Антология "7 дней - 7 рассказов" vol. 1
Рассказ I
Ран Асмус проснулся задолго до рассвета, потянулся до хруста в костях и недовольно пошевелил ногами — левую раздробило упавшей стеной аккурат за полчаса до капитуляции.
— Боли нет. — Повторил он наставление эскулапа. — Пока я не знаю о боли, она не знает обо мне.
Это всё, чем мог помочь осиротевшему пареньку врачеватель, буквально разрывавшийся между многими сотнями пострадавших от обстрела. Тем более, бесплатно. Нагружать ногу как можно меньше, держать в покое и отключать болевые ощущения.
Самоубеждение сработало, кости перестали ныть. К сожалению, с голодом этот трюк срабатывал далеко не всегда. Впрочем, всё равно. Как говаривал пастор: будет день — будет пища. Конечно, не растительная — такая сейчас по карману очень немногим. Но, возможно, в столовой удастся разжиться объедками после восхода солнца?
Позже, всё позже.
Скоро встанет солнце, стоит поспешить.
Подпрыгнув, он схватился за край слухового окна, и, подтянувшись, выбрался на крышу, ещё чуточку ближе к небу, к солнцу. Черепица подалась под ногой, поехала было вниз, но лёгкий, юркий Ран одним прыжком вскочил на конёк и, схватившись за жестяного петушка-флюгер, заголосил на всю округу:
— Эгегей! С добрым утром, Пробуждение!
— Дай поспать, изверг! — Послышался откуда-то недовольный голос, сопровождаемый стуком закрываемых ставен.
— Пробуждение! — Снова заголосил Ран. — Солнце уже проснулось, просыпайся и ты!
Снизу ещё кто-то недовольно рявкнул, свистнул камень, но Ран легко уклонился и, засмеявшись, проковылял к краю крыши, легко перемахнул на другую, снова поздоровался с любимым городом.
Следующая крыша, следующая.
Он ковылял неторопливо, постоянно уговаривая себя, что нога не болит, живот не сводит от голода, ибо во всём остальном-то — полный порядок же! Разве нет? Лучший город на свете, свежее осеннее утро, и внутри, похоже, вполне хватит сил, чтобы уже изменить этот мир к лучшему! Пускай улицы тёмные, как и последние два года, и нет энергии в светильниках, и воздух давным-давно не так чист, каким мог бы быть…
Ковылял медленно, а казалось — несётся во весь опор! Как всего пару лет назад, когда рядом были друзья, и бежали наперегонки, и матери снизу кричали, чтобы дети были осторожны.
Больше никто не кричит. Некому кричать.
Неохотно просыпающиеся жители Пробуждения сейчас озабочены лишь выживанием. Поэтому некому кричать Рану, чтобы он был осторожен. Не обращают внимания. А кто и обратит — плюнет, перекрестит спину анчутке, чтоб не сверзился, да вернётся к своим делам.
Скользит под ногами мокрая кровля, сыплются вниз куски рассохшейся черепицы, чуть задержись на секунду, остановись — и ухнешь, улетишь вниз, на сушильные сетки между этажами. То-то друзья вволю насмеются, пока хозяйки будут лупцевать незадачливого бегуна мокрыми простынями по спине.
Сетки повесил старый бургомистр, который считал, что на улицы Пробуждения снова можно будет вернуть зелень, если напитать глухой камень влагой. Да только бургомистра до войны ещё не стало, вода с белья стекает в канавы и уходит на очистные сооружения. И никакой зелени. Даже мха.
Но Рана не смущают все эти мелкие неурядицы. Даже утраченная скорость. Лишь щемит порой в груди от понимания, что он — последний из тех, кто ещё помнит, как встречать солнце. Пусть теперь приходится вставать на час раньше, чтобы успеть доковылять до Горизонтов, откуда в самом деле можно различить, где вода смыкается с небом.
Город выстроен уступом, поднимающимся к юго-востоку. Говорят, раньше солнце поднималось строго на востоке, но с тех пор много воды утекло. И чем выше и дальше ты скачешь, чем выше поднимаешься, тем отчётливее видно солнце.
Запыхавшись, Ран снова остановился у длинного провала, оставшегося на месте казарм — от длинного, высокого здания осталась лишь куча мусора, и никак дальше, никак. Мальчик частенько мечтал о том, что однажды и здесь отстроят дома, и можно будет беззаботно нестись до самого порта, где стоят самые высокие здания — аж в шесть этажей высотой!
Солнце ещё не успело встать до конца — должно быть, в этот раз Ран Асмус поднялся гораздо раньше обычного. Поэтому, постояв немного, он отправился в обход провала, крюком в несколько километров. Заковылял, представляя себе, как несется, прокалывая собой ветер, как наполняются силой крылья бьющейся за спиной рубашки, как с каждым шагом уменьшается тянущая к крыше неодолимая сила…
Резко затормозил — чуть не навернулся.
Замер, едва дыша.
Солнце уже поднялось над городом, а Ран с благоговением любовался на крохотную зелёную травинку, притулившуюся в углу между крышами. Первую зелень в Пробуждении.
Поднял голову и, моргая слезящимися от синего жёсткого света солнца глазами, успел-таки ухватить, что если попробовать пройтись вот там, чуть правее и ниже, по осыпающимся под ногами крышам, по водонапорным башням, по туго натянутым жилам нервной системы города — то есть возможность в самом деле успеть в порт до того, как солнце поднимется.
Правда, для этого придётся бежать как следует. Нестись как два года назад, наперегонки с друзьями и ветром, а не ковылять. Забыть все наставления эскулапа и, возможно, пропустить раздачу объедков в столовой, так как такой бег Ран Асмус сможет себе позволить… Да, один только раз.
— Боли нет. — Сосредоточенно прошептал мальчик, отходя на два шага назад и примеряясь к ближайшей водонапорной башне.
В голеностопе что-то больно, надрывно хрустнуло, растеклось ледяными волнами по телу, вышибая слёзы из глаз.
— Боли нет! — Упрямо повторил Ран, прикусывая губу и прыгая на следующую крышу.
Упал, перекатился, снова поднялся, стараясь не опираться на повреждённую конечность, которая ходила как-то уж слишком легко и свободно.
Он подтянулся на очередном коньке и с удивлением понял, что до конца пути, до крыши, обрывающейся в океан, осталось всего несколько шагов и один прыжок.
— Боли нет!!! — Ран Асмус сжал в кулаке крохотный кусочек травинки, выросшей в стерильном каменном городе.
И, не тормозя уже на последней крыше перед обрывом в океан, ускоряя себя всё дальше и дальше, Ран набрал полную грудь воздуха, чтобы в полёте закричать:
— С добрым утром, Пробуждение!
Говорят, его не принял океан, и Ран Асмус вернулся домой бегом по воде. Ещё говорят, что он нырнул так глубоко, что оказался на Изнанке, и его взяли в плен наши враги. Да мало ли чего говорят. Возможно, он так и сидит в своём закутке на чердаке — поближе к небу и солнцу. Сходить-то и посмотреть — дураков нема.
Самое главное — в тот момент, когда Ран Асмус вышвырнул себя навстречу горизонту, его полёт заметил незримый наблюдатель. Спящий последние пятьдесят лет колосс пробудился, раскрыл глаза-фотоэлементы, поймал отсверк восходящего светила…
И в жилы спящего Пробуждения бурной волной хлынула энергия — жизнь. Зажглись лампы, зашумели моторы, и над улицами впервые за полвека зазвучала забытая музыка.
Пробуждение пробудилось.
Рассказ II
Встречай, город. Я поднялся, а значит, будет много скандалов и негатива.
Запнулся в прихожей о пару обуви, со злостью пнул их. В неярком свете лампочки они обожгли глаза красным.
***
Супермаркет. Длинная, бесконечно длинная очередь на оплату товара, и работает всего одна касса. Люди ворчат про себя, негромко и недовольно переговариваются, но в целом терпят, продвигаются неторопливо. Это же так модно сейчас — молчать и не реагировать на проблему. Кругом всем пофигу, никто никуда не торопится.
Только мне почему-то больше всех надо.
— Девушка, эй, девушка! — Крикнул я, встав в конец очереди.
— Чего вам? — Недовольно ответила мне "девушка" с видом, будто я взял у неё в долг.
— Других кассиров позовите, будьте любезны!
— Они на обеде.
— Каком обеде ещё?!
— Тише, мужчина. — Шикнули на меня из очереди. — Люди заняты.
— Нет уж, так дело не пойдёт. Либо зовите других кассиров, либо управляющего. Я здесь стоять весь день не собираюсь.
В итоге появляется вторая, третья кассирши, процесс идёт куда быстрее, несмотря на прожигающие меня ненавидящие взгляды.
***
— Опять этот олух поставил своё корыто. — Причитая, Талка Никитична бочком-бочком протискивается в дверь парадной мимо припаркованного чуть ли не на лестнице "Инфинити".
— Опять? — Я остановился. — И давно он так?
— Да почитай уж полгода. Никакой управы на него!
— Да ну.
Я сфотографировал расположение машины и номера, отправил на сайт ГИБДД, сам написал краткую записку и положил её на капот "Инфинити", придавив сверху тяжёлым кирпичом.
На следующей день машины уже не было. Хотя, подозреваю, кто-то крепко меня невзлюбил — иначе зачем бы раскрашивать мне дверь баллончиком?
***
— Молодые люди, я всё понимаю, молодость, охота погулять, выпить. Все такими были. Но время — час, люди спят. Ведите себя потише.
— Или что, дед? — Лениво спросил белобрысый здоровяк, явный заводила в этой компании. — Заругаешь нас?
— Какой смысл вас ругать? Вы уже люди взрослые, сами за свои поступки отвечать должны.
Пересмеиваясь, компания поднялась со скамеек и обступила меня полукругом.
Сейчас, возможно, будут бить. Впрочем, плевать. Эмоции уже давным-давно не имеют никакого значения, хотя должно быть страшно, неприятно… А вот двоечка на стареньком телефоне всегда привязана к одному номеру. Как в детстве, когда мама учила:
— Если горим, звоним ноль один. Если беда, звоним ноль два. Если болим, звоним ноль три.
Так и у меня. Только глупые производители телефонов не позволяют на единичку прикрепить пожарную службу. Зато двойка работает.
— Дежурный отдел, слушаю. — Отозвался телефон на громкой связи.
Молодёжь насторожилась.
— Здравствуйте. Мы через два двора от вас, Гарькавого, 3. Здесь хулиганы какие-то, пьют, кричат, дерутся.
— Дерутся? Кого-то уже избили?
— Меня. — Ответил я, нажимая на красную трубку и пряча телефон в карман.
