и тарелки эти летучие. Знать, существует в Антарктиде база их секретная и дело Вернера Фон Брауна видать, живёт. Вы как хотите, а я окапываться стану, и никакой фриц у меня тут живой не пройдёт!

И он, разве что не маршируя, отправился в сторону деревни, держа под мышкой тот самый найденный ботинок. В войну Павел Игнатич числился старшиной и формально был среди прочих старшим по званию, а потому остальные, чуть замешкавшись, всё же последовали за ним.

— Значит так! — скомандовал он, когда все уже практически дошли до окраины деревни. — Теперь, как старший по званию, беру командование на себя! Сегодня, значит, всем отдыхать, а с завтрашнего утра незамедлительно роем окопы полного профиля. Для начала по этой стороне! — И он очертил пальцем границу населённого пункта. — Максим Андреич, пожалуйте ваше оружие. Я сегодня ночью первым заступаю в караул. Но пасаран, товарищи! — И он снова пошагал, напевая себе под нос «Интернационал».

— Ну, нашла коса на камень, — сказал Антип Петрович и медленно почесал затылок, затем, подтянув галифе, побрёл за командиром.

Наутро он пошёл проверить, как себя чувствует престарелый часовой, не проспал ли зорьку, как вдруг:

— Стой! Кто идёт? — послышалось как будто из ниоткуда.

— Свои, — выронил папиросу Антип Петрович и руки на всякий случай приподнял.

— А-а-а, это ты, зазноба моя, — донёсся шутливый голос Павла Игнатича где-то совсем рядом.

И тут ближайшая трава и куст зашевелились, и фигура товарища, больше похожего на лешего, возникла перед изумлённым Антип Петровичем.

— А ты это… горазд оказывается на всяческие номера, — криво улыбнулся он.

И лицо Павла Игнатича тоже расплылось в лукавой улыбке. Скоро собрались и остальные. Командир с бессонной ночи теперь просто лежал, подперев голову рукой, и в сладкой дневной дрёме, изредка приоткрывая один глаз, раздавал команды и корректировал действия подчинённых. Даже Аристарх Ильич, пусть нехотя, но подчинялся. Пока прочие усердно окапывались, Павла Игнатича сморило на солнце, и он задремал окончательно. И снилось ему, будто чуть слышно в реке плещется рыба и тихая заводь мелкой рябью сверкает на солнце. Как вдруг на песчаный берег откуда ни возьмись высыпала дюжина немцев. Они громогласно гогочут и перекидываются короткими шуточками, подтрунивая друг над другом; каждый сытый, холёный, форма чистая, как с иголочки; на груди хромом отсвечивают жетоны, а через плечо на кожаном ремне болтается автомат. Вот он, враг, перед самым носом, не больше пяти метров. Одна короткая очередь из засады — и половину бы срезало наповал. А вместо этого Павел Игнатич в одном исподнем по колено в воде мечется в камышах с одной лишь мыслью: заметят ли его форму, сложенную аккурат за кустом, или нет, и как позорно он будет выглядеть, если заметят и обнаружат его здесь в таком непотребном виде. И ни одной возможности шмыгнуть меж них за куст, к автомату, да показать, каков русский солдат на вкус. Как вдруг тычет ему кто-то стволом прямо в спину. Он оборачивается, а там Федька, в форме унтер-офицера, спрашивает:

— Товарищ командир, дальше-то чего делать?

Павел Игнатич так и вздрогнул от неожиданности и резким движением растёр кулаками глаза. И вот уже перед ним тот же Федька, только в своей обычной одёже и с небольшой веткой в руке.

— Чего? — шальным со сна голосом спросил Павел Игнатич.

— Дальше-то чего? — спокойно повторил Федька.

— А… это… Сейчас! — буркнул Павел Игнатич и куда-то устремился быстрым шагом, попутно стряхивая с одежды налипшие сухие травинки.

Вернулся он через полчаса с нивесть откуда добытым пулемётом МГ-34 и обвешанный лентами так, что непонятно было, как он вообще дошёл с таким количеством боеприпасов.

— Ну и ну-у-у! — развёл руками Антип Петрович. — Вот уж не ожидал, так не ожидал! Этакую шельму у себя в хате прятать… Это, доложу я вам…

— А вот не зря хранил, значит. Вот она как жизнь-то повернулась! — отозвался тот. — Мы, когда в сорок втором на немецкие окопы с атакой пошли, я пулемётное гнездо взял. Расчёт положил, а сам меж двух мёртвых фрицев в окоп прыгнул. Гляжу, а нас с земелей только двое в живых осталось. А тут и немец в себя пришёл, опомнился, что к чему, и попёр к нам со всех штыков, чтоб ему пусто было. Тут мы «Гарыныча» этого в нашу пользу наладили — и огонь! Немец прикурил тогда знатно! — И Павел Игнатич довольно пригладил усы. — Так что мы с ним оттуда почитай товарищи почище твоего. Ну а война кончилась — кто там их считал? Вот я его к себе на постой и определил.

