Anima incognito

Глава 1

Перо

Человек находит воронье перо. Этот ухоженный подкидыш черной знахарки натянулся и, переливаясь родовым альбомом, расправился до самых отеческих усов водянистого неба.

Перо забуравило землю. На своем очине вертело мир, словно буфетное канапе. Бородки пера невидимыми шариками для петанка вышибали из горла человека адамово яблоко. Вихри затрусили по городам и деревням, крестам и телеграфным столбам. Все кислые крошки мокрого бородинского хлеба, сорванные с вороньего языка, и полевые мыши, выхваченные из-под лап детьми, и с поцелуйной картавостью вспушенные гнездища, забитые золотыми яблоками герцогских празднеств, поднялись на вой огрызка вороньего рода.

Вороны, с волей и мощью сложного тела, с пуговичной проницательностью глаз, с хищностью, с крещеным, обманутым криком Цирцеи, - пианинно-черные дудки с ярмарки - жалки перед гербарной вечностью и простотой пера. Вороны, вороны, воронята болеют, голодают, охотятся, мерзнут и умирают. Слишком много любви и забот, слишком много красот, чистот и святилищ, чересчур много духовности в птичьей жизни.

Вороны для нетленности грузны и однодневны, словно иерусалимский Гихон. Пусть мир начинался с яйца или птицы, он все же окончится пером.

Перо над человеком задрожало, пощекотало облака и швырнуло кожу человечью к ногам воздухоплавательного праха.

Вторая проза о пере

Облака поднимали, вспушивали, сбивали мучные лохмы, растворяющиеся в разные стороны, будто утренний трамвай, так, чтобы не проступал свет. Небо, все сильнее пригибаясь к земле, рассеклось силками дождя. Горизонт свился и растрёпано, хлопотливо поплелся зашивать карман заката.

На земле лежало перо. Толпы ковыли, типчака и пырея, опершись на свои белесые, осунувшиеся косы, раскачивались подслеповато, как бизоны или сизые флажки над пустым корралем. Они молчали, не двигались, лишь что-то дребезжало в них стеклянным соком, пока рассовывали под мышки собратьям крендельки пыли.

На мятлике ворковали подравшиеся куропатки. Пырей свесил свои остроконечные вилы к перу. Озабоченно вперясь в землю, травы будто выискивали резвящегося меж их длинных ног младенца: вилы были подняты, косы поставлены под масляную капель жирного солнца, куропатки щипали друг другу спинки на головах степного народа.

Земля была изодрана оспой песка. Гипс, кремний, шпат, слюда и кварц походили на рассыпавшийся, сонный глаз, они будто отражали небо, травы и перо червивым взглядом, обожающим прах и субботу. Они очаровывали, обращая все в ленивые изразцы. Земля, не отводя взгляда от пера, бакалейно-бережливо окунала его в гамаки, простыни и пледы самых сладких субботних начал.

Вдруг перо, загребая всеми своими загривками песок, вскочило очином вверх, словно вырвавшийся из слезной, терракотовой глины томагавк. Тихо подогнувшись и свистнув, перо вспорхнуло. Травы обезумели. Косы и вилы взметались крестом перед хоругвью белого солнца, срубая куропаток и вспарывая длинные почтовые карманы типчака. Травы завертелись, разбрасывая руки. Замелькали белые штаны куадрильи, яростные женские брови и бычьи рога в ломких конечностях растений. Перо улетело. Солнце заходило. Травы бесновались.

Мое озеро

Я подошел к берегу озера и заглянул в воду. Вода была прозрачной, но сварливо потрескивала рябью, и я смотрел на дно озера, будто через несущийся безоконный эшелон. Один из камней мне показался сливой, беззаконной сливой, что в воде кажется фиолетовым желтком, кровеносно мягким и поглощающим, а в воздухе оказывается зачахшим мелком. Я потянулся за ним. Моя рука влезала в толщу, как в драпированное ухо чужого одеяла, а передо мной гудел и катал дым на вагонах поезд, и я чувствовал себя вором.

Меж хлопающих вагонов я вытянул свой камешек. Он был такой же – оживший, будто подрумяненный со сливочным маслом на сковороде в окружении копеек, шиповника, желтой лампады и гобелена. В укромном, тепло расплескавшемся, далеком от человеческой анатомии – я бы жил в этом камне. Мысль эта вновь привела меня к холоду воровства. Я боязливо потряс в ладони камень и метнул его в смеющуюся гладь. Стыдливо, боком камень ткнул воду и скрылся. По озеру растянулись круги. Слетел беззубо шамкающим ведром с облачных ворот колкий ветер, тучи бодливыми волами повалили и расколотили ворота.

Стемнело. Круги на воде не исчезали, лишь истончались, шмыгали под песок и, сплетенные нитью сосновых иголок, втягивали новые пары в молчаливый котильон. Ветер откололся от молочных течений и сорвал озеро с сосновых петель. Озеро дрогнуло и одноного завертелось. Вода почернела, пропали дно и небо в озере. Круги заблестели, скрученная пуповина заалела, и на месте озера закружилась граммофонная пластинка.

Ветер не стихал, и сосны ошарашенно подгибали спины под жалящие головы высоких сестер. Нижние деревца заклокотали иголочными горлышками, забились, и один из стволов, подломившись, впилось в озеро. Музыка загрохотала, и меня запахнуло в раковину граммофона, словно в широкие рукава отца.