Антиутопия 2075

Глава 1

«Ложь – дьявол, нашёптывающий мантры, дающие спокойствие и лжесчастье, но берущий взамен всего лишь твою душу.»

18 ноября 2075

Слова написанные на этих страницах – последняя искра, определяющая моё существование. Я всё больше начинаю путаться в реальности. Моя память вспышками воспроизводит события, не имеющие ко мне никакого отношения, или, может, имеющие, но определяемые мной как не имеющие. Я совсем перестал верить себе. Да, знаю, что мозгу свойственно дорисовывать или видоизменять произошедшие когда-то события, и делает он это исключительно для нашей безопасности, чтобы картина была полной и целиком устраивала нас, а если не устраивала, то хотя бы была логичной. И вот со стороны логики общая картина идеальна и, взирая на неё в целом, ничего не оставляет вопросов, но стоит уделить внимание деталям, как всё растворяется, превращаясь в незнакомое мне полотно. И я не могу проверить, никак. Запрет на хранение информации лишил меня возможности посмотреть старые фото: городов, в которых я был, людей, которых знал. Я не помню себя в прошлом, о чём я думал, о чём мечтал. Все мои записи в сети, мои комментарии, мои переписки удалены. И самое страшное, я даже не уверен, были ли они. Сегодня по интервидению сказали, что индивидуальная память – зло. Должна быть только коллективная, только она приведет нас к счастью и мировому господству добра. И это, как всегда меня успокоило. Меня всегда успокаивал интервизор, даже во время войны и неоинквизиции, которые впоследствии пропали и из коллективной памяти. Но я помню… Да, я помню. Или нет…?

19 ноября 2075

И вот я решил вести дневник, ведь может же быть такое, что всё подходящее всем мне не подходит? Это проявление болезни или всеобщая корректировка памяти имеет побочный эффект, в лице меня? Я – побочный эффект счастливого общества? Звучит жутко. Преступление − оставлять эти слова на бумаге. Писать можно только на своих личных страницах в государственных социальных сетях. Но какой смысл, если через неделю они будут вновь пусты? А мне нужна нить, через которую Я, смогу себя определить как Я. Не МЫ, а именно Я. Сейчас мне страшно, но одновременно с этим становится как-то легко, очень странное и новое для меня чувство. Или просто оно уже было, и я о нём забыл? Не уверен, как не уверен и во всём остальном. Может, это проявление моей свободы, именно моей? Может, именно поэтому индивидуальная свобода запретна и порицаема, она сладка и её последствия губительны для нашего общества?

20 ноября 2075

Сегодня была объявлена очередная победа − победа над одиночеством. Каждую неделю объявляют победу над чем-то или кем-то. По привычке начал ликовать вместе со всеми. Информация вызвала во мне восторг, будто диктор просто потянул за ниточку в моём теле, отвечающую за дофамин. Но стоило задать себе вопрос: «Над чем, собственно, Я одержал победу?», всё улетучилось и, что самое неприятное, оставило осадок, пустой и холодный. Ведь я никого и ничего не побеждал, я ничего не делал для этой победы, зачем её приписывают мне наравне со всеми? Может, наоборот, мой дневник – это что ни на есть проигрыш, проигрыш моему одиночеству? И если моё одиночество дало мне такой подарок в виде проявления моей личной свободы на этих страницах, может, тогда и не стоит его побеждать, если оно даёт мне эти новые ощущения? Может, следует, наоборот, сделать его своей частью, небольшой, но СВОЕЙ?

21 ноября 2075

По-моему, я понял, чего мне не хватало… МОИХ побед и МОИХ проигрышей, МОЕЙ радости и МОЕГО разочарования. Почему за столько лет я даже не пытался подумать об этом? Это же так близко, это здесь, в моих руках. Может, я сам этого не хотел? Или думал, что не хотел? Или мне подсказали как думать, чтобы не хотел? Не знаю. Но чувствую, будто ломаю стену, и потому, с какой лёгкостью она осыпается, делаю вывод не о своей силе, а о хрупкости стены. Интересно, я одинок в этом?

22 ноября 2075

С утра у меня отменное настроение. Весь день ждал встречи с дневником. Звучит странно, знаю, будто я нашёл друга, с которым могу всё обсудить, высказаться. Только получается, что этот друг – я сам, но в отличие от меня, он всё помнит и обязательно всё расскажет, без прикрас, без цензуры. Невероятно.

Очередной рабочий день не был таким обыденным и монотонным, каким был всегда. Хотя моя работа подразумевает именно такие дни. Заключается она в обработке заказов и настройке логистики, производимой нашей государственной компанией белой краски. Странно, что называют краску белой, ведь она имеет серовато-жёлтый оттенок. Десять лет назад, когда я по распределению попал на завод, она была действительно белой. Спустя уже год белый цвет был признан нежелательным, так как раздражал зрение и содержал вредные примеси, в связи с чем мы начали производить то, что производим сейчас – экологичную бело-серо-жёлтую краску. Такие дела.

Сегодня я искренне влился в коллектив, был на одной волне, как мне показалось. Может, все тоже пишут дневники? Но мои предположения скоро разрушились. Забрав документы в неработающем цеху, случайно увидел коллегу Дашу из моего отдела, сидящую за стеллажами с хламом. Она закрывала лицо руками, сдерживая рыдания и пыталась не издавать звуков, что не очень то у неё получалось. Не помню, когда последний раз видел такую реакцию у человека в реальности. Да, в шоу и сериалах по интервидению это постоянно, но там страдают только враги. Возможно, когда-то была новость о победе над страданиями? Она, увидев меня, сказала, что это просто аллергия и не стоит придавать значения. Моё обязательство − доложить руководству. Но я совершил очередное преступление и не сделал этого. Снова ощутил знакомую лёгкость. Я сделал выбор САМ, опасный выбор. Опасный потому что если узнают, что я не доложил, я могу лишиться работы, жилья и, в общем-то возможности «жить», а если бы сделал «нужный выбор», Дашу бы отправили в реабилитационный центр, и я очень редко видел людей, вернувшихся из него. Скажу честно, не знаю, почему я не донёс на неё. Может, дело в сострадании…? Вряд ли. Скорее, захотел сделать выбор, не отталкиваясь от паттерна, предложенного мне кем-то. Захотел почувствовать СВОЮ ответственность. Да! Не свою перед кем-то, а свою перед собой. Я ОТВЕТСТВЕНЕН ЗА СЕБЯ!

23 ноября 2075

Сомнения. Сомнения почти во всём.

