Анна прощается с детством

Глава 1

— Получается, мы теперь настоящие йоги! — восторженно сказала Анна. Это было похоже на утреннее пробуждение, только с той разницей, что тело уже было бодрым, а просыпался лишь ум. Даже не просыпался, а расправлялся, как воздушный шар, нагнетаемый горячим воздухом. Ощущение было очень необычным.

Наверное, думала она, хотя бы раз это испытывает каждый, только, как правило, на это уходит вся жизнь. На таком длинном промежутке заметить движение сложно, как неподвижна для глаза стрелка часов. А йоги это переживают после каждой медитации.

Ариэль спрятал в карман телефон и усмехнулся.

— Не думаю, — сказал он. — Очень может быть, что после этого мы и ищущими перестали быть, йогинами, то есть. В эти чертоги не принято входить так скоро и так нагло.

— Хочешь сказать, прогнать могут?

Анна выпрямила ноги. Они уже почти не затекали. А еще не верила, что настолько неудобная на вид поза лотоса может быть комфортной.

— Прогонять нас оттуда некому. Это не духовная практика, а психическая. Представь себе, что настоящие йоги во время медитаций видят картины Дали, с великим множеством деталей, зачастую даже лишних. От этого никуда не деться, поскольку это наслоения веков и тысячелетий упорных поисков; так, и не иначе, выглядит Путь, начатый Буддой Дипанкарой или кем там. Мы же увидели простой карандашный эскиз. Мы не были отягощены всем этим багажом. Посмотрели на чистый разум сбоку и ушли поскорее.

— Почему поскорее? Там опасно?

— Там не следует шататься, с делом или без. Доводилось видеть, так сказать, заблудившихся. То еще зрелище. Не хотелось бы самому там встрять.

Они познакомились несколько недель назад на групповых занятиях хатха-йогой. Той, как казалось Ариэлю, её шарлатанской вариацией, что за небольшую цену обещает ноющие на погоду колени и расшатанные от самовнушения нервы (как правило, местный «свами» охотно может поделиться контактами проверенного психотерапевта; в отлаженной схеме отрабатывались все фазы цикла).

Ариэлю было нужно конкретное, осязаемое и телесное: научиться позе лотоса. Чего на этих занятиях искала Анна, она сказать не могла.

Два раза в неделю участники этого сомнительного культа (их было человек десять) собирались в небольшом, обитом поролоновыми панелями, помещении, раскатывали спортивные коврики и, под руководством наставника с мощным именем Анри Аврелиан, приступали к занятиям.

Наставник Ариэлю понравился. Он не называл себя свами или ламой, на первом же занятии сходу развенчал распространенное заблуждение по поводу термина «карма», и этим немедленно завоевал всеобщее уважение. По буддистскому чину он был гуру. У него не хватало половины легкого. Первые три недели они занимались сплошной гимнастикой, ни о каких духовных практиках речь не шла. В начале и конце занятия гуру рассказывал им какую-нибудь историю или занятный буддистский факт, стараясь, чтобы это не превращалось в лекции или проповеди. Он подчеркнул, что от них не требуется принимать буддизм или, Боже упаси (тихие смешки), кришнаизм, но для расширения кругозора и лучшего понимания происходящего это было полезно. В конце концов, добавил он, если атеист зайдет в лютеранскую церковь, посидит там немного на старой полированной лавке и поразмыслит о своей жизни, то пользы в этом будет больше, чем если б он этого не делал. Так и тут.

Ариэль был хитрый, он знал, что задача хатха-йоги — подготовка тела к длительным медитациям, чтобы многочасовые и даже многодневные созерцания и концентрации, называемые дхьянами или джанами, не прерывались и не омрачались неприятными ощущениями в теле. Но переход из количественной хатха-йоги в качественную раджа-йогу его не интересовал. Точнее, интересовал, но в другом разрезе. Он не собирался тратить всю жизнь на... Что бы там не предлагала раджа-йога. Как он иногда шутил в компании своих коллег-интернов, он собирался получить членское удостоверение и рвануть к цели по прямой. Но не вульгарной фармацевтикой, к чему часто приходят иные, разочаровавшиеся в официальном пути, а...