***
Кто-то называет такое поведение идиотизмом и стукачеством. Кто-то героизмом. Кто-то — активной гражданской позицией.
Большинство меня считают просто сварливым, сволочным стариком, которого хлебом не корми — дай поскандалить.
А мне дико. И ладно бы, если люди оценивали это с позиции нового времени, дикого капитализма, хомо хомини люпус эст и всё такое. Так ведь нет.
И раньше так было. Всегда было.
"Не кричи".
"Не высовывайся".
"Что люди подумают?"
И, конечно, моё самое любимое: "Ты что, самый умный?"
Вот из-за таких некричащих и невысовывающихся мы и оказались там, где находимся сейчас. В жопе.
Опять брюзжу. А чем ещё заниматься, наблюдая за звёздами с пыльного асфальта? Молодёжь, конечно, ушла, но между делом накидала мне по почкам и в солнечное сплетение. Так что дышать смогу секунд через пятнадцать, не раньше.
***
С одним лишь я не сумел совладать, как ни пытался — с ежеутренним колокольным звоном. С недавних пор я — атеист до мозга костного, поэтому то, что для посетителей церкви, должно быть, имеет какое-то значение, для меня — просто постоянный шум. И никакие жалобы, письма, попытки урезонить…
К счастью, окна позволяют отсечь большую часть звуков — красивые, глухие, пластиковые. Они не дышат, как мои старые деревянные рамы, но их и не надо заклеивать на зиму. И, конечно, они полностью гасят этот трезвон.
Поднявшись с дивана, я некоторое время стоял, баюкая больной ещё после стычки во дворе бок, подошёл к окну и, опёршись на стекло, задумчиво уставился на церковенку неподалёку.
Из правой двери выносили гроб — последний путь, а в левую, что символично, заходила свадебная процессия. Как прямое свидетельство, что жизнь продолжается… Однажды и красотку в белой фате, и напыщенного павлина в чёрном вынесут через правую дверь, а в левую зайдёт ещё одна пара.
К счастью, мы так ни разу и не зашли в левую дверь. Ты никогда не верила в эти сказки, а я… Я "не хотел высовываться", "не собирался быть самым умным"... Вспоминаю, и вымыться с мылом хочется.
Проблема в том, что прививаемый с детства страх выделиться так плотно переплетается с инстинктом самосохранения, что подчас не отделить их никак. Ты боишься заявить о своих правах, о недопустимом поведении окружающих, о том, что не так что-то потому что боишься стать "самым умным".
А я… Не боюсь. Больше не боюсь. Это оказалось так просто. Нужно просто превратить каждый день в последний. Как ты жила.
Почему я ничего не боюсь? Потому что каждый день меня ожидают уютные объятия — раньше они были пенькой, потом коноплёй. Сейчас стали нейлоном. Я ещё не ходил туда, но однажды… И с каждым днём объятия всё привлекательнее.
***
Я не помню, как называется это учение, когда подспудно веришь, что есть наверху что-то важное, значимое, но ему нет дела до нас. Деист, наверное? Вообще, вера, как любая другая попытка перевалить на кого-то ответственность за наши выборы и поступки — всё-таки вещь немного безнравственная. Так ты говорила, смеясь над моей верой в одушевлённую силу творения.
А сама верила в приметы. В нумерологию. В гороскопы. Даже в психологические тесты.
И, конечно, в ёлку с неполученными подарками.
Как же там было…
Говорят, что где-то в столице, на центральной площади, стоит голубая ёлка, что не растёт у нас, а была прислана в знак дружбы из-за океана. Под ней лежат все неполученные и неподаренные подарки. Наверное, там лежит и моё счастье.
И, конечно, твои красные босоножки.
Как тогда, помнишь? Ты была в них, когда мы познакомились. Я увидел их первыми, проснувшись. Ещё подумал — вот же бескультурщина, забралась наверх в грязной обуви, сидит. А оказалось — ты никогда в поезде не каталась, отец как посадил наверх, ты так и сидела, боясь пошевелиться, четыре часа кряду. Пришлось помогать спускаться. Ты убежала в туалет, а вернувшись, попросила поднять обратно. Я же уступил тебе свою полку, нижнюю.
Я молчун, и до конца пути пролежал с книгой на верхней полке, не обмолвившись и словом. Хотя встречая твою улыбку, чуточку виноватую, чуточку смущённую, смею надеяться, что теплел взглядом. А на прощание просто кивнул и ушёл. Первая встреча, последняя встреча.
***
Мой крестовый поход, мои ветряные мельницы ожидают меня как последнее, ради чего стоит жить. Только сегодня дон Кихот не выйдет — он болен, худ и стар. Не выйдет и даже мяч не сбросит. Две таблетки — анестетик и спазмалитик, стакан тёплой воды, чтобы горло не застудить.
И вращающийся потолок с уютными нейлоновыми объятьями.
Хотя это глупо, конечно — беспокоиться о больном горле, когда каждый день всерьёз размышляешь, как можно быстро и гарантированно оборвать себе жизнь.
Я прикрыл глаза, губы тронула улыбка, когда я вспомнил, как завис на мгновение в воздухе, кресло уехало на колёсиках к окну… А через мгновение меня ударил пол — дешёвая верёвка не выдержала.
— Неудачник, что уж говорить.
***
Творец разбил души на половины, раскидал их по парам тел. У тебя тридцать тысяч дней, семь миллиардов попыток. Время пошло.
Как я понял, что моя половина уехала на поезде? Да будто зацепился за острый выступ состава карманом, ремнём, плотью — и как щелчок в суставе, который слышим лишь владельцу, явственно уловил звук лопающейся ткани. Закровоточило в груди. Выдох.
Пять лет поисков впустую.
Путь следования моего поезда, один населённый пункт за другим, тысяча лиц за тысячей. Жадной тенью, нетерпеливой, потом разуверившейся, в итоге — тусклой. Я растратил все цвета, всю силу и энергию, что кредитом выдаются молодости на накопление опыта, что однажды станет доброй памятью. И как же ярко вспыхнул, когда, проснувшись, снова увидел свисающие с полки красные босоножки. Другой фасон, куда более взрослые, лакированные, а не матовые… Но кто ещё мог дать знак таким образом?
В поисках ответа на проблему смерти мозг, разумеется, обращается к опыту прошлого, сканирует память, пытаясь отыскать хоть какое-то решение в прожитой жизни. Вот только нет у человека опыта борьбы со смертью, ни у кого нет. Но мозг об этом не знает, он ищет по всей доступной памяти, от колыбели до этого самого момента, когда мир начинает играть в жмурки, раскручивает перед глазами жизнь целиком. Всю жизнь перед глазами.
Нашему поколению не хватает Великой Проблемы, Страшного Врага, против которого можно сплотиться. Поэтому все беды наши мелкие, все проблемки никчёмные и страстишки плоские как юмор резидентов "Камеди-клаба". Мы все застыли в вечном ужасе выделиться, добровольно низводя себя до статуса омега-особей в социуме, где хамство, агрессия, отсутствие эмпатии и невежественность с лёгкой ноткой дебилизма возводятся в добродетель. Но я не имею права ругать социум, я сам был таким. Даже моя потеря в итоге превратилась в проходное событие, ничем не выделяющееся на фоне очередных пожаров в Австралии, чемпионата мира по футболу и пенсионных реформ.
Никому и дела не было до старика, держащегося за край гроба, не позволяющего вносить в левую дверь. И мне самому не было. Мы прожили длинную, счастливую жизнь, достаточно спокойную, спокойно же и расстались. Мы просто уснули однажды, а проснулся я один.
И на девять дней впервые ощутил ласковые объятия. Ненадолго — до тех пор, пока петля не оборвалась.
И, конечно, самое забавное — я не знаю, не уверен — а действительно ли она оборвалась? Произошло ли это на самом деле? Или я так и продолжаю висеть гротескным силуэтом замершего в полёте ангела, и вся моя жизнь — это лишь раскручивающаяся "жизнь перед глазами"?
Не знаю. Никто не знает. И поэтому мне совсем-совсем не страшно.
На улице загрохотало, заухало, в небо понеслись яркие огненные цветы, и я, с трудом отскоблив себя с дивана, поднялся, распахнул окно:
— А ну пошли отсюда, пока я полицию не вызвал!
У дон Кихота не бывает выходного, даже если он болен и устал.
Встречай, город. Я поднялся, а значит, будет много скандалов и негатива.
Рассказ III
За окном душно, знойно, солнечно. Студиозусы предпочитают проводить время в тени деревьев, неторопливо перебрасываясь фразами -- из-за жары даже извечная предсессионная нервозность улетучилась, оставляя место одному лишь ленивому, липкому бытию. Июнь двадцатого, эпидемия, гражданские войны, микро-конец света...
Но в аудитории всё иначе. Здесь собрались "автоматчики", собранные по всем техвузам страны -- те, с чьей лёгкой руки государству пришлось признать, что текущая форма образования давно и безнадёжно устарела. Под потолком едва слышно шелестит кондиционер, прямые солнечные лучи бессильно разбиваются о пластиковую броню вертикальных полос жалюзи, а удачное расположение здания напрочь отсекает все шумы с проезжей части. Да даже если бы и не отсекала -- студенты не обратили бы внимания на отвлекающие звуки -- их внимание было прочно приковано к доске, густо исписанной желтоватым мелом.
Профессор -- сам некогда такой же, как его "автоматчики" -- взъерошенный, отрешённый и не от мира сего, с каким-то ожесточённым удовлетворением улавливал спиной сосредоточенное внимание сидящей аудитории. Двадцать четыре мальчика, пять девочек. Будущие Перельманы, Уайлсы, Рейнхарты... У них не будет жизни, но будет понимание глубинных законов вселенной. И, порой заглядывая вглубь эти чистых юных глаз, можно было различить там смирение с этим непреложным фактом. Но только порой. Чаще всего это были просто дети, чистые, незамутнённые. Юные, свежие идеалисты, которые верят, что уж им-то точно хватит сил изменить мир. Профессор сам был таким когда-то, но с тех пор утекло слишком много воды.
Теперь у него был лишь кризис среднего возраста, кошка с автокормушкой и автопоилкой дома да зарплата, которой хватало лишь на еду себе и кошке.
-- ... Таким образом можно заключить, что чем дальше Око будет отлетать от Земли, тем более глубокое прошлое будет показывать. Сейчас оно расположено в световом годе от Земли, поэтому мы можем заглядывать в прошлое ровно на один год. Именно столько требуется люксону, чтобы преодолеть расстояние от нас до аппарата. Да, Ивлева? -- Он кивнул поднявшей руку девушке.
-- Извините, профессор, но я правильно вас поняла, что из-за ограничения скорости света Око может показывать нам только прошлое?