Мы винтики огромного механизма под названием мир, а сердце мира – наше государство. Мы есть самое ценное в функционировании этого мира. Так нам говорят и говорили всегда. Опять же не уверен, сколько было это «всегда», возможно, «всегда» началось лишь пару лет назад? С одной стороны, звучит красиво и обнадеживающе, но ведь если сломался винтик, нужно просто выточить другой и поставить его на место прежнего. В механизме ничего не изменится, он продолжит свою работу, периодически перемалывая свои же детали. Получается, что наша жизнь важна, но она практически ничего не стоит и важна только пока способна двигать эту «механическую махину». Страшно. Даже не от нашей скромной роли расходников, а от того, что это принято всеми. А что если не я часть мира, а весь окружающий мир всего лишь часть меня? Ведь если меня не станет, то и мира таким, каким он был для меня, тоже не станет. Что есть мир? То, что я могу воспринять с помощью органов чувств, и мозг, интерпретировав эту информацию, выдаёт её мне, не более того. Мой мир уже изменился всего за несколько дней, что уж тогда сказать о других? О Даше? О счастливых коллегах? У нас практически одинаковые квартиры, одинаковая работа, одежда, но мир для нас, далеко не одинаков. Мир − не статичная махина, а постоянно изменяющаяся масса, которая, осмелюсь заметить, существует только в нашем сознании. Мир – вариативная галлюцинация, причём у каждого своя.

24 ноября 2075

Сегодня проснулся за столом, лёжа лицом на дневнике. Да, столько всего рождается в голове? Откуда это? Интересно, так у всех? Или только у меня? Даже не знаю, что хуже. И нет возможности у кого-то спросить, уж очень не хочется в реабилитационный центр. А может, там не так уж и плохо? Ну, если захочу проверить это, то в самую последнюю очередь.

Теперь немного проясняется, почему правительство постоянно говорит об общем, о коллективном. Они хотят многообразие наших миров подогнать под один − общий. А если быть точным − под свой. Тогда можно свой мир показывать всем, корректируя его по своему желанию, превращаясь из винтика в бога. Получается, всеобщее счастье – это счастье одного или нескольких человек, стоит лишь заставить всех поверить в это. Можно верить добровольно, можно в реб. центре. Значит, они знают про многообразие миров и вместо открытия всем этой информации предпочли воспользоваться ей иначе.

25 ноября 2075

Сегодня по интервизору объявили о начале подготовки к празднованию пятидесятилетия Вселенской Победы над врагами – силами сатаны, и воздвижении Святой Стены вокруг нашей страны. По-моему, месяц назад сообщали о подготовке к подготовке этого празднования, а ещё ранее, напоминание о скорой подготовке к подготовке… Да, я понимаю, что этот праздник для нас очень важен, и я должен его чтить. Но вновь сомнения… Это приводит к тому, что начинает казаться, будто этот праздник и есть суть нашего бытия здесь, основа нашего «МЫ». Ведь как только он заканчивается, сразу начинается новая подготовка, изменяется лишь степень интенсивности этой подготовки по ходу его приближения. Даже часть баннеров и украшений после празднования перестали снимать, но говорить об этом я могу лишь с высоты своей искалеченной памяти. И да, зачем было строить стену, если мы победили?

26 ноября 2075

Не смог смотреть интервизор. Вместо привычного успокоения начал испытывать раздражение и тревожность. То же самое с социальными сетями, ощущение то ли абсурда, то ли злой шутки. Попытался осмыслить полученную оттуда информацию − и ничего, пусто. Просто поток сплетен, обширная экспозиция грязного белья, муссирование чьей-то беспредельной глупости, тешащей моё самолюбие – моё эго, что, в общем-то не имеет для меня никакой ценности и, самое интересное − никакого ко мне отношения.

Моё новое понимание положительно или оно разрушает этот «идеальный» мир? Может, он и не идеален, если в нём есть я? Что если я не побочный эффект идеальности, как я уже писал, а «идеальность» здесь весьма сомнительный термин? Да и кто, собственно, говорил, что это идеальный мир? Я снова путаюсь. Грань, где моя фантазия становится реальностью, а реальность фантазией блекнет. Пойду прогуляюсь.

Я шёл по улице Строителей стены в направлении к центральному проспекту города – Проспекту постоянства. Город напоминал воинскую часть, в которой у генерала родился ребёнок. Дети с воздушными шариками в виде баллистических ракет, макеты танков и дальнобойных орудий, люди в бутафорской военной форме, марширующие солдаты. Все готовились к массовой эйфории. В последнее время моё восприятие серьёзно подверглось правкам. И если почти всё, на что я начал обращать внимание, не выдерживало критики, то город… Я будто начал его чувствовать. Нет, не бутафорию, которую на него нацепили, не наполняющих его людей, а сам город. Он изменился. Я чувствовал его красоту, его не зависящую от человека, силу. Город жил, хотя нет, термин жизнь, к которому мы привыкли, не удовлетворял моего ощущения к нему. Он существовал. Он связывал себя с каждым жителем, а каждого жителя друг с другом, распуская миллионы и миллионы нитей, сплетая всё воедино. Мне казалось, что любое моё действие, любая мысль создавали новые нити, вплетая меня в него, а он связывал их с нитями других по известным только ему законам. Это открытие, которому нет и, возможно, не может быть подтверждения, но я это чувствовал, я прикоснулся к городу.

27 ноября 2075

Сегодня мне приснился сон крайне неприятный, и если кто-то прочтет эти строки, сочтёт его забавным. Суть в том, что после вчерашней прогулки я, видимо переохладился и ночью у меня заложил нос. Я просыпаюсь с заложенным носом, закапываю сосудосуживающие капли и засыпаю. Потом снова просыпаюсь, закапываю и засыпаю, потом снова и снова. Так происходило, как мне показалось, огромное количество раз, и проснувшись последний раз, я понял, что все мои предыдущие пробуждения и закапывания были всего лишь сном, ведь каждый раз нос оставался заложенным. Этот неинтересный, но ОЧЕНЬ РЕАЛЬНЫЙ сон навёл меня на одну мысль:

«Обычно наши сны гипертрофированы и гиперболизированы относительно нашей реальности. И какие бы удивительные события там не происходили, после пробуждения мы четко осознаём, что это был сон. Мы к этому привыкли. Но в этот раз всё не так. Мои пробуждения были абсолютно идентичны реальным, ничто в них не выдавало сна, кроме, конечно, моего остававшегося заложенным носа. Но тогда как можно доказать, что и последнее моё пробуждение − это не продолжение сна, где я живу и пишу этот дневник? Как без фактора пробуждения я могу доказать, что я до сих пор не во сне? Понятие времени, когда мы спим, растворяется. Мы можем пережить целую цепь событий во сне за несколько секунд в реальности. Что если мы просто пребываем в тысячах самых разнообразных реальностей постоянно, а эта наша жизнь, наша реальность – всего лишь очередная фаза быстрого сна? Что если никакой ОСНОВНОЙ реальности нет, а каждая из них так или иначе равнозначны? Мы не помним бОльшую часть наших снов, не говоря уже об огромной дыре в памяти спящего, в которой мы не знаем, были ли вообще сны. Мы спим всю ночь, но после пробуждения имеем лишь малые выжимки произошедших событий, которые грезились нам. Умирая во сне, мы сразу просыпаемся в этой объективной реальности. При этом бывает, что мы опять попадаем в тот же сон, но в этот раз мы снова живы, будто нам дают новые варианты развития событий. Или это уже совсем другая реальность, визуально близкая к той, в которой мы погибли, и смерть, являясь ярким отпечатком на нашем сознании, отправляет нас в место, похожее на то, где произошло столь значимое событие. Для чего? Может, для того, чтобы мы познали смерть?».