В конце первой недели, когда спал первый шок непривычных к йогинской гимнастике организмов, а двое организмов занятия покинули вовсе, гуру принялся обучать их позе лотоса, пропустив вульгарную и профанскую турецкую позу. На удивление, она не оказалась такой уж мучительной, как можно было представить, глядя на фотографии. Анна, в силу природной гибкости, освоила эту позу совсем быстро, а Ариэлю пришлось поработать. Он еще не знал, что искал на этих занятиях позу лотоса, а нашел сам цветок.

— Так как это работает? — спросила Анна. — Думается мне, что ради такого нужно оставить полжизни в монастыре. А я вот так сходу.

— Честно сказать, я и сам до конца не понимаю. Пришла в голову шальная идея с белым шумом и этой туннельной концентрацией на одной точке. Ни секунды не верил, что получится. Однако ж, получите, с первого раза почти услышал оркестр.

— Оркестр?

— Ну, я читал, один йог так называл первую дхьяну. Как будто непрерывный музыкальный взрыв. Симфония, состоящая только из кульминации, из крещендо. Только я это увидел едва-едва, как будто через ширму.

— Как это, увидел?

— Ну да, заодно синестезия, — усмехнулся Ариэль. — Это меня как раз меньше всего волнует. Да ты ведь тоже видела.

— Да, — осторожно согласилась Анна, — видела. Пережила даже.

— Вот это меня и смущает. Могла и не пережить. Я, понимаешь, сглупил, не нужно было мне вместе с тобой погружаться. Это страшно опасно. Хуже, чем эпилептический припадок. В классической практике, которой всю жизнь посвящают, там повсюду вешки расставлены. А мы как слонопотамы.

Ариэль всё же решил рискнуть и повторить опыт. Но уже серьезно, с мерами предосторожности и электроэнцефалографией, с целью последующего анализа.

Был вечер, все разошлись. Ариэль обстоятельно налепил Анне на голову присоски, она лишь изредка попискивала от прикосновения холодных электродов к смоченной водой коже. Затем повторил эту же процедуру с собой, перед зеркалом. При этом тихо чертыхался: это оказалось вовсе не так просто, как бриться, глядя в свое отражение.

Убедился, что часы у обоих настроены на вызов скорой помощи при повышенном (120 ударов) пульсе дольше пяти минут. Нарисовал маркером на стене две жирных точки. Притушил свет, включил аппараты ЭЭГ. Пошла запись, пока еще кривая, прерывистая.

Затем оба уселись на затянутую пленкой лежанку, приняли известную позу, приступили к самой простой пранаяме (самавета). Всё было в порядке, только стена сзади неприятно холодила спину. Но это ничего, облокачиваться на неё не требовалось, поза лотоса гарантировала прямую спину.

Ариэль достал телефон, нашел файл с записанным белым шумом (примерно получасовой продолжительности, это было более, чем достаточно; первая их с Анной медитация заняла чуть меньше пяти минут), положил между ними. Файл начинался с минуты тишины: достаточно, чтобы завершить последние приготовления, успокоить ум и начать концентрироваться на точке. Глаза полузакрыты (не моргать), поле зрения суживается (вот это требовало действительно серьезной практики), успокаивается сердцебиение, тело перестает раскачиваться в ритм пульсу. Ум попытался сконцентрироваться на дыхании сидящей рядом Анны, но тут послышался нарастающий шум и Ариэль опустился в его волны.

