Ангелы не сушат белье на облаках

Глава 1

Здравствуйте, мои дорогие!

Как и обещал, пишу письмо каждый день. Хотя рассказывать особо и нечего. У нас тут так – что не засекречено, про то и рассказывать нечего. Надеюсь, вы не сердитесь на меня за это. Почтальон опять не приезжал, поэтому, когда получиться отправить письмо непонятно.

У меня все хорошо, здоров, накормлен...

Егор закурил и почесал нос. Написать домой – святая обязанность. А вот про что, тут, и правда, неясно. Происходит то много чего, а рассказывать домашним об этом не стоит. Поначалу он, в запале, описывал свою работу, затем перечитывал и рвал бумагу: даже если и пропустят, ни к чему хорошему его россказни ни приведут. Только волноваться будут больше, а уже не молодые.

Он докурил и ткнул бычком в консервную банку. Посмотрел на письмо, еще раз почесал нос... Тут, на счастье, тенькнула радиостанция, вырвав из мучительных размышлений.

- Квадрат 45-60, требуются уточнения по координатам, повторяю квадрат 45-60, нужны уточнения, как слышно?

- Принял, дайте две минуты.

Егор встал, поспешно застегнул верхнюю пуговицу, захватил тангетку и наушники на длинном проводе и полез наверх по хрустящей, как печенье, лестнице. Распахнул люк, впустив себе в глаза пыль, прохладу и непонятный запах – то ли краски, то ли горящего дерева. Вылез на площадку с бортиками, сел и распахнул планшетку… 45-60, так, ага.

Поднял зеленоватый пластик бинокля и поглядел в нужную сторону через его стеклянные выпуклые глаза, подернутые тонкой синевой просветляющего покрытия.

Что там такое сегодня? Дома, серые сквозь паутину голых веток деревьев. Стекла уже не везде, да и крыши тоже. Так, куда надо-то? Егор привык уже, что спрашивать рацию бесполезно, там начинались странные вопросы, удивление, военная ругань. Которая, вроде, как и не злая, не в обиду, а просто – ругань. Обычная. Жизненная. Как дождь или ветер.

Он чуть повернул колесико резкости. Удобная штука, все же этот бинокль. Не то, что был раньше – тяжелый, железный, с задубевшими резинками окуляров. И видно лучше и всякие сеточки перед глазами. Ага, вот.

Угол дома треснул, из-под завалившейся крыши тянуло бледным еще дымком. Так, а надо было… через здание Егор заметил перемещающиеся фигурки, маленькие, невзрачные. Они торопливо переставляли минометы, нося их попарно, словно играя в какую-то забавную игру: оступались, падали, заваливая и оружие, и напарника.

Так, так.

А стреляют, получается из 41-59…

Егор еще раз сверился с картой в коричневой потертой планшетке. Ну да, вот отсюда.

- Уточнения по 45-60, как слышно меня, прием. Уточняю по 45-60.

- Кто это? - прохрипело сквозь помехи.

- Свои, позывной Ангел. У тебя перелет на сто метров, направление точное. Как слышишь?

- Слышу тебя, но не узнаю, - вновь победил помехи хриплый.

- И не надо. Поспеши, сейчас минометы утащат, будешь выковыривать потом часов восемь.

Наушники шипели, Егор терпеливо дожидался.

- Как там тебя… Ангел? Дали залп, корректируй, - ожили наушники.

Егор приподнялся, приложил бинокль к глазам. Взрывы белыми дымными столбами вырастали из земли, снося и людей, и тощие треноги устаревших «подносов». Мда, такая вот «армия». По-сегодняшнему, совсем с игрушками, вроде, а бед творят…

Егор поднес тангетку к губам и нажал «вызов»:

- Уточнение по 45-60, двухсотые все. Хорошо отработали, сворачивайтесь.

- Спасибо, Ангел, выручил, брат. Наши координаты кинули и все, работайте. А с воздуха не поддерживают. Мы тут как котята слепые бахаем, как в туман, - пожаловался невидимый боец.