28 ноября 2075

Я не знаю, развивается ли моя душевная болезнь или это что-то ещё? Разум мне подсказывает полагаться только на него. С одной стороны – верно, но я не очень доверяю тем, кто говорит: «Верь только мне, только я прав». Моё эго мне, кстати, говорит то же самое. Вот только разум отталкивается от известных переменных, но если некоторые переменные неизвестны, то это не значит, что их нет. И зачем тогда помимо разума у нас есть чувства и ощущения, исполняющие такие трансцендентные спектакли? И зачем сны, если наше восстановление могло бы проходить в полном забытьи? Если существует ключ, обязательно где-то должен находиться подходящий замок. В противном случае мир − это примитивный театр абсурда, чем-то похожий на тот, что показывает интервизор.

3 декабря 2075

Ничего не могу записать. Мысли сейчас настолько сумбурны, что любые попытки сложить их в нечто, имеющее хоть какой-то смысл, проваливаются.

4 декабря 2075

Пропала Даша.

5декабря 2075

На работе все ведут себя так, будто никто не пропадал, и я тоже. Я тоже веду себя так, будто никто не пропал, но она пропала, и все видят и знают, что она пропала. Теперь понимаю, что значит коллективное счастье… Коллективное счастье – страх. Я увидел его в глазах коллег. Раньше считал, что это холодность, отстранённость или равнодушие. Но нет − это страх. Я увидел то же самое и в своих глазах. Странно, что мне пришлось его увидеть, а не почувствовать. Он был глубоко скрыт. Он спрятан за десятками моих самооправданий. Его переодели и приставили к нам в виде нашего покровителя – надзирателя. Страх тоже связывает нас своей нитью, но эта не одна из тех, которые я чувствовал, это видимая чёрная искусственная нить, и она не только связывает нас друг с другом, она связывает каждого из нас, мешая двигаться, затрудняя дыхание… Она душит нас.

Никогда не думал, что может быть у Даши внутри, никогда не думал о её чувствах, о её боли. Мне она казалась таким же винтиком, как и все. Страшно осознавать, что я так мыслил, а если быть точным − не мыслил вообще. Обычная девушка, скрывавшая что-то важное, опасное для коллективного. Сколько ещё вокруг таких «обычных»? Что произошло? Почему она пропала? Уйма ответов уживается с полным неведением. Чёртов страх.

Мы все так похожи в обществе. Взирая на нас со стороны, отличия минимальны, незначительны. Всё равно, что смотреть на муравейник − будешь видеть лишь копошащуюся массу. Но каждый из нас − отдельный мир со СВОИМ счастьем, СВОИМ горем, СВОИМ опытом, это должно быть важно. Важно, чтобы общество состояло из индивидуальности, чтобы индивидуальность имела высшую ценность. Тогда каждый начнёт ценить каждого в отдельности, понимать его, сопереживать, поддерживать искренне, видя всё это в себе. Нашу индивидуальность не просто прячут, её втоптали в землю, присыпав сухой листвой и не в тайне, а так, чтобы все это видели.

6 декабря 2075

Начал замечать, что отрицаю всё приходящее извне. Чувство отдалённого спокойствия даёт мне только погружение в себя, рассмотрение и анализ своего внутреннего Я. Игры, в которые играют со мной, со всеми нами, немного немало – геноцид индивидуальности, уничтожение самости каждого отдельного человека. Рассмотрение моих снов, реальности, погружение в себя, изучение своего внутреннего мира – это защитная реакция на осознание творящегося вокруг ужаса. Потому что спрятаться негде, кроме как в себе. Теперь я уверен − о происходящем ЗНАЮТ ВСЕ. Каждый в глубине понимает этот абсурд и этот ужас, но каждый сам же, причём без своего же ведома, закрывает это понимание десятками ширм самооправданий, которые ему любезно приносят на блюде. И чем сильнее страх, тем более плотные ширмы. Это как в споре: наступает момент, когда ТВОЯ истина блекнет и близок момент, когда она может погибнуть. Ты это ещё не понимаешь, но начинаешь чувствовать, и не допуская разрушения столь ценной для тебя «правды», начинаешь язвить, перебивать, кричать и, возможно, прибегать к насилию. Фактически, ты спасаешь сам себя от истины, которая причинит тебе боль. Ложь – дьявол, нашёптывающий мантры, дающие спокойствие и лжесчастье, но берущий взамен всего лишь твою душу.

Глава 2

12 декабря 2075

За последние несколько дней вырвал и сжёг несколько страниц дневника. Пишу, злюсь, вырываю, сжигаю, снова и снова. Может, что и было интересное, но я не мог себя контролировать, к чёрту. Прогулки, компьютерные игры, сон, ничего из этого не помогало, пока не обратил внимание на один момент. Отдав очередную страницу огню, начал метаться по квартире, будто в какой-то её части мне должно было стать легче. Не стало, но… измерив в десятый, а может сотый раз расстояние от стены до стены, опустошённый и без сил сел на пол. Встать я уже не мог, да и не хотел, куда вставать? Чтобы снова ходить из угла в угол? Мой взгляд остановился на стене, украшеной тенью. Тень напоминала руку, державшую молот или нечто подобное, что в принципе, абсолютно не важно, а важно то, что, рассматривая её на протяжении неизвестного мне времени, всё остальное перестало меня тревожить. Мысли перестали насиловать мой мозг, они не исчезли, но как бы отошли на безопасное от меня расстояние. Впоследствии, я один или два раза в день начал выбирать цели для такого созерцания, иногда получалось освободить голову, иногда нет, но чем больше пробовал, тем больше было удачных попыток. Моё созерцание − наблюдение без попытки описания объекта, без анализа. Просто есть я и есть то, на что я смотрю, всё. Ничего лишнего. Моя злость и раздражительность заключили со мной мирный договор. Они до сих пор опасны и в любой момент так и норовят сделать свои партизанские вылазки, только почувствовав мою незащищённость − мою слабость. Но теперь и я не безоружен. Снова могу вести дневник.

Объявили о важном собрании на работе. Оказывается, вышел новый закон. Хех, законы неистово соревнуются с победами, но всё-таки пока уступают в количественном эквиваленте, а может, нас просто не знакомят со всем, что приняли, в отличии от побед. Нас «попросили» подписать новое положение, в связи с которым каждый житель нашей империи обязан присутствовать у интервизора во время еженедельных новостных отчётов и в моменты обращений нашего лидера, о них будет сообщаться заблаговременно. «При неисполнении закона нарушитель берёт на себя весь груз ответственности, и должен отдавать себе отчёт о последствиях». Да, так и было там написано. Подписание окончилось восторгом и бурными аплодисментами. Вот так вот. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы этот закон перешёл из статуса новый в «так было всегда»? А я уже больше недели не включал интервизор.

13 декабря 2075

На выходе из подъезда меня встретили двое людей. Представились сотрудниками отдела социального спокойствия и попросили проехать с ними. Внешне они выглядели обычно, но настолько «обычно», что обычность достаточно ярко выделяется среди общепринятой обычности.Мелькнула мысль, что им неплохо бы сменить стилиста, если, конечно, подмеченная мной особенность не являлась непосредственно целью. Я проехал. Как будто у меня был выбор? Дорога прошла в молчании. Я ничего не спрашивал, мне ничего не говорили. Никому не был интересен риторический диалог.