Конечно, никаких волн в нем не было. Смысл белого шума именно в том, что это просто последовательность квантовых звуков случайной высоты и громкости. Но когда в созерцающем уме начинает угасать внутренний диалог, он пытается искать ритмику и гармонию во всём. Например, в белом шуме. В этом и была идея Ариэля: белый шум содержит в себе, собственно, всё. И задача ума именно в том, чтобы найти это всё. Или хотя бы что-нибудь. Подумав об этом, Ариэль невольно вынырнул из медитации и с неудовольствием отметил, что вряд ли он был первым, кто додумался до такого. В статье про позу лотоса в википедии была фотография медитирующего у водопада на камне мужика. Шум падающей воды был практически неотличим от белого. Так что, пожалуй, кисло подумал он, всё это школьный кружок самодеятельности, и ничего более.

Он начал снова туннелировать свое внимание на черной точке и вслушиваться в ровный шум.

Он словно прорвал собой какую-то мембрану, за которой его ждал взрыв звуков и образов. Нельзя было сказать, сколько ушло времени на погружение в медитацию. Попытки подключить рациональность всегда заканчивались прерванным сеансом и головной болью. Его захлестнули даже не восторг или радость, с которыми любят сравнивать первую дхьяну писатели. Это были слишком простые эмоции. Пожалуй, это можно было сравнить с облегчением, какое испытывают студенты-двоечники, в последний момент закрывшие сессию и избегнувшие отчисления. В жизни это чувство приходило не сразу, а было словно размазано ровным слоем по следующим месяцам спокойствия и умиротворения. А здесь это было сразу и много.

И едва Ариэль почувствовал, что облегчения как-то слишком много, и оно слишком насыщенно, и оно грозит прорваться само сквозь себя, как... Кто-то начал бить по облегчению кувалдой. Немелодично, неритмично, диссонансно, с огромной силой. И с каждым разом всё быстрее.

С мозга как будто сорвали покрывало. Ариэль шумно выдохнул, попытался встать, но запутался в ногах и свалился с лежанки, больно ударившись лбом о деревянный косяк двери кабинета. По облегчению бил стробоскоп электроэнцефалографического аппарата. Он совсем забыл отключить стандартную программу обследования, которая включает в себя ритмическую фотостимуляцию. Хоть и развернутая в другую сторону, светодиодная панель всё равно била достаточно яркими вспышками. Тихо шипя, он быстро встал, включил свет, прошел в контрольную комнату и выдернул провод компьютера из розетки. Было уже, конечно, поздно: Анна тоже выныривала и недоуменно щурилась на яркий свет.

Записи их ЭЭГ были утеряны.

— Можешь себе представить? Раз, и всё пропало, — жаловался потом Ариэль коллеге из неврологического отделения, невозмутимому высокому детине в белом халате не по размеру. — Раньше аппараты печатали энцефалограмму в прямом эфире, а это что такое? Позор один.

Мори́с, местный лаборант, посмотрел на Ариэля с некоторой равнодушной усталостью.

— Месье Нуаре, этими аппаратами пользуются серьезные люди с высшим образованием. А не обезьяны вроде тебя. Умный человек знает, как остановить обследование. Обезьяна выдернет провод.

Ариэль взвился.

— А если электричество выбьет? Что тогда? Тут же даже бесперебойника нет!

— Весь госпиталь может двенадцать часов работать от аккумуляторов и генераторов. Включится так ровно, что даже свет не моргнет. А уж если там что-то не по плану пойдет, то это значит, что всё вокруг и так в огне. А ты обезьяна. И еще опыты свои проводишь безрассудные. Ты догадался, конечно, вместе с подружкой триповать по авторской методике. Чем заедали?

— Подожди, ты что, тоже медитацией занимаешься? — опешил Ариэль.

— Занимался, — угрюмо ответил Морис, — пока мультики наяву не начал видеть. Еле в норму привели. Все эти медитации сводятся к потреблению непонятно откуда взявшихся веществ, обычно лизергиновых. Вопрос повторяю: чем заедали?

— Ничем, — потупился Ариэль. — Методика бесконтактная, концентрация на объекте под белый шум.

— Ну хоть что-то хорошо. И что, сколько лет ты на Пути?

— Недели три.

Морис помолчал.

— Перехвалил. Плохо. Завязывай ты с этим делом. Ничего ты там не найдешь.