- Нормально, работаем, - отозвался Егор, - Конец связи.

…Вчера вечером вообще не было дел, я постирался и пока вешал белье сушиться над крыльцом на веревку, по небу такие облака плыли! Просто обалдеть! Мы такие на море видели, тогда, помните? Санька еще сказала, что это бегемоты по джунглям бегут, смешно получилось. Я, наверно, с тех пор так сильно никогда больше не смеялся. Хорошо было. Папа еще потом говорил, что у бегемотов такие пути жизни, типа как у людей, жизнь одна, а дороги у всех свои. И никто не знает, какими они будут. Мы с Санькой не поняли, а так и вышло…

Кажется, он уже сто раз писал про облака всех видов, и стирку, сушку и готовку, но тут уж ничего не поделаешь. Служба она состоит из скуки и, иногда, самой службы. Причем это поначалу она как работа, а потом становится самой жизнью и тоже превращается в рутинную и тоскливую обязанность.

Единственное, что спасает, это когда эта жизнь, или работа, или служба – как ни назови – тебе просто нравится. Когда ты умеешь, соображаешь и разбираешься в каждой мелочи, в самых сложных и непонятных особенностях и тонкостях. Вот только тогда все становится на свои места, и даже эта невразумительная вечная скука делается ясной и осмысленной. И нужной.

Егор поднялся и заглянул в планшетку. Пустая, хорошо. Это значит, что можно устроить перекус. Война войной, а обед никто отменять не должен. Самая солдатская мудрость. Ну, и пока время есть.

Он вновь отложил ручку и, отгоняя раздумья, принялся чистить шершавую картошку. Немудреное дело, даже простое, а из головы все мысли разом выветривает. Луковицу еще надо бы и посолить воду не забыть. И банку тушенки открыть заранее, чтоб потом впопыхах не делать.

Радиостанция затенькала, когда суп почти сварился. Запах стоял точно готовый, а попробовать картоху Егор уже не успевал. Он, обжигаясь, снял с таганка котелок, поставил понадежней, чтоб даже случайно не опрокинулся. Глянул на новую карту, схватил тангету.

- Слышу тебя, повтори, помехи.

- Кто это?

- Позывной Ангел, корректирую вашу арту.

- Ангел?

Егор вздохнул – каждый раз один и тот же вопрос…

Облака плыли в небесной выси легкими огромными горами, чудовищно и непреодолимо высокими, весящими целые сотни тонн. А все равно летели, где-то у самого красноватого горизонта касались острых пик сосен и отрывали клоки побагровевших от тяжести подошв, пригибая гибкие веники берез к земле.

Сколько раз Егор смотрел на необъемную синеву неба вот так, после того, как артиллерия отработала точно, накрыв то, что должна была, или когда один единственный выстрел открывал дорогу группе штурмового реагирования, или огненное одеяло «града» широкой полосой выжженной земли прикрывало отходивших выживших. После обычного, в общем-то, для него, каждодневного, но грязного, страшного, неприятного для других, дела.

Лежал и просто смотрел, перед этим убедившись, что из кожаной командирской планшетки исчезли листы карт.

Сколькоон видел разных облаков и неб? Уже и не вспомнишь каждое, и не опишешь, хотя он пробовал тысячу раз в письмах. Да и не мастак он писать: на бумаге все становилось тусклым, неинтересным, серым.

Как можно описать красоту афганского неба на закате? Когда огонь разливается по горам и поджигает облака снизу, перемешивая этот неземной, но живой огонь с практически океанской глубокой исенью? Или серые, кучкующиеся тучи над Вьетнамом, из которых постоянно на землю льет дождь. Даже не льет, а просто вываливает какие-то скрытные за этими тучами гигантские емкости со стратегическими запасами воды. Темный, черничный югославский бархат, усеянный бриллиантовыми брызгами звезд, как такое перенести с помощью жалкой ручки на еще более жалкую бумагу, как?