Отдел снаружи явно выигрывал внешним видом в сравнении с его внутренним убранством. В этом угадывался определенный стиль нашей империи, которого она придерживалась повсеместно, начиная от неплохо реставрированных фасадов домов с полуразрушенными ржавыми крышами, заканчивая радостными восторгами, скрывающими под собой клиническое безумие. Картина в целом должна выглядеть великолепно, а рассмотрение её деталей не лежит в общей повестке и, в общем-то опасно. Меня подвели к кабинету и сказали ждать. Спустя примерно два часа меня вызвали. Благо, что я воспользовался известным мне способом созерцания богатых естественными изображениями облупленных стен. Я был спокоен.

Небольшой кабинет со столом у левой стены, за которым сидел инспектор, был в стиле строгого минимализма. Стены, кстати, выкрашены той самой краской, которую мы производим. Хех. За спиной инспектора висела фотография нашего неизменного лидера, взирающего на своих подчинённых гипертрофированно добрым, но вместе с тем строгим взглядом. Выражение лица – нечто между родителем, слушающим стишок своего ребенка на утреннике, и маньяком, наблюдающим за своей жертвой, опасаясь выпустить её из вида.

На столе лежала папка, видимо с моим делом, в которую пристально смотрел инспектор. Не поднимая взгляд от папки, он сказал:

– Присаживайтесь, Александр Борисович.

Я выполнил просьбу. Повисла тишина, длящаяся примерно минуту, затем инспектор поднял на меня глаза и спросил:

– Как вы себя чувствуете? У вас всё хорошо?

– Всё хорошо, – ответил я.

– Хочу вас предупредить, от искренности ваших ответов будет зависеть ваше дальнейшее благополучие, – спокойно продолжил он и посмотрел на меня. Я молчал.

– Давайте ещё раз. Как себя чувствуете? У вас все хорошо?

– Хорошо себя чувствую. У меня всё хорошо. Как у всех.

– А как у всех? – спросил он, сделав пометку в папке.

– У всех, наверно, так же как у меня.

– Наверно?

– Исходя из внешнего вида, который я могу наблюдать, видимых проблем нет.

– Хорошо, – сказал он, сделав пометку. – Вам знакома Дарья Салтова?

– Да. Это моя коллега.

– Вы не замечали никаких странностей в её поведении?

– Нет.

– Может, замкнутость? Агрессия? Подавленность? Может, признаки истерики, слёзы? Вы не торопитесь, подумайте.

– Слёзы были, но она сказала, это аллергия.

– Почему не доложили руководству?

– Ну, она сказала эт…

– Вы знаете, что обязаны докладывать о любых отклонениях! – перебил он, при этом сохраняя полное спокойствие.

– Посчитал это незначительным.

– Незначительным… – тихо проговорил он, продолжая делать пометки.

– Что-то случилось?

– У Дарьи острый параноидальный психоз, и вы своим безответственным отношением подвергли опасности окружающих вас людей и саму Дарью, и теперь она в весьма скверном положении. Если бы вы были внимательны, возможно, всё бы обошлось гораздо благополучнее.

– Она выздоровеет?

– В наших реабилитационных центрах лучшие врачи в мире, но в таких случаях, скажу вам честно, шансов почти нет.

Мне стало не по себе, по спине пробежал холод, я вспотел, а руки начали подрагивать. Зажав их между ногами, я попытался успокоиться. Но по взгляду инспектора понял, что он видит мою нервозность.

– Поговорим о вас. У нас есть данные, что в последнее время вы перестали смотреть интервизор. Не так ли?

– Да, всё верно.

– С чем это связано?

– Ды как-то не хотелось, нравится быть в тишине. А разве запрещено не смотреть?

– Не запрещено. Но вам ли мне говорить, что указ Министерства социального спокойствия гласит: «Ежедневный просмотр интервизора благотворно влияет на психологическое здоровье граждан и существенно снижает риск психозов». Вы не кажетесь мне безответственным гражданином. Судя по вашему делу, у вас нет негативных прецедентов и психических отклонений. Но ведь всё может измениться, не так ли? Или уже? – сверля меня глазами, спросил он.

– Нет, у меня всё хорошо.

– Надеюсь, историй, как с Дарьей, больше не повторится. Не разочаровывайте нас и свою страну.

– Хорошо.

– Можете быть свободны, – сказал он и указал ручкой на дверь.

Я вышел из кабинета с крайне неприятным осадком: руки продолжали дрожать, футболка пропиталась потом, а в ногах было ощущение длительной поездки. Откуда они могли знать, что я не смотрю интервизор? Домой я решил пойти пешком, надеясь, что свежий зимний воздух вернёт меня в более-менее нормальное состояние.

Город был облачён в сюрреалистичный наряд, будто сумасшедший нарядился для своего трансцендентального путешествия в придуманный им мир с известными только ему правилами. Люди сновали вокруг, выполняя действия для неподвластной здравому уму цели. Каждый мой шаг заканчивался надеждой, что следующего не будет, и я открою глаза, лёжа в своей постели. Но шаг за шагом ничего не происходило, я не просыпался. Как оказалось так, что я оказался здесь чужим? Почему? Может, родился не в то время или не в том месте? Что это, шутка или проверка на прочность? Если нашей общей идеей оказалась облачённая в наряд правды ложь, то может, за стеной нет кромешного ужаса и не воют демонические псы на улицах? Может, всепоглощающее царство сатаны – это тоже ложь? Но как преодолеть стену? Как узнать? Я познал, что значит быть частью богохранимого государства. Теперь я хочу познать разницу. Я хочу сделать ВЫБОР, которого меня лишают. И если там тоже ложь, то, возможно, стоит закончить этот проклятый спектакль.

В чём вообще смысл всего? В чём смысл моей жизни или жизни в целом? В душе или в беге за жизнью? Если наша вселенная конечна и всё рано или поздно закончится: планеты, звёзды, галактики и вселенная придут к своему логическому концу, то смысл кроется в том, что этого конца не имеет, в том, что кроется внутри нас, будь это душа, или сознание, или ещё что-то, что продолжит «существовать» после нашей физической смерти. В таком случае нужно полагаться исключительно на наши чувства и ощущения, дабы сохранить это вечное в чистоте. Парадокс в недоказуемости этого смысла, ведь сделав выбор в эту сторону, в случае ошибки, всё это может оказаться полной ерундой. Если же вселенная бесконечна и смерть всего будет неизменно сопровождаться рождением, то смысл кроется в постоянном беге за жизнью, попытке успеть сбежать с умирающей планеты на способную ещё функционировать и дарить жизнь, или с умирающей звёздной системы, или с умирающей галактики в пока ещё живую. Постоянный бег. Но факт в том, что в случае второго варианта, вечное в нём так же возможно и смысл может быть двойственен. А вот в случае с первым вариантом, бег ни к чему не приведёт. И чем мне могут помочь сейчас эти абстракции?