— Но я ведь уже почти нашел! Морис, техника работает! Ты проваливаешься в первую дхьяну буквально за минуту! Если бы не этот чертов стробоскоп, я бы вторую увидел.

— За второй захочется в третью. А за третьей знаешь, что?

— Ничто.

— Ничто было как раз в третьей. А вот за ней начинаются катакомбы.

Ариэль вздохнул.

— Я уже давно придумал все сравнения и закрученные метафоры, давай без этого.

Но Морис был неумолим.

— В четвертой дхьяне вы оба заблудитесь, просидите там часов восемь, а субъективно всю жизнь, и всё. Вас уже ничем не починить после этого. Реально овощи. Тебе оно нужно?

Анна вполуха их слушала и, закусив губу, размышляла об увиденном. Это не было похоже на оркестр или упомянутое Ариэлем облегчение. Точнее, что-то такое там и правда было, но скорее походило на благость. Это несколько другое. Лето. Анна, мама и папа сидят на диване. Анна смотрит в окно. Там неимоверной красоты день. Каштан за окном, почти касающийся дома тяжелыми от плодов ветками, залит золотым светом послеполуденного солнца. Это была не аналогия, не воспоминание. Это и была картина, которую она пережила в медитации. Застывший в янтаре кадр из непостижимо далекого детства, словно из прошлой жизни, будто это и не с Анной было. Пожалуй, такой благости в реальности даже не было, слишком красиво. Но на контрасте вселенской простоты детства и взрослой жизни... При всём при этом она не видела картину пер се, но всё по отдельности настолько хорошо в неё укладывалось, что ничего другого просто нельзя было представить.

Но это было не главное. В этой дхьяне она увидела нечто такое, чего никак не могло быть в реальной жизни. При всем её желании этого нельзя было даже представить в мизансцене, с которой был сделан тот благостный янтарный снимок. Это была нить. Так её, по крайней мере, называла сама Анна, потому что, скорее, это был шнурок непонятного материала и цвета (в снах или медитациях подобная зыбкость нормальна). И, что важнее, это был второй раз, когда Анна увидела эту нить. В их первый опыт, когда она едва ощутила приближение к первой дхьяне, она как бы держалась за эту нить, думая, что так и должно быть. Когда Ариэль, анализируя их первую медитацию, привел сравнение с расставленными вешками, Анна ничего не сказала. Испугалась, наверное. Хотя ведь её нить и являлась, по сути, этими вешками. Ведь так? Получается, она прошла даже дальше Ариэля? Вчера, в опыте с ЭЭГ, нить снова появилась, но на этот раз она была там, где её быть не могло никак (обосновать это утверждение Анна не могла даже самой себе: увидеть во сне или в медитации можно что угодно, так почему бы там не быть этой нити? однако, нет).

В какой-то момент Анна начала ощущать приторность происходящего, всё было как-то наигранно, что ли. Слишком просто, даже немного пóшло. Она переместила свое внимание к нити, которая выползала откуда-то из прихожей, расстилалась по комнате (Анна четко понимала направление нити) и уходила на лоджию, откуда был виден каштан. Там нить перемахивала за окно и однозначно звала Анну за собой. Та была пресыщена пасторальной благостью и потому согласилась с предложением нити. Это было не падением и даже не полетом, а грациозным спуском, снисхождением. Куда более грациозным актом, нежели просто перемещение из одной точки пространства в другую. Тем более, что в медитации не было ни пространства, ни точек. Там не было ничего, кроме паточной музыки детства, которая спустя годы чувствуется наивной и нелепой. Поэтому проследовать за нитью было вполне логичным поступком. Но когда она уже почти спустилась на протянутую через бесконечную пустоту нить, что-то вдруг с силой рвануло её ум в сторону. Затем в другую. Анна поняла, что третьего рывка она может не выдержать, она может упасть в пустоту мимо нити. Внезапно она ощутила присутствие в её дхьяне другого ума. Этот ум самортизировал следующий рывок. Анна вдруг поняла, что обрела и тут же потеряла всякую ориентацию в пространстве, и если что-то не случится, то она просто разлетится по пустоте, которая обнаружила себя после её прыжка из окна родительского дома.