-- А что такое, милочка? -- Удивился профессор под смешки "автоматчиков". -- Вам так не терпится заглянуть в будущее?
-- И всё же, профессор. -- Не унималась девушка. -- А что, если мы сможем регистрировать другие частицы, для которых скорость света -- не предел?
-- Например, какие?
-- Ну, есть же такие! Тахионы, например! -- Девушка закричала в голос, пытаясь заглушить уже откровенный смех аудитории.
-- Тахионы... Ивлева, если вы однажды сможете построить хотя бы математическую модель ловушки для этих частиц... Конечно, Нобелевку вам не дадут -- её математикам вообще не дают. Но вот на Абеля вполне можете претендовать.
Не дадут. Хотя современные физики и математики любят твердить, что работают на самом передовом фронтире, на границе знаний человеческих -- в действительности все они уже давным-давно упёрлись в границу, для преодоления которой недостаточно современных технологий. А для продвижения технологий нужны новые изобретения, которые в свою очередь основываются на передовых физико-математических исследованиях. Заколдованный круг.
Закрыв аудиторию, профессор вышел во двор, где его "автоматчики" распевали песенку про тахионы и водили хоровод вокруг смущённо смеющейся Ивлевой.
"Детки." -- грустно улыбнулся он, заводя машину. Его путь лежал за город, в институт ART, где преподавателю приходилось дежурить ночь через три.
-- Привет, профессор. -- Сменщик кинул ладонь, сжал, мгновенно отпустил. -- Сегодня всё спокойно, без изменений.
Как и последние лет пять. Смысла в этой работе не было, смысла в преподавании не было. Ни в чём смысла не было. Наверное.
Ловушки ещё эти. Прямое наследние начала двадцатых, когда люди считали, что дальнейший прогресс -- это апгрейды паровозов. Вот и зарыты эти огромные бочки под землёй, пятнадцать на сорок, дистиллированная водичка и датчики вспышек. Ничего нового в них за столетие не добавилось, исключая лишь неработающие датчики Клейна-Гордона. Впрочем, обитатели начала двадцатого века не сильно-то и погрешили против истины: в конце концов, что такое современные АЭС, как не паровозы на стероидах? Только вот они никуда не едут, зато выдают энергии достаточно, чтобы питать электричеством несколько городов. Угу, выдают. С КПД приблизительно того же паровоза.
-- Как там Око? -- спросил профессор, наливая себе кофе.
-- Летит.
И пусть летит. Взгляд в прошлое, чтоб его. Технологии так и не ставшего будущим настоящего, зеркало за облаком Оорта. Зачем оно вообще?
Нейтрино сегодня не было. Как и вчера. И позавчера. Докторская физико-математических наук, чтоб работать сторожем подземных бочек с водой. Потрясающая перспектива для некогда подающего надежды математика.
Профессор налил себе ещё кофе. И поперхнулся, когда на следящем экране появилась не то что вспышка -- а целая серия!
-- Неужели поток? -- Он отставил стакан в сторону, застучал по клавиатуре, отмотал запись назад.
Так, если смотреть -- в три минуты первого ловушка начала фиксировать поступающий поток частиц -- встроенные в хранилище камеры показывали, как огромная сорокаметровая подземная бочка, полностью заполненная водой, вдруг озарилась изнутри светом. Мелкие частицы лупили по частицам воды, вызывали появление фотонов... Всё строго по науке.
Мёртво молчащие последние пять лет детекторы Клейна-Гордона вдруг ожили, на экранчиках вспыхнула чёткая картина триангуляции, и профессор, прильнув глазом окуляру к автоматически настраиваемого телескопа, почти не удивился. Конкретно эта точка вот уже пять лет как именовалась сектором Ока. Невидимое в оптические и приборы на поверхности планеты, Око было где-то там, в невероятной глубине космоса. Сейчас его ловил только "Хаббл" с орбиты, да радиотелескопы -- пуэрториканский "Аресибо" да китайский "FAST".
Впервые за пять лет Око начало вещание. Разумеется, не радиоволнами или картинками. Вспышками нейтрино.
-- Хотя какое, к чёрту, нейтрино! Тут же черенковское излучение!
Три вспышки. Потом ещё пять. Ещё две. Ещё четыре.
Привыкший ловить систему во всех проявлениях вселенной мозг почти автоматически отметил удивительно стройную картину возмущений. Они будто бы были подчинены некой логике, некому... Языку? Азбука Морзе? Да нет же. Три вспышки, потом пять... Профессор быстро-быстро набросал получившуюся сетку символов и заработал карандашом.
-- Ивлева была права? -- Вполголоса бормотал он, последовательно выписывая корявое "Дельта тэ равно..." -- Тахионы? Но как? Откуда?
***
-- Таким образом можно чётко отследить момент, с которого Око перестало работать взглядом в прошлое, но ещё и стало взглядом в будущее. -- Восторженно тараторила журналистка в камеру. -- Но тише, сейчас будут награждать!
-- И, за выдающиеся достижения в области физики нобелевской премией награждается профессор Н -- за труды в области тахионной коммуникации.
***
-- Профессор, расскажите подробнее о своём уравнении? Как вы умудрились вывести такую стройную и понятную структуру сообщения? Как вы поняли принцип работы тахионов?
-- Ну... Всё началось с моей студентки.
-- Но разве это не ваше изобретение?
-- Моё. Но...
Профессор достал из кармана исписанную бумажку с уравнением.
-- Уравнение легло в основу исследований, вот только придумал его не я.
-- А кто? Ваша студентка?
-- Пока нет.
-- Что значит "пока"?
-- А то и значит. -- Профессор нашёл искомое место и, откашлявшись, с выражением прочитал: -- Отправлено Мартой Ивлевой шестого сентября две тысячи двадцать пятого года.
-- Из будущего?!
-- Всё верно. Это значит, что нам ещё предстоит его отправить обратно, сюда, в прошлое. Правда, я никак не могу понять теперь -- она сама придумала это уравнение и отправила мне, или я просто надиктовал уравнение ей потому, что получил его из будущего? Непонятно. В любом случае, хочет она того или нет, от Абеля ей не отвертеться.
Рассказ IV
Ненавижу ныть, ненавижу жаловаться. Но когда-то всё было иначе, чёрт возьми! Мой первый, мой единственный роман, от которого сохранились лишь светлые, ясные воспоминания.
Мне три, я делаю первые шаги, и ласковые, безликие руки берегут меня от падений. Мне семь, и веснушки в зеркале безуспешно пытаются сложиться в серьёзную мордашку, но не получается, никак — такая же веснушка стоит рядом и корчит такие рожицы, что хочешь или нет, а улыбаешься. Тринадцать — алгебра как способ признания в любви миру, который тоже отвечал мне взаимностью. Счастливый, взаимный роман, продолжающийся до самого выпуска из ВУЗа.
Одно лишь непонятно — когда мы только умудрились поссориться?
Я приложил токен к магнитному замку, расписанному под инковское божество солнца. Кон-тики, кажется. Или "кон-тики" — это плот, на котором Хейердал пересёк океан? Не помню.
Но во всём это определённо был смысл, и мне его даже объясняли, но с какого-то момента память неизменно подводит меня по мелочам. Почти ничего не задерживается, ускользает, высыпается.
Оно и неудивительно. Ибо если память — это производная от нашей жизни, то какая производная может быть от ноля без палочки? Сейчас мы с миром давно и обоюдно ненавидим друг друга. Он мне пакостит серостью на плечах и в лёгких, а я ему отвечаю тем, что делаю здесь, в логове "воров".
Привет, Стейша. Привет, Орин. Привет, привет…
— Сегодня три заказа. — Деловито кивнул Орин. — Лекарства живые, по рецепту их нельзя рассылать.
— Культуры нужны?
Орин кивнул.
— Я приготовил несколько старых книг с очень вкусным клеем. Твоему грибку должно понравиться.
— Спасибо. Диски?
— Да, тоже.
Ноль без палочки — биохимик. Ноль без палочки — вирусолог. Ноль без палочки — физик-математик. Ноль без палочки — я. У нашего коллектива нет названия, постоянного адреса или расчётных счетов. Три парня одна девушка за головы которых целая куча фармацевтических корпораций готовы выложить круглую сумму.
Они занимаются обратной разработкой лекарственных средств. Рассылает PDF с чёткими инструкциями через TOR и A2P, глубоко-глубоко в тёмных одиноких водах даркнета. К несчастью, некоторые лекарства нужно принимать в тот же день, когда они приготовлены, и здесь пригождаюсь я. Живые культуры, бактерии, грибки нельзя рассылать в их оригинальном виде, в контейнерах с паспортом микроорганизма. Зато можно запустить несколько спор в корешок старой книги, где они прекрасно укрепятся и начнут размножение. Можно залить несколько миллиграм вещества в пустоты внутри флешки, где в темноте, зато с избытком кремния будут плодиться другие культуры.
Никто никогда не обратит внимание на исцарапанный диск, высылаемый по почте. Не вскроет для проверки сувенирную открытку с засушенными лепестками шиповника. А уже там, на той стороне клиент с помощью перегонной техники, собранной из бабушкиных банок и резиновых шлангов синтезирует необходимое ему редкое и дорогое лекарство.
Зачем ему это? Полагаю, чтоб не платить по шестьсот долларов за баночку с пилюлями. Зачем это мне? Репутация, поддержка, народное спонсирование. Ещё на последнем курсе количество солнечных дней становилось всё меньше и меньше, будто бы мир заранее извинялся передо мной за то, что я скоро узнаю его поближе. И вот, узнал. Трудоустройство на одну десятую ставки, три копейки в качестве зарплаты…
Очередная красивая, умная и крайне старая книжка отправлена в мир, чтобы спасти очередную жизнь и кошелёк, очередное поступление на биткойн-кошелёк нашего коллектива. Очередной отзыв на ресурсе с луком после точки.
Работа — не бей лежачего. Просто делай то, чему тебя учили, выполняй заказы, держи язык за зубами и не позволяй себе публичности. Всё будет хорошо, пока ты соблюдаешь эти нехитрые правила — своего рода нейродинамический код нашей реальности, смысл, заложенный в буквах текста книги, которой является наше сознание. Внешние проявления — это как вес, запах, фактура обложки. Они не определяют содержимое. Всякий раз, набирая культуру в шприц и загоняя её под корешок книги, я задумываюсь, а не меняю ли я её нейродинамический код?
Работники почты ничего не поймут, даже если вскроют посылку, просветят её рентгеном, обнюхают собаками на балансе у ОБНОНа. Потому что смотрят на обложку.