Но вот мой дом, моя квартира, моя серо-жёлто-белая краска повсюду, и мой спаситель – мой дневник. Открыв его, я потерял дар речи и онемел. На меня смотрела запись, которую я не делал:

«Привет! Я знаю, что ты не смотришь интервизор, я знаю, что ты начал что-то понимать, то, что не схоже с общей повесткой, я тоже. Нужно встретиться. Завтра, на улице Новичкова, 146, в 16:00, у памятника Архангела Освободителя.

П.С. И самое главное, когда твой интервизор будет выключен от питания, подойди к нему, сзади увидишь две защёлки, аккуратно открой их, сними крышку и положи туда свой дневник, делай это каждый раз, когда будешь выходить из дома. Счастливчик!».

14 декабря 2075

Идти или не идти вот в чём вопрос? Спросил бы я себя раньше, но сейчас это лишь риторическое словоблудие. Стоило мне открыться самому себе, как мир, не мешкая, сразу же начал открываться в ответ, показывая новые двери, так и предлагающие потянуть за ручку. Страшно ли мне? Да! Почему же я так однозначно принял решение идти? Ведь я мог забыть всё, как «страшный» сон, включить интервизор и слиться в групповой эйфории с оргазмирующим окружением? Всё просто – эйфория сняла маску, и если мне самовольно нацепить её назад, то вид будет комичен и небрежен, так как из под криво одетой статической мимики «счастья», будет торчать смердящее, разлагающееся, покрытое серо-жёлто-белым гноем лицо живого трупа, который, распластав руки, приглашает меня в свои объятия.

В волнительном предвкушении я отправился на встречу. Вариации развития событий прыгали от встречи, которая может открыть для меня новые грани этого мира в лице единомышленника, до немедленной отправки в реабилитационный центр. Я был твёрд, но дрожащие руки не воспринимали эту твёрдость. Всё происходило наплывом, слишком быстро для того, чтобы ментальная часть синхронизировалась с физической.

Рядом с памятником сновало туда-сюда большое количество народа, гремела патриотическая музыка. Странное место для подобных встреч. Я простоял с полчаса и уже практически потерял надежду. Может, что-то случилось? Или это была своего рода проверка? Как вдруг услышал со спины:

– Привет!

Я обернулся и мгновенно попал в объятия кого-то даже не успев его рассмотреть.

– Эмм… Привет! Странный способ приветствия для первой встречи, – сказал я.

– Пошли, присядем вон туда! – ответила моя новая знакомая, указав на свободную лавочку. Я согласился.

– Почему здесь? Так много народа, как мы сможем поговорить? Плюс эта музыка… – непонимающе спросил я.

− Поверь, это отличное место. Дальше, делай как я скажу.

− Ок!

– У тебя в кармане есть две «таблетки», только не лезь туда резко, не суетись, одна из них − микронаушник, другая − микрофон. Сначала аккуратно достань ту, что побольше, и вставь себе в ухо, якобы хочешь его почесать. Ничего не спрашивай, просто сделай, как я говорю.

Я положил руку в карман и действительно нащупал два предмета, напоминавших небольшие таблетки. Взяв бОльшую, я в точности выполнил просьбу новой знакомой. Это не вызвало у меня никаких затруднений, наушник легко провалился внутрь уха.

– Так, теперь на второй таблетке есть кнопка, нажми её и подержи несколько секунд, не доставая из кармана. Ты сразу поймёшь, когда микрофон включится, будет слегка неприятно.

Звук от включения был резким, наушник внутри меня разразился несколькими громкими высокочастотными сигналами, напоминающими гудок в телефонной трубке, только гораздо «тоньше».

– Есть, – сказал я, немного изменившись в лице от неприятного звука.

– А теперь аккуратно прицепи его спереди под воротник куртки, будто его поправляешь.

Я выполнил все манипуляции с той же лёгкостью, что и с наушником.

– А вот теперь мы можем говорить, – сказала она.

– Ого! – воскликнул я. Наши голоса звучали громко и отчётливо, хотя говорили мы достаточно тихо, и громыхающая вокруг музыка уже не создавала проблем.

– У тебя, вероятно, много вопросов?

– Для начала…кто ты?

– Юля. Как зовут тебя, я знаю, не утруждайся.

− Откуда?

− Мы работаем на одном предприятии.

− Странно, я тебя никогда не видел.

− Я из отдела поставок сырья, мы находимся в соседнем здании, но не удивительно, что ты меня не видел, наши отделы почти не соприкасаются.

− Это, конечно, здорово, но как ты попала ко мне домой? Откуда знаешь, что я не смотрю ИВ? И с чего ты решила, что я «начал что-то понимать»? Что ты вообще понимаешь под этим «что-то»?

− Ой, да ладно! Твоё присутствие здесь уже говорит о том, что я попала в цель. − Не уверен, в цель или не в цель, но как минимум, ко мне домой.

− У меня хобби, я занимаюсь всякими гаджетами, электронными штучками, какие только могу найти, в основном из прошлого, нынешние никуда не годятся. В ранних моделях использовались процессоры, производимые за стеной, современные полностью производят у нас и они пока не могут конкурировать с застенными. Да, это, мягко говоря, незаконно, но и твой дневничок не вписывается в общую повестку.

− Ок, и?

− И я могу попасть к кому угодно домой, у современных цифровых ключей прискорбнейшая защита.

− Но попала ко мне!

− Ты не смотришь ИВ и ещё жив. Решила спасти тебе жизнь.

− Не смотреть не запрещено

− Хех, именно поэтому ты был в отделе? − иронично спросила она.

− Не только.

− Поверь, это была главная причина. Всех сначала вызывают на профилактическую беседу, а потом отвозят в известном направлении. Продолжишь не смотреть − уедешь через неделю.

− Откуда они знают, что я не смотрю?

− Глупый вопрос.

− Они что, следят за каждым ИВ?

− Да, в базе соц. спокойствия отображается активность всех ИВ, более того, в каждом ИВ − камера и микрофон. Тебя ещё и слушали и видели, − улыбаясь, сказала она. Услышав это, я заёрзал на лавочке. − Не паникуй. Тебе повезло, что твой стол, где ты пишешь свои записи, не попадает под камеру, а вслух ты ничего не говорил.

− А ты-то откуда знаешь?

− Оттуда же, откуда и попала к тебе домой. У них, видимо, кадровый голод или отсутствие прецедентов, не знаю, но защиту сейчас обойти несложно. Вероятно, уже много лет никто не пробовал.

− Сюр какой-то. Может, ты тоже из отдела соц. спокойствия, а это продолжение профилактической беседы?

− Может! Сомнения − не такая уж плохая черта, − сказала она и подмигнула.

− Ты читала мой дневник? − спросил я с раздражением.

− Читала. Но хватит уже инфантильности. У меня для тебя ещё подарок.

− Какой? − спросил я, резко сменив раздражение на интерес. Удивительно.

− Уже подарила. Установила на твой ИВ «маячок», теперь можешь смело не смотреть, в базе он будет активен.

− Круглые сутки?

− Господи боже мой! Нет, конечно. Пришёл домой, включил ИВ − «маячок» сработает, но ИВ останется выключенным, а в базе будет отображён как включённый, выключил ИВ − «маячок» выключится. Но это не значит, что микрофон и камеры в ИВ будут неактивны. Будь осторожен.