Но пустота перестала быть бестелесной. Она персонифицировала себя в виде Ариэля. Он стоял, склонившись, перед ней и крепко держал за плечи, чтобы Анна не упала с лежанки. Анна расплакалась и не смогла объяснить, почему.

— Нужно провести опыт в МРТ, — Ариэль кусал ногти и иногда поглядывал на Анну. По его мнению, слишком уж часто.

Та вела себя немного странно. Она изменилась за эти три дня. Стала мягче, воздушнее и словно бы легче.

Морис смотрел на Ариэля совсем угрюмо.

— Тебе в каком порядке перечислить, почему из этого ничего не получится?

— В случайном, — огрызнулся Ариэль.

— На спине не медитируют, она не войдет в дхьяну. Точка будет слишком близко, нужно будет скашивать глаза, концентрации не будет, она не войдет в дхьяну. Томограф грохочет как тысяча дьяволов, твой белый шум никак не подать, она не войдет в дхьяну. Продолжать?

— Не надо.

— И хорошо, потому что ты не подумал о самом главном: что ты собираешься увидеть на срезах? Ты думаешь, никто не знает, что происходит в мозгу человека в дхьяне? Никто не делал йогинам ЭЭГ, томографию?

Ариэль отмахнулся.

— Мы знаем, что в мозгах у обычного йогина. Нужно понять, в чем разница между традиционной практикой и моей.

— «Твоей», — усмехнулся Морис презрительно. — Разница в ашраме. Какими образами вас накачивали, то и увидите. И ничего другого в ваших головах быть не может. Да вы ведь и видели, скорее всего, просто картинки из жизни. А смысл в том, чтобы отринуть телесное, сбросить оковы разума. Звучит банально, да. По-научному — остановить психическую деятельность. Тогда самый сок.

Он немного подумал и добавил неохотно:

— Ваши несложные переживания от героина можно словить. Надежнее и безопаснее.

— Гамма-томография, — вдруг сказал Ариэль.

Морис промолчал.

— ГКТ, Морис! — воскликнул Ариэль. — Мы увидим всё. Это даже лучше энцефалографии и магнитки! Два в одном и сбоку хвостик! Даже больше, чем нужно.

— Ты съезжаешь, — твердо сказал Морис.

Анна переводила взгляд с одного на другого.

— Аппарат бесшумный, гентри большое, не перекрывает обзор, на нем можно сидеть.

— Под твою ответственность, — Морис покачал головой.

— Конечно, а под чью же? Но знай, нобелевку в таком случае я заберу себе!

— И тюремный срок тоже. Сеанс тридцать секунд, больше не дам.

Ариэль был возбужден. Анна задумчива. Морис угрюмился.

— Первый полезай, экспериментатор, — сказал он, когда все трое пришли в радиологию.

Анна внезапно подала голос. Он стал мягче и тише.

— А можно, я первой? Я... — она запнулась. — Должна... Не знаю, как сказать.

— Я знаю, — отрезал Морис. — Опыт опасен. Будет справедливо отправить под пушку сперва его, а потом уже вас.

Анна потупилась, странно подошла к Ариэлю, взяла его за руку и заглянула ему в глаза.

— Я всё понимаю. Я хочу побывать там. Хочу... Досмотреть. Дослушать...

— Дожить... — шепотом закончил Ариэль. — Что там было, Анна?

— Неважно, что там было. Я хочу знать, что будет. И снова увидеть тебя в конце. В третий раз, после третьей дхьяны.

Она перевела взгляд на Мориса и сказала своим прежним голосом, и это как будто стоило ей усилий:

— Раз символизм, так до конца. Я дважды по своей воле погружалась в дхьяну по методике Ариэля. Давайте доведем опыт до конца.