Антип Петрович только языком цокнул да многозначительно хмыкнул. На том разговор и кончили. Пулемёт установили в отдельном гнезде, обложенном ветками и травой, по центру вырытых траншей, раструбом в сторону леса.

— Ну вот, — выдохнул он, — апокалипсис апокалипсисом, а будь там что инопланетяне, что фрицы разодетые в инопланетян — будет им Ватерлоо! И если совсем худо будет — деревню сожжём, чтоб врагу не досталась. Бензин я тоже приготовил.

На что все только молча переглянулись, и тишину прервал лишь вопль Федьки:

— Слушаюсь, товарищ командир!

Ночевать до самой среды было решено в окопах, и все с тем, что было, заняли места в обороне: Павел Игнатич с Антип Петровичем — у пулемёта, Максим Андреич — с ружьём, остальные — с ножами да топорами. Днём всё больше переговаривались да перешучивались, ночью попеременно вставали в дозор; бабы, когда разрешалось, приносили съестного да свежего парного молочка в бидоне. Но время приближалось, и ситуация накалялась, обстановка становилась нервозной.

И наконец в ночь на семнадцатое число по окрестности раздался низкий протяжный гул, будто саму земную ось вдруг заклинило и она со скрежетом пытается провернуться по инерции. Люди в окопе судорожно заёрзали; ноги у бывалых бойцов сделались ватными, в руки проникла мелкая дрожь, а спины покрыла холодная испарина. И опушка леса озарилась разноцветными всполохами. И Павел Игнатич изо всех сил закричал, не слыша сам себя, и зажал спуск пулемёта. Лента, вздыбившись змеёй, рванула в приёмник, и доселе дремавший в забвении трофей той далёкой войны неистово забился в его руках; ствол озарился искрящим цветком пламени, а на дно окопа звонким потоком посыпались гильзы. Максим Андреич тоже принялся неистово палить из ружья, и облако пороховых газов и пыли мгновенно окутало его позицию. Остальные напряглись, и лишь Федька выскочил из траншеи и рванул в деревню.

— Сдрефил! — сплюнул Аристарх Ильич, сжимая в руке рукоять топора так сильно, что костяшки пальцев побелели и та, казалось, вот-вот с треском переломится пополам.

Над лесом вверх метров на пятьсот взмыла летающая тарелка, чуть покачиваясь вниз-вверх; кант её блюдца озаряли мерцающие огоньки. Где-то в посёлке, посередь домов, раздалось глухое бульканье металлической канистры, затем всплески разливающейся по дереву и земле жидкости; резко запахло бензином. Федька чиркнул спичкой; осыпаясь искрами, широко распахнулся и свернулся до узенькой оранжевой слезы пламени небольшой огонёк. Через пару минут за спинами обороняющихся, казалось, до самых звёзд с треском пробудившегося и ломающего сухие ветки перед собой дикого зверя поднялось огромное красное зарево. Люди замерли в полнейшем оцепенении, не в состоянии решить, в какую из сторон направить взгляд: бежать ли спасать дома или оставаться в окопах. Тарелка, повисев минуту, вдруг с невероятной скоростью устремилась прочь в пустоту ночного неба, блеснув на прощание серебристой точкой меж созвездий на фоне зарева, казавшихся совсем бледными.

Под вечер семнадцатого, когда дотрещали последние угольки бывших деревенских домишек да насмерть уставшие жители кончили спасать всё, что можно было спасти, Антип Петрович раскурил «Беломор», сидя на изрядно обгоревшем, но устоявшем после пожара остове русской печки, оставшейся молчаливым надгробием его погибшему дому. А навстречу торопливым шагом, немного покачиваясь, уже топала с дороги вновь вернувшаяся из райцентра Аглая Ивановна:

— Антип Петрович! — всплеснула она. — Никак пожар у вас приключился? Беда-а-а! А вот знаете, какие нынче новости-то последние? Вайда-то, слыхали, чего говорит? Пришли ей новые поправки из потустороннего измерения, и конец света теперь, значит, откладывается. Ещё на двести лет! Во как!

Антип Петрович лишь вынул изо рта папиросу, выпустил облако дыма и, прищурив один глаз, с кривой улыбкой взглянул наверх, на синеватое вечернее небо, где из глубины далёких галактик на мгновенье ему подмигнула одинокая звезда.