Формально, мы не совершаем ничего противозаконного — всего лишь боремся с засилием и монополией оборзевших производителей лекарств. Но мы все знаем, что случится, если нас однажды найдут. Не будет многомиллионных исков за нарушение авторских прав, не будет публичных прений и порицания, нет. Нас просто закопают, равномерно распределим вместе со всей нашей кустарной машинерией, грядками и компьютерной техникой по паре десятков чёрных мешков для мусора.
Поэтому мы очень осторожны — знаем друг друга только по прозвищам, не обмениваемся номерами телефонов и всегда держим наготове механизмы экстренной очистки памяти. Не знаю, откуда эта паранойя, но она пока нас бережет.
Правила не мои. Их придумала Стейша. И продумала всё настолько досконально, что порой жутко становилось от мысли, как же много она на самом деле учла. Я ловил себя на размышлениях всерьёз — а не пережила ли она однажды нечто такое?
Что, если Эверетт был прав? Что, если в действительности существуют другие миры, где всё пошло совсем иначе? И, возможно, там и моя жизнь пошла в другую сторону — диаметрально противоположную через ноль Большого Взрыва. Что, если есть десятки, сотни реальностей, где мы попадались, и опыт этих жизней впитала в себя Стейша?
Я не знал, но послушно следовал протоколу. Коллектив невидимых борцов, в действительности, четыре одиночества. Четыре липких и страшных сна, от которых почти невозможно проснуться.
— Я закончил. — Отчитался я, накидывая куртку.
— Телефон. — Потребовал Орин.
— Держи. — Я протянул ему старенький "Самсунг" с треснувшим стеклом экрана.
— Экс, Экс… — Вздохнул он, привычно уже проводя процедуру полной очистки памяти аппарата. — Неужели мы тебе мало платим? Купи себе уже нормальный телефон.
Привычные слова, привычные процедуры.
— Бестолковые понты. — Привычно ответил я и вышел навстречу ненавидящему меня миру.
Незачем. Давно приелось, обрыдло и не вызывает энтузиазма. Не волнуют жизни, которые я не сумел прожить. Плевать на женщин, которых я не смог полюбить. Единственное, ради чего я доживаю — это люди, которым мои культуры спасают жизнь. Раз уж моя никак проживаться не хочет, пусть живёт хоть кто-то другой.
С неба зарядил долгоиграющий, пузырящийся в лужах дождь — ещё как минимум на недел. Из дворов доносились крики и азартные удары — там опять кого-то убивали. В этом бестолковом мире нечего делать, кроме как ненавидеть.
Иначе незачем жить, слишком пусто внутри. И от этого порой становится страшно, смерть кажется избавлением от страданий, и я бреду вслепую по этой дороге в поисках тепла и света, пока не разобьюсь вдребезги о стену из ворованного жёлтого кирпича.
Я — низачем. И всё вокруг низачем.
Сверху загудело что-то, в шею кольнуло инъекцией, и из лёгких с еле уловимой щекоткой полилась наружу гибернирующая жидкость.
Вывалившись из капсулы, я упал на колени, давясь рыданиями.
— Ну всё, всё. — На плечи тут же опустился тёплый клетчатый плед, рядом оказалась удивительно симпатичная сестричка с воркующим голосом. — Всё закончилось.
— Где… Откуда это? Не бывает же так, чтобы было столько несчастья!
— К сожалению, бывает. Вернее, было. Ещё до того, как природа решила проверить нас на прочность. Нас испытывали болезнями, страданиями, неурядицами и катастрофами. И всё впустую. Мы не менялись.
— Д-да… Я помню. — Всхлипнул я. — И так жили все?
— Боюсь, что все.
— Н-но… Как мы пережили это? Что заставило нас измениться?
— Не знаю. — Сестричка послала мне извиняющуюся эмоцию, сопровождаемую подмигиванием. — Никто не знает. От того времени не осталось ровным счётом никаких записей, кроме таких вот симуляций. Уверены, что не хотите принять успокоительное?
Я покачал головой. Что ж, они хотя бы мне помогли, и я больше не хочу умереть.
Пожав руку администратору у выхода — единственному мужчине в огромном здании психореабилитации, я вышел на улицу, чувствуя тёплые, мягкие вспышки жизней вокруг. Остановился, запрокинул голову разглядывая уходящие под облака стройные очертания здания, некогда бывшего двигателем колоссальных масштабов. Прикинул время и зашагал к остановке общественного транспорта.
А над головой снова светилось сине-белым наше родное солнышко, и синоптики снова заявляли о рекордном количестве солнечных дней — больше четырёхсот в этом году, невероятно для наших широт! Если их конгломерат продолжит в том же духе, то среднюю температуру по планете удастся поднять до двадцати градусов!
"Возможно, стоит примкнуть к ним? — Задумался я. — Плюнуть на психологию, и вместе с такими же фанатиками делать планету красивее?"
Да нет. Не зря же меня отправили в симуляцию. Психология — мой конёк, после завершения обучения я стану таким же, как сестричка из симуляционного зала. Стану частью конгломерации, следящей за счастьем и душевным спокойствием всего человечества.
А пока я — никто. Я низачем.
И это прекрасно
Рассказ V
Как заевшая пластинка, как поставленный на луп отрывок длительностью в полторы секунды. Мальчик, хочешь, я расскажу тебе сказку, чик. Мальчик, хочешь, я расскажу тебе сказку, чик. Мальчик…
А мальчик уже головой о стену бьётся: хочу, хочу!
На самом деле всё началось с пресловутого "давным-давно". Да-да. Давным-давно, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве… Ерунда какая-то получается. Если прикинуть диаметр Земли к расстоянию до луны в перигее, как раз получается что-то около двадцати семи, или тридевятое царство. А в списке европейских государств по алфавиту так уж вышло, что Россия занимает тридцатое место — тем самым становясь тридесятым государством. Совпадение? Ага, оно самое.
В общем, не станем плодить сущности. Давным-давно, в тридевятом царстве, тридесятом государстве Петербургии с дважды изнасилованным языком, с трижды поменявшимся строем и чёрт знает сколько ещё раз изменившимся всем остальным жил себе да был мальчик. Самый обыкновенный, звёзд с неба не хватал, в школе учился с серединки на половину, и выпустился без особых эксцессов в толпе таких же, как он, посредственностей, пригодных к получению высшего образования и дальнейшей работы в какой угодно сфере, только не по специальности.
Звали мальчика, скажем, Мыкола. Мыкола Аникеев из рода потомственных интеллигентов. И было мальчику Мыколе ни много ни мало, а тридцать лет и три года. Как ни крути, а приличный срок. Как говорится, первые сорок лет в жизни любого мальчика — всегда самые сложные. Это же повторял себе и Мыкола, возвращаясь домой со смены с хрустящей синей бумажкой с мостами и жар-птицами в кармане. Платили мальчику ежесменно и не много, не мало, а ровно две тысячи вечнодеревянных петербургских гульденов. Так, если посудить, немало! На доширак по-провансальски вполне хватало! Иной совсем зелёный юнец может посчитать, что в месяц, если работать ежедневно, неплохо так получается. А за три месяца можно и на машинку накопить. Какую-нибудь бэу "горбушку" с экономным двигателем! Да только возраст этот мальчик уже пережил и в накопление капитала не верил. Не получалось копить, всё уходило на еду, а что оставалось, то шло на коммуналку и периодические покупки цифровых расширителей сознания в паровом магазинчике имени Габена.
В общем, не бедствовал мальчик, пусть и выходил всегда в ноль по балансу, ездил себе работку работать, нажимал пожелтевшие от времени кнопочки в полном соответствии со своей фамилией, и за то был терпим начальством.
И так бы всё и шло дальше, и дожил бы мальчик до приличествующих его мировоззрению и мироощущению сорока лет, после чего неизбежно превратился бы сразу в дедушку, как и полагается тридцатилетним мальчикам. Если бы не случилось в жизни мальчика пренеприятнейшее событие — сокращение штатов. Или всё дело было в неразделённых чувствах к младшей бухгалтерше мадам Люсинелле тридцати одного годика от роду, чьё окно через глухой двор-колодец смотрело аккурат на окно мальчика Мыколы. Или во всём виноваты проклятые буржуины, которые не хотят вариться в собственных кризисах сами, а потому проецируют на весь окружающий мир? Сейчас доподлинно неизвестно.
Только в итоге оказалось, что мальчик никому больше не нужен. Отработал полагающиеся две недели, получил на руки трудовую книжку, зарплату за отработку и под ласковые пинки сотрудников частного охранного предприятия оказался на улице тридевятого царства, тридесятого государства.
Захлопнулись за спиной стеклянные двери работы, понурился мальчик, уселся на лавочку перекладной станции маршрутных извозчиков, достал из кармана верный кладенец китайской фирмы HTC и безрадостно открыл ленту новостей — что там в мире творится? А творилось привычное: хактивисткая группировка "Кащеюшка" взяла на себя ответственность за массированную атаку на сервера медицинской корпорации SAD-CO и кражу документации проекта "Youngster's apple", а отдел "Марья Моревна" управления "К" уже официально заявил, что вышел на след преступников. Зарубежный богатей Черномаск отправил к небосклону ещё одну жар-птицу, и в скором времени обещал продавать билеты на увеселительные поездки туда же. Инфляция росла, и в этом году обещала достичь пяти с половиной процентов, а две тысячи гульденов уже не казались столь же значимой суммой, как пять лет назад, когда мальчик устраивался на работу.
— Нужно где-то взять денег. — Задумчиво пробормотал мальчик, пряча кладенец в кафтан известной китайской фирмы "Адубас". — Но где?
Подземное чудище, рычащее "осторожно, двери закрываются", проглотило мальчика и выплюнуло где-то на периферии, откуда до палат белокаменных, панельных всего-то полверсты пешком было. Пять минут очень неторопливого пешкаруса с учётом захода в красно-белую таверну.
А полчаса спустя мальчик сидел в светёлке сорокаградусным мёд-пивом в стакане, как и вчера. И позавчера. И поза-позавчера. И…
В общем, ничего удивительного, что на исходе кувшина явился к мальчику в гости Змей. Не Горыныч, конечно, но с этими пресмыкающимися и так всё понятно: ничего хорошего они обычно не приносят.
— Изыди! — Молодецки воскликнул мальчик, потянулся за кладенцом, игнорируя стук от соседей за стеной. — Сгинь, пропади, враг рода человеческого!
— Да погоди, Мыкола. — Взмолился Змей человеческим, хоть и немного скрежещущим голосом. — Не гони меня, я тебе добрую службу сослужу, а ты мне свою печ… В смысле, услуга за услугу.
— Говори. — Приказал мальчик. — Но смотри у меня! Если вдруг что, то мой меч…
— Ага-ага. Слушай. — Начал Змей. — Я хочу предложить тебе немного заработать.