− Зачем тебе это?

− Зачем? А каково тебе, когда не с кем поговорить? Как ты там писал: «...проигрыш моему одиночеству...», за последние несколько лет ты единственный, кто умудрился не поговорить о своих мыслях с кем-то перед ИВ. Я убила двух зайцев: спасла тебя от реб. центра, а себя от скуки.

− Весьма прямолинейно.

− Это всё? − спросила она, сверля меня глазами. Я немного замялся. Посмотрел на неё и ответил:

− Нет... Спасибо тебе! Так-то мне тоже не очень.

− Ну вот и отлично! − воскликнула она.

− И сколько лет ты в таком щекотливом положении? Я имею в виду, в стороне от коллективного.

− Лет пять, наверно, может, больше.

− Ого. Как ты с ума не сошла?

− Это не так уж трудно, сложно только в начале, тебя переполняет злость, постоянная раздражительность, ну, ты и сам знаешь. Потом просто принимаешь всё как есть, погружаешься в занятие, которое тебя отвлекает, и этот всеобщий коллективизм как-то перестаёт дёргать тебя за струнки. А как у тебя было? Я имею в виду, до дневника. Как ты пришёл к тому, что надо писать?

− Про пробелы в памяти, я думаю, ты и так прочитала. А вот что касается того, что меня привело к осознанию важности этих пробелов… Хм… Это было задолго до дневника… Я думаю ощущение, что всё СЛИШКОМ!

− Слишком?

− Ну, всё слишком хорошо, слишком правильно, слишком понятно. Мы все слишком счастливые, враги слишком злые. Всё слишком приторно, − сказал я, воспроизводя в памяти свои ощущения. − Началось всё с далёкого вкуса этой приторности. Сложно объяснить. Будто тебя с завязанными глазами ведут по тропе абсолютной истинности, не давая ни на секунду ни остановиться, ни сделать шаг в сторону. И вот, возможно, первые позывы были, когда я начал замечать, что даже сам не задумываюсь об остановке или о том, чтобы приподнять повязку. Зачем, ведь всё известно, всё понятно, повсюду победы, бесконечно льющийся божественный эмоциональный нектар. Тогда и начали появляться далёкие признаки тревожности, их легко смазывал ИВ, но они повторялись. Похоже, на воду в кастрюле на медленном огне, пузырёк за пузырьком. А у тебя? − подводя итог, спросил я.

− У меня проще. Родителей забрали в реб. центр шесть лет назад.

− За что?

− Острый параноидальный психоз! Всем ставят один диагноз, разница лишь в первых двух словах. При просто − психоз, есть вариант выжить, − начала Юля, смотря на свои руки, двигая ногтём большого пальца, по краю ногтя указательного. − Долго ездила на допросы, потом отстали. Но я и ничего не знала, родители меня не посвящали в свои мысли. Потом жила с дедушкой, он, кстати, чтобы как-то меня отвлечь, научил разбираться в электронике, − продолжала она, посмотрела на меня и слегка улыбнулась. − Перестала смотреть ИВ. Тогда и придумала решение с «маячком», дедушка говорил, что выключать ИВ нельзя, хотя сам терпеть его не мог, а меня это не устраивало. Позже поняла, почему нельзя. После отказа от ИВ вообще живёшь как в похмелье. В тот период сомнения сменялись злостью и наоборот, мне хотелось уничтожить все ИВ или всех его зрителей за их равнодушие, за их глупость.

− И как?

− Передумала.

− Почему?

− Потому что поняла, что ИВ − не причина царящего в обществе коллективного безумия, а упоение безумием − причина ИВ. Мгновенное уничтожение интервещания приведёт к насилию, а от насилия остаётся считать дни до создания нового, аналогичного ИВ. Обманутые начнут искать виновных в среде сограждан, соседей и даже в своих семьях. Создастся идеальная эмоциональная почва для построения новой лжи.

− Но должен же быть выход?

− Должен. Абстрактно, это выработка иммунитета, практически, я не биохимик, я не знаю, как его выработать.

− У нас же получилось, и мы не знаем, сколько ещё таких? У скольких ещё стоят маячки, у скольких ИВ включён в другой комнате?

− Ещё не известно, что у нас получилось. Может, мы тоже «на карандаше», только у выше стоящих отделов, о которых мы ничего не слышали, может, мы всего лишь часть игры?

− Может, но пока есть что есть. Нельзя же, видя и осознавая зло, ничего не делать? Мы тогда просто становимся его частью.

− Зло − основа мира, на нём строится наше обучение, развитие, да и в принципе, наше существование.

− Чего? − спросил я с недоумением.

− Любое, абсолютно любое твоё действие − это противовес страданию, а тождественность страдания − это зло, просто в большей или меньшей степени, зло без страдания не было бы злом, − начала Юля, скромно жестикулируя. − Начиная от утреннего пробуждения или желания почесать комариный укус до создания благотворительного фонда или политической партии. Если ты не захочешь вставать утром, то избыточное лежание начнёт приносить тебе страдания, и ты встанешь, если не почешешь укус, он будет чесаться, принося тебе страдания, даже если ты сделаешь выбор − не чесать укус, то эта мотивация говорит о том, что почесав, в перспективе он будет чесаться ещё сильнее, что приведёт к более интенсивному страданию. Твой поход на работу − это противовес страданию, которое принесёт голод. С благотворительным фондом и так понятно, политическая партия − это противовес несправедливости, несущей зло. Но власть, дарованная политикой, начинающаяся справедливыми возгласами, всегда заканчивалась тьмой. И так далее.

− Так ты предлагаешь ничего не делать?

− Нет, я просто не знаю, ЧТО делать! То, что приходит в голову, может только увеличить зло, мутирующее за хлопнувшей дверью доброты.

− Значит, всё-таки нужно найти иммунитет, ну, то есть заставить его вырабатываться.

− Опять же, возможно, такие как мы − это и есть клетки иммунитета, и мы можем существовать до тех пор, пока раковая опухоль нас не уничтожит, или продолжим жить если она отступит. Но от этого мне как-то не легче. Всё опять скатывается к парадигме борьбы. Я хочу жить, побеждая свои маленькие страдания, а не тонуть в гнойной ране, захлёбываясь и призывая на помощь антибиотики. Если зло принимает массовые масштабы, значит, оно одобряемо большинством, не важно, с осознанным потаканием, заблуждением или обманом. Зло должно питаться, ему нужен корм. Больше корма − больше зло.

− Хм… как минимум, не давать ему питание в лице нас, наших поступков…

− Как минимум, хотя, может, это и есть необходимый максимум?

− А, может, ты и права. Болезнь уже неизлечима, и мы − последний иммунный отклик в пронизанном метастазами организме. Мы − последняя игра его агонии, − глядя себе под ноги, сказал я.

− Или Уроборос сам закончит начатое! − ехидно ответила Юля.