Морис недовольно вздохнул и буркнул:

— Будет еще у вас время эти речи пафосные говорить. Наговоритесь, надоест еще. Ладно, пусть воля ваша, Анна. Надевай панцирь, Ариэль. Будешь ассистентом. Снимайте часы, кольца, кулоны, словом, весь металл. Засветит.

Анна ерзала на пластиковой полочке, пытаясь усесться поудобнее. Это не удавалось. Ариэль снял со стула и предложил ей мягкую подушечку. Она улыбнулась ему. Глаза её подернулись поволокой, она словно отрешилась от всего.

— Готова? — тихо спросил Ариэль, кладя рядом с ней телефон.

Она воздушно закрыла глаза, проводя серию вдохов какой-то пранаямы. Затем полуоткрыла их и невесомо, беззвучно, одними губами ответила:

— Да.

Ариэль кивнул и включил аудиофайл с белым шумом. Еще раз проверил, что маркерная белая доска с черной точкой стояла ровно перед Анной. Попытался беззвучно отойти в сторону, но из-за тяжелого свинцового жилета до колен неуклюже зацепился за доску. Поспешно поправил её.

— Ариэль, — очень тихо позвала Анна. Он подошел. — Почему ты выбрал именно меня?

Ариэль испугался вопроса. Он еще никого никогда не любил, и не знал, как правильно ответить, чтобы не спугнуть её. На языке вертелось множество разных ответов разной степени льстивости и лживости. Но он сказал правду, в которую больше не верил сам.

— Ты быстрее всех освоила позу лотоса.

Анна неслышно засмеялась и кивнула. Ариэль хотел взять её за руку, но из-за свинцовой накидки только неловко прикоснулся к её колену. Анна снова улыбнулась. Она тоже еще никогда не любила, хотя часто пыталась себя обмануть.

— Начнем. Сейчас появится нить.

«Какая еще нить», — подумал он, сбитый с толку. Но время на эти размышления уже закончилось. Он вышел из поля её зрения как раз вовремя, из телефона, лежащего перед ней, уже начинал изливаться грубый и шероховатый белый шум. Ариэль косился на Мориса за окошечком. Тот ждал условного знака.

Анна опасалась, что благость будет излишней сразу. Этого не случилось. Она снова испытала простое и легкое, давно забытое ощущение, и это было как будто в первый раз. Видимо, сказывался разговор Ариэля с Морисом, и родительская комната выглядела (составлялась из обволакивающего крещендо) совсем другой. Она была немного ярче, были лучше заметны лоскуты. Дала себя увидеть и нить. Она тоже лежала иначе и делала в воздухе несколько лихих петель перед тем, как спуститься из окна. Анна поняла, что нить всё та же, просто в тот раз эти восьмерки лежали на полу. Нить была той же, физически той же, но в эту медитацию Анна шла по ней быстрее. Впрочем, так сказать было неверно: она быстрее её видела.

— Бред какой-то, — пробормотал Морис. — Так быстро в медитации не погружаются. Как это понимать?

— Самому бы знать, — признался Ариэль. — Я бы предположил, что у неё врожденный талант, но у меня ведь тоже получается. И у тебя, наверное, выйдет.

— Если отбросить невозможное, то значит, дело в шуме.

— Так не бывает.

— Не бывает. Потом изучим его. С этого надо было начинать, а не с ЭЭГ. Идиот. Приступаем?

— Давай.

Было очень хорошо. Анне даже не хотелось отсюда никуда уходить. Но, во-первых, она понимала, что уходить будет нужно. Во-вторых, её позвала нить. А в-третьих, откуда-то начал дуть ветер. Он не был горячим или холодным, он был никаким, но в то же время он был. Анна решила не обращать на него внимания. Окно родительского балкона втянуло её ровно в тот момент, когда наивность первой дхьяны стала практически смешной.