— Ты? — Рассмеялся мальчик. — Ты же делириум тременс, белочка!
— Но-но! — Возмутился Змей. — Я тебе не какая-то там белочка! Я — потомственный зелёный Змий! Я и у батюшки твоего был. И у его батюшки. Вплоть до основания Петербургии, когда финским строителям впервые привезли мёд-пиво для сугреву, и был зачат твой предок. Фамильная реликвия, можно сказать.
— И что? Где здесь заработок?
— Я тут немного поработал с яблочком и тарелочкой, поискал информацию, пока твоё сознание спало, и нашёл несколько вариантов решения нашей проблемы...
— Нашей-то почему?
— Как это "почему"? — Подивился Змей. — Ты же скоро протрезвеешь, наутро абстинентный синдром, ацетальдегид в крови, а денежков похмелиться ой как ненадолго хватит. В общем, слушай: сейчас пойдёшь в палаты, возьмёшь яблочко на тарелочке и проверишь все сохранённые закладки.
— Там работа? Заработок в интернете?
— Ахаха, — развеселился Змей. — Ты б ещё азино трёхтопорное вспомнил. Нет, мил друг, мы займёмся перераспределением мирских благ. У тебя всегда будет денежка, а взамен я попрошу лишь…
— Да-да?
— Продолжай пить. Каждый день. Сможешь?
— Это я легко! — Воскликнул мальчик и стремглав побежал в палаты, к яблочку и тарелочке от провайдера с оранжевым сетевым кабелем.
Многое увидел мальчик в сохранённых закладках — и торги, и консультации, и даже перекупку. Труд тяжёлый, постоянный, но…
— Эй! — Воскликнул мальчик. — Это как-то странно. Ты зарегистрировал на авито, что я продаю наливное яблочко двенадцатой модели и даже фотографии выгрузил.
— Ну и что?
— Но я же не продаю наливное яблочко! У меня его даже нет!
— Так в этом-то и весь смак! Ты продаёшь то, чего у тебя нет с одноразовой учётной записи, просишь предоплату — крошечную, копеечную, чтобы быть уверен в том, что покупатель настроен серьёзно.
— И?
— И закрываешь страницу. Десять-двадцать таких покупателей — и получится даже больше, чем ты зарабатывал на своей работке, нажимая кнопочки.
— Но это же нечестно! Это обман!
— Ты денег хочешь?
— … Да. Но меня могут арестовать и посадить, если найдут.
— Из-за двухсот гульденов? — Развеселился Змей. — Не смеши мои чешуйки.
Страшно стало мальчику, нехорошее дело предлагал ему Змей. Но с другой стороны, и прав был зелёный — не те суммы, ради которых кто-то откроет спор или всерьёз начнёт жаловаться. Тут копеечка, там копеечка, курочка по зёрнышку клюёт.
Но страшно, страшно, бес побери!
— Я тебя понимаю. — Кивнул Змей. — Никому не хочется слушать от богатырей "мордой в пол" и в темнице сидеть. Но если ты будешь осторожен, всё делать как я скажу и пить каждый день… То никогда не попадёшься. Решайся! Я могу лишь наставить тебя, а дальше ты должен идти только сам.
— Эх… Но мне нужны будут несколько номеров. А это деньги. Предлагаешь потратить мою казну и не пить?
— Нет-нет, ты что! — Испугался Змей. — Мы пойдём другим путём. Одевайся. Да не в кафтан свой одевайся, балда! Поприличнее что-нибудь, шапку надень, шарф повяжи, белый. И чемодан, чемодан обязательно!
— Чемодан-то зачем? — Спросил мальчик.
— Там увидишь. Но я тебе точно говорю, без чемодана ничего не получится. Да бутылку не забудь, но пей в меру. Нам не нужно, чтобы ты протрезвел, но и попадаться богатырям тоже не след.
Оделся мальчик в драповое пальто, повязал белый шарф-кашне, спрятал в карман кувшин с мёд-пивом да закинул в род драже заморское, чудодейственное с перечной мятой, чтоб не так сильно пахло, и, подхватив чемодан, вышел на улицу.
Его путь лежал к столбовой площади, к центру Петербургии, откуда колёсами и крыльями летели в разные края необъятной страны другие мальчики — иногда в одиночестве, по работе, иногда с девочками — отдыхать.
— Вот. — Приказал Змей, устроившися на левом плече мальчика и цепко держащийся когтями за драп. — Вставай у самого входа в вокзал.
— И? Дальше что?
— Достань из чемодана картонку.
— Э… — Мальчик открыл отделение чемодана, достал оттуда картонку и растерянно прочитал, — потерял деньги и документы. Очень болею. Помогите на билет до Воркуты. Ты серьёзно?
— А что не так?
— Это же попрошайничество! Я не хочу становиться попрошайкой!
— Не попрошайничество, а первичное накопление капитала. Нас отсюда скоро попросят, тут много таких умных, как ты. Но, полагаю, пару тысяч гульденов мы сделать успеем, а их как раз хватит на несколько сим-карт для кладенца и ещё одну бутылку мёд-пива. Ты же хочешь заработать?
— Да… — С сомнением произнёс мальчик. — Но как-то это…
— Тогда заткнись, хлебни ещё и возьми картонку перед собой наизготовку. Остальное я сделаю сам.
И в самом деле сделал. То ли ускорил обмен веществ, то ли ещё какое хитрое колдунство использовал, а только накрыло мальчика похмельем такой силы, какое он ещё никогда не испытывал. Серый свет пасмурной столицы Петербургии резал глаза как открытое солнце, шум проезжающих мимо богатырских коней бил по вискам как будто доброй булавицей… И, видимо, от всего этого лицо мальчика приобрело такое страдальческое выражение, что люди в самом деле начали останавливаться. Окидывали взглядом в поисках вытянутой руки, шапки или ещё чего-то, куда можно положить гульден, но, не находя, просто протягивали:
— Вот, возьмите, пожалуйста. Бедненький, как же вам плохо, наверное… Может быть, вас покормить?
От мысли от еде мальчика замутило так сильно, что он едва удержал рвотный позыв. Должно быть, его лицо стало достаточно зелёным, чтобы в дальнейшем еды больше не предлагали.
Вот так бывший нажиматель кнопок за зарплату превратился в начинающего бизнесмена. Это был совсем новый, чужой мир, в корне отличающийся от всего, приличного мальчику. Здесь было шумно, следовало опасаться патрульных богатырей и вовремя уходить, если камеры слежения поворачивались в его сторону.
Впрочем, всё это показалось ерундой, когда мальчика окружили сразу три других мальчика — щербатый, косоглазый да вороватый.
— Эй! — Вместо приветствия мальчику прилетело по почкам так, что он задохнулся. Ощутимо так прилетело, хоть и незаметно для окружающих. — Ты залётный? Гастролёр? Здесь наше место.
— П-простите, я уже ухожу. — Мальчик развернулся, пытаясь было уйти.
— Нет! — Крикнул Змей. — Не уходишь.
— Что?
Вместо ответа мальчику прилетело аккуратно, отточено в "солнышко", лишив возможности говорить. И, взяв его под белы руки, отвели новые друзья мальчика в тёмную подворотенку неподалёку от спуска на станцию метро.
— Бежать надо было, балда! Бежать. Ох, что сейчас будет. — Сетовал Змей. — Ограбят, деньги отнимут, ещё на шапке накидают.
— Гастролёр, ты немножко не на ту территорию зашёл работать. А раз зашёл, полагается платить авторские отчисления хозяевам.
— Но…
— Сколько ты заработал? — Щербатый залез мальчику в карман и вытащил оттуда ворох гульденов. — Ого, неплохо. Это мы забираем как налог на развлечение.
— Но…
— Что?
— Как мне домой поехать?
— Не наши проблемы. — Пожал плечами косоглазый. — Ещё раз увидим здесь, лишишься не только денег, но и ещё чего-нибудь. Свободен.
Чужой, незнакомый мир. Теперь ещё и враждебный. В кармане теперь ещё меньше, чем было, когда мальчик пришёл сюда. Домой доехать не на что, а идти пешком слишком долго, часов шесть.
Вздохнул мальчик и, отойдя подальше от места ограбления, снова достал свою картонку. Постоял полчаса, перешёл на новое место, потом дальше, дальше… Домой он вернулся обладателем двух новых кладенцов, вороха одноразовых сим-карт чёрно-белого оператора и нескольких бутылок с мёд-пивом.
— Заработал? — Довольно проурчал Змей. — Молодец. Теперь пей.
— Это был первый и последний раз.
— Обещаю тебе. Больше никаких вокзалов. Работа из дома, не вставая с места. Цепочку расчётных счетов, обеспечивающих тебе анонимность, я завёл, главное — работай. Но это завтра. А пока пей.
И мальчик пил. Болтал со Змеем, а проснувшись, так сильно напугался одиночества, что снова пил, пока снова не заслышал скрежещуще-визгливый голос алкогольного пресмыкающегося.
— Готов работать?
— Всегда готов. — Отхлебнул из горла мальчик.
— Тогда начинаем. Сначала отправляйся на сайты перепродажи вторичных вещей, всё как я вчера объяснял. Начинаем работать.
Работа закипела. Конечно, не все соглашались вносить авансовый копеешный платёж, попадались и жадные варнаки, и просто недоверчивые. И всё же желающих приобрести наливное яблочко хватало. Люди вносили аванс, деньги поступали на счёт, и мальчик менял в кладенце сим-карту на новую. На новую.
Люди попадались настырные, звонили и звонили. Порой, подключив старую сим-карту, мальчик видел десятки и сотни пропущенных с одного номера. Но иногда эти пропущенные перемежались абсолютно новыми номерами с того же региона — видимо, решив схитрить, люди использовали свои запасные номера, номера своих знакомых, коллег, родственников, друзей.
— Выписывай все эти номера обязательно, слышишь? — Кричал Змей, потирая лапки от восторга. — Это же живые, чистые деньги!
— Какие деньги?
— Объясню завтра. Сегодня мы пытаемся продать наливное яблочко. Давай следующую симку.
Змей не соврал. Полученных "грошами" авансовых платежей набежало столько, что можно было больше никогда не возвращаться на вокзал или, тем более, работку. На радостях мальчик снова сходил в красно-белую таверну и вернулся домой с подарком Змию — целым ящиком мёд-пива. Двадцать бутылок, минимум на несколько дней.
И уснул мертвецки пьяным сном уже под утро. Проснувшись толком не протрезвевшим, быстро вернул себя в состояние, когда Змий возвращается, и вернулся к работе.
— Сегодня нам нужно будет арендовать красивый номер, начинающийся с 8-800. — Наставительно сообщил Змей. — Сегодня службишка будет потруднее, придётся подключать актерские способности.