Глава 3

15 декабря 2075

Каков выход? Что делать дальше? Как смотреть в лица коллег, при этом сохраняя на своём маску общности? Получается, чтобы сохранить свою безопасность, мне придётся зеркально лгать. Тогда чем я отличаюсь от архитекторов современного мира? Они создали правила, принудив всех им следовать. И всё, что сделал я − просто встал в полярную стойку, тогда и у меня, и у них один предводитель – ложь. Каждый из нас лжёт для своей безопасности. Это новая ступень человечества или последний шаг перед падением в бездну? Если всё так, как оно есть, значит, никаких других вариантов не было, любой путь, так или иначе, привёл бы сюда. Бесконечные революции ни к чему не приводили, точнее, привели сюда, значит, это банальные обезболивающие, временно снимающие симптоматику, а болезнь прогрессирует. Но это бессмысленные рассуждения, что мне до них? Люди так нехотя делают шаги навстречу свободе и так легко надевают оковы рабства, стоит изменить слово рабство на патриотизм, идея или статус, и скорость одевания оков ошеломляет. С другой стороны, что есть для меня свобода? Говорить то, что я хочу? Зачем, кому? Делать то, что я хочу? Я и так могу делать, что хочу, вопрос лишь в том, чего я действительно хочу? По факту, свобода сводится к тому, чтобы, видя несправедливость, громогласно указать на неё, порицая творящего её. Но тогда зачем это МНЕ? Спасти мир? Я и себя не могу спасти.

Мне начинает казаться, что чем быстрее будешь бежать за свободой, счастьем или за любовью, тем с большей вероятностью без этого останешься. Может, где-то в этом и кроется смысл, где-то в этом и кроются правила игры этого мира? Не знаю.

16 декабря 2075

Сегодня снова встреча с Юлей. Мне нужна помощь. Помощь в восприятии действительности, существование между реабилитационным центром и ложью. Именно об этом хотелось бы поговорить с ней. Значит ли для неё ложь, что значит для меня? Главное, что я могу поговорить, такая мелочь – поговорить, но такая важная заплатка на одной из самых больших моих дыр.

Мы встретились там же, но решив в этот раз пройтись по улицам нашего прекрасного города. Никакой конспирологии, просто так хотелось. Я был знаком с Юлей всего день. Но внутри уже разгоралась необходимость общения с ней. Всеобщее зло научило меня доверию, показало его ценность. Вот такая страшная диалектика.

− Нам придётся лгать, исчерпывая правду друг другу. Другим придётся лгать, − сказал я, проходя мимо витрины электроники, пестрящей самыми новыми интервизорами невероятных размеров.

− Не придётся, − легко ответила она.

− Ликование на празднике, аплодисменты очередному закону, всеобщий восторг еженедельной победе… Находясь в коллективе, изображать экстаз, разве это не ложь? − возбуждённо спросил я.

− Ещё какая!

− Я тебя совсем не понимаю.

− Я тоже думала об этом, страдала. Я ненавижу ложь.

− Выход? − спросил я.

− Выход в принятии. Принятие всего таким, какое оно есть: зла, людей, ситуации. Принятии себя.

− Теоретически понимаю, но что делать?

− Прими ликующих такими, какими они есть, некоторые из них действительно рады, раздели не причину радости, а саму радость. Пойми, прямо сейчас умирают, страдая или быстро, насильственно или от болезней, тысячи человек. Прямо сейчас для кого-то рушится целый мир, прямо сейчас обманутых лишают жилья, денег, еды. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Зная это − в петлю? − посмотрев на меня, сказала Юля. − Мир есть зло, постоянное, дышащее. Оно изощрённо будет тянуть тебя к себе, обнажая своё тело, прибегая к самым разнообразным манипуляциям, лишь бы ты коснулся его. Мир есть борьба, проходящая главным образом внутри нас. Ты очень хорошо писал про вариативную галлюцинацию.

− Разве это не равнодушие?

− Равнодушие − это победа зла. Равнодушие − это внутреннее страдание, это ложь самому себе или душевная болезнь. Принятие же − это твоя внутренняя правда. Мы все умрём, разве это повод судорожно бежать от смерти, лишая себя разума? Или выход в том, чтобы всё-таки ещё жить, пока жизнь дала тебе такую возможность. Один исход и два полярных варианта пути к неизбежному.

− Но если увидев, например, насилие на улице, разве не стоит помочь жертве?

− Ещё как стоит.

− Я опять не пойму.

− Дело в том, что в этом конкретном варианте ты можешь спасти жизнь даже ценой собственной, это в твоих силах, это твоя внутренняя правда, это твоя истина. А страдая во время всеобщей радости или хватая и тряся всех за плечи с криком: «Это всё ложь!», ты ровным счётом ничего не добьёшься, кроме непонимания, порицания и возможной надписи в твоём деле: «Острый параноидальный психоз». Да и если рассмотреть мотивации в этих конкретных примерах, они абсолютно разные: в первом случае − эмпатия, во втором − доказательство своей правоты и превосходства посредством своего эго.

− Это выход?

− Ну, как минимум одна из дверей.

− Я попробую.

− Будет сложно. Ну и самое главное, вся твоя борьба: терзания и принятия, зло, добро и любовь − всего лишь фантазия твоего внутреннего Я.

− Контрольный выстрел!

− Я перефразировала твои же слова, − ответила Юля, и мы, подойдя к набережной, решили оставить диалог, и залипли на ледяную гладь реки, вдыхая свежий морозный воздух родного города.

17 декабря 2075

Сложно понять, принимаю ли я мир или прячусь от него, изощрённо прячусь? Ширма многоликой лжи или ясное видение? Окончательный отказ от ИВ возвращает воспоминания: о войне, точнее, о многих прошедших войнах, выпавших на время моего скромного существования здесь. Мне казалось, что была всего одна − масштабная десатанизация нашей территории, хотя вернувшиеся солдаты рассказывали, что воевали за стеной, впрочем, после они пропали, уехали на лечение посттравматического психоза. О последующей неоинквизиции − гонениях и уничтожении остатков сторонников сатаны, являвшихся нашими согражданами, одурманенными влиянием тёмных сил. Такие дела. Я вспоминаю о родителях, оставивших меня на воспитание ГОВЮПу(Государственный Отдел по Воспитанию Юных Патриотов) и уехавших строить какой-то грандиозный проект особой важности, они так и не вернулись, а после выпуска я уже не помнил, были ли у меня родители. ИВ вытеснял воспоминания постоянным потоком информации, короткой и быстроусвояемой. Затем вытеснял свою же старую информацию новой. А запрет на её хранение внёс финальный штрих в мою память. Жизнь напоминала нахождение в поезде у окна, который куда-то несётся, оставляя тебе линию пейзажа. Нет ни станций, ни возможности сойти на время. Интересно, а раньше было можно? Не удивлюсь, что раньше эта возможность была, а может, эта возможность была всего лишь возможностью, иллюзией остановки, каждый думал, что может сойти, остановиться на время, но делать это ему было незачем, ведь движение удовлетворяло его потребности, а иллюзия возможности давала ощущение контроля над происходящим. Со временем эта иллюзия стала рудиментом и впоследствии просто пропала за ненадобностью. Мы тихо сидим и смотрим в окно, а поезд просто несётся вдаль, рассекая воздух, наверно, даже машинист не знает пункта назначения, а может, и знает, но каждый раз проезжает мимо, ведь когда мы приедем, он станет таким же, как и мы − всего лишь прибывшим.