И то, первое, выцветшее весеннее и ошеломляюще радующее небо над Берлином, когда оторвавшись от цейсовской «трофейной» оптики, в которую видел красное знамя над круглой головой поверженного Рейхстага, разве можно изобразить простыми словами?

Именно с того майского неба и начались все эти облака. И непонятные письма домой, в которых и написать то нечего. Да еще неизвестные ему машины, бинокли, даже страны новые… Главное-то, узнать хоть про что-то непонятное ему, можно было только из крупиц слов радиообмена, на три четверти состоящие из удивленной армейской ругани.

Была ли тогда та Победа? Была, конечно же, была. Но он совсем не помнил ее, потому что, опустив ободранный бинокль и увидев то самое небо, очутился тут, на заставе.

Егор сел и закурил. Мда, философ, блин. А, с другой стороны: иначе то не получится, самому себе и то не объяснишь. Лежишь на дощатой башенке домика, рядом еще есть сортир, забор из колючки и дорога, куда-то убегающая прямыми, ровными как лыжня, колеями. Сверху кругом синее небо, снизу зелень всех цветов: от яблочной бледноты осинника через яркую ельниковую свежесть до самой темной, грубой насыщенности мохового леса.

И ничего больше.

Но стоит поднести к глазам бинокль и сориентироваться по лежащей в планшетке бумаге, как перед глазами открывался целый мир. Правда, мир странный, не для всех. Его мир. С поправкой на углоизмерительные линейки.

…А больше ничего сегодня и не произошло, как и всегда. Смену не прислали, почтальон не приезжал. Хотя я это уже писал, так что прошу прощения. Служба, сами понимаете. Командир приказал, солдат ответил – есть! И пошел есть! Шучу, это такой армейский юмор. Пишите не забывайте, а на сегодня больше мне вам рассказать нечего. Целую и крепко обнимаю всех, ваш Егор.

Он еще раз прочитал последние строчки. Потер нос – как всегда какую-то ерунду сочинил! Ну, разве это письмо? Хотя – как есть, он обещал писать честно, вот и пишет.

Егор аккуратно свернул бумагу треугольничком, вывел на чистом месте адрес и фамилию родителей, приписал от кого. Хмыкнул, ну, правда – от кого же еще, смешно даже. Поднялся, вышел на крыльцо и сунул теплый, от, пусть и невидимого и слишком уж далекого, соприкосновения к дому, треугольник в почтовый ящик, выкрашенный им же самим в зеленый цвет. Уйдет ли оно, дойдет ли? Егор знал одно – завтра его в ящике не будет. Это - стопроцентный факт, как и появляющиеся ниоткуда новые карты в обычной кожаной офицерской планшетке.

Значит, нужно будет сочинять новое. Он же обещал каждый день писать.

Будто бы совсем уже к вечеру стало прохладней, свет померк, словно облака, заполнившие собой всю небесную ширь, смогли побороть его в непрекращающейся и какой-то детской игре, в которой победить невозможно. Егор попробовал сушащиеся на крыльце рубашку и портянки – сырые еще. Он собирался постоять и покурить, глядя в великое ватное никуда, но радиостанция тенькнула – он был нужен снова. Даже не он, Егор, а корректировщик с позывным Ангел. Нужен простым ребятам, которым сейчас тяжело.

Давным-давно, он подумал, что может он просто умер. Правда, так и не смог себе объяснить – почему же все так, как есть? И новые бинокли, и планшетка с появляющимися картами, и пропадающие письма, почему?

И, постепенно, пришел к некоторой определенности, которая заключалась в том, что даже если бы он умер, то его рай выглядел бы абсолютно так: не бездельем, с болтанием ног с облаков, а той работой, которую он знал и умел.

Но и его ад выглядел бы точно так же.

Егор аккуратно затушил папиросу об консервную банку и поспешил на нетерпеливый зов радиостанции.