— А что мы будем делать?
— Увидишь. Сначала сходи по закладке в папке "телефония" и оплати аренду номера. Арендовал? Прекрасно. Теперь там же найди текстовой файл "скрипт" и открой.
— Дальше что?
— Помнишь, мы вчера собирали отдельные номера пытающихся тебе позвонить? Выводи список на блюдечко и выбирай первый.
— Дальше что?
— Как что? Звони!
— Но я не могу. — Испугался мальчик. — Я не умею, я вообще…
— Послушай. — Успокоил Змей. — Во-первых, на твоём голосе заклятье повиснет, не позволяющее тебя узнать, а во-вторых — зря я скрипт писал, что ли? Давай.
— Ох, чую, добром это не кончится. — Вздохнул мальчик. — Ладно.
Он нажал на первый номер в списке и, выждав положенного "алло", затараторил по тексту:
— Алло, здравствуйте! Это вас служба безопасности "ВорБанка" беспокоит. Вы переводили пятнадцать минут назад тысячу гульденов некоему Аземову Ицхаку в Челябинск?
…
Миновал месяц, потом ещё один. Мальчик продолжал работать, а сам чувствовал, будто спускается в пещеру с настоящими сокровищами. Эта пещера была куда уютнее и приятнее, чем риск получить по почкам на вокзале. Куда теплее и милее, чем пропахший дихлофосом кабинет с кнопками. Разве что не было здесь Люсинеллы, но, положа руку на ногу, не такая уж она и красивая была.
Зато здесь был риск, адреналин, столкновение двух страшных зверей на арене — изворотливого Змея в красном углу и немамонта волохатого — в синем. Змей побеждал чаще всего, пусть и бывал бит несколькими умниками. В любом случае, количество таких немамонтов действительно позволяло не задумываться о хлебе насущном.
— Мёд-пиве насущном. — Поправил Змей.
Глубокая, уютная и приятная пещера мёд-пива и денег. Потихоньку капитала стало хватать и на развлечения в телеграме и даркнете. Подводных камней хватало, но Змей, похоже, изучил все тонкости, чтобы самому не остаться без денег, не засветиться и тем более не стать объектом интереса страшных страж-птиц ОБЭП и СК, поэтому никакой торговли запрещённым Змей не позволял — только перераспределение мирских благ.
Сим-карты уже не покупались — несколько операторов в сети позволяли арендовать виртуальные номера любой страны в практически неограниченных масштабах — только плати. Вот мальчик и платил.
Но не зарывался. Знал уже, сколько счетов заблокировано по жалобе немамонтов, сколько сим-карт россыпями лежат на помойке, куда безрезультатно прозваниваются несостоявшиеся покупатели наливных яблочек, кладенцов и сивок-бурок последней модели с парктроником и акустикой от JBL. Денег стало хватать не только на мёд-пиво и работу, но и в кубышку — мальчику захотелось новые хоромы, уже не белокаменные-панельные, а хотя бы кирпич.
— Ты молодец, Мыкола. — Льстиво улыбался вьющийся вокруг Змей, раздобревший, мурлыкающий как кот. — Всё делаешь хорошо, правильно. Тебе же нравится такая жизнь?
— Не очень. — Честно признался мальчик.
— Почему это? — Обиделся Змей. — Разве ты плохо устроился? Разве я не всё для тебя продумал.
— Так-то оно так. Вот только понимаешь… Риск вот этот. Конечно, я во всём слушаюсь тебя и верю, что ты всё продумал. И всё же какой-то риск попасться всё равно остаётся. Сейчас мы орудуем недостаточно большими объёмами средств, чтобы нами всерьёз заинтересовался кто-то серьёзный, но если вдруг кому-то захочется выслужиться, заработать очередную палку, и он начнёт копать всерьёз — он крайне быстро выйдет на меня. — Мальчик говорил, и ходил, и размахивал руками, с каждым собственным словом убеждая себя в том, что да — действительно, до сих пор слепая, невозможная удача берегла его от сумы да от тюрьмы, но случись вдруг что… А Змей молчал. Следил за шагами мальчика и молчал. — Ну, что ты молчишь-то?
— Ты прав. — Вздохнул Змей. — У нас действительно есть слабое звено. По нашим первым немамонтам, по регистрации, по всему, что я подготовил — нас действительно можно вычислить.
— И ты только сейчас об этом говоришь?!
— Это службишка, не служба. Я продумал и это. По моим подсчётам, со дня на день к тебе должен будет подняться участковый, чтобы задать парочку вопросов. К тому моменту в квартире не должно остаться и следа от компьютерной техники. Понял меня?
— Но как тогда?..
— Всё выбросить. Яблочко, тарелочку, жёсткие диски отформатируй через программу, чтобы восстановлению не подлежали, а сетевой провод обрежь у самой стены — там видно не будет.
— Но я же тогда работать не смогу!
— Сможешь. Я нашёл нам временные хоромы на другом конце города. Оплата раз в месяц, но в сумме получается даже меньше, чем ты сейчас платишь за воду и электричество. Интернет там есть, подключиться сможешь, а все настройки я уже сбросил в облако.
И Змей снова не соврал — два дня спустя в палаты мальчика без разрешения ворвался участковый богатырь, осмотрел светёлку, больше походящую на наркопритон и, поморщившись, приказал:
— Уберись тут, что ли. Смотреть противно.
Удалился.
А вслед за ним удалился и мальчик. Прибрал по пути в точке выдачи заказов "Озона" новое портативное блюдечко на тарелочке, снял несколько тысяч гульденов для оплаты залога новых хором и, ударив по рукам с хозяином, открыл новую бутылку.
Новую.
Новую.
Мальчик пришёл в себя уже в наркологии с больной печенью, трезвый до отвращения и скрипа отмытой с хлоркой кожи. Помощи не было, Змея не было. Были только деньги. Достаточно для того, чтобы не работать вовсе ближайшие несколько лет, но всё ещё недостаточно для приобретения новых хором.
"Может быть, положить их в банк и жить на проценты? — Размышлял мальчик, оказавшись снова на улицах тридесятого царства. — Больше не сталкиваться с обманом, ложью, подставами. А что? Стану честным, замолю грехи, пожертвую церкви сколько надо. Плохо разве?"
И не будет больше Змея, не будет больше риска попасться и загреметь за решётку на несколько лет по совокупности. Не будет больше ничего. С Люсинеллой можно будет сойтись, теперь, когда он завидный жених, с деньгами. Чем плоха такая жизнь?
Ходить в кафе-мороженое, дарить цветы, смотреть кино, завести детей, играть в стрелялки с такими же тридцатилетними мальчиками, то и дело обзывающими друг друга школотой. Неплохо же, бес побери!
Неплохо.
Совсем неплохо.
Невмоготу стало уже через месяц забегов по одной пыльной карте. Стерильно-скучно, жизнь как несладкий чай на голодный желудок, всё только хуже и хуже!
Но мальчик продержался ещё неделю, прежде чем во время очередной прогулки мимо таверны всё же заглянул по красно-белый навес.
— Мыкола, ты идиот! — Сообщил Змей, едва появившись. — Какого беса ты тут устроил?!
— Печень. — Коротко ответил мальчик. — Доктор сообщил мне, что с таким образом жизни я не протяну и нескольких лет.
— И ты его послушал? Да я…
— Я послушал собственную печень. Змей, Цирроз — это не шутки, знаешь?
Змей притих, прикрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Задумался о чём-то. Конечно, ему не хотелось, чтобы мальчик полностью бросал пить — в конце концов, Змей, как любое другое существо, отчаянно хотел жить. Пусть его жизнь и была всего лишь квази-подобием. Но если Мыкола в самом деле на такой стадии, то возлияния его попросту убьют. А вместе с ним и…
— Хорошо. — Наконец, сказал Змей. — Я понял твою позицию. Но тогда зачем ты развязал сейчас?
— Невмоготу. Привык я к тебе, привык к этой нашей сумасшедшей жизни. Пусть мне потом будет плохо, но… Я смотрел, сколько будет стоит пересадка печени. Денег нам пока не хватит, но если мы возьмёмся за дела покрупнее…
— То нас мгновенно возьмут за жопу органы и бандиты. Помнишь, что я тебе говорил? Не зарывайся. Твой максимум — это машины, обычные машины, которые ездят по улице. Не масл-кары, не супер-кары и далеко не весь представительский класс. Понял меня?
— Понял.
— На трезвую голову работать сможешь?
— Смогу, но…
— Вот и работай. Копи нам на новую печень. А как накопишь… — Змей щёлкнул хвостом и скрылся.
За мальчиком пришли на следующий день сразу из нескольких отделов, уложили мордой в пол и легонько огладили по почкам. Изъяли ноутбук, файловое хранилище, устройства изменения голоса и АТС, стянули руки за спиной пластиковым хомутиком и отвезли на улицу Чайковского.
НЛП, психология масс, социальная инженерия — странные и непонятные слова, но их хотя бы произносили по яблочку на блюдечке. А вот дальше начался сплошной сюр, когда чины в погонах и штатском орали на мальчика, пытаясь выяснить у него, каким образом он положил половину сыскной базы отдела "К". Даже сама Марья Моревна в гости заявлялась.
— Это безобидный алкоголик, который ничего не понимает ни в лоховодстве, ни во взломе компьютерных систем. — Резюмировала она спустя пять минут беседы. — Мальчики, вы кого мне вообще привезли?
— Сейчас. — Один из двухметровых мальчиков щёлкнул кнопкой на пульте, и проектор высветил на стене картинку, больше похожую на сеть, где в самом её центре висел жирный красный паук с подписью "Аникеев". — Его связи, счета, номера, сделки на сайтах, где он регистрировался через цепочки промежуточных прокси. Мы раскручивали эту цепочку больше года, и все зацепки ведут к нему.
— Да он хотя бы знает, как компьютер включить?
— Судя по изъятому у него ноутбуку, не только знает, но ещё и в железе разбирается. И во всём, что ему инкриминируют.
— Ерунда. Это просто обычный средний пользователь, у него абсолютно никакой уровень компьютерной грамотности. О каком хаке вообще может идти речь? Он никто.
Никто, и звать его никак.
И тогда мальчик раскололся — не потребовалось и дня допросов. С рыданиями, деятельным раскаянием и сотрудничеством со следствием, чтобы если и не условку, то хотя бы через годик по УДО.
— Это всё Змей, слышите! — Затараторил он. — Это он во всём разбирается, всё подготовил, всё сделал. Мне оставалось только делать как он говорит, не отступать от плана.
— Змей? — Заинтересовалась Марья. — Что за Змей? Где живёт? Как выглядит?