Теперь она шла по длинной и прямой линии, которая так удачно совпадала с нитью, тоже как-то выпрямившейся и растянувшейся. Вокруг была пустота. Но не та пустота, как в космосе или в темноте, а пустота звенящая, как... Ей бы даже неловко было об этом говорить, умей она говорить. Но что-то в этом было от оргазма. Точнее, того его непостижимого и бесконечно короткого момента, ради которого и ведутся все войны, льется вся кровь, пишутся все стихи и существует рассвет. Возможно, этот момент и был божьим промыслом, недосягаемой высотой, на которую... Нет, не то, чтобы никому невозможно дотянуться. Никто не понимает, что это значит. Не могут понять. Это не вульгарная химия. Это не поиски в уме с остановленной психикой. Это было... Было...

Анна всё пыталась ухватиться за нить, каждый следующий миллиметр которой которой обещал ответ на этот вопрос, и никак не давал. И она наконец поняла, что это обещание и было той целью. Пока есть недостижимое, непостижимое, до тех пор и нужно идти. Но не стоит считать недостижимые цели недостижимыми... Это всё просто... Просто... Переживания для пресыщенных умов... Лубочная мудрость, для тех, кому больше нечего хотеть.

Она не заметила момента, когда пропало звенящее чувство ожидания неизъяснимого. Теперь вокруг была настоящая тишина. Осталась лишь нить. И с нитью что-то происходило. Она будто ускорялась, предвосхищая и одновременно боясь того, что должно случиться. Анна почему-то вспомнила про ветер, и тут же вновь ощутила его. Теперь он дул ей в спину. А нить шла зигзагами, она очевидно боялась. Анне это было непонятно. Чего бояться в самом естественном из пространств?

Дело не в пространстве, словно бы пояснила нить. Её здесь вообще быть не должно. Это всё просто неудачное совпадение. Нить вела Анну в такое место, откуда она уже точно не вернется.

Но почему? — подумала Анна. — Даже если что-то случится, мой прийя́ заберет меня отсюда. Рано или поздно.

Ты не знаешь, что такое рано и поздно. Тот, другой, говорил истину, ты истлеешь здесь задолго до того, как они даже заподозрят неладное.

Я провалилась в четвертую дхьяну? — с ужасом подумала Анна и почувствовала, как от неё что-то откололось и упало в пустоту.

Дхьяны тут ни при чем, дала ей понять нить. Идем со мной скорее, иначе тебе уже точно ничем нельзя будет помочь.

Анна повиновалась.

Со мной всё в порядке. Я просто остановила психическую деятельность. Я — йог. Я обязательно выберусь, я обязательно что-нибудь придумаю.

Ты больше не думаешь, сообщила ей нить.

Анна испугалась, и этот испуг откололся от неё и улетел в пустоту тоже.

Но ведь это нелогично, — подумала она. Да, именно подумала! Она обрадовалась, но радость отпала и унеслась.

Логике здесь не место, возразила нить. И зря ты считаешь, что если иногда способна что-то помышлять, то мыслишь. И зря считаешь, что логика может сломать третью дхьяну. Вторую или первую — да. Но не эту и не сейчас, не со мной. Жаль, что так случилось.

Но что, что случилось? — подумала Анна, глядя как эти её размышления летят в пустоту.

Сейчас увидишь, идем скорее. Скорее! Еще скорее!

Анну несло вперед вдоль нити. Казалось, она сама превращается в нить, но на самом деле она лишь была растянута вдоль неё, скользила по ней, иногда отбрасывая в пустоту кусочки себя, что очень сильно её замедляло. Ей было страшно, и страх замедлял её тоже. Когда она ни о чем не думала (а это более не требовало усилий), то ускорялась до абсолютной скорости, но и это осознание её тоже замедляло.

Вот оно. Огромное переплетение нитей. Словно вселенская пряжа. Анна поняла, что так быть не должно.

Ты ничего не сделаешь. Ариэль ни при чем. Он просто угадал.

Ей показалось или нить сказала это ей с грустью?

Мне действительно жаль, что всё так складывается. Тебе в самом деле просто не повезло. Держись.

Анна неслась вдоль нити, сквозь пряжу.

Кто это с тобой сделал? — спросила она.

Тот, кто может.

Но зачем? — спросила она.

Интересно.

Кому интересно? — спросила она.

Тому, кто может. Не забивай себе ум. Не жалей меня. Жалей себя. Смотри.

Они приближались к огромному... Сложно было даже сказать, к чему. Хотелось сказать «к катушке для ниток». Но это было неверно. Когда-то Анна видела разобранный электрический трансформатор. Так вот по смыслу это больше всего напоминало именно его. Нить наматывалась на трансформатор аккуратными ровными рядами в бесконечность слоев. Анне не хотелось бы быть намотанной вместе с нею.

Ты уже там, с горечью сообщила нить.

Как же так? — подумала Анна. — Вот ведь я, здесь, тут. Не на трансформаторе.

А они всё продолжали и продолжали наматываться.

Я тебе покажу. Смотри.

Анна увидела себя, взрослую, статную, красивую и изломанную. Она смотрела мимо какого-то парня, в просвет двери, где стоял, точно стоял, наверняка стоял Ариэль.

Видение ускользало.

Теперь я могу помочь. Тебе пора, шепнула нить.

Нет, я хочу узнать, — закричала Анна, — узнать, что будет дальше!

Дхьяна затряслась от порывов ветра.

Удачи в новой жизни, шепнула ей нить. Не вини Ариэля, он ни в чем не виноват. Вам просто не повезло.

Анна закричала. Ариэль с величайшим трудом стащил через голову тяжелый халат. Пол продолжал трястись. Выла сирена.

— Вынимай её оттуда, быстро! — заорал Морис из-за окошка. Будто это и так не было очевидно.

Очередной толчок. Ариэль повалился на пластиковый постамент, где неподвижно, как мраморное изваяние, сидела Анна. На мгновение в глазах у него потемнело, лицо бросило в жар. Он поднял голову и увидел перед собой гамма-эмиттер. Секунду он тупо глядел в ничего не выражающее жерло, а затем схватил легкую, как голубку, Анну и снял с постамента. Тело её было задеревеневшим.

— Вон оттуда! — кричал Морис. — Я не могу выключить аппарат! Он всё светит!

Хрустнул под ногами телефон. «Вот тебе и автономность госпиталя», — машинально подумал Ариэль, сильно щурясь на один глаз.

— Скорее же, ну!

Ариэль наконец вошел в комнату пьяной походкой. Анна просыпалась. Её больше не нужно было держать как статую.

— Валим, валим, быстро!

Радиология, как назло, была размещена на минус первом этаже. Морис под руку помог Ариэлю подняться по ступенькам, они выбежали из главного входа. Всюду было битое стекло, ревели вдали сирены.

— Видали такое, а? — Морис дико смотрел по сторонам и часто облизывал губы. — Землетрясение? У нас?

— Ариэль? — тихо сказала Анна. — Что было?

— Уже всё закончилось, моя хорошая.

Анна тихо и медленно застонала, словно бы вспомнила о чем-то, до боли обняла его.

— Нет, нет... Ничего не закончилось, мне нужно досмотреть! Я должна узнать. Мне нужно обратно! — взвыла она и забилась в его руках.

Ариэль не понимал. Он не знал. Его белый шум вовсе не был белым шумом. Краткая история времени. Как объяснить? Случайный пророк...

Слова утонули, не оставив в уме после себя ничего. Все её мысли, чувства, эмоции, всё это мгновенно проваливалось в тишину. Они больше не жили сами по себе, их нужно было удерживать в голове силой.

Анна вынырнула из медитации вместе с тишиной. Внутренние собеседники выжидающе молчали. В голове что-то горело.

Её мысли теперь были принудительными.

Она глухо зарыдала. В отчаянии подняла на Ариэля взгляд.

— Спаси меня, Ариэль... Пожалуйста, спаси.

Он осторожно поставил её на землю, прикоснулся к волосам, погладил. Осторожнее и нежнее, чем мог бы. Снова обнял и шепнул:

— Мы же не йоги, Аннушка. Мы что-нибудь придумаем.