18 декабря 2075

Проспект Постоянства, фонтан, Юля. Увидел её ждущей меня. Она, как ни в чём ни бывало, улыбалась, спокойно пинала камушки в видимую только ей мишень. Каждый раз промахиваясь, смешно сокрушалась, топая ногой, но стоило попасть, замирала и затем продолжала повторять свой забавный алгоритм. Я застыл. Мне было приятно наблюдать за ней. Мои вопросы, мои проблемы, казавшиеся неразрешимыми − в этот момент рухнули. Пожирающий меня мир отступил перед человеком, пинающим камешки. Сотни тысяч разрушенных судеб, бесконечная череда насилия, жажда власти, угнетение, подчинение – ничто, перед искренним счастьем всего лишь одного человека, которому ты можешь доверять. Я осознал, что где-то в этом кроется настоящая сила – великая и по-настоящему непобедимая. Вечная сила. Которая спрятана глубоко в нас и независимо, хотим мы этого или нет, тащит нас через бесконечную череду жизней от начала и до конца и от конца к началу, не прерываясь ни на мгновенье. Дыхание жизни, суть жизни, смысл жизни − в этой маленькой игре. Я сделал шаг, потом ещё и так, пока не приблизился к ней.

– О! Привет! – сказала она, увидев меня.

– Привет! – ответил я.

– У тебя лицо, как будто ты видео с котятами смотрел.

– Я размышлял, пока шёл сюда.

– О чём?

– О том, что действительно важно для меня.

– И что действительно важно для тебя? – спросила она.

– Эм-м, ну, это сложно объяснить, – сказал я немного растерянно.

– А ты попробуй. Я не такая уж и глупая, наверно, – с лёгкой иронией сказала Юля.

– Знаешь, ещё десять минут назад я не знал, что делать дальше, как жить с тем пониманием мира, который у меня есть. А теперь…

– Что? – рассматривая моё лицо, спросила она. Я попытался собраться с мыслями, чтобы объяснить, и это вылилось в непродолжительное молчание. – Ну, а теперь что? – улыбаясь, повторила Юля.

– В общем, можешь посчитать меня психом, но все мои вопросы исчезли, не сказать, чтобы я получил на них ответ – нет, ну или получил – не знаю. Кхм-кхм… В общем, когда я сюда пришел, то увидел, как ты пинаешь камушки, целясь в какую-то, видимую только тебе мишень. Я увидел… мне показалось, что в этот момент ты была счастлива. Ты так была поглощена этим нехитрым занятием. И вот я смотрел на это и понял… Все те вещи, о которых я хотел поговорить с тобой: общество, политика, войны, жизнь с пониманием этого, для меня показались незначительными. Я был счастлив только от того, что видел, как счастлив человек, которому я могу доверять. Единственный в мире человек, которому я могу доверять. Вот.

– Ты думаешь, я совсем с ума сошла, что ли? – сурово спросила она, нахмурив лицо.

– Э-э-э. Нет, что ты! – опешил я. Она молчала и продолжала смотреть на меня, а потом ответила:

– Я пинала камешки во-о-он в тот промежуток между двух теней фонарных столбов! Видишь?

Я стоял с открытым ртом и кивнул.

– А ты говоришь, что это видно только мне, – сказала Юля, и улыбка плавно начала расползаться у неё на лице. Я начал медленно отходить от ступора и спустя мгновение нас поглотил приступ смеха. Мы смахивали слезы, делали серьезные лица, но потом опять всё повторялось.

Мы провели весь день вместе − лучший день в моей жизни.

19 декабря 2075

Знание − первый шаг к одиночеству. Одиночество − первый шаг к истинному доверию. Доверие − первый шаг к любви…

25 декабря 2075

Проснувшись сегодня – понял, что больше не испытываю острой потребности в дневнике. Я могу доверять не только своему бумажному другу, я могу доверять человеку. Я всё ещё одинок, но теперь со мной могут разделить моё одиночество. Мне все ещё страшно, мир вокруг – всё так же жесток, люди такие же соучастники зла, как и вчера, такие же, как я. Я принял это зло, знаю, что не буду его множить, не буду соприкасаться с ним вне себя, раздирая эту гниющую рану. Мы все хотим быть счастливы, доверяя всему, что может нам подарить хотя бы его иллюзию. Цепляясь за неё, мы несём страдания и смерть вокруг, даже не подозревая об этом, чувствуя свою непорочность и правоту. Мы здесь, сходящие с ума и ждущие покорно своей участи. Боль мира становится сильнее и остаётся надеяться лишь на то, что любая боль имеет свой предел, при пересечении которого всё утихнет.

Эпилог

26 декабря 2075. День Вселенского Праздника. Рано утром раздался стук в дверь. Сотрудники отдела социального спокойствия вошли в мой дом и заставили проехать с ними. Мы ехали долго, не в отдел, куда-то далеко за пределы города. Подъехав к территории, окружённой высоким забором, нас пропустили через КПП. Меня вывели из машины и сопроводили к центральному зданию, надпись на фасаде которого гласила: «Реабилитационный центр», а немного ниже буквами поменьше: «Лечение освобождает». Войдя внутрь, меня повели через длинные запутанные коридоры, пока мы не достигли кабинета с надписью: «Интенсивная терапия». Внутри всё было ослепительно белым, именно белым. Меня посадили в кресло, напоминающее стоматологическое: руки, ноги и голову пристегнули ремнями. Никто ничего не говорил. Я не сопротивлялся. Через примерно минуту в кабинет привели Юлю, посадив в такое же кресло рядом с моим. Я не мог… Я ничего не мог… Я, который жил в моем теле, резал свою кожу и вопил, срываясь на осипший хрип. Он резал себя, резал безжалостно, углубляя нож в плоть с каждым новым движением, затем, отделяя слой за слоем кожу клал себе в рот и жевал, прерывая это истошным криком, разбрызгивая повсюду кровь вперемешку со слюной. Вот она, настоящая боль, несравнимая ни с какими мучениями, страшная, чёрная, опустошающая… Затем вошли ещё трое людей в белых халатах. Сопровождавших меня и Юлю сотрудников попросили выйти. Озноб. Страх.

– В соответствии с приказом номер десять тысяч двести семьдесят три − о принудительном лечении больных острым параноидальным психозом, подвергающих опасности окружающих граждан, вам вводится препарат для купирования симптоматики болезни – ««Благо В» тысяча девятьсот восемьдесят четыре» – сказал один из людей в халатах.

– Можно просьбу? Всего одну! – попросил я. Они переглянулись, и тот, что держал шприц, кивнул мне.

– Разрешите взять за руку Юлю!

Повисла тишина. После один из врачей, вновь посмотрев на коллег, кивнул им. Мне и Юле освободили руки, так, чтобы мы могли взять друг друга. Я почувствовал её тепло, это было всё, всё, что я хотел в этот момент… Лёгкий укол. Цвета. Тишина.

Я – ты. Я – они. Я – все. Я есть всё, что я знал и всё, чего не знал. Я – часть, и я – всё, что из частей. Я – мир.

Конец.