— Ну… Змей! Зелёный… — Увидев, как Марья сузила глаза, мальчик заторопился. — Я не вру, я правду говорю! Обычно его не бывает, но если я выпью достаточно, то он появляется! Он сам за меня всё делает, я даже не понимаю, как и что! Я не вру, слышите? Не вру!
— Змей… — Повторила Марья. — На психиатрическую экспертизу его.
— Эй, я не псих! — Закричал мальчик, пытаясь вырваться из рук агентов, тащащих его по коридору. — Это всё ошибка, я нормальный! Нормальный!
Нормальный.
Змей пришёл под утро. Устроился на окошке, забитом непрозрачным зелёным стеклом секциями, как это бывает обычно в поликлиниках, пригорюнился и посмотрел сверху вниз на Мыколу печальным золотым глазом.
— Мыкола-мыкола… И почему ты такой дурак? — Грустно спросил он. — Не в сказке же живём, идиота ты кусок, почему надо обязательно проговаривать все очевидные условия? Не жги жинкину жабью шкурку, не пей из копытца, не оборачивайся с Эвридикой на руках и, мать твою, не рассказывай о своей белой горячке! Это что, было так сложно?
— Из-за тебя меня судят. — Угрюмо пробормотал мальчик.
— Ах, из-за меня? Так это, наверное, я тебе силой водку с пивом в глотку заливал? Или под дулом пистолета за монитор усаживал и заставлял кидать людей на деньги?
— Нет. Но ты поспособствовал, создал условия. А я человек ведомый, легко поддающийся.
— Хорошо же тебе этот придурок по ушам проехался. Ведомый, легко поддающийся. Мыкола, ты в курсе, почему ты здесь? Почему самого обыкновенного мелкого кидалу вдруг облизывает весь отдел киберпреступлений?
— Из-за тебя?
— Из-за тебя, идиот! Я — просто твоё алкогольное раздвоение личности, а не какой-то там серый волк или баба яга. Всё, что знаю и умею я, знаешь и умеешь ты, и федеральная служба безопасности тебя от любой ответственности отмажет, если ты ткнёшь пальцем в их уязвимости. Это называется сделка со следствием. И я тут в любом случае не при чём.
— И что мне теперь делать?
— Без понятия. — Пожал плечами Змей. — Это теперь твои проблемы, тебе их и решать. А наша с тобой сказка завершилась из-за твоего длинного языка. Пить тебе в любом случае больше не дадут, закодируют, вошьют торпеду — мотивируют, в общем, к здоровому образу жизни. Ты уже слишком трезв, чтобы я мог с тобой общаться, так что прощай.
Брызнуло зелёным разлетевшееся пылью камерное стекло, заиграл свет в повисшей в воздухе изумрудной пыли, и над заливающейся сиреной сигнализации, над встающим над Петербургией солнцем, над небесной твердью летел в никуда зелёный Змей.
Глаза его были печальны.
Рассказ VI
it starts with...
Здравствуй! Здравствуй, чёрт тебя дери. Однажды ты повзрослеешь достаточно, чтобы понять, что это вовсе не безликое "здрасти" или тем более рафинированное "дратуйти". Это глагол в повелительном наклонении. Это наставление, пожелание и приказ — я наказываю тебе здравствовать. Не то что в насквозь унылом английском языке с их зачуханными "хэллоу", подчистую списанными с банального "ау".
— Ау.
— Ау.
Собрались два идиота.
А теперь сравни.
— Здравствуй!
— И ты здравствуй!
Однажды ты поймёшь, почему так счастливо в редкие моменты настоящего счастья, почему ты неизбежно до них доживаешь, несмотря на все попытки действительности угробить тебя по пути. Человек обязан быть счастливым, это его первая и основная обязанность, смысл жизни — и всё плохое померкнет, превращаясь в глупые предрассветные сны. Так будет обязательно, надо лишь только захотеть.
И чёрные покрышки с аппетитным чавканьем догрызут последние километры до финишной черты, и распахнутся ворота, ведущие в страну сбывшейся мечты.
Ты только здравствуй, слышишь? Обязательно здравствуй!
— Привет, это ты? Эй, ребята, все сюда! Он приехал! Давай к нам в отряд!
И пусть ничего не вернуть назад, да и в целом стоит ли пытаться? Ты стал совсем другим, вырос на целое разочарование, стал старше на целую мечту. Но здесь всё осталось прежним, пусть и кажется гораздо меньше, чем раньше — деревья далеко не такие высокие, расстояния не такие длинные, и от ворот до ворот можно дойти всего за три минуты.
Просто ты вырос, а твоя малая родина осталась прежней — небольшим пятачком незыблемого в океане бушующего времени, где всё всегда остаётся на своих местах.
Даже сейчас. Смотри! Горячая вода в корпусах, обшитых суперсовременным сайдингом и утеплителем, розетки, включая входы USB над каждой кроватью, даже wifi рядом со зданием администрации — это просто наносное, как песок на тропинках, выложенных бетонными плитами. Стоит лишь вооружиться памятью, прикрыть глаза и прислушаться к отзвуку смеха любимых и дорогих людей — и всё выходит на поверхность, становится очевидным.
— Привет. — Знакомо улыбнётся стройная высокая темноглазка, и ты с удивлением узнаешь в ней девочку, от которой в своё время слышал только колкости и дразнилки.
— Привет.
— Ты ни капли не изменился.
— Ты тоже.
— Врёшь же. — Её почти не узнать, но смех остался тот же. — Это ты по прежнему тощий, высокий, сутулый.
— А ты по прежнему остра на язык.
— Как ты?
— Не знаю. Странно, знаешь? Это не слишком правильно — собирать нас всех спустя десять, пятнадцать, двадцать лет, не ограничивая ни в вещах, ни в чём-то ещё…
— Почему?
— Мы бегали здесь так давно, что здесь и сеть-то не ловила. А теперь половина приехала с ноутбуками, чтобы выгружать фотографии в соцсети. Разве это правильно?
— Мы просто дети эпохи. — Снова улыбка, очаровательные ямочки на щеках. — Ты же сам приехал сюда с телефоном, зарядными устройствами и банками, да? Так чем ты отличаешься?
— Туше. — Ты не сдержишь улыбки, и между вами уже не будет кажущимся непреодолимым провалом в целый год разницы в возрасте. — Но я обещаю, что завтра оставлю телефон в номере. Никакой электроники, никаких новомодных игрушек. Только я, сосны и ушедшее детство.
— Обещаешь?
— Зуб даю.
***
Да чёрт с два!
Никакого смысла. Чёрт возьми, нет, нет больше никакого смысла!
Некоторые комнаты всегда выглядят так, будто хозяин оставил их буквально на мгновение и вот-вот вернётся. Это живые, дышащие комнаты, застывшие на бритвенно-тонком миге ожидания хозяина. Именно поэтому люди, оставшиеся после ухода хозяина, редко рискуют убираться в них по-настоящему, что-то перемещать, убирать, прятать.
Лишь раз в неделю приходят с тряпкой — смахнуть пыль с полок и книг, полить цветы, перестелить постель на случай, если всё же щёлкнет замок, распахнётся дверь, и угрюмые, одинокие стены отзовутся напряжённо-звенящим эхом:
— Привет! Я дома!
А будет ли когда-нибудь такое? Всегда остаётся шанс, что в эту комнату никто никогда больше не вернётся.
Именно поэтому люди, уходящие по-английски, оставляющие ключи в прихожей, куда более жестоки, чем занудно ругающиеся, выясняющие отношения, собирающие чемоданы.
Тут же всё просто. Если человек ругается — значит, ему не всё равно. Значит, брошенные вещи однажды снова кто-то возьмёт в руки.
Наверное. Так должно быть.
Иначе какой в этом смысл?
Здесь всё как было вчера, неделю, полгода назад: забитый платьями шкаф, разбросанные диски с музыкой, шар-кресло, плотно набитый шуршащими пенопластовыми шариками. На нём так удобно лежать и смотреть фильмы, поедать дрянную и неполезную еду, но…
— Один раз живём!
Если нажать на пробел или прикоснуться к мыши, то оживёт электроника, вспыхнет экран, и там будет всё — мысли, чувства, незавершённые сессии в социальных сетях, история запросов в поисковиках, скачанные картинки, музыка и фильмы для вечерних просмотров.
Всё ждёт хозяйку. Если бы только вещи могли ревновать, если бы только они могли почувствовать одиночество брошенности и ненужности!
А они просто ждут, даже если никогда не дождутся.
На миг я почувствовал острую зависть к безмозглым, неживым вещам, окружающим меня. Здесь сохранились запахи, стены впитали звуки её голоса, а пол до сих пор помнит прикосновение босых ног.
Она и на улицу убежала босой, захлопнула дверь за собой, и когда я оказался на улице, я безнадёжно её потерял.
Я сам стал очередной брошенной книгой, разбросанными кроссовками, незапароленной учётной записью. Я жду хозяйку.
А хозяйка не идёт.
Звонок в домофон отвлёк от размышлений, и я снял трубку:
— Внимательно.
— Доставка.
— Третий этаж, оставьте у двери.
Тот, кто придумал предварительную оплату заказа был либо гением, либо таким же, как я — интровертом до мозга костного. Ни с кем не надо общаться, контактировать, платить чаевые — ведь они уже включены в стоимость заказа.
Вот бы была доставка убежавшего смысла!
С автоматическим подсчётом расходов и действительно требующегося. Две пиццы, одна с грибами, одна классическая. Два набора роллов, один с живой рыбой. Слишком много для меня одного. Плюс я не ем живую рыбу и грибы.
Никак не привыкну.
***
— У вас есть родные, близкие или друзья? Если хотите, я могу дать вам номер психологической поддержки, чтобы не переживать всё это в одиночку.
Серое, пустое лицо с глазами-стекляшками, с лопнувшим сосудиком в левом глазу, с безучастно поджатыми мертвенно-бледными губами. Не трудитесь притворяться, офицер. Я уже понял, что вам, в сущности, всё равно.
Так и должно быть. Это профессиональная деформация, ибо если горевать по каждому почившему, можно очень быстро сойти с ума. Ты должен быть чёрствым, сухим, холодным, отстранённым.
— У меня нет никаких близких. И она мне не родня.
— Но она же ваша девушка.
— Бывшая.
— Все же возьмите номер центра поддержки.
— Не нужно.
Кажется, я уже был здесь однажды. Стоял точно так же, чувствуя себя глупым и слабым.
Только в этот раз будто с новым, яростным интересом рассматривал всё, что она побросала на полках, подоконниках, столах: коллекцию киндер-сюрпризов с бегемотиками, грамоту за лучшую стрельбу на ярмарке Пик-ту-сэй, выигранные в кольца электронные часы на солнечной панели. Раскрытые книжки и конспекты, недописанная курсовая по рецессивкам.
Плакаты с Дарво, Меченым и Ли Ю на стенах.
Снова нет смысла. Так много вещей, не имеющих больше никакого смысла.
Только холод в стремительно коченеющих пальцах, льющийся прямо в кровь, только осколки стекла, загнанные под кожу, густо усыпавшие лицо и лишь чудом миновавшие глаза. Сохранившие бесполезное, не имеющее смысла, зрение.
Я снова замер в центре её комнаты, не в силах шелохнуться или сделать вдох. Её комнаты. Но её… нет. Тогда чья это комната? Зачем она? Почему?
А я?
А этот дождь, щиплющий раны на лице?
А эти дети, смотрящие пугающе бездонными глазами?
Брюнетка, хлещущая по морде мальцу у края могилы?
Брюнетка, сложившаяся пополам, чтоб унять рвущийся наружу истошный вой?
Я?
Зачем это всё?
Я же всё равно ничего больше не чувствую. В этом всё равно больше нет никакого смысла.
В нас нет никакого смысла.
Мы — вещи, ждущие возвращения хозяйки.
Вот только она всё не идёт.
***
Ты издеваешься надо мной? Из семи миллиардов людей…
— Окей, гугл. Население Земли.
— Население Земли — один человек.
Все ушли. По-английски, бросив за собой вещи, распахнутые двери, неразлогиненные социальные сети, включенные телевизоры.
Тела.
Остался только я да голосовые помощники, которые проработают лет, наверное, сто — пока будут живы дата-центры далеко за океаном, пока в автономном режиме электростанции гонят энергию по проводам, пока…
Хотя нет, об этом нечего и беспокоиться. В ближайшем супермаркете хватит консервов на много-много лет, а техники на замену — и того дольше.
В конце концов, это не апокалипсис, не катастрофа вселенских масштабов. Просто всему населению земного шара задали один простой вопрос, и лишь я не увидел в нём никакого смысла. И проснулся уже в одиночестве.
Брошенная вещь, от которой убежали так далеко, что и не догонишь, и не воротишь, может лишь ждать возвращения хозяйки.
Вот только мне некого ждать. Моя хозяйка бросила меня, и даже окажись она там, куда ушли все люди — она не вернётся.
Поэтому я больше не жду.
В этом больше нет никакого смысла.
Рассказ VII
Однажды я усажу тебя на колени и расскажу добрую сказку о том, как однажды девочку заколдовала страшная ведьма — запутала волосы, застила глаза и распахнула сердце навстречу боли всего этого мира. И ничто девочку не спасёт теперь — ни поцелуй сказочного принца, ни золотое руно…
Разве что временным облегченьем может стать укол веретеном. Сильнодействующий опиат, названный в этих краях фиксером, полностью отключает так называемое "я", отключает восприятие времени, и тем самым всё плохое происходит будто бы не с тобой. Идеальный заменитель наркоза, алкоголя, антидепрессантов… Фиксер, жидкость-исправитель всего, казалось бы непоправимого. Да что там, даже у гимназисток в этом лицее в воротничок вшита капсула с фиксером, чтобы если вдруг что — это всё произошло не с ними, не с ними…
Вторая добродетель проводника: неравнодушие. Вот чему я должен был выучиться, ясно?
Если человек вдруг запутался, не может никак найти свой путь в этом мире, я обязан ему помочь.
И даже этой девочке с распахнутым сердцем — тоже. Пусть и не понял ни с первого, ни с десятого раза — как, как можно спасти того, кто готов плакать твоими слезами, страдать твоей болью?
А на стене висит портрет сволочного праведника, в честь которого и открыли эту школу для одарённых девочек — с добрым ленинским прищуром, с сединами, с пористым носом-картошкой. Известный химик, изобретатель того самого фиксатора, избавления ото всех болезней. Святой человек.
Только я же не девочка из пансионата, и давно уже не верю ни в святых, не в бессеребренников. И про эту сволочь знаю достаточно, чтобы его ненавидеть. Он не пытался найти ответ на боль мира, как это делаю я — всего лишь изучал воздействие наркотических средств на психику человека. Даже написал запрещённую на среднерусских равнинах "поваренную книгу наркомана", из-за чего чуть не пошёл по статье. Кто знает, если бы он к тому моменту не изобрёл фиксатор — что бы случилось с ним, с его единственной легальной нарколабораторией на территории страны? Но подстелил соломки, подлизался к руководству и власти...
Идеальное решение любых болячек — полное отключение "я", сон наяву, за время которого организм успевает подлатать собственные раны, немного восстановить химизм мозга, вернуть былые силы и мотивацию. Вот только травля проявляется лишь от активно действующих лиц.
— Ай! — Девочка взвизгнула, выронила рюкзак — и покатились, посыпались на пол учебники, тетради, ручки…
— Феоктистова, не безобразничай. — Строго приказала учительница — строгая, сухопарая дама, закованная в глухое немецкое платье. — Немедленно собери учебники.
— Н-но я… — Девочка, чуть не плача, смотрела на учебники, не решаясь взять их в руки.
— Давай я помогу. — Я спрыгул с подоконника, подошёл к ней, наклонился — и отшатнулся.
По учебниках деловито сновали туда-сюда крупные рыжие муравьи. Знаю таких, пробовал укус дважды, больше не хочется.
— В чём дело?
— Муравьи. — Сообщил я.
— Муравьи? — Учительница склонила голову набок. — Значит, вы всё же продолжаете травить Феоктистову. Мастерс, Ромова, Смирнов — принять недельную дозу фиксатора.
— Эй, а чё сразу мы? — Послышалось с задних парт.
— Двухнедельную.
— Как прикажете, пани Иваншевич. — Уныло протянула троица.
Мгновение спустя в их глазах пропал живой блеск, искорка, присущая лишь разумному человеку.
— Феоктистова, как рука?
— Болит.
— Суточную дозу.
— Но…
— Я что, непонятно выразилась? — В голосе учительницы лязгнул металл.
— Вас поняла. — Девочка раздавила в ладони фиксатор и живой машиной, игнорируя укусы муравьёв, вернула содержимое рюкзака на место, поднялась и вышла из аудитории.
Её бесполезно догонять, бесполезно разговаривать. Её нет сейчас, нет и не будет до завтра. Здесь всё так, дико и странно, учителя безжалостны, дети безжалостны, наказывают и агрессора, и его жертву, прикрываясь периодом восстановления. И всё ради того, чтобы заставить усталого, издёрганного ученика принять фиксатор, загадать — и прыгнуть в каникулы. В начале учебного года обходят со списками на добровольную инъекцию до Нового Года, до лета, чтобы закрыть глаза, а открыть их…
Ходячие зомби, живые с виду, идеально обучаемые, запоминающие информацию с первого раза… Потребители фиксатора, вечно перематывающие время. Идеальным учеником с точки зрения администрации были все прочие — всё время проводящие в состоянии овоща. Для них десять лет обучения длились десять секунд — и заскучать не успеваешь, и перевоспитаться.
И эта девочка была такой же, вплоть до десятого года обучения прожившая под постоянной перемоткой — чтобы не чувствовать ярость окружающих, слышащих её фамилию, их ненависть, злобу. Только вот в этом году в классе появился я.
Когда всё закончится, ей придётся выбрать сохранение или полное удаление эмоций о времени, прожитом в стенах этой школы. Скорее всего, она выберет удаление — слишком уж плохо здесь было вне действия фиксатора, слишком больно. И она обо всём забудет. Вернее, не забудет даже, а… Как будто это всё было во сне, в прошлой жизни, в прочитенной книге — вовсе не с ней, с кем-то другим. Горький опыт станет художественной литературой, и девица Феоктистова с неполоманной психикой пойдёт туда, куда и шли работать все девицы её рода.
А это значит, она забудет и меня. И наше глупое знакомство. И бой с огримом с лабиринте. И наш "телефон", позволяющий делиться переживаниями, какое бы расстояние нас ни разделяло. И даже её сумасшедший полёт на воздушном змее — высоко, невероятно высоко для боящейся высоты девочки.
— Хочешь перепрожить всё ещё раз? — Спросил я, едва в её глаза вернулась жизнь. — Тот же сон, те же эмоции. — Она кивнула. — Тогда смотри.
И вокруг встали колонны бального зала, и скользкий паркет под ногами, и вечное чувство голода — в школе постоянно недокармливают.
— Это ты Феоктистова?
— … Да.
— Если кто-то будет обижать тебя — ты только скажи.
— Меня не обижают. Фиксатор позволяет забыть обо всей этой ерунде.
— Но ты не живёшь!
— И не страдаю. Не болею.
— Мир не состоит из одной лишь боли.
— Правда? — На её глаза навернулись слёзы. — Тогда почему я не вижу, не чувствую ничего, кроме неё? Если есть что-то, ещё — где оно?
— Надо искать! Ждать! Верить…
— Мне нестерпимо искать. Понимаешь? Искать иголку в стогу сена, где каждая соломинка норовит пронзить меня насквозь или хотя бы исполосовать в кровь руки. Плохо мне.
— И со мной плохо?
— … С тобой хуже всех.
А послезавтра отходит карета с выпускниками, будущими специалистами, правителями, офицерами. Им всем зададут один и тот же вопрос. И я знаю, что ответит Феоктистова, когда её спросят, не хочет ли она сбросить груз переживаний.
Хочет.
Потому у меня всего сутки. Не переубедить или повлиять, а найти решение. Вторая добродетель — неравнодушие.
Неравнодушие…
В раскрывающемся чемоданчике-витрине лейб-медика царской академии ампулы выстроились в три ряда: золотой для связывающих души сердечных друзей — это гораздо крепче, чем любовь, гораздо ближе, чем просто дружба — серебряный для желающих очиститься… И серый, повсеместный. Фиксатор. Перемотка.
— Ну что, девица Феоктистова. — Задорно подмигнул он, кося в мою сторону смешливым взглядом. — С чем ты выпускаешься? С другом сердечным или с горечью на душе? Выбирай.
Сутки сменили сутки.
Шприц блеснул в свете заходящего солнца, и серебряная чистота полилась в кровь девушки.
Я не нашёл ответа на её вопрос, не решил загадку, как уберечь человека с сердцем нараспашку, помимо государственной изолированной комнаты и власти, граничащей с абсолютной. А значит, стоит смириться и с уничтожением всей печали, тоски… И побочных моментов, вроде меня.
Расправились плечи, пропала застарелая горечь во взгляде, и одновременно с этим хрустко, ломко разлетелась наша связь. Мы были больше никто друг другу.
И так было, наверное, правильно.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге