Амулет на удачу

Содержание

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. О детях и не только

Реципиент Рассказ

Мать моего брата Повесть

Я хочу брата! Рассказ (новое)

Галлюцинации тоже надо кормить Рассказ

Мартовское сумасшествие Рассказ

О пользе диеты Рассказ

Пусть светят! Рассказ (новое)

Амулет на удачу Повесть

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. О братьях наших меньших и не меньших

Перемена ролей Повесть

И кому я нужен Рассказ

Я не Бог Рассказ

Беглец Рассказ

Искра мрака Рассказ

Дорога для кота Рассказ (новое)

Что в имени тебе моем... Рассказ (новое)

Музыка над морем Рассказ

Агри - птица ночи Рассказ (новое)

Убить медведя Рассказ (новое)

Свобода или... Рассказ (новое)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. То, что было, и то, что будет.

Чарка кофию Рассказ

Взойди на костер Рассказ

Белая сестренка Рассказ (новое)

Как Энрике нашел себе жену Рассказ (новое)

Ключ на старт! Рассказ

Путь наверх Рассказ

Репициент

Реципиент

Я иду по коридорам Госпиталя. Иду. Правда, ходьбой моё перемещение можно назвать с большой натяжкой. Еду, качусь. Хорошо, хоть не ползу. Восемь лет назад ползала. Пока умельцы из «Медтехники» не сконструировали этот шедевр. Кресло. Специально для меня. Чтобы я продолжала работать в Госпитале. А Госпиталь — гордиться тем, что я его главный хирург. Единственный практикующий хирург в инвалидном кресле. Горькая ирония. Когда ноги отказали совсем — хотела уйти. Не дали. Обеспечили этим транспортом и персональным операционным столом.

В Госпитале многое сделано под меня.

К нам хотят попасть все, кому грозит сложная операция. И не только. Абсурд, но образовалась очередь. А проходить лечение у Розен стало модно.

«Хотят попасть на операционный стол» — страшная фраза. По мне, так туда стремиться — всё равно, что в гроб. Правда, за семнадцать лет, что я возглавляю хирургов Госпиталя, летальных исходов было восемь. Это при тридцати (как минимум) операциях за неделю. Не считая выездных. Из этих операций моих личных — всего семь. И ни одного летального исхода. У меня их восемь за всю жизнь.

Семь операций в неделю. Раньше было больше. Доходило до двадцати. А на жизнь вне Госпиталя времени не оставалось. Из родных у меня… только Госпиталь.

Я имею право называть его родным, ибо провела в этих стенах почти пятьдесят лет. Когда появилась здесь по приглашению профессора Алдошина, мне исполнилось тридцать пять. Как давно это было…

— Смотри! Сама Розен! Я тебе о ней рассказывала, — девчачий шёпот долетел до меня, когда пересекала коридор, ведущий к палатам реабилитационного отделения.

— Да ты что! Эта старуха?

— Тише! Услышит…

— Древняя развалина! И в кресле, — в голосе парня слышалось явное раздражение. — Зачем её здесь держат? Дала бы дорогу кому помоложе.

— Она же — гений! Без всяких приборов знает…

Разговор остаётся за углом. Да, я — старуха. И развалина. А насчёт гения… нет, я не гений. Просто мне дано чуть больше, чем другим. Интуиция и опыт.

Пандус услужливо подкатывается под колёса. Ещё два поворота, длинный коридор, и я на месте. Надо думать о предстоящей операции, а я то ударяюсь в воспоминания, то анализирую… мифы. Впрочем, готовиться особо нечего, рядовая операция, таких было больше сотни. Пациент не ординарный, это да.

Готовиться мне уже давно не надо. Едва называют фамилию, вижу операционное поле и свои действия. Это мой дар и моё проклятие. То, из-за чего кресло всё ещё возит меня по Госпиталю. Хотя давно пора это прекратить. Парень прав — пора уступить «дорогу» молодым. Но не получается.

Солнце выглядывает из-за туч, и коридор впереди расчерчивают тёмные и светлые полосы. Сколько раз хотела уйти? Два последних хорошо запомнила. Дальше кабинета директора дело не пошло. Слышать он не хочет, чтобы я уходила. А может, не так уж сильно настаивала? Долг! Будь он неладен. Клятва, данная на могиле родителей. И особый настрой. Держат как цепи, не позволяя настаивать.

Хотя настрой сейчас уже не нужен. Вот первые четыре года, пока ассистировала Алдошину, приходилось действительно подготавливать себя. Это очень помогло, когда учитель оставил меня одну перед лежащим на столе мужчиной.

Я отчётливо помню всё, что произошло тогда. Профессор не признавал специализации, обычной среди практикующих врачей. «Военный хирург должен уметь делать всё. Для него не может быть неожиданностей», – говорил он. И ещё: «Когда ты оперируешь печень, и вдруг происходит остановка сердца, не стоит ждать кардиолога, нужно самому справиться с ситуацией. Иначе смерть будет смотреть на твои руки. И ждать».

В тот день смерть стояла рядом. И её ожидание едва не увенчалось успехом. Ранение было очень плохим. Осколок стекла вспорол живот и застрял рядом с позвоночником. Врачи «Скорой помощи» обработали рану и вывели пострадавшего из состояния шока. И на том спасибо. Предстояло извлечь посторонний предмет, провести ревизию брюшной полости, наложить швы и сделать дренаж. И всё. Но я увидела, как стоит стекло. Без рентгена и томографа, не применяя ультразвук. Ещё не расчистив операционное поле, поняла, что привычный, спланированный ход действий погубит (моего! первого!) пациента. И приказала положить оперируемого на бок. Все в зале посмотрели на Алдошина. Он молчал. Я провела операцию по-своему, и Станислав Воронов выжил. Вот! Даже имя не забыла, столько лет прошло.

Потом профессор кидал меня от пациента к пациенту. Иногда ситуации возникали совсем неправдоподобные. Интересно, кому-нибудь кроме меня приходилось использовать в качестве операционного стола гранитный валун, или оперировать одновременно разрыв селезёнки и сочащуюся кровью язву двенадцатиперстной кишки? Или сшивать разорванные сухожилия предплечья в окопе под минометным обстрелом. А та операция на столе проверки багажа в маленьком аэропорту, когда на фоне тяжёлой черепно-мозговой травмы мне пришлось вытаскивать пулю и осколки ребра из лёгкого… Как звали девушку? Уже не помню. Вроде Марина? Или Маргарита…

Это сейчас мне не надо покидать привычных мест, чтобы добраться до больного. Нуждающиеся сами приходят. Или их привозят. Сюда доставляют людей со сложными травмами. У врачей «Скорой помощи» есть специальный диагноз — пациент Розен. А Госпиталь в кулуарах величают «Госпиталь Розен». И существует ещё предварительная запись — операции за деньги. Такие, как сегодняшняя. Очередь выстроилась на три месяца вперёд. Вот только никто не скажет, есть ли у меня эти три месяца. Пять лет назад отказали ноги. Сейчас очередь рук.

Каждое утро, просыпаясь, я подношу ладонь к глазам и шевелю пальцами. Они послушно двигаются. Пока.

Если бы кто знал, как я боюсь однажды не увидеть этого движения.

Операция прошла, как и предполагалось, безо всяких осложнений. Полтора часа можно было считать выброшенными на ветер. Удалить подобную опухоль с двенадцатиперстной кишки мог любой из моих учеников. Я ни за что не согласилась бы принимать участие в этой… (приличного слова не подобрать!), если бы не настоятельная просьба директора Госпиталя вписать Ориона Уорфилда в сегодняшнее расписание. А его просил вроде как сам президент. За месяц до.

Такая популярность льстит, но когда она мешает собственным планам…

— Екатерина Аркадьевна! Вы бесподобны!

— Скажите, как вам удаётся никогда не ошибаться?

— Екатерина Аркадьевна, вы уже выбрали, кто будет вам ассистировать в следующий четверг? В списке не указан анестезиолог…

Как всегда! Главная операционная за счёт стеклянного потолка и балкончика над ним часто становилась подобием театральных подмостков, на которых я — в главной роли. Зрители спустились к выходу, пока я давала указания о дальнейших действиях с пациентом.

Стащила перчатки и пошевелила пальцами. Показалось или нет? Пластик стянул кожу.

— Я не актриса, чтобы быть бесподобной. Это — первое. Второе — слышали присказку: «на ошибках учатся»? Я и училась. Только чаще — на чужих. Очень полезно, знаете ли, стараться обойтись без тех промахов, которые уже кто-то сделал. Третье — можете вписать свою фамилию, ничего не имею против. Только учтите — будет сложно. Готовы импровизировать?

Не очень уверенное: «Да». Пусть. Иногда полезны и свои ошибки. Если есть тот, кто на них укажет. И время на исправление. В четверг оно будет.

— Отлично. Все свободны. Больше на сегодня у меня операций не назначено.

Пальцы двигались как обычно. Показалось.

Спектакль закончился. Занавес опущен. Зрители расходились по своим делам. У меня тоже дела. Причём такие, которые я с радостью отложила бы. Но…

«Нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня» — интересно, кто это придумал? С удовольствием проигнорировала бы это правило. Касаемо всех сегодняшних дел. Особенно предстоящего разговора. Но если Орион Уорфилд, так же, как и его «шишка», вполне могли бы подождать даже не до завтра, а до следующей недели, то разговора с родителями Насти Андреевой не отложить. И не только они (ох! как стыдно признаваться) в этом заинтересованы.

Кресло катилось к моему кабинету, подчиняясь одной из программ. Они — результат творчества наших админов. Поставить управляющий модуль оказалось, с их точки зрения, пустяшным делом. Теперь, не задумываясь, перемещаюсь между операционной, своим кабинетом, приёмной начальника Госпиталя и лабораторией. Маршрут выбирало кресло. Требовалось просто нажать нужную кнопку на подлокотнике. Что я и сделала.

На часах половина третьего. У меня было полчаса. Перекусить? Есть не особо хотелось, обедала я в начале первого. Могла просмотреть публикации в журналах или почитать представленную на рецензию диссертацию. Только вот пойму ли хоть слово?

Настя Андреева умирает. И даже я не могу с этим ничего сделать. Хотя обо мне слагают легенды, утверждая, что Екатерина Розен способна оживить даже мёртвого. Если его доставят к ней на операционный стол вскоре после смерти. Надо признаться, у таких легенд есть основания. Были прецеденты. Но в случае с этой девочкой я бессильна. Если только…

Не стоит думать о невозможном. Это тень пролетающего облачка, утренний туман, ползущий с озера, марево над разогретым асфальтом в летний полдень. Подует ветер, и нет ничего. Это даже не мечта. Тень мечты. Как может хирург мечтать, чтобы ему разрешили убить. Я мечтаю?

Сейчас я буду поступать вопреки своему тайному желанию. Уничтожать надежду. Убивать мечту. Это правильный выбор. Но в душе бьётся подлая мыслишка: «А вдруг они всё-таки не согласятся с моими доводами?»

— Екатерина Аркадьевна, подождите минутку, — Анечка, медсестра из реанимации, почти бежала по коридору. И как молодёжь бегает на таких каблучищах? — Вас хотел видеть Виктор Сергеевич.

Развернулась к кабинету директора. С каких это пор медсестры выполняют обязанности секретарш? Или девочка сама напросилась?

В просторном светлом помещении, больше похожем на зал совещаний в каком-нибудь офисе, меня ждали двое. Хозяин кабинета сидел в кресле во главе длиннющего стола, а Константин прислонился к стеллажу с периодикой, сложил руки на груди и опустил голову. Как будто устранился от происходящего.

— Екатерина Аркадьевна, у меня к вам очень серьёзная просьба, — слышать такую напористость в голосе директора Госпиталя было странно, — через два месяца мы проводим конференцию по «виртуальным пересадкам», подготовьте развёрнутое сообщение.

Я посмотрела на Константина, именно он настаивал, чтобы я зафиксировала свою методику. Его присутствие в кабинете не случайно. Два месяца? Протяну ли я столько?

— Я бы с удовольствием, Виктор Сергеевич, но, даже если я напишу это сообщение, представлять его на конференции должен будет кто-то другой.

— Почему?

— Это то, о чем я вас предупреждал, — Костик оторвался от стеллажа и, с шумом отодвинув стул, уселся за стол. — Умирать она собралась, Виктор Сергеевич.

— Нет, это — ни в какие ворота! Екатерина Аркадьевна, что за бредовые мысли? Вам же чуть больше шестидесяти.

— Мне за восемьдесят. Пора дать дорогу молодым, — повторяю услышанные в коридоре слова и внутренне усмехаюсь: «Наш директор привык, что Екатерина Розен всегда под рукой, и весть о моей скорой смерти для него — как ушат ледяной воды за шиворот. Не верит он, что я — старуха».

— Екатерина Аркадьевна, вы говорите глупости, никто из молодых хирургов вам в подмётки не годится.

Ага! Только в каблуки — для не ходящих ног. И в качестве пальцев.

— Вы не правы. Константин…

— Не хочу ничего слышать, — впервые за все время нашего знакомства он меня перебил. — Я легко заменю любого терапевта. Вас же заменить некому. Пройдите курс процедур. Неизлечимых болезней с появлением зоофана не осталось.

— Это не болезнь. Моё тело изношено настолько, что постепенно отказывается работать, — говорю, а мысли мечутся, вопрошая: «Зачем заведён этот разговор?» Поэтому продолжаю резче, чем собиралась:

— Проводите свою конференцию. Но без меня. Доклад я подготовлю, а делать его будет Константин Михайлович. Вам же следует учесть, что через неделю все мои операции надо будет отменять.

— Ну вот, что я вам говорил. Опять командует!

— Ваши распоряжения, Екатерина Аркадьевна, ценны только в операционной. А распоряжаться своей жизнью вы права не имеете.

Хором.

«Офигеваю!» — сказала бы одна моя практикантка, повторяющая это слово к месту и без. Я что — умереть спокойно не могу?

— Кто тогда имеет?

— Константин Михайлович звонил в Москву. Президент…

— Виктор Сергеевич, я же просил!

Ну вот. Оказывается заключение о моей жизни и смерти делает президент. На уровне решения государственных вопросов. Дожили! Это слово и слетает с губ.

— Если есть решение, а дело только в ваших… сомнениях, — мне кажется, или Костик хотел произнести совсем другое слово?

— Подождите, Константин Михайлович! Екатерина Аркадьевна, в данном случае ваш взгляд будет слишком предвзятым, — директор вылезает из-за стола и подходит ко мне. — Мы все понимаем. Надя — ваша пациентка, и долг обяжет свести риск к минимуму. А значит, эту операцию вы делать не будете.

— Какую — эту?

— Единственный способ сохранить родителям дочь — провести виртуальную замену.

Слово произнесено. Да, я могу сделать «замену» — только донора нет. Говорю:

— Невозможно. Константин Михайлович проверил все клиники — подходящего донора не нашлось.

— Донор есть, — Костик вскочил, уперев кулаки в стол, пристально посмотрел мне в глаза и, разделяя каждое слово, произнёс: — Этот донор — вы!

— А кто будет делать операцию?

В кабинете повисло молчание. Не буду говорить о своей призрачной надежде. Операция состоится, если мне успеют сделать «руки». Не буду объявлять, что пойду на это, только если получу согласие всех заинтересованных сторон. Глупо. Одна из самых заинтересованных — я. И я меньше всего имею право принимать решение.

****

Павел и Надежда Андреевы уже сидят в коридоре рядом с моим кабинетом. Могли бы побыть с дочкой лишних полчаса. Так нет же.

Приглашаю войти. Проезжаю за стол, взмахом руки командую (опять командую, может, прав Костик) — садитесь. Ровная, почти пустая лакированная поверхность отделяет меня от выбирающих где сесть мужчины и женщины.

Он, высокий, широкоплечий, темноволосый, виски чуть тронуты сединой, в серых глазах усталость и боль, отодвигает кресло слева. Для жены. Она садится, скорбные складки у рта, глаза опущены, но я помню, они зелёные, как нефрит в кольце на её пальце. Светло-русые волосы забраны в хвост, а прошлый раз были уложены аккуратно и тщательно. И платье гораздо проще, серое, невзрачное. Как будто женщина махнула рукой на свою внешность. На лице восковая бледность, в движениях отрешённость. Тонкие пальцы чуть подрагивают. И ногти обломаны. Павел садится напротив жены, его руки ложатся на стол, ладони плотно прижимаются к блестящей поверхности, мешающей сжаться кулакам. С каким удовольствием он грохнул бы по моему столу. Только этим ничего не изменить.

Мой стол не подходит для доверительной беседы отчаявшихся людей. В форме буквы «Т» — он разделяет собеседников, расставляет по ранжиру. Тот, кто по центру — главный. Хочу ли я быть главной в этой беседе? Но другого стола у меня нет. Никогда не была любителем уголков для отдыха, с мягкими креслами и низким столиком для кофейных чашечек (или чего покрепче, что там принесёт услужливая секретарша). Секретарши у меня тоже нет.

Репициент

Оттягиваю начало разговора. Я не скажу ничего нового. А констатация факта — «ваша дочь умирает» — не принесёт радости ни мне, ни им. Пусть начнут. Скорее всего, первым будет отец. Мужчины нетерпеливее. И решительней. Им нужны все точки над «i».

— Сколько Насте осталось?

Как и предполагала, спрашивает Павел. Отвечаю:

— В сознании она будет неделю. От силы — дней десять. Потом… ещё неделя.

— Ей будет больно?

Это Надежда. Пожимаю плечами.

— Сейчас боль купируют. Ваша дочь почти ничего не чувствует. Но этот препарат не справится с приступами; если дадите согласие, будем постепенно вводить наркотик.

— Операция… — очень несмело. Мы говорили об этом позавчера, и Надежда знает, что обычная операция, даже сделанная моими руками, ничего не даст.

— Настя сказала, — перебивая жену и отметая никому не нужные разъяснения, — что не хочет умирать…

Ещё бы! В двенадцать лет никому не хочется умирать. Некоторые, устав от боли… Но Настя — сильная девочка.

— …не попытавшись, не попробовав выздороветь. Мы узнали, — взгляд на жену и лёгкий кивок в ответ, — что шанс есть. Надо его использовать. Это называется «замена».

Рука всё же сжимается в кулак и требовательно ударяет по столу. Слово произнесено. Говорю, стараясь породить сомнения и заставить… Заставить лишить меня надежды?

— Операции с заменой никогда не проводились, если реципиент жив, — одно исключение было, но это не тот случай. — И никогда в качестве реципиента не использовался ребёнок.

— Настя … — начинает женщина и захлёбывается, пытаясь сдержать рыдание.

Павел смотрит на жену, медленно опускает глаза и произносит:

— Екатерина Аркадьевна, позавчера вы отказались провести операцию, хотя Настю подготовили. Я хочу понять…

Да, девочку положили на стол, но я посмотрела и поняла — спасать там нечего. Трансплантация органов, так же как и регенеративные возможности организма, после подпитки зоофаном, практически неограниченны, но случай Насти особый. Он подходит только для «виртуальной» (неправильно, неточно, но словечко прижилось) пересадки. Умирает не сам мозг, умирает информация в нём. До сих пор с таким поведением нервных клеток приходилось сталкиваться только из-за механического повреждения или инсульта. Здесь же ни того, ни другого не было, информация просто стиралась. С последующим медленным отмиранием тканей. Последующим! Очаг поражения рос очень быстро. Купировать, удалить повреждённый участок — было можно. Но что я спасла бы? Будущее растение? Увидела это и отказалась проводить операцию. Какой смысл кромсать здоровый мозг. Нет! Слово «здоровый» не подходит.

— …нам сказали, что болезнь зашла слишком далеко и случай неоперабельный. Но я узнавал. Екатерина Розен никогда не отказывалась от операции. Если вы и не делали того, что ожидалось, вы всегда что-то делали. Никогда не уходили так, как ушли от Насти. Даже не начав. И я хочу понять — почему? Вам нужны деньги? Мы, — снова взгляд на жену, — найдём. Или… говорят, вы коллекционируете старинные книги по медицине? Надежда может достать, у неё есть связи. Если надо…

– Я уже говорила вам позавчера. Мне не нужно ничего. Ни-че-го.

«Кроме тела вашей дочери». Но таких слов я никогда не произнесу. Они должны предложить это сами. А я помешать этому предложению. Такую операцию способна провести только я. И подпитать мозг их дочери своим на данный момент могу только я. Других доноров нет. А ждать Настя не может. У неё не больше пяти дней. Невозможно одновременно лежать на операционном столе и делать операцию. Или возможно? Нет ответа. Мальчики хотят успеть.

— Должен же быть выход.

— Должен, — произношу я. — Нельзя, чтобы дети умирали. Настя хочет жить. А способ только один.

Говорю. А перед глазами тело восьмилетнего мальчика, которого я не спасла. Это был один из тех восьми случаев. И одна из трёх моих (личных!) ошибок. Да, ассистент подготовил катетер не того размера, а анестезиолог ошибся с дозой. Эта бригада военных врачей никогда не имела дела с детьми. Но там была я. Которая не поверила своим чувствам.

Я всегда видела, что мешает организму регенерировать, и просто убирала мешающий фактор.

Никто другой не видит.

Операции с зоофаном проводятся по стандартному плану: убрать повреждённые ткани, очистить операционное поле от посторонних предметов, ввести препарат в заранее рассчитанном количестве и зашить. Дальше организм все делает сам. Он умный. Но иногда дело не в диагностируемом повреждении. Как в том, первом, случае. Стекло только задело кишечник (почти нереально, готовились мы к основательной чистке брюшной полости), и печень осталась цела. Оно упёрлось в сочленение двух позвонков. Просто упёрлось. Но у парня как раз в этом месте было ущемление. Пошевели я стекло при стандартном положении оперируемого, и инвалидное кресло было бы Станиславу обеспечено. Это в лучшем случае. Надо было сначала… Что вспоминать? В тот раз я всё сделала правильно. А с мальчонкой ошиблась. Самую малость. Это сыграло роковую роль. Зоофан вместо восстановления спровоцировал развитие опухоли. Взрывообразное. И меня не извиняет, что о такой возможности никто не догадывался. Свойства зоофана и сейчас не до конца изучены. И он — не панацея. Но теперь я не имею права на ошибку.

— Но?

Естественный вопрос, продолжающий мою фразу. Никогда прямо не назову отцу этого «но». Использую обходной манёвр:

— Никто не может предсказать результата замены.

— Настя будет жить? — зелёные глаза впиваются в меня, серые смотрят с прищуром. Павел чувствует подвох.

— Будет. Но останется ли при этом вашей Настей — той, которую вы знали, той, к которой привыкли, — неизвестно. У неё могут измениться вкусы, манера поведения. Лексика и мимика тоже не останутся прежними. Вы читали о донорской подпитке мозга?

Не жду ответа. Конечно читали. Мы ходим вокруг этого уже два дня. А Настя исчезает, её всё меньше и меньше в этом теле.

— Многое зависит от донора, — произносит отец.

— Это всё неважно, — говорит мать. — Главное — Настя будет жить.

— Она не пятилетний ребёнок, — упорствую я, — даже его трудно переучить. Вашей дочке двенадцать лет, и её сознание к моменту начала болезни было полностью сформировано. Теперь же…

– Теперь она уже забыла многое из того, чему мы её учили. От прежней Насти ничего не осталось. Она не помнит деда!

Неужели это важно? Молчание зыбкой пеленой повисает между нами. На многое нет однозначного ответа.

— А донор? Мы искали… — начинает Надежда и не заканчивает фразу. Просто пытается поймать мой взгляд. Смотрю ей в глаза. Мне нечего скрывать. Или есть чего?

Губы невольно кривятся. Они, едва узнали страшный диагноз, искали способ спасти дочь и нашли «замену». Вглядываюсь в лицо сидящей напротив женщины и вижу — ей известны все подводные камни этого метода. И выбор сделан.

А вот донора Павел и Надежда не нашли. Я тоже. Искала. И не нашла.

— Кто будет донором? — Павел задал вопрос так, будто всё уже решено. Не решено ничего. Но пора сказать правду.

— Я.

Серые и зелёные глаза смотрели на меня, и в них росло понимание.

— Но сначала я должна получить согласие Насти.

— Она ничего не понимает, — слишком быстро, чтобы быть правдой.

— Я сумею спросить так, чтобы получить ответ.

Сумею. Ответ будет без подтасовки. Клянусь. Пояснила:

— Другого донора нет. Вы правы, Надежда. И маловероятно, что он появится в ближайшую неделю. Мы не можем ждать дольше. Моя кандидатура…

— Мы согласны, — торопливо, перебивая меня. И взгляд на мужа. А вот он сомневался:

— Если вы… Кто будет проводить операцию?

— Тоже я. Если Настя согласится, операция будет в пятницу.

— Могли быть другие варианты?

— Могли. Но для благоприятного исхода нужно сильно повреждённое, не способное к регенерации тело и человек с необоримым желанием жить. А таких в нашей картотеке сейчас нет.

— Вы не хотите умирать? — чуть слышно, больше утверждение, чем вопрос, но я ответила Надежде:

— Не хочу. Но придётся. И очень скоро.

Я проведу эту свою последнюю операцию. Лишь бы девочка…

****

Мое кресло стоит вплотную к кровати. Настя лежит, отвернувшись. Взгляд устремлен на пустую, ничем не примечательную стену.

— Я умру.

— Не знаю. Скорее всего — да. Твоё «я» очень слабое, а моё сильное.

— Значит, я умру в любом случае, но родители будут считать, что я выжила?

— Это нечестно.

— Да.

Молчим.

Лучи солнца золотят рамку висящей напротив окна картинки. Но даже этот радостный свет не внушает оптимизма.

Ни мне. Ни Насте. Она поворачивается:

— А вы? Вы останетесь прежней?

— Тоже не знаю. Возможны варианты. В трёх случаях из восьми получилась новая личность, но с навыками обеих. И донора, и реципиента.

— А было, когда… никто не выжил?

И здесь я не буду лгать.

— Было. Из шестнадцати проведённых на сегодня донорских подсадок восемь привели к смерти обоих.

— Половина.

— Именно поэтому решать тебе. Шансы невысоки.

— Но у вас они есть.

Опять же «да». Но произносить этого вслух не буду. Из этих восьми смертей только одна была на моем столе. Но тогда слабы были оба. А ждать было нельзя. Как и в нашем случае. Я должна провести эту операцию, пока пальцы шевелятся. И пока мозг Насти не умер полностью. Чем он сильнее, тем больше шансов на успех. Хотя считается, что мертвый реципиент при живом доноре — оптимальный вариант, но не в нашем случае, не при такой разнице в возрасте. На момент «переключения каналов» именно я должна быть мертва. Но и этого я ей не скажу. Не надо давать надежду там, где может ничего не получиться. А что получится, неизвестно никому. Я слишком хочу жить, а она почти потеряла надежду. Это неправильно.

— Мама… она очень изменилась за эти три месяца. Когда она узнала… И папа…

Настя замолкает. Я её понимаю. И вижу, что омертвевших тканей больше, а слова, память и осознание себя…

— Ты ведь притворяешься? Играешь в отказавшую память.

Серые, как у отца, глаза и взгляд — такой же твёрдый. Взгляд человека, уверенного в своей правоте.

— Я думала, им так легче будет. Если я… не сразу, а постепенно.

Именно поэтому я хотела её решения, я чувствовала подвох в этом нарочито медленном уходе. Я не психиатр и не психолог. Я хирург. Хирург, способный оперировать любой орган человеческого тела. Сейчас я предлагаю девочке удалить, отсечь от тела её заболевшую сущность и вставить на освободившееся место свою. Мы обе понимаем, что это нечестно. Но особого выбора нет. Либо умрём вместе. Нет! Сначала она, потом я. У меня есть ещё около месяца. Либо умрёт только она. Страшно требовать от ребёнка ответа в такой ситуации. Что она может решить? И есть ли у меня право жить за её счёт? Но если всё — игра…

— Они дали согласие на операцию? — вопрос перебивает мысли.

— Они сами предложили этот путь.

— Вы…Без меня родители пропадут. Нельзя, чтобы…

И вдруг:

— Обещайте, что будете их любить!

— Обещаю.

— Тогда я согласна.

Гаснет радостный свет, тучка закрывает солнце. В палате становится ощутимо темнее. Мрак сгущается и в душе. Нет! Я должна быть сильной.

Кресло выкатывается в коридор.

Когда твои родители станут… я совсем не помню своих, мне только исполнилось пятнадцать…

Обещаю любить твоих родителей, девочка. До тех пор, пока им будет нужна моя любовь.

****

Медленно выплываю из марева боли и мутной пустоты беспамятства. Поднимаю руку и подношу к глазам. Изображение двоится, застилается туманом, влага скапливается между ресницами и стекает на щёку. Как больно! Ну, шевелитесь же!

Какие они маленькие и тоненькие. Это не мои пальцы. Но они шевелятся. Так, как я хотела. Я не могла этими пальцами делать операцию.

Свою последнюю операцию я не смогла бы сделать. Никогда. Весь расчёт был на манипуляторы. Ноги мне не смогли заменить, а руки — пообещали. Именно поэтому готова была утверждать — я всё сделаю сама. Без анестезии. Было очень больно…

Мысли уплывают в марево сна, глаза закрываются. Пальцы шевелятся… не то, что утром…

****

Все сделано как надо. Я ощущаю тело. Могу пошевелить пальцами, даже повернуть голову. Немного — корона из электродов мешает.

Получается, я смогла продержаться столько, сколько нужно. Программируемые манипуляторы — замена моих пальцев — закончили операцию, когда мозг, не выдержав боли, отключился. Можно было ввести блокирующие спазм препараты, но это повредило бы Насте…

Не надо химии, это — одно из условий. Просто наркоз. Но как же тяжело выходить из этого «просто наркоза». Я просила Костю быть рядом…

За окном темно. Я дала себе сутки...

****

Почти выспалась, за последнюю неделю — впервые.

Рассвет окрашивает стенки палаты в розовый цвет. Чувствую себя отлично! Мальчики из отдела медицинских роботов справились с задачей. «Пальцы» продолжили и завершили операцию самостоятельно. Они всё сделали так, как я их научила. Довели дело почти до конца. Страховка Костика не понадобилась. Ввести зоофан, вставить кость на место и зашить мог любой мой ассистент. Так же, как и вынуть из мёртвого мозга считывающие электроды. У девочки вживлены электроды нового типа, они растворятся в «голубой крови», и организм усвоит остаток как дополнительный паек микроэлементов. Но это будет, когда все убедятся, что операция прошла успешно. Мне ждать не надо. Я позволила новому мозгу уснуть, только когда поняла — я есть.

А Настя?

Нет ответа.

Я… не сделала ничего… противозаконного.

Скатываюсь в спасительную дрёму, ни мыслей, ни…

****

«Мной получено согласие и родителей, и самой девочки».

Просыпаюсь с этой мыслью. В палату врываются солнечные лучи, они скользят над кроватью, освещают стенку. И картину на ней. Детский рисунок в рамке. Рисовала… я?

Я не рисовала красками. Не любила. Точнее — не умела. Никогда не делала того, чего не умела.

Что я умела вообще? Оперировать…

Я… но почему же так больно? Болит не зона операции. Боль гнездится глубже. В душе…

Спасение опытного (не хвастаясь, могу сказать — одного из лучших в мире), самого удачливого (так говорят) из хирургов удалось. Пройдёт лет пятнадцать, и Анастасия Андреева придёт в операционную и будет делать то, что делала Екатерина Розен. Вернее, приду я, на своих ногах и со своими руками. Все таланты, скорее всего, остались при мне. Ощущаю себя как прежде, только реакции тела не совсем мои.

Глаза закрываются. Естественно, мозг…

****

На душе нет покоя. Выныриваю из дрёмы, разбуженная осознанием, что на первом месте стоит «Я». Моё «Я». Никто не смог бы заставить меня идти на риск. Не люблю этого слова! Но слишком высок процент неудачных исходов подобных операций. В трёх случаях, когда личности объединились, нормально могла функционировать только одна комбинация. Мать и дочь. Они полноценно слились, создав новую личность. Мать спасала дочь, а дочь — мать. Получилось, они спасли друг друга. Но одной было сорок пять, другой двадцать шесть. Мне — восемьдесят четыре, а Насте — двенадцать. И мы не родственники. Исход был предрешён?

Те двое были похожи. А мы?

Взгляд скользит по палате. За окном темнеет, и я вижу только смутные очертания предметов. Или зрение ещё не восстановилось полностью? Нет, прошлый раз я чётко видела рисунок. Было светло.

Шланги темными змеюками извиваются по полу и скрываются за ширмой. Искусственное лёгкое отключили сразу после операции, смутно помню ещё какие-то действия ассистентов… Костик долго стоял рядом.

Надеюсь, всё сделано правильно. Сутки… до утра в палату никто не должен входить… Время… Змеюки? Надо ещё поспать.

****

Проснулась я от звука шагов. Молоденькая сестричка поставила на тумбочку стакан воды и, заметив открытые глаза, спросила:

— Как… вы себя чувствуете?

Обратила внимание на заминку перед «вы» и ободряюще улыбнулась, говоря:

— Ничего не болит. Выспалась. Немного хочу есть.

— Завтрак принесут через двадцать минут. Потом… — с лёгкой заминкой, — к вам посетители.

— После завтрака.

Я должна настроиться. Обещала.

Они робко вошли в палату. Павел замер у двери, взгляд его бегал между кроватью и стоящими за ширмой приборами. Его явно смущали многочисленные шланги, выползающие из-под одеяла. Это всего лишь чехлы на проводах от датчиков. Внутривенное питание отключили перед завтраком. И капельницу сняли.

— Доброе утро! — Нарочито радостно.

Женщина выскользнула из-за спины мужа и, решительно сдвинув шланг, села на постель. В руках у неё огромная папка.

— Я принесла. Как ты просила.

Не успела ответить, папка раскрылась передо мной.

Рисунки. Много рисунков. Карандашом, красками, мелками. И техника разная. Взяла в руки один. Это, вроде бы, называется темпера. А вот акварель. Прелестный котик, ловящий бабочку.

Перевела взгляд на картинку на стене. Детская мазня. А то, что у меня на коленях? Настя рисует просто классно! Рисовала.

Я давно не говорю «классно»… и «мазня»…

— Я выбрала самые лучшие, но часть взяли в школу на выставку. Вся городская тема…

Она произносила ещё какие-то слова, но они разлетались на звуки и теряли смысл. Пальцы перебирали листы. Ива, склонившаяся над ручьём, гранитная колонна и яркие, раздуваемые ветром флаги. Лицо женщины…

— Мамулькин…

Слово слетело с губ прежде, чем я осознала, как сложила звуки.

По лицу женщины текут слёзы.

— Настюшка!

— Ласонька моя!

Почти хором.

Я же говорила — она сильная.

«Обещай, что будешь рисовать, — очень тихо, как из дальней дали. — Хотя бы иногда».

Обещаю. Мне понравилось.

Мать моего брата

Мать моего брата

Я не любил этот день. С тех пор как мои родители переехали в Лоуэлл, штат Массачусетс, приходилось делать две пересадки, чтобы в День родной матери добраться до Рокдейла. Дорога занимала почти двое суток. Но дело было не в длительности — большую досаду и неудовольствие вызывала необходимость ночевки в Стамсе.

Я не любил это место. Суматошный, искусственный, лишенный души город с наглыми, грубыми и бесцеремонными людьми. Хотя, если вспомнить те два раза, когда я проводил ночь в стенах первоклассного отеля рядом с центром города… тогда ничего особенного не случилось. Но прежде я был не один. Сейчас папа решил, что в тринадцать лет сопровождающий не требуется. Более того, по его желанию мне надо было задержаться в Стамсе на два дня. Правда, на обратном пути. Он считал знакомство с жизнью этого города необходимым для моего взросления. Так и сказал!

Я не любил родную мать. С восьми лет считал посещение ее дома несусветной глупостью. Кто она мне?! Совершенно чужая женщина, разряженная в яркий шёлк и пахнущая чем-то приторно сладким. Неизменно, с тех пор как я себя помню, она ждала нас с сестрой, полулежа на диване, и в руке ее был кофон* последней модели, общение по которому она не прерывала даже во время нашей встречи. Да, я был ее родным сыном, но никогда слово «мама» в адрес этой женщины не произносилось мной с любовью. Сестра относилась к Рокси иначе. До прошлогоднего визита. Я не слышал, что родная мать сказала ей, мне никогда не нравилось разговаривать, вставляя свои реплики в паузах между звонками кофона. Предпочитая разглядывать коллекцию фигурок из стекла и металла, я бродил между столиками и горками, на которых эти предметы были расставлены, и не слышал, вернее, не слушал, о чем они говорили. Визит уже подходил к концу, когда до меня долетело:

— Ты выполнишь мою просьбу?

— Я тоже хочу… — начала Лосси, но ее перебили:

— Рано. Ты должна сделать все, как я сказала.

Сестра коротко кивнула и обиженно отвернулась. А я замер. Никогда прежде эта женщина не говорила с нами таким тоном.

Когда мы уходили, рука родной матери коснулась моей щеки.

— Ты слишком взрослый, нельзя уходить из детства, не изведав всех его прелестей…

Что она имела в виду?

* кофон — координатор общественных линий связи со встроенным компьютером.

Я не предполагал, что Лосси настолько сильно обиделась на те слова, до дня накануне нашего отъезда, когда она заявила, что не хочет ехать. Мамочка тогда удивленно посмотрела на противную девчонку, которая думала только о себе. Именно присутствие сестры давало мне силы справиться со страхом первого самостоятельного путешествия. Я должен был защищать ее, особенно в Стамсе. Лосси бросила взгляд в мою сторону и протянула:

— Ну-у, ладно…

Мы не доехали до Стамса. При выходе из вагона в Чаттануге Лосси оступилась, ее нога провалилась между полом вагона и краем платформы. Как она влезла в эту узенькую щель! Кинув вещи на транспортную тележку, я рванул сестру в сторону. Как раз вовремя! Через пару секунд двери закрылись, и поезд медленно начал набирать скорость, двигаясь мимо нас. Сестра всхлипывала, схватившись за меня обеими руками. На ногу она опереться не могла. Я не верю, что она сделала это нарочно…

На этой станции у нас было всего пятнадцать минут на пересадку, только-только успеть зарегистрироваться и занять свои места в моно-экспрессе. Если бы мы опоздали…

— Лис, я не могу идти, — Лосси подняла на меня полные слез глаза, — ты… ты должен ехать один. Я…

Я заметил, как ей больно, и в смятении огляделся. Люди сновали мимо нас, и никто не обращал внимания на двух детей, стоящих посреди толпы. Впервые я осознал наше одиночество. До этого мгновения поездка была просто приключением с неприятной для меня целью, но, в то же время, первым взрослым делом. И я… не справился? Кровь прилила к лицу, перед глазами замельтешили серебряные искры.

— Лис, не вини себя. Ты все сделал правильно. Если бы не ты… — сестра вздрогнула в моих руках. Ее короткие фразы прямо таки кричали о том, как ей плохо. Меня тоже пробрала дрожь — ее вызвало осознание того, что Лосси могла испытать гораздо большую боль, не успей я освободить ее ногу. Сестра могла умереть!

В толпе мелькнула белая спина медицинского робота. Красный крест ярким пятном выделялся среди серо-синих дорожных одежд большинства путешествующих.

— Помогите! — зов слетел с губ, прежде чем я осознал, что делаю. Звать робота социальных сетей? Мне! Сыну владельца Голд Трейн Компани! Но пока робот разворачивался и подъезжал, я понял, что это единственный выход… и возможность продолжить путешествие.

— Ты подождешь моего возвращения здесь, — быстро произнес я, погладив сестру по щеке, — все будет нормально. Сейчас тебе окажут помощь, а потом доставят в ближайший отель. У тебя ведь есть дорожная карта?

— Да… да. — Лосси на мгновение прижалась ко мне, — ты не задерживайся. Со мной все будет в порядке. Я устроюсь в отеле и сообщу по кофону, где мы встретимся.

Она не успела закончить фразу, когда манипуляторы робота мягко вынули ее из моих рук. Она улыбнулась, печали и боли больше не было на ее лице. Я понял это, когда бежал по платформе, мысленно повторяя: «С ней все будет хорошо, с ней ничего не случится…» Мне, наверно, показалось, сестра не могла радоваться тому, что осталась в Чаттануге одна.

Я успел занять свое место за несколько секунд до отправления и, прижав лицо к стеклу, пытался разглядеть в небе улетающий медицинский флаер, который увозил Алисандру. Белая машинка промелькнула между навесами платформ, когда моно-экспресс начал заползать на скоростную эстакаду. Извернувшись, я проводил флаер взглядом. Ремни резали плечи, облегченный вздох вырвался из горла, когда я откинулся в кресле. Женщина, сидевшая напротив, взглянула на меня с интересом, но промолчала. Я был не склонен завязывать знакомство. Хотя в другом настроении обязательно сделал бы это. Мой папочка учил, что любая встреча может принести пользу. И из любого контакта, тем более, состоявшегося на местах для VIP-пассажиров, можно извлечь выгоду. Надо говорить — отец! Нет, все равно — папочка. Мысленно я продолжал называть его так. И наверно, буду еще долго это делать, несмотря на возможность перепутать и вызвать его неудовольствие. В этом году, когда в летний День сына праздновали мое тринадцатилетие, он сказал, что я достаточно взрослый и осенью мне предстоит войти в управление компании, поэтому отныне должен обращаться к нему «отец». На людях я выполнял его распоряжение, но в мыслях…

Стекло помутнело, изображение городских пригородов смазалось. Я развернул кресло к проходу и нажал на подлокотнике клавишу, включающую голосистему ирипа*. Передавали новости, но я не хотел их слушать. Боясь и одновременно желая узнать что-либо о сестре, я предпочел переключить канал, сейчас меня устроила бы просто музыкальная заставка. Рок… Бетховен… джазовая композиция — то, что надо. Да еще с цветовым сопровождением! Радужные спирали и петли плясали передо мной, временами вспыхивая, отзываясь на более звучный аккорд, или мерцая и меняя оттенок в такт с переливами мелодии.

Мысли, пробежав по остатку пути, вернулись домой к мамочке. Мы расстались всего несколько часов назад, а я уже соскучился. У меня очень красивая мамочка, и имя у нее красивое — Эльтиниэль. Перед глазами среди ярких спиралей возникла гибкая фигурка в обтягивающем серебристом платье — голосистема, повинуясь моему желанию, нашла затребованное изображение. Мамочку очень часто снимали и для изготовления рекламных *ирип – индивидуальный развлекательно-информационный голопроектор.

баннеров, и для показа в общественных сетях. Ее изображение не потеряло своей популярности и сейчас, хотя с тех времен, когда она четыре года подряд становилась Мисс Планета, прошло почти пятнадцать лет. Фигура и лицо Эльтиниэль Роушэль даже теперь считалось эталоном красоты. Не зря папочка… Нет! …отец выбрал среди доброй сотни кандидаток именно ее. И любил. И я тоже — любил и уже скучал.

Зачем я еду к той женщине? Подумаешь — День родной матери! Ну и что?!

Да половина моих друзей не навещает своих родных матерей! Просто отправляют голосообщение и традиционный подарок. И это притом, что у большинства родные матери живут в том же городе. Им не надо ехать через пол страны! Хотя у Маркуса она живет в Лос-Анжелесе… Но он может воспользоваться гравилетом и затратить на дорогу чуть больше двух часов. Все равно что прокатиться на личном флаере из Лоуэлла в Филадельфию. Меня же положение обязывало совершать любые путешествия только на моно-экспрессе. С тех пор как почти сотню лет назад дед моего отца проложил первый монорельс и пустил по нему скоростные поезда между Нью-Йорком и Вашингтоном, концерн «Голд Трейн Компани» стал монополистом экспресс-линий по всему миру, выжав с рынка рвавшихся туда японцев и русских. Хотя русские продолжают использовать внутри своей группы стран особую систему скоростного сообщения. Па… отец этим очень недоволен. Ладно японцы, у них из-за последних землетрясений территории совсем не осталось, а русские…

— Внимание! Состав прибывает в Мемфис, следующая остановка Стамс, в двадцать два часа семнадцать минут. Стоянка — пять минут.

Три с небольшим часа, и почти восемьсот миль! Именно поэтому моно-экспресс вытеснил все старые пассажирские поезда. «Скорость и комфорт» — девиз Голд Трейн Компани. Как кто-то может отказываться от подобного, цепляясь за устаревшее? Или предпочесть скоростному монорельсу пыхтящий вонючий автобус? Но нашлись и такие… Пять лет назад какую компанию в прессе организовали! Тогда отец начал тянуть монорельс к Панамскому каналу…

— Внимание! Состав прибывает в Стамс, следующая остановка Даллас в один час пять минут. Стоянка — десять минут.

Я уснул?! Как маленький, право. Стыд-то какой!

Пара, занимающая места напротив, тоже намеревается выходить, женщина склоняется к мужчине и чуть слышно замечает:

— Какой красивый мальчик.

Это я-то красивый? Она еще мою сестру не видела. И мамочку… Впрочем, мамочку видели все… Я сидел на месте, провожая взглядом уходящую пару. Мысль: «Мне тоже надо выходить», — возникла и затерялась среди множества других, вихрем несущихся в голове.

Я выскочил из дверей в последний момент, хорошо, что стоянка в Стамсе продолжительнее пяти минут, обычных для других мелких городов. Я чуть не проехал мимо! Правда, до восьми утра, когда мне предстояло продолжить путешествие, много времени, при желании можно успеть вернуться. Кроме того, я мог бы переночевать в Далласе, но там мне нравилось еще меньше, чем в Стамсе. И найти место в приличной гостинице в час ночи, предполагаю, было бы трудно. Да и неизвестны мне в Далласе приличные гостиницы. Можно было ехать до Рокдейла, но там возникнет похожая проблема… А просто прокатиться до Сан-Антонио или Лоредо…смешно так убивать время, да еще не позаботившись заранее об оплате проезда. Сына владельца компании никто не высадит как безбилетника, но провести ночь в дороге гораздо хуже, чем коротать ее в одном из отелей Стамса. Хотя, умудрившись заснуть в пути, я лишил себя нормального отдыха. Теперь мне не удастся выспаться. Раньше, чем через три часа, ложиться не стоит, знаю — не усну, а в полседьмого надо вставать.

Место в отеле было забронировано заранее, и флаер со светящимся на табло названием места ночевки и моими инициалами уже ждал на выходе. Предполагалось, что попав в номер, я сразу лягу спать, но теперь, из-за моей оплошности, это становилось невозможным. Перегрузив дорожную сумку из самоходной тележки в багажник флаера, я задумался. Нет, я думал об этом на всем пути от дверей вагона до причала этих скоростных машинок. Желание посмотреть город и соблазняло, и пугало. Прогонял эти мысли, а они появлялись вновь.

«Завтра вечером мне все равно возвращаться сюда, так почему бы немного не познакомиться с городом заранее», — складывал я фразу в мыслях, стараясь заглушить голос совести, пытавшийся вынудить во всем следовать указаниям папочки.

Я все-таки сел в машину, и она, выполняя программу, помчалась к отелю. Провожая взглядом мелькающие рядом яркие вывески и призывы посетить то или иное развлекательное мероприятие, пытался выгнать из мыслей соблазнительные видения. И ощущение, что сегодня могу все. За мной нет присмотра!

Стамс был создан посреди каменистой пустыни почти в геометрическом центре страны чуть больше полувека назад в противовес устаревшему и тесному Лас-Вегасу. Создан единственно как город развлечений для детей и взрослых, только детская часть, состоящая из зоопарка и огромной игровой зоны, сейчас тоже стала местом игр для взрослых. Даже подростки предпочитали проводить время за мощными 5D-имитаторами в специальных клубах, раскиданных по всему городу, а не переживать все эти «острые» ощущения… «вживую» — по выражению Лосси. Только малышня не желала отказываться от качелей-каруселей. Но им вполне хватало детских площадок рядом с отелями, где они и развлекались под контролем бдительного ока робота-воспитателя. Аттракционы детской части города были переделаны в угоду ищущих острых ощущений взрослых. Я никогда раньше не пользовался услугами развлекательных заведений и мероприятий Стамса. Ночевка в «Голд Трейн Отель» не в счет. Это место со всей примыкающей местностью — с парком водных аттракционов, двумя казино, пятью барами, в том числе одним детским, а также несколькими (никогда не приходило голову считать) клубами и ресторанами принадлежало моей семье с момента основания города и приносило неплохой доход. Поэтому, можно считать, здесь я был дома.

Вот и сейчас управляющий отелем протягивал мне руку, предлагая помощь.

Я выпрыгнул из флаера сам.

— Благодарю. Отнесите вещи в апартаменты, но не распаковывайте. И… я хочу прогуляться перед сном.

Управляющий склонил голову в легком поклоне и взмахом руки подозвал одного из портье. Механическое подобие человека (роботы, используемые нашей компанией, всегда похожи на людей) легким движением сняло сумку с моего плеча и умчалось вглубь отеля.

— Вам требуется сопровождающий?

— Сейчас нет… хотя дайте автогида. За территорию отеля я сегодня выходить не собираюсь.

— Сейчас вам подготовят скутер. Завтра вы освободите номер как обычно?

— Да.

— Приятной прогулки.

Управляющий вновь поклонился, и мы расстались.

Запрыгнув в подкативший скутер, я задумался. Меню, появившееся над рулем изящной машинки, предлагало массу возможностей: от прогулки по аллеям дендропарка до посещения стриптиз-бара и фешенебельного казино с предоставлением стартовой суммы. Последние предложения — к-хм! — меня не интересовали. Прогулка? Что ж, можно выбрать прогулку. Не стоит расходовать на знакомство с собственным имуществом лишнее время, а два дня, которые предстояло провести здесь, мы с сестрой распланировали чуть ли не по минутам… Сестра!

Я вытащил кофон. Сообщение от Лосси пришло, пока я спал.

«Со мной все в порядке — легкое растяжение связок. Устроилась в «Гранд-отеле». Созвонилась с мамочками. Обо мне не волнуйся. Жду тебя. PS: Здесь такой комп!», — высветилось на экране.

«Рад, что ты в порядке. Не трать время на игры, лучше посмотри город. И не перетруждай ногу. До встречи», — написал я и задумался. В Чаттануге не было нашего отеля, но выбор сестры соответствовал рангу и, узнав о случившемся, мамочка позаботится о сопровождающем. А папочка… Нет! Пора, все-таки, отвыкать от этого детского слова. Я взрослый и самостоятельный. Ха-ха! Подумал и самому смешно. Тринадцать лет — начало взросления. И к тому же…

Я огляделся. Умная машинка медленно удалялась от входа в отель, ожидая моих распоряжений.

Мать моего брата

«Знакомство с территорией, принадлежащей «Голд Трейн Отель», с пояснениями, продолжительность два часа», — набрал я на управляющей клавиатуре. Надо знать свое имущество… Правда, эта компания перешла к мамочке в виде свадебного подарка, и достанется она, скорее всего, сестре, но познакомиться получше с этой частью нашей собственности и мне не помешает. Хотя в темноте немного увидишь. Стамс располагался на искусственно приведенном в подходящий вид южном берегу озера Те-Черокис, что гораздо южнее Лоуэлла, и темнело здесь раньше. Солнце уже село, и ночные сумерки неумолимо затягивали окружающее синей пеленой. «Голубой вечер» называла это время мамочка… Надо бы позвонить. Нет! Лосси все ей рассказала. А мой звонок… он будет свидетельством беспомощности и…

— Вы находитесь на территории «Голд Трейн Отеля», которая протянулась вдоль берега озера Те-Черокис на… — включился затребованный мной поясняющий текст, и на экране высветилась карта местности с красной точкой, показывающей положение скутера. Выбросив из головы посторонние мысли, я приготовился с пользой провести следующие два часа. Спать совершенно не хотелось. Отсветы разноцветных огней перемещались по скалам недалекого противоположного берега, сверкая алмазными россыпями на выходах слюды и кварца. Мимо медленно двигающегося скутера не спеша перемещались развлекающиеся компании, пробегали стайки детей в сопровождении роботов-наблюдателей, экзотические цветы расточали пряный, сладковатый аромат. Все как обычно… Спать? Какие глупости!

Все-таки, надо было после прогулки сразу лечь в постель, а не стоять на балконе любуясь фейерверками. Но уж больно красивы были огненные цветы. Кончилось тем, что кровать дождалась меня только после полуночи.

Зевая, я поерзал в кресле. Слегка болела спина. То ли я перегрузил ее утром на тренажере, то ли сказался сон в неудобной позе накануне и последующее двухчасовое сидение в скутере. Никогда больше не буду спать сидя! Папочка… Да нет же! Отец говорит, что любой опыт полезен. И еще: «на ошибках учатся» или «набирайся опыта из своих ошибок и учись на чужих». Меня никто не предупреждал, что спать сидя плохо.

Осталось проехать почти девятьсот миль — четыре с небольшим часа. В двенадцать ноль восемь везущий меня моно-экспресс будет в Рокдейле. Прослушав утренние биржевые новости, я понял, что не знаю, чем заняться. Обычно мы с сестрой разговаривали или смотрели какой-нибудь фильм. Можно и сейчас вызвать ее по кофону и… поболтать. Мне не нравилось это слово, в нем было что-то легкомысленное и пустое. Разговор ни о чем… Но сейчас я был бы рад именно «поболтать». Слушать музыку не хотелось, звонить сестре — рано, она еще спит. Лосси никогда не любила просыпаться чуть свет, и ей не понравится, если мой вызов прервет сон. Особенно, если сон этот будет с приключениями или… Лосси часто снилось что-нибудь «интересненькое». И она всегда пыталась пересказать эти сны. Я же чаще, засыпая, видел продолжение реальной жизни. Какие мы с ней разные! Она предпочитает помечтать, пофантазировать, а мне важнее точная информация, пустые фантазии не интересны. В спортивном зале я выбираю силовые тренажеры и борьбу, для нее привлекательнее танцы и йога. Правда, воду мы оба любим и все виды спорта, связанные с нею, нам подходят, часто и занимаемся этим одновременно. Читать мне нравится, но предпочитаю получать из книг полезные сведения, а у нее в руках если и окажется книга, это будет что-то легкомысленное — типа любовного романа или фантастики. Ей по душе слушать электронную музыку и шансон, а для меня лучше — классическая и джаз. Лис и Лосси… брат и сестра, непохожие друг на друга. Хотя внешне нас часто путают, особенно если оденемся одинаково. Хорошо, что сестра не часто носит брюки. В этом отношении она копирует мамочку. Папочка говорит: «Если Эльтиниэль и наденет брюки, они на брюки похожи не будут».

Моно-экспресс миновал Даллас и мчался к конечной точке моего маршрута, когда перегородка, отделяющая одно сиденье от другого, скользнула вниз. Я с удивлением повернулся. Обычно пассажиры вагонов этого типа предпочитали не общаться с незнакомыми, и перегородки предназначены как раз для того, что бы разговоры и передачи, которые интересны одним, не мешали другим. Сидящий рядом седой мужчина слегка склонил голову в приветствии и вдруг удивленно воскликнул:

— Ал?! Ты…

Затем в его лице что-то изменилось, губы искривились в странной улыбке, и он продолжил совершенно другим тоном:

— Простите, молодой человек, не окажите ли любезность старику? Я в затруднении…

— Сэр, если это будет в моих силах…

— Я думаю, это не составит для вас труда.

Он не перебил меня, а начал говорить, только когда понял, что я не намерен продолжать фразу. Это характеризовало его с положительной стороны.

— Дело в том, что я впервые путешествую моно-экспрессом и не могу разобраться, как включается голопроектор, а мне непременно надо получить информацию о курсе акций до встречи с партнерами в Рокдейле.

— В этом действительно нет ничего сложного, — странно было встретить человека, который предпочитает моно-экспрессу другие виды транспорта, и еще удивительнее, что он не умеет пользоваться управляющей панелью — такая система используется в конструкции всех кресел повышенной комфортности, — достаточно нажать пару клавиш с нижней стороны левого подлокотника.

— Это мне известно. Я уже минут пять нажимаю их — безрезультатно.

Это было неприятно. Наша компания всегда гордилась, безупречным сервисом для клиентов, не делая различия, использует ли пассажир для перемещения люкс-салон, VIP-кресла или места в купе первого и второго класса. Я мог только одним способом обезвредить действие этой неприятности.

— Сэр, я осмелюсь предложить поменяться со мной местами, несколько минут назад я уже прослушал биржевые новости. Неисправность, явившаяся причиной невозможности включения информационной системы на вашем месте, не должна помешать узнать интересующее.

Я уже начал подниматься с кресла, но мужчина остался сидеть. Мое тело замерло в неудобной позе, мысль, что происходящее может быть вызвано не банальной неисправностью, пришла в наши головы почти одновременно. Пальцы нажали клавишу, она послушно подалась под ними, но ничего не произошло. Я не успел удивиться, в тот момент, когда я повторно со всей силы надавил на непослушный контакт, включилась система аварийного оповещения:

— Дамы и господа, бригада управления «Золотым экспрессом Оклахомы» и администрация компании приносит свои извинения. Из-за выхода из строя системы связи все видео- и звуковые изображения внешних источников сигнала не могут быть переданы на ваши ирипы. К сожалению, это касается и кофонов. Еще раз приносим свои извинения, на ближайшей станции система связи будет восстановлена.

— Теперь все понятно, — мужчина откинулся в кресле и обреченно взглянул в закрытое картинкой-заставкой окно. Из-за быстроты моно-экспресса изображение за окном только раздражало глаза, поэтому при движении на полной скорости стекло превращалось в 2D-экран. — А на следующей станции мне выходить.

И мне. Следующей станцией был Рокдейл.

— Молодой человек, — внезапно повернулся ко мне попутчик, — вы сказали, что уже прослушали биржевые новости?

Я молча кивнул. Прослушать-то я прослушал, но если мой собеседник захочет узнать…

— Не могли бы вы припомнить курс акций «Глобал Стейлз Компани» и объявленную скорость падения для акций «Ферро-индастрил».

Он захотел. Странно, что его заинтересовали именно эти две компании. Перед отъездом, прощаясь с па… Да отцом же! …в его кабинете, я слышал оба эти названия. Не помню, кто именно из отцовского окружения участвовал в разговоре.

— «Глобал Стейлз Компани» — шестнадцать тысяч за сотню, а для акций «Ферро-индастрил» падение курса замедлилось, за последние сутки снижение только на один пункт. — Я запомнил цифры благодаря тому разговору. Хотя на память не жалуюсь, никогда не ставил целью хранить в ней подобную информацию. Для таких данных есть информационный блок кофона и справочные сети.

— Значит, принятые меры дали результат, — произнес мужчина, отвечая на какие-то свои мысли. — Вы очень помогли мне, молодой человек.

— Не будет ли излишней смелостью для меня спросить, не имеете ли вы отношение к «Ферро-индастрил»? — учителя часто выговаривали мне за неуемное любопытство, но сейчас я не смог сдержаться. Заняться из-за отсутствия связи все равно было нечем, кроме как тупо смотреть на отредактированную проекцию изображения за окном или очередную стандартную развлекательную программу. Играть в игры я перестал около года назад. «Стрелялки» и «бегалки» стали мне не интересны, а логические построения… чтобы решить интересную головоломку, надо полностью погрузиться в игру, а на это у меня уже не хватало времени. Беседа же с новым человеком, по словам… отца, всегда полезна. Вполне вероятно, мой вопрос настроит соседа на разговор, который поможет нам скоротать оставшиеся три часа. Упущенная возможность общения с той парой по дороге в Стамс до сих пор вызывала сожаление.

Мужчина бросил на меня заинтересованный взгляд и чуть заметно улыбнулся.

— Пока — нет, но очень рассчитываю, что буду. А вы, молодой человек, тоже интересуетесь сталелитейной промышленностью?

— Только как потребитель, — улыбнулся я, настало время представиться. — Мое имя — Ардалис Роушэль.

— Очень приятно, Отто Бирменгем. Вы совершаете деловую поездку или развлекались в Стамсе?

— Нет…

Мужчина улыбнулся подбадривающе и пояснил:

— Я сам — нет. В Стамсе живет моя внучатая племянница, и я, в основном, провожу время там. А в Сан-Антонио вы направляетесь, если не секрет, с какой целью?

Я не знал, как ответить на вопрос мистера Бирменгема. Почему он решил, что я еду в Сан-Антонио? И потом… Неужели он забыл, какой завтра день. Впрочем, ему явно больше восьмидесяти, и его родная мать, скорее всего, уже умерла.

— Я еду в Рокдейл, с визитом.

— О! Я понял. Завтра же День родной матери. Как все удачно вышло!

— Удачно? Ваша родная мать тоже живет в Рокдейле?

— О, нет. Моя… родная мать умерла много лет назад. В Рокдейле живет моя внучка. Но, простите, молодой человек, если вопрос покажется нескромным. Насколько я помню, у Алистера Роушэля двое детей?

— Вы правы. Сестра… — я не обязан отчитываться перед случайным попутчиком, — …не смогла поехать.

— Вы с сестрой — друзья?

— Мы хорошо относимся друг к другу…

Почему я должен отвечать на такие вопросы? Я почти готов был разозлиться, но странное дело — возмущение, вполне естественное в такой ситуации, не возникало.

— Это прекрасно. У меня отношения с сестрой и братом не сложились.

— Ваши родители оплатили тройню?

Вопрос был бестактным во всех отношениях, но он вырвался, прежде чем осознание этого остановило меня. А быть может, он вызван не менее бестактными фразами моего собеседника? Мистер Бирменгем в ответ просто рассмеялся, в его смехе, так же, как и в последующих словах, не было обиды:

— Нет-нет. Мы с сестрой — погодки. А брат старше ее на пять лет, я — самый младший.

— У вас одна родная мать?! — я не смог сдержаться. Пятнадцатое дополнение к Закону однозначно запрещало повторное принятие детей в семью, предусматривалось только одно исключение — отказ заказчиков взять выношенного для них ребенка. В этом случае рождение либо аннулировалось, либо младенец передавался паре, которая в предыдущем случае получила от этой родной матери всего одного ребенка и была готова оплатить появление на свет другого — не своего. Это я вычитал в сборнике пояснений к общественным законам, которые мы будем разбирать в следующем учебном году. Но трое детей? Это просто невозможно.

— Да.

Мистер Бирменгем, улыбаясь, смотрел на меня, как будто не понимая, какие мысли сейчас проносятся в моей голове. Улыбка переросла в легкий смешок:

— Я вижу ваше удивление, молодой человек, но я родился почти девяносто лет назад. Тогда никто не думал о снижении рождаемости в нашей стране. Вот в Китае, Индии… ну, и в других бедных странах количество детей в семье надо было ограничивать. Мы же гордились достатком и не считали необходимым вводить подобные санкции в отношении большинства семей. Правда, чаще всего ребенок был один или, значительно реже, двое… но при этом жизнь старались сохранить всем детям, даже совершенно больным. Мой брат, например… Хотя это особый случай.

Он отвернулся. Я почувствовал, что ему неприятно вспоминать о брате, но мне не хотелось, чтобы он прервал рассказ, я никогда раньше не слышал…

— У меня не было другой матери, кроме родной. Но я появился на свет только по воле своего отца. Она же считала, что третий ребенок — лишний. Но не потому, что не любила детей. В тот год родился семимиллиардный житель Земли. По мнению мамы, для нашей планеты эта цифра была чересчур велика.

— На Земле жило семь миллиардов?!

— Было время, когда эта цифра приближалась к восьми.

— Значит, тогда был принят Закон…

— Нет. Закон был принят через восемь лет после моего рождения. А современную редакцию обрел чуть больше тридцати лет назад. Когда население планеты опять начало расти из-за заметного увеличения продолжительности жизни. И популярности рождения и воспитания детей… вне законной семьи.

— Как это «вне законной семьи»?

— Молодой человек, вам совершенно не известна история последнего века! Наблюдая за вашим выражением лица, я прихожу к выводу, что говорю вещи, о которых вы никогда не слышали.

— В закрытой школе, где я занимаюсь, изучение истории двадцатого-двадцать первого веков предусмотрено на следующий год. А дома… до сих пор это меня не интересовало.

Действительно, у меня никогда не возникало потребности узнать что-либо об этих столетиях, двадцать первый век закончился совсем недавно, и если последние его годы интересовали меня, поскольку были все же годами моей жизни, то начало и середина… Не было там ничего для меня интересного. А двадцатый… Некоторые мои друзья одно время увлекались «стрелялками» и «реконструкциями» на тему происходивших на его протяжении войн, а меня привлекали больше логические построения кризисных ситуаций. Но все это казалось такой древностью… наподобие «игрушек» из истории короля Артура и им подобных «магиков».

— Но хотя бы каким образом появились на свет ваши родители, вам известно?

— Конечно. Я знаю, что у отца, как и у нас с сестрой, две матери, а у мамочки две матери и два отца. Но, признаюсь, я никогда не интересовался подробностями их появления на свет.

— Два отца? Это как?

— Не знаю. Мне известен сам факт, но почему и каким образом это произошло — не знаю. У моей одноклассницы вообще этих отцов — пять.

— И как она к ним относится?

— Да никак. Она их никогда не видела. Ее мать, насколько мне известно, ни разу замужем не была.

Мистер Бирменгем отвернулся и, сосредоточившись на клавише включения ирипа, видимо, потерял желание продолжать наш разговор. Правда, он не поднял перегородку…

— Моя единственная дочь родила двоих детей сама, — молчание мистера Бирменгема продолжалось не более минуты. Ему было интересно говорить со мной? Или безуспешная попытка включить ирип не оставила выбора? — Мальчика и девочку. Между ними было семь лет разницы. Потом… хотя это не важно. Единственная внучка вышла замуж в восемнадцать по большой любви и почти сразу родила сына. И тут во время кризиса… он потом получил название «военного», хотя войны так и не было. Этот слабохарактерный идиот — ее муж — не нашел ничего лучше, чем застрелиться. Вам, молодой человек, известно что-нибудь о любви?

Мать моего брата

Я потрясенно помотал головой. Слов не было. Его манера речи изменилась так разительно, и голос… теперь его голос напоминал папочкин, когда тот давал распоряжения дворецкому или старшим слугам.

— И не надо! Эти сведения не из тех, что жизненно необходимы в вашем возрасте. А Роксана любила самозабвенно… Впрочем, это теперь уже никому не интересно.

Мой сосед замолчал, и я был рад этому. Его слова нашли в моей душе странный отклик. Я самозабвенно любил мамочку… и Лисси. А папа… отец вызывал у меня восхищение.

— Это не интересно даже ее сыну, — мужчина смотрел на неподвижную картинку-заставку в окне. Его рука коснулась поверхности, и я увидел изображение моно-экспресса, мчавшегося среди лесов в окрестностях старого Уэйко, до Роудвиля оставалось меньше двух часов пути.

— Он был очень здоровым мальчиком, и внучка отлично перенесла беременность и роды. Но… одно время мне казалось, — мистер Бирменгем взглянул на меня и улыбнулся. — Если она и сошла с ума, то это было ей во благо. Она сама обратилась в клинику с предложением вынашивать чужих детей. С тех пор она рожала четырнадцать раз…

— Дамы и господа, прошу вашего внимания! Начальник состава сообщает, что в результате действий ремонтной бригады система связи частично восстановлена. Ваши кофоны теперь способны принять внешний сигнал. Команда экспресса еще раз приносит свои извинения.

Мой собеседник вздрогнул, встряхнулся, отгоняя воспоминания, и выхватил кофон. На секунду замерев, он повернулся ко мне:

— Прошу прощения, молодой человек, но мне надо сделать несколько срочных звонков. Наша беседа доставила мне массу удовольствий. Надеюсь, мы увидимся во время возвращения в Стамс. Вы ведь воспользуетесь вечерним экспрессом?

— Да…

— Отлично! Тогда до встречи.

Между нашими сидениями вновь возникла непрозрачная перегородка. Мне ничего не оставалось, как достать кофон и заняться просмотром почты. Может, Лосси прислала сообщение… или мамочка. Интересно, что означает выражение «массу удовольствий» — никогда не слышал.

Я вчитывался во фразы почтовых сообщений, но не мог их понять. Перечитывал, но посторонние мысли мешали, путая слова и лишая их смысла.

Рассказ мистера Бирменгема всколыхнул что-то внутри меня. И это «что-то» странно вибрировало и ныло. Мне было известно, что женщины, предназначенные для вынашивания детей, рожают часто и получают за каждое удачное рождение деньги.

Сумма зависит от многих факторов и может быть значительной. За наше с Лосси рождение моя родная мать получила около двух миллионов…

Знал я и то, что всего ею рождены двадцать шесть детей. Обе цифры она не однажды упоминала.

Некоторые письма требовали ответа. Я писал стандартные фразы, стирал и снова пытался создать связный текст на нужную тему. Получалось плохо.

Рокси была очень разговорчива и навязчива во время наших встреч, особенно когда я был маленьким, ее поцелуи…

Как, сказал Мистер Бирменгем, зовут его внучку?

— Внимание! Состав прибывает в Рокдейл, следующая остановка Сан-Антонио в пятнадцать часов тридцать пять минут. Продолжительность стоянки шесть минут.

Рокдейл — старый городок, примерно на одинаковом расстоянии от Далласа, Сан-Антонио и Хьюстона, умершего, как многие крупные города, в первой четверти прошлого века. Мегаполисов с населением, превышающим три миллиона, осталось на всей планете не больше пятидесяти. Теперь к этому пределу приближались Коперник и Ньютон на Луне и Новый Санкт-Петербург на Марсе. Но это потому, что на Луне крупные города строить дешевле, а на Марсе терроформирование только началось, и старые купольные города проектировались для большого числа жителей. Часто размер созданного по единому плану мегаполиса превосходил нужный на тот момент.

Я вышел на перрон. Мистер Бирменгем, кинув: «До свидания, молодой человек», — выскочил из вагона одним из первых. Мне же спешить было незачем. До назначенного часа встречи с родной матерью было еще полно времени. Обычно мы с Лосси обходили ближайшие магазины… Не ради покупок. Подарки были приготовлены заранее. Не годится детям Роушэля бегать по магазинам в поисках нужного в последний момент. Просто сестра любит смотреть на красивые вещи.

Оставив дорожную сумку в камере хранения, вызвал Лосси по кофону. Она ответила сразу, как будто ждала звонка… или хотела позвонить мне сама.

— Как ты? — был первый мой вопрос.

— Все отлично. Нога почти не болит. Ты в Рокдейле.

— Да. Стою на платформе и не знаю, чем заняться.

— Пройдись за меня по сувенирным магазинчикам, — хихикает сестра. — Я лишена такой возможности — меня выпускают только погулять в парке. Никаких лестниц, эскалаторов и подъемников! Чтобы не перегрузить проклятую ногу. Скукота!

— Лосси! Ты опять употребляешь неприличные выражения!

— Да ладно! — отмахивается она. — Женщинам нашей семьи положено быть чуточку вульгарными. В противовес мужчинам с обхождением и словарным запасом английских лордов конца девятнадцатого века. Слушай, Лис! Тебе срочно надо обзавестись другом с манерами попроще, иначе с тобой скоро будет невозможно общаться, и потом… Извини, ко мне пришли. Пока, целую.

Я смотрел на погасший экран кофона. Опять не успел попрощаться! Лосси всегда пренебрегала условностями и в разговорах, и в… Да и словечки эти ее!

В безуспешных попытках найти способ потратить лишнее время прошло два часа. Хотя, если они все же прошли, попытки нельзя назвать безуспешными. Но это было очень трудно. Я подошел к дому моей родной матери за пять минут до назначенного времени. И замер у крыльца. Обычная решительность покидала меня на этом пороге. Всегда я здесь медлил, не находя сил ступить на лестницу. Может, смущало то, что вход в дом открывался прямо на улицу без привычной подъездной аллеи, а может… Чушь!

Кажется, сестра, все-таки, заразила меня своими выражениями. Но сейчас это «словечко» было к месту. Я лукавлю, пытаясь найти оправдание отсутствию любви к этой женщине. А в тринадцать лет пора становиться честным с самим собой. Па… отец говорит, что выказывать отрицательное отношение к людям невыгодно, но сам человек всегда должен осознавать и принимать реальное положение вещей. Я НЕ ЛЮБЛЮ эту женщину! Да, благодаря ей я появился на свет. Но Рокси получила за это деньги. Именно из-за существования таких, как она, большинство знакомых девчонок не хотели заводить детей. Но только благодаря ей подобным, многие женщины смогли ощутить… «радость материнства». Так, вроде, это называют. Доводы «за» и «против» логически уравновешивают друг друга. Но…

Мне всего тринадцать лет, и я многого не знаю… и не понимаю. Как говорит мамочка: «тебе еще рано знать…» Так имею ли я право судить?

Мои выводы не играли никакой роли, ноги все равно не хотели приходить в движение. Я мог простоять так не пять минут, а все десять.

Собрав волю в кулак, я заставил себя поднять ногу и поставить ее на нижнюю ступеньку. В этот момент дверь открылась, и навстречу мне по лестнице сбежал мальчишка. И замер.

Я поднял голову, чтобы взглянуть на него и определить, должен ли посторониться, или он сам уступит дорогу, и застыл. Показалось, будто передо мной поставили зеркало…

Мы с сестрой очень похожи, и нас часто путают, если оденемся одинаково, и она спрячет волосы, но различия все-таки можно найти. Сейчас я смотрел на точную свою копию. Отличались мы как раз одеждой. Но не слишком. Мальчишка тоже разглядывал меня. Внезапно он сделал шаг в сторону, освобождая проход, и коротко бросил:

— Я подожду за углом.

Я едва сдержал свое движение, мгновение назад решив уступить дорогу, и поднялся по ступенькам. Остановив палец у звонка, взглянул ему вслед. Мальчик быстро удалялся по улице в сторону ближайшего перекрестка. Он не оглянулся. Палец вжался в кнопку.

Дальше все было как обычно. Легкая улыбка в ответ на мое приветствие, мой вежливый поцелуй в щеку, вручение традиционного подарка и… заученные фразы, ставшие уже ритуальными. Но голос мой странно дрожал, когда привычные слова вылетали из горла. Я вспоминал рассказ мистера Бирменгема и смотрел на свою родную мать, задаваясь вопросом: «Что заставило ее ступить на этот путь?» Я знал — рожать больно, и я должен быть благодарен ей за то, что она ради моего появления на свет терпела эту боль. А переносить такое из года в год в течение почти двадцати лет…

А при рождении двойни или тройни, я слышал, боль удваивалась и утраивалась. Родные матери редко производили по одному ребенку, особенности зачатия (не имею представления, какие) приводили к одновременному рождению двоих-троих детей… но иногда могли появиться и четверо. Мои родители оплатили двойню. Чаще заказчики соглашались взять только одного ребенка, и уж совсем редко усыновлялись тройни. Я знал всего одну семью, где были тройняшки.

Терпеть боль, зная, что рождение может быть аннулировано?

Садясь в кресло, стоящее напротив диванчика, на котором возлежала моя родная мать, я невольно задержал взгляд на ее животе. Рокси готовилась произвести на свет двадцать седьмого ребенка… или двадцать восьмого? Мне было известно — родная мать никогда не скрывала этого — что у нее было двадцать шесть оплаченных рождений. Количества же аннулированных она никогда не озвучивала. Тот мальчик, встреченный у входа… Я слишком пристально разглядываю ее живот!

Заметив мой взгляд, она ласкающе провела рукой по заметной уже округлости и бросила:

— Эти будут последними.

А после маленькой паузы, усмехнувшись, добавила:

— С меня хватит.

Сегодня мне очень тяжело дались эти полчаса. Спасали только звонки ее кофона. Из-за отсутствия Лосси я не мог даже отвлечься на привычное разглядывание коллекции. Рокси сама сжалилась надо мной, поднявшись с дивана, она махнула рукой призывая следовать за собой.

— Пойдем, я покажу тебе свои последние приобретения, заодно посмотришь то, что до этого не видел.

Она вышла в коридор. В предыдущие визиты ни я, ни Лосси не покидали этой комнаты. Следуя за родной матерью, я прошел несколько шагов по коридору и замер на пороге… Летней гостиной? Именно такое название родилось в моей голове при виде этой комнаты. Просторная, светлая, с широченными застекленным двустворчатыми дверьми, открывающимися на лужайку, с окнами во всю стену, за которыми колыхались под ветром ветви деревьев… Эта комната порождала желание задержаться здесь подольше. Тем более что, кроме вида из окон, тут было на что посмотреть. На стенах висели картины, в основном пейзажи, хотя было и несколько портретов людей в старинных одеждах, а в шкафах со стеклянными дверцами и на низких столиках размещались сотни нэцкэ. Я не предполагал, что Рокси коллекционирует японские статуэтки. В первой комнате на Японию и намека не было.

— Вот. Смотри. Здесь мои основные сокровища, – приглашающе махнув рукой, женщина опустилась на точную копию диванчика из комнаты для визитов.

Следующие минуты пролетели незаметно, не мешали даже звонки кофона. Я перемещался между столиками и стеллажами, на мгновение замирая перед привлекшей внимание фигуркой. Рокси, видя эту заинтересованность, время от времени давала пояснения. Все они были очень грамотны и к месту. Я очнулся, когда до окончания визита осталось меньше пяти минут.

Рокси, взглянув на часы, отложила в сторону кофон и, поднявшись с дивана, подошла ко мне.

— Иди уж, не будем тянуть время. Три минуты роли не играют.

Когда я, попрощавшись, шагнул к двери, она внимательно посмотрела на меня и заметила:

— Ты очень вырос за этот год и изменился. Что ж… детство заканчивается. И все идет как надо. Со следующего года продолжительность ваших визитов сократится до пятнадцати минут, и приходить вы будете на полчаса раньше.

Внимательно посмотрев на меня, она коснулась рукой моей головы, взлохмачивая волосы.

— Неприятную обязанность будет исполнять легче.

Впервые мне захотелось улыбнуться в ответ на ее слова. И я сделал это. Улыбка, осветившая ее лицо, сделала его моложе и совершенней. Я понял то, что мешало воспринимать мою родную мать как красивую и приятную женщину — она прежде никогда не улыбалась мне. Мамочка же всегда встречала всех улыбкой, но… то выражение лица было совсем иным.

Когда я спускался по ступенькам, губы мои продолжала растягивать улыбка. Глупое выражение не желало исчезать, и тут я заметил идущего по улице мужчину. Узнавание было мгновенным, ведь расстались мы всего несколько часов назад. Но мой случайный собеседник из «Золотого экспресса» ехал в Рокдейл по делам. Что ему делать в квартале, где только частные дома?

Подходя к перекрестку, я оглянулся. Любопытство, как всегда, управляло движениями. Мистер Бирменгем нажимал на звонок у двери дома моей родной матери. Шагнув за угол, я невольно замер. Как звали внучку этого человека? Оксана… Ребекка… Роксана! Рокси?! Я с трудом подавил желание бежать обратно, совершенно забыв об ожидавшем меня мальчишке. А он стоял сразу за поворотом. Я вздрогнул, когда он напомнил о себе вопросом:

— Визит прошел, как обычно?

— Не совсем… — ответ был чисто машинальным. Но правдивым.

— А! Понятно. Рокси показала тебе своих нэцкэ. Она всегда делает это в год тринадцатилетия.

Внезапная догадка заставила меня внимательнее взглянуть на него.

— Ты живешь в этом доме?

— Нет. Просто бываю здесь чаще: Рокси и моя мама — троюродные сестры.

— Троюродные? — никогда не слышал такого слова. — Что это значит?

— Это значит, что дед нашей родной матери и бабушка моей мамы были родными братом и сестрой.

Я вспомнил слова мистера Бирменгема. Он рассказывал о своей внучке и внучатой племяннице. Если верно мое предположение, то попутчик, будучи дедом Рокси, вполне мог оказаться прадедом… и моим, и этого мальчика. Внешнее сходство кричало о том, что мы родные братья. У меня появилось странное ощущение, но спросить прямо… Нет. Значительно сильнее было желание разобраться в новых ощущениях.

Прадед — дед одного из родителей…

У каждого человека деда два. Как минимум. И четыре прадеда. До сего момента я не предполагал, что могу познакомиться с кем-нибудь из них. Три деда моей мамы умерли. Один жил в маленьком городке в центральном Иллинойсе и оставил этот мир два года назад. Мамочка не любили говорить о нем. Второго не стало за несколько лет до нашего рождения, и мне неизвестно даже его имя. О третьем я вообще ничего не знаю, кроме факта его смерти. Один дед папы погиб когда, его дочери — моей бабушке — было чуть больше пятнадцати. Пауль Мерсье был профессиональным военным, имел высокий чин (я не помню — полковника или даже генерала), его портрет висел в холле над декоративным камином. А второй — до сих пор жив, именно он основал нашу компанию, но вскоре отошел от дел и передал управление сыну. Позже Алекс Роушэль рассорился со всеми родственниками, а примерно тридцать лет назад прервал отношения с семьей и уехал в Россию. Я никогда его не видел. Но вот русский ли он, или просто иммигрировал в эту страну после «военного» кризиса, мне неизвестно. И общение с ним было невозможно.

Эти сведения промелькнули в мыслях за несколько секунд. Теперь у нас с сестрой мог появиться еще один старший родственник…

Родословное древо Роушелей с некоторых пор напоминало мангровые заросли — стволы родословных родных матерей исправно добавлялись нашими герольдами на протяжении уже трех поколений. Но я никогда не обращал внимания на ствол Рокси — ее происхождение совершенно меня не интересовало. Надо проверить правильность предположения о новом родстве.

— А какой он — твой прадед? Как его имя?

Мальчишка пожал плечами и задумчиво произнес:

— Ну, он… обыкновенный. Среднего роста, волосы почти совсем седые… А имя… Роксана… понимаешь, она его никак не называет — просто дед и все. А мама… Тут все сложнее. Дело в том, что мама замуж так и не вышла, и по документам мистер Бирменгем — мой отец. Она…

Дальше я не слушал. Все-таки мистер Бирменгем… Мальчишка его сын?! Но мой попутчик сказал — я хорошо запомнил, поскольку это меня поразило — что дочь у него единственная. Или он не считал моего брата сыном, поскольку не имел с ним кровного родства? Точнее, имел… но совсем другого вида. А может, это не тот мистер Бирменгем, которого я знаю. Фамилия достаточно распространенная… но он входил в дом моей родной матери. Сплошные «или» и «но»!

Мать моего брата

Мысли носились в голове, сбивая одна другую, в таких случаях Лосси сравнивала их со стаей глупых ворон. И я ворона! Есть же простой способ все понять.

— А как зовут тебя? – спросил я, перебивая его на половине фразы.

— Альберт Бирменгем, а тебя — Ардалис Роушэль. Можешь не представляться. Я о тебе все знаю и об Алисандре…

— А я о тебе даже не слышал. Как это возможно? Ты ведь… был рожден одновременно с нами?

— Догадался! Да. Только твои родители заказывали и оплатили двойню. Мальчика и девочку. Второй мальчик был лишним. А мама… она мне не рассказывала, но я и так знаю — отец… вообще-то, он не любит, когда я его так называю, вмешался… Так и вышло — Роксана и мистер Бирменгем подарили меня маме.

Получается, рождение Альберта было аннулировано. Моими родителями. Но «родная мать, ее ближайшие родственники, не имеющие детей, или пара, взявшая одного ее ребенка, могут претендовать на…» Отказника? Когда я прочел эту фразу в пояснениях к Закону, положение показалось мне странным и неправильным. Аннулированный ребенок не нужен никому. Он лишний! Для родной семьи. А для родившей его? Каждая семья может иметь только двоих детей — это закон. Исключения редки и требуют специальных согласований. А если ребенок один… или детей не появлялось совсем. Нет! В последнем случае государство спонсирует рождение одного. За редким исключением. Правда, есть еще ограничения по врожденным заболеваниям… Я запутался.

Альберт, улыбаясь, смотрел на меня, дожидаясь ответной реплики. Надеюсь, не очень долго. Не зная, что сказать, я, запинаясь, произнес:

— Понятно… А ты… твоя семья… вы живете в Рокдейле?

— Нет, мы с мамой живем в Стамсе. Она работает в страховой компании… я не помню названия, оно какое-то… многоэтажное. Не важно. А добраться до Рокдейла из Стамса очень легко. Мама часто, особенно когда я ее начинаю доставать, сплавляет меня к Роксане. А я не особо трепыхаюсь.

Почти ничего не понял. Как название может иметь много этажей, что значит «сплавляет», он же не дерево? А «трепыхаюсь»? Я такого слова никогда не слышал. Вот что такое «доставать» — я разобрался, не раз получал это выражение от сестры в ответ на свои просьбы.

Решил просто с умным видом покивать.

— Ты, кстати, когда и как собираешься возвращаться домой?

Вот на этот вопрос я могу ответить подробно и… осознанно.

— У меня билет на вечерний моно-экспресс. Потом надо будет провести в Стамсе два дня, и во вторник я утренним рейсом еду до Чаттануги, оттуда уже прямо до Лоуэлла.

— У тебя дела в Стамсе, или назначены встречи?

— Нет. Я просто планировал посмотреть город и… нет. Никаких дел нет.

Разговаривая, мы медленно шли в сторону вокзала.

— Отлично! Значит, мы прямо поедем ко мне домой. Познакомлю тебя с мамой, может, и мистер Бирменгем у нас остановится. Он уже больше двух недель нас не навещал.

— Но…

— Слушай. Ты не знаешь, где здесь можно прилично поесть? Я обычно в День родной матери заходил в кафе на центральной площади, но оно уже больше полугода как закрылось. В летний день рождения Роксана сжалилась и меня накормила, а до этого ел в какой-то забегаловке. Еда там отвратительная!

— Мы с сестрой обычно обедали во французском ресторане… А где расположена эта «Забегаловка» и чья она? Наверно, венгерская или… Понял, мексиканская!

— Ага. Мексиканская! Точнее, мерзко-какская…

Я даже остановился. Он на каком языке говорит? Заметив выражение моего лица, Альберт, поспешно бросает:

— Ладно, замяли. Этот французский ресторан — он дорогой?

Оглядываюсь. Что здесь надо мять? Его заботит цена обеда? Скорее всего, они с матерью живут небогато, хотя и не бедствуют — костюмчик у него довольно приличный. И фасон почти как у меня. Вещь из такого материала мне надеть не позволили бы, но на некоторых одноклассниках подобное смотрелось бы вполне… органично.

— Тебе это ничего не будет стоить — обед заказан и оплачен на двоих, а Алисандры здесь нет. Будешь вместо нее.

— В ее заказе, наверно, блюда все девчоночьи? Какие-нибудь фрукты-пирожные?

Его слова заставляют меня неприлично фыркнуть, не сдержав смех. Представил сестренку за столом с фруктами, пирожными и лимонадом и рассмеялся в голос. Ну, фрукты, как она говорит «еще куда ни шло». Никогда не понимал подобные ее «фразочки»! А вот если бы на обед ей предложили пирожные и шоколадки, она бы даже за стол не села.

— Нет. Еда будет вполне приличной — с мясом и овощами. Могут, правда, предложить «какое-нибудь» рыбное блюдо и «какие-нибудь» закуски — грибную или из дичи. Ты как относишься к «каким-нибудь» рыбе и грибам?

Альберт сначала улыбается, слушая меня, а потом начинает смеяться.

— Как-нибудь… перенесу… все эти… «какие-нибудь»! — выдавливает он между приступами смеха.

Смех рвется и из меня. Может, не стоит сдерживаться?

Мы стоим посреди улицы друг напротив друга и до неприличия громко хохочем. Как это состояние называет Лосси? «Жрачка»? Или «ржачка»? Какое-то похожее слово…

Обед прошел вполне чинно. Мы смеялись только два раза. Когда Альберт пытался наколоть тигровую устрицу на вилку. А она от его усилий выпрыгнула из тарелки и чуть не убежала под стол. А потом я начал демонстрировать, как надо снимать пенку с жульена, и слегка переусердствовал. Кто бы меня предупредил, что они здесь заправку взбивают. Рецептура же нарушается. И кто тогда виноват в том, что пенка оказалась на соседнем столе. Хорошо еще там никто не сидел, и мне удалось быстро ликвидировать следы…

Мы подошли к моему вагону за восемь минут до отправления.

— Ого! VIP-места! — воскликнул Альберт, разглядывая помещение через тонированное стекло двери. — Никогда на таких не ездил.

— Так поехали — у меня два билета. Соседнее место свободно.

– Нет. Неудобно как-то. И потом… я не сказал. Мы обратно должны ехать с мистером Бирменгемом. Он специально дела свои так распланировал, чтобы возвращаться в Стамс вместе со мной.

— Набери его по кофону и предупреди, что встретил друга, и он пригласил тебя в свое купе.

— Попробую. Но он, наверно, рассердится…

— Звони. Если рассердится… ну, посмотрим.

Мистер Бирменгем, как я и предполагал, не рассердился. Особенно когда услышал имя друга. Он ждал нас в Стамсе у выхода с перрона. И улыбался. А мы шли к выходу и… общались. Альберт так потешно копировал голос информационной системы и говорил при этом такие глупости, что я не мог сдерживаться. Ну, действительно, зачем каждый раз проговаривать «Внимание! Состав прибывает в…». Хотя этот голос — просто запрограммированный набор примитивных функций, и он не может ничего сверх… и ничего добавить. Ни словечка… Когда я понял, как своими заученными фразами и манерами похож на этот автомат, смеяться мне уже не хотелось. Я и улыбался-то через силу.

Ал приветствовал мистера Бирменгема очень чинно и сдержанно, что никак не вязалось с той его манерой общения, к которой я уже успел привыкнуть. И представил меня очень официально, хотя в дороге мы уже перешли на сокращенные имена. Да и сам мистер Бирменгем, пожимая наши руки, выглядел президентом на брифинге. Только в глазах его прыгала… смешинка.

— Я думаю, будет не очень удобно, нагрянуть с визитом к твоей маме в такое позднее время — уже почти одиннадцать, — ответил он на предложение Ала отправиться всем сразу к нему домой. — Лучше мне и мистеру Роушэлю прийти к вам утром. Я свяжусь с твоей мамой, как только устроюсь в… Вы ведь, молодой человек, намерены остановиться в «Голд Трейн Отеле»?

Вопрос требовал быстрого и единственного ответа. Альберт не хотел расставаться со мной. Но заявляться к нему домой на ночь глядя? Я поймал себя на использовании словечка из лексикона Лосси и ответил:

— Да. И на выходе меня ждет флаер отеля. Боюсь, если я не появлюсь там, возникнет неприятная ситуация. Если у вас проблемы с размещением, я уверен, управляющий, по моей просьбе, предоставит вам подходящий номер.

— Это было бы удобно. Благодарю. Утром… часиков в десять, например, мы могли бы встретиться, позавтракать вместе и потом уже… — он внезапно повернулся в сторону Ала и бросил: — Не куксись! У тебя лицо становится, как у девчонки! Уверен, сестра Ардалиса никогда не корчит такие рожицы.

Моя сестра «корчит рожицы» (странное выражение, но я понял… как там она говорит) и похлеще. Но с такой миной на лице Альберт действительно сильно похож на девочку.

— Предложение мистера Бирменгема устроит всех. Твоя мама успеет подготовиться к нашему визиту к… скажем, двенадцати часам.

— А ты не опоздаешь? — Ал озабоченно посмотрел на меня. – Мне кажется, подходящий тебе рейс моно-экспресса вскоре после полудня.

— Нет. Я же говорил, отец захотел, чтобы я провел в Стамсе два дня… хотя, если бы я не познакомился с тобой, завтра бы уехал в Чаттанугу к сестре.

— Как она? Ты ей давно звонил?

— С ней все хорошо. Только скучает, дело в том, что ее никуда не выпускают с территории отеля. Я звонил ей вскоре после того, как мы заняли свои места. Ну, когда ты был в туалетной комнате.

— И твой отец не отменил своего распоряжения, узнав, что случилось с его дочерью?

Мистер Бирменгем, чуть склонив голову к плечу, рассматривал меня со странным выражением.

— Зачем? Если даже мамочка рассказала… Нет. Она знает, что сейчас ему незачем отвлекаться по пустякам. У отца в последний месяц совершенно нет свободного времени — он руководит слиянием двух дочерних компаний. И потом… он счел мой возраст подходящим для принятия самостоятельных решений и менять ничего не будет.

— Поразительно странные отношения в вашей семье…

Что он увидел странного? Скорее он необычно относится к своему сыну… пусть даже и приемному.

Я сидел в зале одного из ресторанов «Голд Трейн Отеля» уже добрых пятнадцать минут, тупо разглядывая меню (опять словосочетание сестры — что-то слишком часто они мне приходят на ум). Моего визави еще не было, но я и не ждал его так рано. Спустившись из номера за сорок минут до назначенной встречи и предупредив главного портье, что для мистера Берменгема заказан завтрак в «Шале», я занял свой любимый столик около арочного окна. Вид на противоположный берег с этого места считался самым красивым. Этот небольшой ресторанчик привлекал не только этим. С самого первого посещения он покорил меня набором любимых блюд (надо заметить, отлично приготовленных!) и обстановкой, напоминающей одновременно гостиную французского замка эпохи Людовика XV и викторианскую чайную комнату конца правления королевы Виктории. Как дизайнеру удалось так гармонично совместить эти два столь непохожих стиля, для меня — загадка. Здесь было мило и уютно. Мистеру Бирменгему тоже должно понравиться тут. По крайней мере, я на это рассчитывал.

Мое бессмысленное время препровождение было связано с проблемой, на которую я натолкнулся в процессе занятий на тренажере. Вчера у меня не было времени подумать — события сменяли друг друга слишком быстро. Я понял, что недооценил значение происходящего. До сих пор все рассматривалось мной, как набор неких случайных действий, а надо…

Подтягивая к себе груз и выгибаясь назад для тренировки спины, я вспомнил о том, как папочка учил меня вместе с мышцами тренировать ум. О чем бы… отец призвал меня задуматься сейчас. Он говорил, что всегда надо анализировать прошедший день. Иногда за отдельными деталями не видишь сути происходящего. Надо выделить главное. Что было главным вчера? Знакомство с братом? Ну… допустим. Правда, если вспомнить поведение родной матери… ее слова. Мысли прыгали между вчерашними событиями и регулировкой режимов тренажера. Как можно что-либо обдумывать, если анализ сбивает дыхание? Но у … отца же получается! Значит, и мне надо учиться.

Сейчас я пытался продолжить, тренажер уже не мешал, но все равно получалось плохо. Логическая цепочка, как в тренажерном зале, так и здесь, разбивалась на отдельные звенья, не желая соединяться в нечто цельное.

А если — по другому? Началось все с разговора с мистером Бирменгемом…

Стоп! Все началось еще в Чаттануге … или дома? Если началом считать распоряжение отца… Опять не так! Скорее уж первое — это слова родной матери, обращенные к Лосси. Те слова, которых я не слышал в прошлом году.

Заговор против меня. Или… ради меня? События в этой поездке сменяли друг друга с головокружительной быстротой, не давая мне вдуматься в их значимость. Только сейчас удалось выстроить логическую цепочку и нащупать связь, которая казалась нереальной. Кто смог так соединить несоединимое и подтасовать вероятности? Родная мать? Скорее всего, нет. Ей не хватило бы расчетливости и… да просто не для ее ума эта задачка. Отец? У него была возможность обеспечить техническое совпадение вероятностей. Но управлять поведением моей родной матери… Не думаю, что он включил бы подобного человека в затеянную им игру. И зачем ему это? Лосси? Никогда. Сестра могла выполнить чье-то желание… если хорошо относится к его… автору. И все. Как и Альберт, она — статист. Оба сыграли свои роли, обеспечивая раскрутку ситуации в нужном направлении. Мистер Берменгем? У него не было технических возможностей. Или? Все же — нет. В памяти возникло выражение его лица, там, в вагоне, когда опустилась перегородка между сиденьями. Он ведь принял меня за Альберта. И понял, что я — не он только спустя некоторое время. Так кто же? Мне не хватало какой-то малости, чтобы получить ответ. Но эта малость была очень существенна. Кроме того, я не знал, каковы финансовые возможности мистера Берменгема, и насколько он может управлять другими людьми.

Он появился ровно в десять, сменив строгий деловой костюм, бывший на нем вчера, на универсальные, практичные джинсы и кожаную куртку. Стараясь, чтобы мое любопытство осталось незамеченным, я сделал попытку «оценить» этого человека. То, что он спрашивал об акциях достаточно известных и котируемых на рынке компаний, ни о чем не говорило. Интересоваться можно чем угодно и по разным причинам. В конце концов, интерес можно и сыграть. Вчерашний его костюм и плащ для поездок были безупречны как по внешнему виду, так и по функциональной пригодности. Сегодняшняя одежда — хорошего качества и в меру проста. Но ее мог позволить себе и служащий высокой категории, и владелец крупной корпорации. Неудачная попытка!

Ожидания, что я получу подсказку, увидев его, не оправдались. Но все-таки только он мог управлять поведением своей внучки. Он и его внучатая племянница. О ней я не знал ничего.

Мистер Берменгем, улыбаясь, сел напротив. Я отложил меню. Надеюсь, в словах приветствия не звучал волнующий меня вопрос. За едой мы обменивались ничего не значащими репликами, а меня так и подмывало попросить его рассказать о женщине, которая сейчас готовилась к нашему визиту. Но повода начать расспросы так и не возникло.

Отодвигая пустую тарелку, мистер Бирменгем предложил:

— Если у вас, молодой человек нет других планов, то можно взять двухместный скутер и не спеша двинуться в сторону дома Светланы. Они с Альбертом живут почти на другом конце Стамса, и дорога займет минут сорок пять-пятьдесят. А по пути я покажу местные достопримечательности.

— У меня нет возражений, — ответил я, сохраняя видимое спокойствие, а мысли тем временем скакали и вопили как… Какое словечко использовал вчера Ал? Оглашенные? Вполне подходит!

Светлана — это ведь русское имя. Неужели в этой истории возникнет еще и след вмешательства оттуда. Перед моим внутренним взором появилась фигура молодого мужчины в строгом черном костюме, слегка опирающегося на спинку кресла, в котором сидит поразительно красивая женщина. Первую жену Алекса Роушэля звали Светлана. Единственный их портрет был спрятан от посторонних в родительской спальне. В семье не любили вспоминать эту историю. Светлана исчезла через восемь месяцев после свадьбы. Не нашли никаких следов. Пять лет спустя прадед женился на матери моего деда… А через двадцать два года уехал в Россию. Мама Альберта оттуда?!

Мать моего брата

Рассеянно слушая объяснения мистера Бирменгема и время от времени кивая и даже изредка вставляя какие-то фразы, я пытался выстроить новую цепочку событий. Кому нужно, чтобы я познакомился с Альбертом? Не он со мной… и не сестра с ним. Сестру даже сочли помехой. И на время устранили. А что мешало совершать ежегодную поездку к родной матери на… допустим, гравилете? Не перемещается же мой друг Клод Монтгомери по миру только на судах из-за того, что его семья владеет почти пятой частью грузового и пассажирского флота страны. Значит, кому-то было нужно, чтобы мы всегда путешествовали моно-экспрессом. И привыкли к этому. В вагоне очень просто организовать якобы случайную встречу.

Ну, вот! Еще и моно-экспресс к своим фантазиям притянул. Так можно дойти до предположения, что один мой прадед начал строить моно-рельсовые дороги именно для того, чтобы я мог встретиться с их помощью с другим прадедом. Но две Светланы? Имя, насколько мне известно, не очень-то распространенное. Вот если бы этих женщин звали Мария… или Наташа. Совпадение?

Придется признать — да. Совпадение. Но тогда остается единственный вариант. Инициатор происходящего — мой отец.

Может быть, он сначала проложил наш маршрут через Стамс, а потом захотел, чтобы я задержался здесь, рассчитывая, что женщина, усыновившая Альберта, найдет способ встретиться со мной… и познакомить со своим сыном. Нет! Не так! С моим братом. Именно это могло иметь для отца особое значение. И тут до меня дошла еще одна вещь — читая пояснения к Закону, я, оказывается, пропустил самое важное. Там об этом не было сказано четко, поскольку двояких толкований не допускало. Сам Закон в части усыновления аннулированных детей однозначно требовал согласия на это хотя бы одного из основных родителей. Мамочке вряд ли было дело до ненужного ей ребенка, а вот отец…

Алистер Роушэль никогда бы не доверил свою плоть и кровь абсолютно чужому человеку. Отец знал эту женщину, иначе Альберт не был бы передан ей на воспитание.

Я, кажется, прервал мистера Берменгема посередине объяснений по поводу развлекательного комплекса с пятью плавательными бассейнами и дендропарком цветущих кустарников вокруг них, когда влез с вопросом:

— Простите, сэр, но мы, наверно, уже почти приехали, и мне хотелось бы знать…

Кто бы еще подсказал, как по-корректней сформулировать то, что мне хотелось?

Мистер Бирменгем проницательно взглянул на меня и нарочито громко откашлялся, не давая продолжить. Прочистив горло, он как ни в чем не бывало закончил объяснения:

— …местные дендропарки сильно отличаются один от другого, и, хотя в каждом названии присутствует слово «дендро», деревьев в них может и ни быть. Например, в этом почти одни кустарники. А ближе к центру есть дендропарк роз… Но, — он усмехнулся и в его взгляде мне почудилась угроза, — вы правы, молодой человек. Пора заканчивать экскурсию. Наше путешествие почти завершилось…

Он махнул рукой в сторону от озера, и бросил:

— Там, в паре кварталов, дом, в котором живет моя внучатая племянница с сыном.

Скутер резко затормозил и, повинуясь руке мистера Берменгема, остановился за перекрестком в тени каштана. Резные листья бросали вокруг причудливые шевелящиеся тени, блики солнца прыгали по траве и рукам, замершим на пульте управления.

— Я сейчас расскажу одну историю. А выводы вы будете делать сами. Может, девочка еще что-то добавит, но самого главного вы от нее не услышите.

Мистер Берменгем замолчал, а меня одолевали странные чувства — я боялся того, что услышу.

— Эта история началась больше двадцати лет назад. В Стамсе встретились двое — парень и девушка. Все такие истории начинаются похоже. Дальше, как правило, идет описание того, насколько богаче был молодой человек, или, наоборот, в лучшем положении оказывается девушка. В нашем случае все обстояло иначе. Во-первых, достаток в их семьях был одинаков… ну, почти. Во-вторых, встретиться-то они встретились, но почувствовали такую антипатию друг к другу, что тут же чуть и не расстались. Разойтись в разные стороны им не позволило сначала совместное дело (знакомились-то они ради этого), а затем именно взаимная антипатия. Они пререкались, ссорились, обменивались колкостями и через полгода поняли, что нужны друг другу. Хотя бы для разрядки. Возможность спустить пар без взаимных обид и оскорблений много стоит в деловом общении. У них это получалось.

Как это «спустить пар»? Откуда он берется и куда спускается?

— А когда прошли еще два месяца, и можно было бы расстаться навсегда и не вспоминать друг о друге, оба этого не захотели.

Мистер Берменгем замолчал. Он сидел неподвижно, пристально глядя на открытую веранду соседнего дома, но там не было ничего особенного.

— Они стали друзьями. Теперь, когда общая работа закончилась, они встречались реже, но всегда оказывались вместе хотя бы раз в месяц. Потом этого стало мало. Прошло чуть больше года, и они попали (независимо друг от друга, кстати) в одну компанию на прогулочной яхте, совершающей круиз по Карибскому морю. Представьте, молодой человек, — улыбка, но совсем невеселая, исказила черты рассказчика, — ласковое теплое море, островки, которые можно назвать раем для двоих, пальмы, склоняющиеся над лазурной водой, белый песок, причудливые скалы, оранжевые закаты и розовые восходы… Представили?

Его взгляд обратился в мою сторону, жесткие складки пролегли вокруг рта, плотно сжатые губы вытянулись в нитку, прищуренные глаза заглянули, казалось, прямо мне в душу…

— Пусть на яхте было около тридцати человек. Они были вдвоем, не замечая окружающих. На них тоже никто не обращал внимания, все быстро разбились на «компашки».

Странное слово резануло слух. Оно было неуместным и выбивалось из повествования…

— Кончилось тем, что их забыли на одном из маленьких островков. Потеряли в суматохе отъезда, и никто не обратил внимания на их отсутствие в течение двух суток. А когда вспомнили и вернулись, Светлана и Алистер уже не представляли жизни друг без друга.

Я почти сразу понял, что разговор пойдет о моем отце и… матери Альберта. И даже порадовался, что они с самого начала не понравились друг другу, но концовка испортила все. Но может… отец… он ведь женился на мамочке…

— Они потом поссорились?

— И не думали даже. Просто… обстоятельства сложились таким образом, что Эльтиниэль четвертый раз получила титул Мисс Планета и одновременно кольцо Алистера. Обручальное кольцо. Светлана долго не могла понять, почему он это сделал.

— А почему?

Мистер Бирменгем взглянул на меня и, дернув плечами, посоветовал:

— Тебе лучше самому спросить об этом отца.

— А он ответит?

— Теперь, думаю, да.

Мы помолчали. Мамочка и папочка... мои родители… Что соединило их. Существует ли такое чувство, как любовь, на самом деле, или есть… влечение, страсть, привычка… обман чувств и выдача желаемого за… имеющее место.

— На самом деле он был готов, — мистер Бирменгем смотрел на колышущиеся ветви каштана, подняв голову вверх, и я не видел выражения его лица, — рассказать о причинах сразу же. Но Светлана не хотела ни видеть его, ни говорить с ним, а письма стирала не читая. Они столкнулись в Читтануге совершенно случайно. Сначала ругались, а потом проговорили больше пяти часов, опоздав на свои поезда.

Читтануга? Значит, Лосси в Читтануге… С отцом?!

Мой прадед взглянул мне прямо в глаза и закончил рассказ:

— А через месяц моя внучка родила тройню… и Алистер вызвал Светлану в Рокдейл. Поставив в известность о происходящем и меня. Светлана до сих пор считает, что усыновила Альберта из-за моего с Роксаной желания… вернее — нежелания уничтожить этого ребенка. Участие Алистера нами не афишировалось. Считается, он ничего не знает о ребенке.

— Отец не хотел, чтобы Альберта аннулировали…

Эта фраза вырвалась у меня помимо воли. И в ней не было вопроса.

Мы молчали, пока мистер Берменгем вел скутер к дому… внучатой племянницы. А я решал, как мне лучше называть ее. И выбрал.

Ал вылетел в холл, едва мы переступили порог, а следом появилась она.

— Позвольте засвидетельствовать почтение матери моего брата, — произнес я, опережая все их реплики и церемонию официального представления.

Мне все это было не нужно. И ей тоже.

При моих словах ее лицо сначала напряглось, а потом расслабилось. Она, улыбаясь, протянула руку и взъерошила мои волосы, совсем как Рокси при расставании.

Потом мы сидели за столом, говорили, смеялись, обменивались шутками. Ал даже немного поиздевался над моими манерами. Но я то и дело ловил на себе взгляд, становящийся в эти мгновения настороженным, и… беспокойные нотки проскальзывали в ее голосе…

Прошло чуть больше двух часов, и мистер Берменгем под каким-то предлогом увел Альберта в сад.

Мы остались вдвоем. Светлана взглянула на меня внимательно и одновременно требовательно, и в словах ее было больше приказа, чем вопроса.

— Ты хочешь меня расспросить о подробностях.

— Нет, — наверно мой голос в это мгновение прозвучал слишком равнодушно, потому что она вскочила и в раздражении прошлась по комнате. В этот момент я понял, чем Светлана покорила моего отца, она была как дикая кошка. Неукротимая и опасная… и очень красивая. Но совсем не такая, как моя… мать. Эльтиниэль выглядела изнеженным белым котенком на пуховых подушках, нуждающимся в заботе и ласке. Светлана — кошкой, «которая гуляет сама по себе», не нуждающейся ни в чем…

— Я не хотела ребенка этой женщины! Я любила Алистера, а она просто вышла за него замуж.

Слова прозвучали глухо и немного растерянно. И я понял, что ошибся в последнем предположении.

— Я смотрела на троих младенцев колыбели и понимала, что один из них — мальчик — уже мертв… Было страшно и обидно. Выбор, предложенный мне, ужасал. Роксана моя троюродная сестра… к которой я с детства привыкла относиться как к родной, готова была отправить на смерть частичку моего любимого. Без сомнений и жалости. А я уже могла различить родные черты в этом маленьком комочке, обреченном на уничтожение…

Я похож на отца, и Альберт… Но мы похожи и на мамоч… на мать. Я впервые осознал, какое сходство во внешности Эльтиниэль и Алистера Роушель. Как у брата и сестры. Может, они и есть брат и сестра? У матери два отца, что если одним из этих отцов был Алан Роушель? Зато какие красивые дети получились у этой пары! Нашей с сестрой внешностью уже сейчас многие восхищаются. И только влияние Эльтиниэль и имя отца не позволяет рекламным компаниям использовать наши изображения. А что касается пугающих в прошлые века генетических дефектов, возникающих у детей, рожденных от близких родственников — операция на хромосомах и цепочках ДНК зародышей исключает эту неприятность.

— Выйдя из комнаты, я позвонила деду. Брат моей бабушки ответил сразу же. Он всегда был мне ближе всей остальной родни. Отто Бирменгем лучше остальных понимал меня… И никогда не ругал, когда мои поступки вызывали неодобрение других. Выслушав, он задал только один вопрос: «Сколько тебе нужно?» А услышав ответ, уточнил: «Ты включаешь в эту сумму затраты на воспитание ребенка?»

То, что мистер Бирменгем прагматик, я понял еще вчера, хотя, дожив до девяноста лет, трудно не научиться просчитывать и оценивать все. Или ему уже больше. Когда был принят Закон?

— Алистер сначала не знал, что третий младенец остался жить. Моим сыном.

А вот в этом я сомневаюсь. Вернее, уже знаю, что это не так. Мой папочка никогда не пускает такие вещи на самотек. Альберт не только сын моих родителей, но и возможный наследник… если со мной что-нибудь случится.

— Дед сделал все что нужно: добился разрешения на усыновление, внес требуемую сумму, оформил все документы, в том числе и опекунские — до моего совершеннолетия оставалось еще два месяца. И поговорил с Роксаной…

Ну, в этом не стоит сомневаться. При ее-то характере. Впрочем, может быть, я несправедлив к родной матери. Может, не очень-то ей и нравилось отправлять рожденного в муках на уничтожение. Рокси приходилось делать это и, наверно, не раз…

— Он приказал ей не разглашать мою тайну, пока дети не повзрослеют.

Нет. Я упускаю еще один вариант. Альберт может заменить меня и в том случае, если моя кандидатура в качестве наследника не устроит отца.

— Теперь ты знаешь все. Ты — Роушэль. И ты — старший.

Если бы. Решение в руках отца. Он позволил мне попасть в этот дом и узнать о брате только для того, чтобы я захотел бороться за право наследования. А хочу ли я этого. Так ли важен для меня семейный бизнес.

— Тебе решать.

Мне? Отец уже выбрал… Или все не так? Он уже принял решение, подстроив эту ситуацию… Но…Есть одно большое НО. Оно меняет все. И тогда решение, действительно, в моих руках. Вручено мне отцом.

Допустим на мгновение, что все это подстроено ими вместе. Если он не отказался от любящей его женщины… и от своего сына. А мамочка… Волновала ли ее когда-нибудь по-настоящему чья-то смерть. Или жизнь. Она царила в своем мире, где была королевой. Недосягаемой и прекрасной… В том числе и для нас с сестрой.

— Я никогда не откажусь от брата.

Я произнес эти слова совершенно без выражения. Слишком тяжело далась мне взятая на себя ответственность. Ведь я решал и за сестру… Нет! Так не годится!

— Алисандра пусть решает сама. Можно, я через год приведу ее к вам?

Я смотрел, как играют в саду два мальчика… нет, мальчиками их называть уже было нельзя. Впрочем, для меня они все просто глупые мальчишки и девчонки. И Алистер, и Роксана, и Светлана… Мой возраст позволял называть их так. Я и называл. Ардалис повел себя по-взрослому. Но до настоящей взрослости ему еще расти и расти. И все-таки как сильно он похож на меня. И на моего друга. Когда я разговаривал с этим ребенком, временами казалось, что на мои слова отвечает Алекс. Тот Алекс — из нашего детства.

Как плохо, что он не может познакомиться с мальчиками…

Предполагал ли я, что доживу до появления правнуков, пусть не совсем родных. Но моя кровь в них тоже есть. Не может женщина выносить дитя, не дав ему частичку себя. Не зря мою внучку называют родной матерью. Люди, обсуждавшие Закон, понимали это. Тогда его принятие было спасением — слишком немногие могли выносить и родить здорового ребенка. А сейчас… все забыли, что такое рождение в семье.

Свет солнца пробивается сквозь крону дерева, под которым я сижу, и его лучи золотят белые колонны у входа в дом. Старый дом в новом городе. Родной дом. Когда я перевез сюда старый особняк своих родителей, надо мной смеялись. Крутили пальцем у виска, говоря: «Старик совсем свихнулся!»

Да, я уже тридцать лет назад был стариком, а сейчас никто не дает мне моей сотни. Есть, чем гордиться! Таких, как я, остались единицы…

Человек должен знать своих предков! И помнить, кем, а главное, почему рожден. Не по прихоти пары, решившей объединить гены для улучшения породы, не для того, чтобы было кому передать накопленные деньги. Жизнь на Земле не должна закончиться. И человек не должен превратиться в вечно жующее и бездумно плодящееся животное, для которого важны лишь собственные утехи.

К этому шло.

Я хочу брата!

Я хочу брата!

Утро начиналось как обычно. Мама подняла Игорька, а сама умчалась на работу. Потирая не желающие открываться глаза, мальчик поплелся в ванную. Только холодному душу по силам отогнать сон.

Эх! Не надо было допоздна сидеть перед головизором. Но сегодня контрольная по истории, а Марк Сергеевич, обязательно добавит вопросы, ответов на которые в учебнике нет. Не ответишь — больше тройки учитель не поставит.

Душ помог, но не очень, так же как и обжигающе горячий чай. Пробежка до телепорта разогрела мышцы, а освоенная по одному из сайтов гимнастика «для мозгов» наконец-то разогнала туман. Но, как оказалось, не полностью. Он нажал не на ту кнопку.

Нет! Игорек был уверен, что нажал нужную. Ту, которая пять лет приводила его на школьный двор. Он не мог ошибиться. В их телепорте было этих кнопок не так много. Всего десять. Одна из них — городской портал. Оттуда прыгай куда захочешь.

Не мог он перепутать! Однако оказался в незнакомом месте. Нет. Не так! Место знакомое — городской парк. Вон и высотка Дома Науки видна. Плохо одно: до ближайшего телепорта бежать почти километр. А времени в обрез.

Он успел. Школьный двор был почти пуст: до звонка не больше пяти минут. Игорь метнулся к дверям, надеясь, что их еще не заблокировали, и наткнулся на невидимую преграду. Мимо него, придерживая обеими руками лямки рюкзачка, промчалась первоклассница в красном комбинезоне. А он стоял, завернутый охранной системой в непроницаемый кокон. Дышать и говорить можно, а вот двигаться…

— Пусти! — завопил он. — Я из-за тебя на урок опоздаю.

Вопль не помог. Школьный ИИ «Борисыч» любил пошутить:

— Ученик шестого класса Игорь Штерн прошел в школу восемь минут назад. Идентифицируйте свою личность.

С трудом извлеченный ученический билет коснулся считывателя. Тот мигнул зеленым огоньком. Кокон раскрылся, отправив Игорька в услужливо распахнутую дверь. Хорошо, что первый урок физика — кабинет рядом с входом.

Игорек влетел в класс вместе с дребезжащим звоном, возвещающим начало урока, и остолбенел. Его место было занято. На второй парте у окна сидел… Он?

Мальчик был одет в такую же одежду, те же рыжие вихры торчали во все стороны. Игорек даже маминым гелем их смазывать пытался. Торчат.

Его тетрадки были разложены на парте. Таких ни у кого нет. Папа с Нового Лондона привез.

Мальчик разглядывал его. И выражение лица было…

Нет. Игорек очень надеялся, что выглядит сейчас не так глупо. Челюсть у него не отвалилась. Он дернул руку к подбородку. Неизвестный в точности повторил его движение. Класс замер. Грохот опрокинутого кресла заставил всех вскочить с мест. Софья Николаевна лежала на полу и признаков жизни не подавала.

— Ты мой брат? — прозвучало в полной тишине. Мальчик, сидевший на его месте, с надеждой смотрел на Игорька.

Игорек всегда хотел брата. Он метнулся к свободному креслу рядом с неизвестным.

Когда вызванный, пришедшей в себя учительницей, директор ворвался в класс, два Игорька сидели рядом и болтали.

Как теперь устранять ошибку телепорта?

Галлюцинации тоже надо кормить

Галлюцинации тоже надо кормить

Эдик выглянул из комнаты — телохранитель помогал маме стаскивать с папы пальто. Совсем неправильно они это делают. Вот мама Славика дядю Пашу раздевает одним движением, а эти двое уже минут пять возятся.

— Володя, ты ботинки с него сними, отведем в комнату, там…

— Нет, Виолетта Сергеевна, опять он что-нибудь разобьет. Давайте уж здесь.

Эдик прикрыл дверь и оглянулся на сидящего на подоконнике бирюзового дракончика. Тот смотрел в окно. И почему папа обозвал Тишку зелёным змеем? На змею он совсем не похож. И не зелёный.

Возгласы в коридоре стали громче. Папа проснулся и начал отбиваться. Пальто и ботинки с него, похоже, сняли. Теперь мама отведет его в кухню, напоит кофе с коньяком и уложит спать, там же на диване. И начнет обзванивать подруг, жалуясь, что муж опять пропил все деньги. Тишка повернул голову и лизнул спину длинным раздвоенным языком. Почему папа сравнивает его язык с коровьим? У коровы язык совсем другой.

— Никак не пойму, куда он деньги девает, — мама с телефоном в руках шла по коридору, — видела, как он на стол две пачки выложил, одну — с долларами по тысяче, другую — с нашими пятитысячными. Сейчас спрашиваю, а он — «корова языком слямзила» и хихикает.

— Да, уложила…

— Мямлит, что удачную сделку отмечали.

— Нет, не смотрела…

Подруги любили давать маме советы, где поискать папины деньги. И как заранее их забирать. Но опередить Тишу еще ни разу не удавалось. Он чуял деньги, едва папа входил в квартиру. Тиша жил у них уже больше месяца. До этого была белая громадная жаба, но ей нужны были золотые монеты, а они быстро кончились. Уж очень она была прожорливой.

Тиша не такой, ему достаточно одной бумажки в неделю. Особенно ему нравятся зелёненькие с портретами разных мужиков, но голубенькие и красненькие с картинками тоже подходят.

А самым первым в кухне появился человечек с рожками и длинным хвостом. Размером он был с кувшин для воды, и одежды никакой, а кожа зелёная-презелёная, как трава на газоне. Он сидел на подоконнике и грустно посмотрел на Эдика, когда тот вошел в кухню. Мама только что закончила «читать папе нотации» (он сам потом так сказал) и, погасив свет, вышла в коридор. Она позвонила тёте Свете, и Эдик слышал почти весь разговор. Узнав, что «муж получил кредит на развитие бизнеса и сейчас может купить всё, что пожелает», пошёл на кухню. Очень хотелось, чтобы папа пожелал купить ему велосипед. Папа сидел на диване и посмотрел на сына странными стеклянными глазами. Как у игрушечного льва, подаренного на прошлый День рождения.

— Кыш, — сказал папа человечку и замахал на него руками, и тот исчез. Поговорить с папой тогда не удалось. Он бормотал что-то непонятное, а потом уснул.

С жабой было интереснее. Вместе с папой они несколько дней кормили её золотыми монетками и смеялись. Жаба жила за холодильником и каждый раз, когда папа ночевал в кухне, выползала покушать. Потом папа ложился и повторял, зевая:

— Все-е-эм золото, да-а-вай. Ба-анк-а-а!

Однажды монетки кончились, а жабе хотелось ещё. Она начала раздуваться, стала огромной. Почти с холодильник. Папа сказал ей:

— Лопни!

И она лопнула. Осколки разлетелись по всей кухне. Папа пробормотал:

— Вот так и лопаются банки… — лег на диван и заснул.

Эдик так и не понял, о каких банках шла речь. Может, о бабушкиных? Один раз её банка с компотом, и правда, лопнула. И как может банка хотеть золота? Жаба — понятное дело. Но поговорить о велосипеде он тогда тоже не смог. Родителей пожалел. Мама несколько раз жаловалась, что у папы много денег уходит на новую фирму и на кормёжку «соучредителей». Кто такие эти «соу» Эдик не знал. Решил, что это кто-то вроде той жабы. Тоже деньги жрут.

Зато с Тишей вышло всё просто замечательно. Он летал по кухне, а папа, провожая его взглядом уже привычных стеклянных глаз, бормотал:

— У-у-у, зеленый змий! Опять прилетел…

— Какой хорошенький! — восхитился Эдик, — Как его зовут? А можно его погладить?

— Тиш…ш, — прошипел папа и попытался махнуть на дракончика рукой, но только смахнул со стола пачку оклеенных белой лентой зелёненьких бумажек. Дракончик подхватил её в воздухе коготками и выскользнул в коридор. С тех пор Тиша поселился в комнате Эдика и таскал у папы деньги. А маме почти ничего не доставалось.

Но он совсем не жадный, один раз дал Эдику голубую бумажку. Тот купил целую коробку мороженого, и ещё на чипсы осталось. Этот раз Тиша успел две пачки стащить. Наверно, ему не жалко будет дать Эдику несколько бумажек. Может, хватит на велосипед.

Мартовское сумасшествие

Мартовское сумасшествие

Гроб летал по квартире уже второй час. И надежды на быстрое прекращение этого действа таяли, как мартовский снег. Надо было что-то предпринять. Если бы еще знать — что.

Завтра родители возвращаются, а тут — ОН. Кровавую руку они стерпели. Правда, шарахались поначалу, когда она из стены вылезала, но потом привыкли. Папа с ней даже здороваться начал. Но гроб? Да ещё летающий! От него же увертываться надо.

А если в гости кто придёт? Хлопот не оберешься. И мартовским сумасшествием кота, о котором Павлик той девчонке лапши навешал, не отговоришься.

Запланированная уборка квартиры грозила превратиться в сизифов труд. Гроб уже сорвал с вешалки мамино зимнее пальто, с петель дверцу шкафчика рядом с ванной комнатой и филенку у двери в родительскую спальню. Об опрокинутых стульях и сброшенных на пол маминых безделушках можно и не упоминать. Хорошо хоть полочки, на которых они стояли, не снес. И куда гость отправится еще и что начнет спихивать, известно только ему. Информацией гроб делиться не пожелал. А когда Павлик перед ним встал, больно тюкнул по животу углом. Хорошо хоть не всем передком впилился. И место пониже не выбрал.

Провожая визитера обиженным взглядом, Павлик приметил еще одно обстоятельство: гроб был красив. Темный, цвета черного шоколада, матовый, с золотистыми витыми ручками — как на бабушкином секретере. А сверху наброшена вишневая бархатная накидка, отороченная ярко желтой с золотой нитью бахромой. Если бы не кладбищенская тема, таким красавцем можно гордиться. Но долго любоваться гостем Павлику было нельзя: надо приводить в порядок квартиру после двухнедельного отсутствия родителей. Больше некому. Не отвертеться.

Понаблюдав за полетом объекта с полчаса, совмещая слежку с уборкой, Павлик понял, что закономерности в полете имеются, но довольно странные. Гроб выполнял маневры, выписывая кривые, всегда в строгой последовательности. Начиналось с простых, в комнате Павлика. Сначала круг, потом облет комнаты по параболе, туда-сюда, как на качелях, затем — эллипс, за ним — гипербола, но в вертикальной плоскости. С верхней точки гроб съезжал по синусоиде, пролетая через коридор в комнату родителей. Там, вылезая концом на лоджию, он несколько раз поворачивался вокруг оси движения и скользил вниз по тангенсоиде. В середине кривой, которая точно приходилась на центр коридора, он опять принимался вращаться, но уже вокруг вертикальной оси. Потом гроб навещал кухню, гостиную и прихожую. При этом выписывал уж очень сложные кривые. Названия их Павлик не помнил, хоть и старался зазубрить: завтра по аналитической геометрии — контрольная. Но сейчас идентифицировать смог только спираль.

Все заканчивалось бесконечностью-восьмёркой, выписав которую в нескольких плоскостях, гроб секунд на пять-восемь замирал в комнате Павлика, а потом все шло по новой. Даже пресловутая шаровая молния, которую наделяли самыми фантастическими свойствами и чуть ли ни разумом, такого никогда не вытворяла. Павлик об этом точно не слышал. Если б услышал, запомнил бы. Обязательно. У него давно интерес возник ко всяким таким явлениям.

Приспосабливаясь к движениям гроба, он убрал комнату родителей. За прошедшие две недели Павлик туда почти не заходил, поэтому для уборки требовался только пылесос. И еще переставить несколько маминых флакончиков и статуэток, чтобы гроб их не сбросил. Кое-что он уже успел опрокинуть. Благо, ничего не разбилось и не разлилось. И накидка не слетела. Как пришпилена. И хорошо. Не хватало, чтобы она отдельно от гроба летала. Этакой летучей мышью. В коридоре пришлось повозиться дольше. Половину предметов гроб именно этой накидкой и смел. Но развевалась она при движении очень красиво.

К полетам гроба можно было приноровиться, и Павлик посчитал, что когда он расскажет маме, как интересно двигается новый предмет интерьера, она даже восхитится. Мама ж — преподаватель высшей математики в университете, и ей, конечно, несложно правильно назвать все элементы гробовой траектории. Вот только… В квартире надо как-то жить. Что делать при этом с папой, Павлик не знал. Заинтересовать его антигравитационными способностями могильного атрибута вряд ли получится.

А вот та девчонка — дочь маминой подруги, заинтересовалась бы. Спросила же она, когда Павлик прыжки кота описывал, не пользуется ли тот антигравитацией. А потом они еще о других способах борьбы с земным притяжением говорили.

Попытка ограничить перемещения гроба, прикрыв дверь в спальню, ни к чему не привела. Глаза у гроба явно отсутствовали, и он въехал в закрытую дверь со всего размаху. Дверь застонала и чуть не сорвалась с петель, повезло, что щеколда была хлипкой, и держалась на маленьких гвоздиках. Иначе бы без разрушений не обошлось. Филенку с одной двери гроб-то уже оторвал — при развороте, когда первый раз спираль выписывал. Надо об этом обязательно папе рассказать, а то попытается остановить это летающее чудо. Кстати! Ему как инженеру-механику будет интересно, за счет чего гроб двигается. Павлика это тоже интересовало. Но еще больше его интересовало, когда у гроба кончится завод, горючее или разрядится аккумулятор. «А если он на ядерном топливе работает?» — мелькнула мысль. Но, после рассмотрения со всех сторон, Павлик её отбросил. Летающий гроб и ядерный двигатель в его сознании не совмещались. Скорее использовалась потусторонняя сила, о природе и хранении которой можно было предполагать всё что угодно.

Его влекло разгадывать природу всяких разных сил. Со школы. Этим одним он мог похвастаться. Признаваться в своем умении наделять призраков и галлюцинации материальным обликом Павлик не собирался. Ни-за-что! Засмеют. Хорошо было его одноклассникам. Василий задачки любой сложности, как орешки, щелкает. Был случай в шестом классе: ему задачу с годовой контрольной десятиклассники притащили — разгрыз, и пятнадцати минут не прошло. Эмиль запросто разберется в технике — любой. Тоже проверяли. Олеся картины рисует — выставочные залы и галереи за них сражения устраивают, где там заграничным аукционам. А он… Эх! В таком умении признаваться стыдно. На дружбе и уважении можно жирный крест ставить. Для шестого класса это признание сошло бы, но тогда Павлик еще не понял, что эти гости в квартире его рук, точнее головы, дело. А друзьям похвастаться… Да кто в такое поверит! Летает по квартире гроб из комнаты в комнату и на желание хозяина, предлагающего ему поскорее исчезнуть, не реагирует.

Сейчас Павлик начал серьезно изучать разные воздействия и склонялся к мысли, что энергия, оживляющая объекты, появляющиеся в квартире (особенно часто это происходило весной — в марте), ближе к слабым взаимодействиям. Да и профессор-физик, которого он спросил об этом, был того же мнения. Природа таких сил однозначно не установлена. Как и Павликовых, приведших к появлению гроба.

Устроившись в самом безопасном углу за колонной, туда гроб ни разу не залетел, Павлик решил подумать об этом, взвесить все возможные варианты. Принял наиболее удобную позу, благо в этом углу стояла его тахта и расположиться можно было даже с комфортом, только высовываться из-за колонны не надо. И задумался. Да так сильно, что не заметил, как уснул.

Сияющая голубовато-сиреневым холодным светом тень, разбросав на повороте лиловые искры, беззвучно пронеслась по комнате, Павлик, только что открывший глаза, непроизвольно вскрикнул и, подскочив на своем ложе, больно ударился затылком о стену. Гроб он не узнал. Воспоминание о летающем объекте едва теплилось в сонном мозгу, и новая напасть показалась настолько ужасной, что выбила из головы все мысли. А ведь, засыпая, он почти нашел решение.

Новый сноп искр озарил комнату призрачным потусторонним светом, и темный силуэт, окруженный сиянием, вплывающий в комнату, заставил сердце пропустить удар.

Только тут Павлик узнал в посетителе гроб и смог пробормотать:

— Он еще и светится. Ох, и попадет мне!

Ночную иллюминацию родители не жаловали и были против даже обычных свечей и бенгальских огней, не говоря о дискотечных прожекторах и фейерверках. В этом Павлик имел случай убедиться. И не раз. И на протяжении своей недолгой жизни он постоянно вляпывался в какое-нибудь «жидкое вещество». Можно было и погрубее сказать — то самое, что в проруби плавает и не тонет. И не лед. Всему виной воображение.

С той девчонкой, дочкой маминой подруги, его тоже воображение подвело. Даже не воображение, а буйная фантазия. Зачем-то начал рассказывать, как их кот каждый год в марте с ума сходит. Сначала хорошо выходило, а потом такого напридумывал, что та, понятное дело, возмутилась. Обозвала нахалом и маньяком, приписывающим бедному животному свои собственные грешки.

Павлик вздохнул и шмыгнул на кухню, пока гроб занимался воздушной акробатикой в его комнате. Чайник, вскипевший как раз перед появлением в квартире незваного гостя, давно остыл. А попить чего-нибудь горяченького хотелось. Павлик включил свет, протянул руку, чтобы нажать на клавишу, и замер. Гроб светится. И очень похож на молнию. Шаровую. Летающую. А чайник электрический. Да и свет он включил, пожалуй, напрасно.

Гроб медленно вплыл в кухню. Холодильник чуть слышно загудел. Очень не вовремя. Павлик застыл с вытянутой рукой, боясь дышать. Слышал — шаровые молнии малейшее движение воздуха улавливают. Гроб описал широкую петлю и, вильнув задом, скрылся в коридоре. Ни на холодильник, ни на лампочку он не среагировал.

Павлик выдохнул и включил чайник. Но свет решил больше нигде не зажигать.

Мартовское сумасшествие

Ну что за напасть такая? Одно дело, когда вокруг трехлетнего малыша скачут разноцветные зайки, и совсем другое, когда по комнатам летает светящийся гроб, хорошо хоть без оседлавшей его панночки. Все время Павлик пытался сдерживать фантазию и пресекать возникновение детских страшилок в своей квартире, но получалось плохо. К тому же чем старше он становился, тем долговечнее были созданные воображением кошмары. Если зайчики попрыгали пару часов и развеялись, повисев еще минут пятнадцать под потолком, расплывшимися цветными облачками. То появившаяся после посещения Океанариума акула высовывалась из слива в ванной в течение недели, да еще целый день плавала под потолком этаким воздушным шариком. Потом было еще много чего. В том числе и волк, выпрыгивавший из-за угла и лязгавший челюстями исключительно перед женщинами. Первый раз его появление явилось причиной нешуточной истерики бабушки, и задница Павлика болела долго. Боль и волк исчезли одновременно. Папа тогда сказал:

— Можешь же, когда захочешь.

Но Павлик не мог, даже когда очень хотел. Кровавая рука продержалась полгода, но появлялась исключительно перед папой. А вот колдуньи, демоны и Чужой из просмотренного тайком фильма посещали квартиру, к счастью, совсем недолго. Наверно, произвели не такое сильное впечатление. И дернуло его вчера загрузить «Семейку Адамс» в компании с Гоголевским «Вием». Хорошо хоть летучие мыши не пикируют с потолка, как после «Ван Хелсинга». Тогда они были размером с птеродактиля — за него и были приняты одним папиным знакомым, заглянувшим «на огонек» в изрядном подпитии. Родители к этому времени уже привыкли к чудачествам сына и не ругались. А в тот раз папа даже похвалил — за вовремя появившихся монстриков. Но завтра благодарности ждать не стоило.

За две недели на курорте родители отдохнули от непрописанных обитателей квартиры, и рассчитывать на их лояльность к летающему гробу не стоило.

Сколько он проспал? Взгляд на висевший над дверью циферблат дал ответ — почти три часа. Вчера день получился непростой, да и сегодня пришлось подняться в шесть. Но дневной сон — ни в какие ворота не лезет, даже в футбольные — не маленький уже. Девушки, как выражается папа, засмеют. Если узнают.

Звонок в дверь затренькал, когда Павлик уже допил чай. Гроб заканчивал выписывать восьмерку и вот-вот должен был ретироваться в комнату. Повезло. Пока он там будет, Павлик успеет отвадить непрошенного посетителя. Только бы не соседка снизу, от Валерии Львовны двумя словами не отделаешься. Пришлось дважды замереть посреди коридора, пережидая маневры гроба, и один раз пригнуться, пропуская его над собой. Но не настолько он задержался, чтобы начинать так трезвонить. Хорошо, что еще начало шестого, а то визитер перебудил бы соседей.

На лестничной площадке стояла… Павлик силился вспомнить, как зовут дочку маминой подруги, но у него не получалось. Какое-то заковыристое имя…

— Я — Аглая, — сама представилась девушка, и поспешно, почти скороговоркой продолжила: — Меня мама прислала. Она сказала, что тебе помощь нужна, чтобы твоя мама не огорчилась.

«Откуда тетя Тая узнала про гроб, — вертелось в мыслях, — и какую помощь может оказать эта пигалица?»

Аглая… имя, действительно, необычное. И сама она… необычная. Яркая лампочка, горевшая на площадке, высветила чуть вздернутый носик, пухлые, но не толстые, как раз в меру, губки и глаза…

В то мгновение Павлику показалось, что у девушки не глаза, а синие омуты, в которые хотелось нырнуть, да там, в свете происходящего за спиной, и остаться. Первый раз он ничего такого не заметил.

Но вдруг омуты исчезли, они превратились в удивленные, но обычные глаза. Девушка привстала на цыпочки, пытаясь из-за плеча Павлика получше разглядеть происходящее в коридоре. Понятно: гроб переместился к родителям. И привлек внимание.

— Что там у тебя? — спросила Аглая

— Что? — сыграв удивление, спросил Павлик.

— Там — пролетело… — девушка запнулась, потому что в это мгновение раздался заполошный мявк. Кот Эгоист, мирно проспавший пять часов в шкафу в комнате родителей, решил вылезти покушать и был атакован гробом. Или сам его атаковал. Потому что в коридор кот и гроб вылетели вместе. Точнее, кот на гробе.

— Это Эгоист, — представил кота Павлик. Гроб он представлять не стал.

— Так это он и есть? — удивилась Аглая, наблюдая, как гроб с шипящим котом медленно вращается посредине коридора. — Тот кот, о котором ты мне рассказывал?

— Да. Он, — сознался Павлик.

— А что… с ним?

— Так ведь март же! Я тебе говорил… — Павлик тоже запнулся. Возводить напраслину на родное животное не хотелось, но в гостях парень столько напридумывал, что очередной поклеп кот вполне выдержит. Даже если догадается, во что его хозяин втравил. Не признаваться же этой девчонке, что по его — Павликовой — вине летает по квартире это недоразумение. А с котом они дружили с детства — росли вместе. К необычным гостям в квартире тот привык, вон как лихо на гробе разъезжает. Не обидится.

— Март, — согласилась девушка, провожая взглядом пересекающий коридор гроб с котом.

— Ой, входи, — спохватился Павлик, он, правда, не понял, зачем она к нему явилась, но если гроб с иллюминацией и сидящий на нем кот ее не смутили… Или смутили? Девушка остановилась, едва переступив порог, и наблюдала за маневрами гроба. И кота, который играл с бахромой, разлегшись на его крышке.

— Идем на кухню, он туда почти не залетает. — Павлик закрыл дверь и взял Аглаю за руку. Выждав, когда гроб покинет коридор, он повел девушку по темной квартире.

— Чаю хочешь? — он потрогал чайник, тот был еще горячий.

— Нет, — Аглая мотнула головой так энергично, что светлые волосы на мгновение закрыли лицо. «Как вуаль незнакомки», — подумал Павлик, он плохо представлял, как выглядит эта самая вуаль, но в облике девушки, замершей у стола, было столько тайны и очарования, столько Блоковского ожидания, что он почувствовал себя одним из тех пьяниц, что искали истину в вине.

— Часто он так… катается?

Павлик пожал плечами и ответил неопределенно:

— Бывает.

— А как мы убираться будем? Меня же мама послала, чтобы я тебе помогла навести порядок перед приездом родителей.

— Да я… уже, — Павлик смутился и удивленно посмотрел на девушку. Похоже, не сочиняет. Но идти убирать квартиру вечером? Странно. Днем не могла? Или придумала предлог, чтобы зайти? Еще страннее. С того дня рождения прошло больше месяца.

Это мгновение пара выбрала, чтобы появиться на кухне. Эгоист соскочил с гроба и, не торопясь, прошествовал к миске. Пустой. Павлик со всеми этими приключениями забыл насыпать ему корма. Но кот уже к этому привык. За две недели и не к такому привыкнешь. Издав обреченное: «Ну-у-у-фр-р», кот легким движением когтистой лапы подцепил дверцу холодильника, вытащил с нижней полки пакет с замороженной рыбой и противным голосом уточнил:

— Мня-я-у! Мо-ур-ро-с-с. М-ры-ыр.

— Тебе не стыдно так себя при гостях вести? — укорил его Павлик.

— На себя посмотри, — ответил кот.

Нет, конечно, он так не сказал, но всем своим видом продемонстрировал, что о хозяине думает. Аглая рассмеялась. Смех ее серебряными колокольчиками рассыпался по кухне. Стало сразу тепло и уютно, пусть за окнами льет дождь (и когда только успел начаться), а по квартире летает гроб. Все стало неважно. Пусть эта девушка с чудесными синими глазами сидит с ним на кухне, пьет остывший чай с шоколадными конфетами и печеньем (он все-таки уговорил ее выпить чашечку) и весело смеется над его рассказами. Рассказами о коте, приглашающем в дом призраков. А кот лопает размороженную рыбу, насмешливо и доброжелательно поглядывая на хозяина, мели, мол, Емеля, пока твое время — пользуйся моей добротой. Даже залетающий на кухню гроб не мешает, если не забывать при его появлении отклоняться в сторону. Призрак — призраком, но по плечу он Павлику приложился ощутимо. Но не так больно, как первый раз — по животу.

Потом они вместе перемыли всю скопившуюся за неделю посуду. Посмеялись над котом, который, покончив с рыбой, запрыгнул на гроб и уехал на нем досыпать в шкаф. Потом Аглая все же вынудила Павлика включить свет и показать, как он подготовился к приезду родителей. Результатом инспекции осталась довольна. Даже похвалила за перемытые хрустальные вазы.

Павлик только усмехнулся за ее спиной. А что было делать, если на Восьмое Марта маме надарили столько цветов, что они все вазы заняли. За десять дней подарок увял и засох до такой степени, что единственным выходом было все цветы выбросить, а вазы вымыть. Уцелели только пять папиных гвоздичек. И как ему удается так растения выбирать? Все время его дар держится дольше других.

Единственное, что посоветовала Аглая — постирать простыни и полотенца. Нехорошо корзину грязного барахла маме подсовывать, у нее и так после поездки найдется, что стирать. Пока загружали машину, а потом ждали, когда она обработает весь этот ворох, чтобы еще раз загрузить — в одну закладку все не влезло, опять разговаривали. Оказалось, им нравится одна и та же музыка: рок и шансон; одни и те же книги, хотя Аглая прочла гораздо больше. И фильмы они любят пересматривать если не точно одинаковые, то похожие.

Павлик смотрел на Аглаю и удивлялся, как это он в тот первый вечер решил, что она — холодная и язвительная недотрога. Красивая и злая. Нет, красива она на самом деле, и язвительные высказывания с ее языка время от времени слетают. Но они — все к месту, и не пахнет от них злобой.

Время текло незаметно, опомнились оба, когда стрелки на часах встали почти вертикально, причем короткая клонилась в сторону единицы. Дождь все еще шел, капли чертили на стекле мокрые дорожки, ветер склонял макушки деревьев, теребил блестящие в лучах фонарей кроны. Гроб летал и сиял, посверкивая искрами на поворотах. Хорошо хоть тетя Тая вчера днем ушла дежурить на сутки. Звонить и рассыпаться в извинениях не пришлось.

Павлик сказал, что Аглая может переночевать здесь, а завтра они вместе поедут в аэропорт — встречать родителей. Она так мило смутилась, а он предложил ей на выбор — спальню родителей и гостиную. Она выбрала диван в гостиной. Потом они развесили белье, еще раз попили чаю и легли.

Засыпая, Павлик подумал — как это здорово, что такая удивительная девушка ночует с ним в одной квартире. А самое главное — она ему доверяет. Даже дверь на замок не закрыла. А могла бы. Гроб в комнату, как только она там расположилась, ни разу не залетел.

Они, конечно, проспали. Павлик оторвал голову от подушки, когда самолет родителей уже должен был заходить на посадку. Наскоро помывшись и натянув чистые джинсы и рубашку, Павлик заглянул в гостиную. Аглая спала, губы ее улыбались. Наверное, снилось ей что-то хорошее. Ножка высунулась из-под одеяла. Маленькая ступня белела на фоне темных простыней. Пахло в комнате гвоздиками и жасмином. Жасмин — ее запах. Пальчики чуть шевельнулись, будто приманивая. Павлик смутился и осторожно прикрыл дверь.

Родителей он встречать не обещал, поэтому не очень расстроился. Раскинул в коридоре доску и начал гладить белье.

Через полчаса проснулась Аглая и огорчилась. Даже попеняла ему: почему не разбудил. Вместе догладили белье, отбирая друг у друга утюг и отскакивая от норовившего их растолкать гроба. Потом позавтракали. Аглая приготовила омлет с помидорами, а Павлик — свой любимый молочный коктейль с замороженными лесными ягодами. Было очень вкусно. Никогда Павлик так вкусно не завтракал. Потом решили попить чаю. Вчерашнее печенье еще осталось. Павлик предлагал и пирожные, купленные к приезду родителей — четыре штуки. Как почувствовал, что нужны четыре. А мог ведь три купить — любимые мамины эклеры по три продавались. Но фруктовые корзиночки маме тоже нравятся. И папе.

Соскучился он по родителям за две недели.

Пока чайник закипал, Павлик позвонил в аэропорт, оказалось, самолет опоздал и сел только пятнадцать минут назад. Они вполне могли бы успеть, если бы поехали сразу, как он проснулся. Но Павлик не жалел об упущенной возможности. Родители не маленькие, сами дорогу найдут. И вещей у них немного. Перемыли посуду, опять вместе. Брызгали друг в друга и на пролетающий гроб водой и весело хохотали. Гробу вода не понравилась, коту, явившемуся на кухню завтракать, тоже.

Кот был осчастливлен Вискасом из банки, а гроб потушил иллюминацию. Потом Аглая с Павликом уселись в гостиной, дожидаться родителей. Павлик включил Scorpions. Аглая хотела запустить в стиральную машину белье, на котором спала, но Павлик отобрал, унес к себе в комнату и спрятал в шкафу. От белья пахло жасмином. Он застелет им свою кровать и будет представлять, что девушка лежит рядом с ним и ласково прижалась к его спине. А он…

Родители приехали примерно через полчаса.

Едва войдя в квартиру, мама замерла — увидела гроб, который выплыл из их комнаты и, совершив несколько сложных зигзагов и разворотов, уплыл на кухню.

— Как странно он двигается, — сказала мама, усмехнулась и спросила: — Мне показалось, или он действительно выписал… кхм… ведьму Арньези?

— А это что — кардиола? — первым новую фигуру узнал папа. Павел чуть не сказал: «Да, она!» — вспомнил: кардиола значит — в форме сердца.

— Похоже, но очень сплюснутая, — мама, приподняв бровь, изучала полет гостя из могилы.

— И хорошо, что сплюснутая. Иначе соседи сверху и снизу очень бы удивились.

— Он сквозь стенки не летает, — решился пояснить Павел, — даже через дверь не прошел.

— Лемниската, — задумчиво произнесла мама, — и как грамотно закругления вырисовывает.

— Это же знак бесконечности, — удивился Павел.

— Правильно, а фигура называется лемниската. Вы по аналитической геометрии фигуры второго порядка изучаете?

— Ага, — подтвердил и мысленно схватился за голову.

— Давно он у нас? — спросил папа.

— Второй день, — ответил Павлик.

— А фигуры высшего пилотажа он не выписывает? — поинтересовался любопытный папа.

— Да. Верзьеру или локон Аньези и Декартов лист. Они на «горку» и «мертвую петлю» похожи, — мама очень внимательно посмотрела на папу.

Формула кривой всплывала в сознании, как только мама произносила название. Действительно, они. Эх! Не надо было Павлу позавчера зубрежкой заниматься. Особенно под «Вия».

И тут одновременно произошли два события. В коридор из гостиной вышла Аглая, а из кухни появился гроб с восседающим на нем котом.

— Что… — родители начали говорить одновременно и, переглянувшись, замолчали, только уставились на сына. Взгляды требовали немедленного ответа.

— Наелся, спать полетел, — буркнул Павлик и взял Аглаю за руку, — Мам, ты помнишь Аглаю, дочку тети Таи?

— Конечно, помню. Я просто хотела узнать: что она у нас делает?

Папа промолчал, но так посмотрел на сына, что тому захотелось… ну, хотя бы улететь из коридора следом за котом.

— Меня мама в помощь Павлу прислала. Сказала — вы договорились, — пришла на выручку Аглая и спросила — тоже любопытная оказалась. И слух у нее хороший. Даже слишком. — А кот ваш? Тоже аналитическую геометрию изучает?

— Ну… — надо выкручиваться, но Павел не смог придумать как и ляпнул первое, что пришло в голову: — Он на моем конспекте спал.

— Я, наверное, тоже, — сказал папа тихо и добавил: — А еще мне хотелось бы понять, что случилось с нашим котом? Раньше он к… таким гостям прохладнее относился.

— Это просто, — отмахнулась мама, — привык.

— А ты? Привыкла? — папа подошел к маме и осторожно обнял ее ладонь своими грубыми пальцами.

— А куда я денусь? — улыбнулась мама, — если вы все у меня такие… особенные. Аглая, — повернулась она к девушке, — ты здесь уже освоилась. Подскажи, где нам лучше расположиться? На кухне или в гостиной?

Мартовское сумасшествие

— Лучше в гостиной. Туда гроб почти не залетает.

— Ну и отлично! – потер руки папа. — Есть хочу, как стая волков. Ты давай, сын, все, что есть в печи — на стол мечи. И в холодильнике — тоже.

— Проглот, — рассмеялась мама, — ты же в самолете завтракал.

— Это когда было, — усмехнулся папа. — Показать, как я проголодался? — И он завыл, так натурально, что можно было подумать, у него в кармане эта самая стая волков прячется. Или айфон с записью волчьего воя.

Аглая вздрогнула и оглянулась.

— Не пугай девушку, — возмутилась мама, — что она о нас подумает?

Аглая рассмеялась, сказала:

— Я лучше чайник поставлю, — и умчалась на кухню.

Павлик, мучимый раскаянием, пошел следом. Надо было признаваться, что мартовское сумасшествие не у кота, а у него. Иначе будет поздно. Папа с мамой все равно за столом разговор о гробе заведут, и тогда вся правда откроется.

— Аглая, понимаешь, — из-за маневров гроба он догнал девушку только на кухне, но поговорить спокойно не получилось, потому что Павла догнал гроб. А дверца холодильника была открыта. А гробу почему-то захотелось изменить привычную траекторию. А Аглая…

Толчок в спину кинул Павла на девушку, та пошатнулась и выронила сыр и колбасу. Присели они одновременно и, конечно, стукнулись лбами над колбасой, а гроб начал крутиться над ними. Так, что не встать. Аглая пошатнулась и уселась на пол, Павлик попытался ее удержать и свалился сверху. А на него со стола вдобавок фрукты посыпались. И губы оказались как раз напротив. А зловредный гроб спустился еще ниже.

Это он виноват в том, что Павлик поцеловал эти губы. Удержаться было невозможно. Но самым странным было то, что ему ответили.

Они лежали между сыром и колбасой, на них сыпались мандарины, виноград ияблоки. А следом — и ваза, в которую Аглая сложила фрукты. Павлик целовал девушку. А она его. Ее руки лохматили его волосы. А его… он не знал, куда деть свои.

Когда их губы расстались, его: «Я не хотел» — было совершенно неправильным. Поэтому он быстро добавил:

— Нет. Я вру — хотел. Со вчерашнего дня хотел. Нет! Я все время тебе вру. Я еще раньше хотел. Но ты была такая злая. Я и врал-то потому, что хотел тебе понравиться.

— Про кота? — спросила она и улыбнулась. — Я догадалась. Поэтому и разозлилась.

— Да. Про него. И… — Павлик замешкался. Признаваться было страшно, особенно сейчас, когда она так близко, что он ощущает каждое ее движение, дышит вместе с нею, и каждый изгиб ее тела… Он ринулся как в омут. — Это я виноват во всех этих штуках. Ты согласна… дру… жить с человеком, рядом с которым то и дело возникают всякие страшилища?

Аглая улыбнулась и снова поцеловала его легко и быстро. Ответила:

— Согласна. Не такие они и страшные, твои страшилища. Особенно кот. Очень даже милый, — и весело рассмеялась.

— Чем вы тут занимаетесь?

Гроб, наконец, убрался из кухни, но вместо него появился папа.

— Я упала, — сразу взяла на себя вину Аглая. Павлик молча пытался подняться, но путался в руках и ногах.

— Понятно, — сказал папа. — А Павел тебе помог. Ладно, разбирайтесь. Я собственно, руки мыть шел. С дороги.

Папа скрылся в ванной. Хихикая, они разобрались с руками и ногами. Во время падения пострадали только пять виноградинок и один мандарин. Фрукты, правда, лучше перемыть. И вазу. Она, к счастью, осталась цела. Еще бы! Грохнулась аккурат на задницу Павла, синяк, наверное, будет. И сыр с колбасой хорошо бы порезать. Помельче, чтобы скрыть помятость.

— Тебя, правда, не пугают, — прошептал Павел, оглядываясь на дверь, за которой скрылся папа, — эти мои способности?

Вода, пущенная сильной струей и здесь, и за стенкой, шумела здорово, но слух у папы очень хороший.

— Нет, — Аглая дернула плечем, и схватилась за нож, словно собиралась атаковать гроб, едва тот вновь появится на кухне. — Наоборот — прикольно. Я ведь сама…

Девушка чуть замешкалась, но Павел не стал ждать продолжения, закрыл рот поцелуем, а потом быстро проговорил:

— Пошли в комнату, а то сейчас и мама руки мыть пойдет.

— Иди. И возьми чайники. Я чай заварила.

— А ты?

— Сыр с колбасой разложу — и за тобой. Иди.

Пока Павел укладывал фрукты в вазу, а потом пытался поудобнее ухватить оба чайника, подставку под большой и коробку с пирожными, вода за стенкой течь перестала. Дверь в ванную открылась и закрылась. Папа ушел обратно.

… ведьма.

— Ну и что! А сам? — расслышал Павел, подходя к гостиной. Дверь плотно прикрыта, а руки у него заняты.

Надо повернуть ручку, а ее никак не ухватить. Сейчас бы третья рука очень пригодилась. Третья рука, а с ней и четвертая шли следом, но тоже занятые. Вазой с фруктами и тарелочкой с сырно-колбасной нарезкой. Только хлеба у них не оказалось. Надо было его купить вчера, но появление гроба заставило забыть не только о хлебе.

— Пап, дверь открой, — громко попросил Павел, оглянувшись на Аглаю. Та чуть слышно хихикнула. Или всхлипнула? Странный звук у нее получился.

Пока они занимались всяким разным на кухне, родители успели передвинуть стол к дивану и разложить приборы. Гвоздики мама переставила в другую вазу, темную и тонкую, из кобальтового стекла. Она красиво возвышалась посередине между блюдцами и чашками парадного сервиза.

Войдя в комнату, Аглая застыла, Павел быстро забрал у нее вазу и тарелку. Могла бы и уронить. Повернулся к столу и замер удивленный: ваза чуть заметно светилась — сиреневым. От гроба заразилась?

— Это — мамина? — спросила шепотом Аглая и посмотрела на Павла. Как-то странно посмотрела, растерянно и печально.

— Я очень рада, — быстро проговорила мама, не отвечая на вопрос, — что вы с Павликом подружились. У него почти нет друзей. И в гости он, — мама кинула быстрый взгляд на папу, — редко кого приглашает. Особенно… при посетителях.

Гроб, будто специально подгадав момент, торжественно вплыл в комнату. Аглая шарахнулась в сторону и махнула на него рукой. Гроб притормозил, развернулся, при этом чуть не снес вазу со стола, и вылетел в коридор.

— Траектория изменилась, — заметил папа, проводив посетителя взглядом.

— Еще бы не изменилась! — бросила мама.

— Я и раньше замечал, — тоном докладчика на научной конференции начал папа, — что при изменении эмоционального состояния медиума созданные им объекты начинают вести себя необычно. Их движения…

— Может, не будем об этом? — тихо сказала мама, — чай остынет.

— И колбаса нагреется, — подхватил папа и бросил на маму просительный взгляд, — может, коньячку… За встречу!

Мама благосклонно кивнула. Оба совершенно не обращали внимания на Аглаю. Даже не смотрели в ее сторону. А вот Павел посмотрел. Румянец, красивший щеки в нежно-розовый цвет, совершенно исчез, коже сияла бледным перламутром, а глаза светились тем самым кобальтовым цветом, что прежде был у вазы. Словно отобрали у той оттенок.

Павел взял девушку за холодные пальцы, подвел к столу, усадил на диван, сел рядом. Она не сопротивлялась, но и не помогала. И не улыбнулась. Будто забыла улыбку на кухне.

Пока папа разливал коньяк, Павел, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, произнес:

— Пап, мам, я рассказал Аглае, что это из-за меня у нас в квартире обретаются все эти… посетители. И о волке рассказал, как он на вас с бабушкой выпрыгивал. И о том, что убрать их я не могу.

Не говорил он этого. Не успел. Но хотелось, что бы эти неприятные подробности вылезли наружу. Все и сразу. Если папа расскажет и о других…

— Напрасно, — сорвалось с папиных губ. А мама только странно качнула головой, прищурившись, взглянула на Аглаю и спросила:

— Ну и?

Павел ответить не успел, Аглая его опередила.

— Ну и ничего! — произнесла с вызовом. — Меня это не пугает.

Мама усмехнулась и посмотрела на папу. Тот салфеткой пытался убрать со скатерти пролитый коньяк, видно, рука дрогнула. Получалось плохо — коричневая жидкость уже успела впитаться в ткань.

— А я… — начал Павел, но поднятая рука его остановила.

— Не пора ли рассказать мальчику правду? — мама развернулась к папе и строго сдвинула брови. — Хватит темнить.

Папа смущенно поерзал на стуле, посмотрел на выключенный телевизор, перевел взгляд на потолок.

— Эдуард, — поторопила его мама, — мне ты сразу признался. Мальчик обязан…

— Да… обязан… конечно, — папа резко вскочил и пулей вылетел из комнаты, бросив: — Я сейчас.

Мама поглядела вслед и сомкнула ладони у груди. Пальцы сжались так, что костяшки побелели.

— Вот. Всегда так. Натворит дел, а мне за него…

— Нет. Я сам, — донеслось из коридора. — Вот только найду.

Аглая удивленно и чуть испуганно посмотрела на маму, а потом на Павла и на раскрытую дверь в коридор. Сказала:

— А вы не очень-то удивились, обнаружив его, — и мотнула головой в сторону мелькнувшего в проеме летающего посетителя.

— Эх, девочка, — устало выдохнула мама, — за двадцать пять лет всякого насмотришься. Вот когда по квартире туда-сюда носится табун…

— …оков на громадных волках, — донеслось из коридора. — Это когда мы «Властелина колец» посмотрели? Да?

Аглая встрепенулась, порываясь что-то сказать, но в этот момент в дверях появился папа, и девушка только взглянула на Павла. Сердито-обиженно. В руках у папы была детская книжка с яркой картинкой на обложке.

— Нет, — произнесла мама, и улыбка тронула губы, искорками сверкнула в глазах. — Это было после «Парка Юрского периода». По комнатам носилось стадо динозавров, а в спальне над кроватью висела морда… раптора. С раскрытой пастью и громадными клыками. Будто балдахин.

— Да. Ты тогда здорово напугалась, — папа подошел к маме и обнял ее. Мама расплела руки и слегка толкнула его в грудь кулаком.

— Тогда же моя мама собиралась приехать. Я ее реакции испугалась.

— Это когда она ногу подвернула и на поезд опоздала? Получилось, приехала на неделю позже, а морда…

— Тебе повезло. Показывай, что принес.

Папа расплел объятья, уселся за стол и положил перед Павлом книжку. Она, будто сама, раскрылась на странице, где разноцветные зайки танцевали вокруг опутанной сетью лисы.

— Помнишь? — спросил он. — Я тебе прочитал эту сказку, а ты заплакал. И все время повторял: «Злые зайки».

— Помню, — потрясенно выдавил Павел.

— А на утро уже не помнил ни про заек, ни о своем плаче. А я всю ночь думал, как такие симпатичные зайки могут быть злыми.

Павел непонимающе смотрел на папу. О чем он? С зайками было так интересно играть.

— А на утро ты играл с моими «злыми зайками».

— Твоими?!

— Его-его, — мама подошла сзади и взлохматила волосы сына. Павел невольно отстранился.

— Прости, что мы сразу тебе не рассказали, — сказала мама, — но сначала ты был слишком маленький, а потом не хотели тебя разочаровывать. Ты так ждал появления всех этих страшилок.

— Как вы могли?! — Аглая вскочила со стула. Задыхаясь от возмущения, она зло бросила: — А я как дура всему поверила.

— Тебе же Павлик еще зимой понравился? — улыбаясь, спросила мама. Павел замер, боясь пошевелиться, даже дышать боялся.

— Нисколько! — пробормотала девушка, уставившись в пол и зло сжимая кулаки. Плечо девушки дернулось. «Очень похоже дергает шерстью на спине Эгоист, — подумал Павел, — когда сердится. Если бы у Аглаи был хвост, сейчас бы он ходил из стороны в сторону».

Хвоста у Аглаи не было, а вот злость усиливалась, потому что мама продолжила:

— Тая меня попросила, чтобы я устроила вам еще одну встречу. Ей наш Павлик понравился, — мама чуть прикрыла глаза и заговорила в манере, совсем ей не свойственной. — Такой хороший мальчик, а друзей у него почти нет, и с девушками не знает, как правильно обходиться. И Аглаечка все одна и одна. Ни подружек у нее, ни ухажеров. И развлекаться совсем не умеет. Как и Павлик. А пора бы — восемнадцать лет уже.

Павел не мог понять, откуда взялась злость. Почему девушка так расстроилась? Родители, они такие… заботливые. Временами.

Он нашел руку девушки и сжал. Она рванулись, пытаясь освободиться, но потом ладонь расслабилась и скользнула глубже между его пальцами. Будто искала защиты.

— А мама сказала, что это вы ее попросили, — слетело с губ.

— Женщины! — воскликнул папа.

— Матери, — поправила его мама, — это главнее. Не все могут, как ты, с налету хватать быка за рога и валить с ног. Мне повезло, а Тае — нет. Вот и беспокоится. Не могла же я лучшей подруге в такой простой просьбе отказать. Развлекать девушек моим мужчинам вполне по силам.

Мама привстала и ласково провела рукой по папиной щеке, а папа наклонился и коснулся губами маминых волос.

Аглая сдавлено фыркнула. Или всхлипнула? Глаза ее странно заблестели. Ей бы радоваться, что мама у нее так все придумала. Если бы Павла кто попросил девушку развлечь, он бежал от этой девушки… далеко-далеко. И надолго. А тут развлечение само собой получилось. Но если это все папа устроил… Непонятно. Павел невольно провел рукой по спине и ниже. За что он тогда по заднице получил? Если волка вызвал папа…

— Павлик, ты не расстраивайся, — папа словно услышал мысли сына, — волк для бабушки и этот гроб — почти целиком твоя заслуга, да и с рукой я тебе совсем чуть-чуть помог.

Мама рассмеялась:

— Без того самолета, за которым мы наблюдали, когда в Тунисе на аэродроме застряли, траектория у гробика была бы без фигур высшего пилотажа.

— Нет. Если бы не тот мужик с кладбищенской тематикой в комментариях, до гроба бы дело не дошло. Летало бы по квартире нечто попроще.

Павел невольно поежился, представив, что «попроще» могло у папы выйти. С его-то фантазией. И тут до него наконец дошло самое главное, и он удивленно уставился на папу.

— Постой! — воскликнул он. — Значит, ты тоже так умеешь?

— Не только я, — улыбнулся тот, садясь на стул рядом с мамой, — Твой дед тоже так умеет, правда… — папа чуть запнулся и виновато взглянул на маму, — у него только зверушки разные появляются.

— Да уж, — поддакнула мама, — и все страшно голодные.

— Давайте-ка поедим, — спохватился папа, — чай стынет. И колбаса греется.

— А фрукты сохнут, — рассмеялась мама.

Они нарочито, не замечали состояния Аглаи. Но Павел не мог, что-то в поведении девушки его смущало. Она сидела тихо как мышка, и только пальцы все глубже забирались в Павликову ладонь. Это хорошо. Значит, «дурная наследственность» ее не пугает. А что пугает? Или смущает?

— Что не так? — шепнул он тихо, пока мама накладывала варенье в розетки. Сахар — это еще одно его упущение.

— А зачем они мамину вазу выставили? — так же шепотом ответила Аглая.

— Вазу?! — удивился папа. Он никогда плохим слухом не страдал. Скорее наоборот. — Причем здесь ваза?

— Она же светится!

— Да! — воскликнула мама. — Очень красиво! И она очень подходит к гвоздикам. Но я никогда прежде не замечала…

В этот момент гроб сунулся концом в открытую дверь, но в комнату не залетел, застыл в проеме. Кот, лежащий на нем, медленно поднялся, потянулся и, спрыгнув на пол, важно прошествовал к креслу у окна. Папа, улыбаясь, наблюдал за домашним зверем, потом произнес:

— Явился! Понял, что без тебя никак? — кот коротко и утвердительно, как показалось Павлу, мявкнул, улегся и внимательно оглядел всех синими глазищами. Ваза на столе мигнула и чуть притушила свет.

«А у него глаза, как у Аглаи, — подумалось неожиданно. — Или у нее как у Эгоиста?»

Мысль эта была так внезапна и так необычна, что рот Павла непроизвольно открылся, словно он собирался рассказать всем об этом своем открытии. Но не успел, мама сказала:

— Ну, теперь, когда все в сборе, можно и позавтракать.

Она положила в розетку самые мелкие кусочки колбасы и поставила ее перед Эгоистом. На что кот ответил одобрительным мурчанием.

Аглая оглядела всю бессовестную четверку, включив в нее и кота, который по наглому растянулся в кресле, и постаралась сильно-сильно обидеться, а потом выкинуть все из головы и успокоиться. Получилось плохо. Павел ей, несмотря ни на что, нравится. А если… Похлопав длинными ресницами и состроив рожицу, которую ее мама обзывала «милая глупышка», девушка сказала:

— Хорошо. До меня дошло — во всем виноват Эдуард Павлович. Но я не поняла… — она обвела всех широко раскрытыми синими глазищами, почти такими же круглыми, как у кота, — …как он делает призраков материальными?

— Это тебе лучше узнать у своей мамы, — рассмеялась мама Павла. — Она — дипломированная колдунья. А Эдик, так — самоучка.

О пользе диеты

О пользе диеты

Море вынесло к берегу стайку медуз. Бледно-розовое нечто заколыхалось в сачке, прежде чем следующая волна унесла обратно остальных. Розовенькая. Фил говорит — они самые вкусные. Как же! Пусть сама и ест эту гадость. Коэл не любил медуз. Рыба — другое дело. Тоскливо оглядев пустой берег, адоба поёжился и побрёл вдоль кромки воды, тяжело переставляя лапы. Хоть бы одну рыбку выбросило. Он представил во рту сочное мясо и тяжело вздохнул.

Коэл ловил рыбу с отцом… И ел её. Сейчас мама предпочитала отдавать весь улов, обменивая на наряды и притирания для старших. Она утверждала, что от рыбы полнеют. Лишний вес — это недостаток. И серьезный. Особенно когда он виден всем. А в родной семье Коэл им отмечен сильнее других. Мама требовала, чтобы адоба «ела поменьше, а то жирна сверх всякой меры», и сравнивала с Фард. На Селену все уже махнули рукой. С её аппетитом не поборешься. И Фил нравоучения не миновали, до махания рукой пока дело не дошло. Оставалась надежда, что та не будет подобием старшей сестры, обречённой на бесплодие и одиночество. Но когда подойдёт следующее межсезонье и придётся ложиться в спячку, выросший кокон даст окончательный ответ. Коэл не хотел для Фил участи Селены.

И кто придумал моду на худых? Дед рассказывал, сезонов тридцать назад было модно, что бы фра и адоба кругленькими были. А сейчас…

Новая волна, выбросившая на берег штук десять крупных медуз, не позволила додумать мысль. Коэл замахал сачком, пытаясь утащить от воды побольше скользких уродин. Одна зелененькая, две голубые, а одна желтая с оранжевыми щупальцами — вообще редкость. Неплохая добыча. Ещё бы парочка таких волн… Можно со спокойной совестью возвращаться домой, он свою лепту в дневной рацион внёс. Восемнадцать в пакете, да эти четыре. Правда, мама велела собрать не меньше двадцати пяти.

— Коэл, — Фард выскочила из-за скалы и чуть не оглушила своим воплем, — как хорошо, что я тебя нашла! Мама сказала, чтобы ты поймала рыбу.

Адоба с тоской посмотрел на серые холодные волны, веерами брызг поднимающиеся над скалами, и перевёл взгляд на почти полный пакет, сшитый из листа бумажного дерева.

— Медуз давай сюда, я домой отнесу.

Коэл прижал пакет к своему рыхлому, покрытому складками телу. Желания лезть в холодную воду, с силой бьющуюся о камни, не было. Отдавать почти полный пакет — тем более. Сестра медуз выдаст за собранных ею лично — проверено. А рыба — неизвестно, поймается ли. Море не желало учитывать, что сейчас ветреный, а не холодный сезон. Лезть в ледяную воду, в шторм… Бррр! Рыбы хотелось не настолько сильно. Но если маме нужно…

— Подожди-ка, — адоба с сомнением посмотрел на Фард, пытаясь разгадать, что у той на уме. Озарение пришло неожиданно, и возмущение выплеснулось в мужских рычащих нотках: — Вре-е-шь!

Фард вздрогнула и удивлённо взглянула на младшую. Но продолжила с прежним напором:

— Не вру. В доме нормальной еды не осталось. И нечего на меня несуществующий гребень топорщить.

— Мама мне сказала: «И чтобы сегодня никакой рыбы!» Я же могу нырять.

Рычание не ушло, но уже казалось смешным. Гребень — признак рицу — у адобы даже не наметился.

— Но тебе-то рыбки хочется? — сестра была явно разочарована. Её замысел не удался. Прыгнув вперёд, Коэл схватил Фарду за хвост и резко встряхнул:

— Что ты опять придумала?

— Противная! — вырвавшись из цепких пальцев, сестра отбежала на несколько шагов. — Трудно тебе, что ли, рыбку поймать? Мама, когда тебя посылала, не знала, что тётя Тия припрётся.

— Так она тебя за рыбой послала? — удержать хвост Коэл не особо и стремился. Просто дал понять, что не уступит просто так. Рыба им не часто перепадала, а сестра её любила больше, чем остальные. Перемена желания матери выглядела подозрительно, но визит столь почитаемой родственницы объяснял всё.

— Рано тебе ещё предположения делать. Вышло бы по-моему, все бы внакладе не остались. А теперь — ну скажи, как я в море полезу.

— Молча, — пробормотал себе под нос Коэл и вдруг замер, вглядываясь в бурое пятно водорослей, лежащих у кромки прибоя почти рядом со скалами. — Насколько я помню, тётя Тия кальмаров тоже в пищу употребляет?

— Где?! — Фарда выпустила дополнительные глаза и завращала ими во все стороны.

Струйка слюны чуть не сорвалась с губ адобы. Кальмаров он любил не меньше рыбы. Но надежда получить на обед хотя бы маленький кусочек была призрачна. Как Луна, которая то появлялась на небе и заставляла море топить ближайшие к берегу пещеры, то исчезала на многие сезоны. С лишним весом и с такой-то гостьей! Нет, есть им с Олор этих противных медуз.

— Смотри — у скал. Видишь? На куче водорослей.

— Фу! Он же дохлый! Ещё и протух!

— Не успел. Когда я там проходил, а это было меньше четверти гека назад, на берегу ничего не было.

— «Проходил»?! — Фард втянула дополнительные глаза и презрительно сощурила основные. — Оно считает, что будет рицу? Это с тремя-то старшими сёстрами!

— Но папа сказал…

— Ты папеньку когда последний раз видел? Пару сезонов назад? Между прочим, он и мне посулы раздавал, говорил: «Вот подрастешь, Фард…» И что? Я в прошлом сезоне, когда у меня крылья пробились, тоже губы выпятила.

Коэл взглянул на прозрачные, розоватые, явно фраины крылышки, раздуваемые ветром над плечами сестры, и, изогнувшись дугой, попытался разглядеть кожистую складку, появившуюся у него на спине в начале этого сезона. Но не смог. Вторых глаз он выращивать пока тоже не умел. Неужели там будет такое же прозрачное недоразумение? И рукой не дотянуться. Действительно, чего адоба хочет, когда и Селена, и Фил, и Фард… За последними, правда, женское окончание имени официально не закреплено, и есть надежда на престижное «ка». А у Коэл…

— Но папа смотрел гетрику. И дед считает, что я могу надеяться на скорое превращение в рицу, — желание соглашаться с очевидным отсутствовало. Хотя все готовили его к этому. С тех пор как отец не вернулся с большой охоты, никто не обращался к Коэлу, используя мужские приставки и окончания. Только дед. Редко.

— «Мечты, мечты, вы мёдом пахли, а превратилися в золу», — процитировала сестра слова известного поэта. Только вот как его звали, Коэл забыл. Или всё-таки забыла? Он мечтал стать рицу. Но ипостась «фра», доставшаяся всем троим старшеньким, лишала надежды. В словах Фард было «рациональное зерно», как говорит дед. Адоба не помнил, как выглядели растущие крылья сестёр. А насчёт мёда летунов, строящих гнёзда в высоких пещерах… Не очень-то он Коэлу и нравился. Еда для фраток!

Подгадав момент, или специально отвлекая посторонним разговором, противная фра вырвала из рук задумавшегося адобы сачок. И рванула его с такой силой, что заболели все четыре пальца. С издевательским смехом сестра помчалась по песку. Коэл бегал плохо. Порыв догнать убегающую закончился болезненным падением. Оставалось, прихрамывая, плестись сзади, потирая кисть, кожа была содрана. После падения добавился и саднящий ушиб. Сестра поплатится за издевательство!

Когда он подошел, Фард ручкой сачка очищала кальмара от обмотавших его водорослей. Той частью, на полировку которой Коэл потратил несколько часов. Сколько времени ушло, чтобы вырезать из корявой ветки удобную палку?! А эта болотная лягва! Адоба переложил пакет в больную руку, а здоровой дёрнул Фард за хвост. Изо всей силы.

Хвост остался в руке.

— Вот противная! — сестра выпустила сачок и ухватилась за то место, где было детское украшение. — Оторвала. Больно же.

— Сама противная. Ты мне тоже больно сделала, — если Коэл и чувствовал себя виноватым, то совсем немного — слишком часто Фард издевалась над ним. — И сачок извазюкала.

— Ничего. Коготками отскребешь. Если считаешь себя рицу, коготки точить надо. И от нежной кожицы избавляться.

— У меня же только один пока вырос. А у тебя хвост так и так в этом цикле отвалился бы.

— Сам! А не с твоей помощью. Ну, я пошла, а ты, когда закончишь с медузами, не забудь ещё свежих водорослей нарезать. Для кальмара они лучший гарнир. Правда тебе рассчитывать на такую еду не стоит. Ни кусочка не получишь. Не доросла!

Стряхнув прилипший песок и взвалив на плечо вожделенную тушку, сестра гордо удалилась, по привычке виляя розовым задом. Коэл выпустил воздух, приготовленный для ответной фразы. Смысла не было просить помочь. От Фард он этого не дождётся. Вот будь на её месте Фил…

Адоба поковырял пальцем ручку сачка, грязь, в которой лежал кальмар, уже присохла и не желала отваливаться, даже коготь не помог. Да и рука ещё болела. Тонкая кожа была содрана в двух местах. Коэл опустил пальцы в воду. Щипало, но терпеть можно. Главное смыть кровь и грязь, тогда ранки быстрее затянутся. Ему не везло с самого утра. Сначала попался деду. Тот, когда его разбудят раньше времени, злющий. Пришлось ублажать — массаж делать. А это для его ручонок задача непростая, тем более что кожа у старого рицу толстая и шершавая. Заставить бы это делать ту из сестёр, что деда разбудила. Потом мать на берег послала, даже позавтракать не успел. Едва за стол сел, та же Фард его оттуда выгнала. Может, она и деда разбудила? С неё станется…

Сестре просто доставляло удовольствие командовать. Особенно адобой. И возразить нельзя, сразу от старших схлопочешь за недостойное поведение. Ещё обжорой обозвала. Теперь вот получила по заслугам и обиделась. Но когда хвост отрывают, почти не больно. Сестра выдумывает. Коэла уже дважды хвоста лишали. Отрастает, как миленький. Но у Фарды он наверняка не отрастёт. Из взрослых хвосты только у рицу, да и то не у всех.

Проведя мокрыми пальцами по деревяшке, Коэл убедился, что усилия бесполезны. Грязь впиталась в рыхлое дерево. Придётся делать новую ручку. Сачок — не нож, его из любой деревяшки и тряпки сделать можно. Но делать — ему, а не Фард. Обида захлестнула с новой силой. Ну почему она с ним так обращается? Да — маленький, да — не пойми кто. Но сама же совсем недавно была адобой. Может, потому что у него есть надежда стать рицу, а у сестры этой надежды нет?

Хотя она и не мечтала об этом. А когда отец заговаривал о таком взрослении, только фыркала и презрительно разевала рот, чуть язык не показывала. Почему же она на него-то злится?

Адоба посмотрел на идущую к дюнам сестру. Если бы не розовое пятно, Фарда выглядела бы настоящей буди-фра. Совсем как мама. Правда, до матери рода — элери-фра — ей, скорее всего, не дорасти. Это суждено не всем. Элери-фра, способных произвести на свет многочисленное потомство, а не пятёрку детишек, совсем мало. И попасть в их число невероятно трудно. Нужен специальный рацион, подбор диеты, как выражается тётя Тия. А их семье это не по карману. Гетрика не поможет. Нужен индивидуальный набор дорогих продуктов. А каких — точно никто не знает. Может, правы утверждающие: «Мы — то, что мы едим». Одно понятно даже адобе — питаясь медузами, водорослями, семенами и прочей дешёвкой, элери-фра не станешь. Хотя насчёт медуз, по мнению тети Тии, имеются сомнения. Рицу же, особенно охотники и воины, ели всё, чего хотелось. И помногу. Здесь с сестрой стоило согласиться, надежды на удачный исход у адобы мало. Мысли о еде, лезшие в голову, мешали думать о чём-либо другом. А надо ещё водорослей набрать.

Коэл с печальным вздохом вернулся к собиранию медуз. Надо было поторопиться. Солнце уже поднялось высоко, и дневная жара скоро высушит берег и скалы, уничтожив возможность выполнить как приказ матери, так и распоряжение сестры.

Нарезать водорослей! Чем, интересно? Нож адобе не доверят ни при каких условиях. Порежется или, ещё чего доброго, потеряет. А хороший нож больших денег стоит. Если он у сестры и был, она об этом даже не упомянула. Могла бы сама тех водорослей набрать. Заняло бы это у неё не больше трети гека…

Ага! Мечтать не вредно. Обидно, когда мечты превращаются в туман… или в соль на камнях.

Он закончил собирать медуз, набрав двадцать семь. Две последних на всякий случай. Да и оставлять на берегу эту парочку (попалась еще одна с цветными щупальцами, а вторая с чёрной оборкой – такие выглядели самыми вкусными) не хотелось. Прибой усилился, и море окатывало камни, добираясь почти до прибрежных скал. Тоненькая полоска песка там, где серая стена поднималась над берегом, уже вся намокла. Призрачная Луна в этом сезоне была мелкая и не сильно меняла уровень моря, но вот ветер…

Поёжившись, Коэл положил пакет и сачок повыше — вода сюда не доберётся, и пошлёпал к россыпи камней. Найти подходящий, с достаточно острым краем, удалось не сразу. Ныряя за водорослями, он постоянно опасался, что не успеет зацепиться или заползти в подходящую щель и покрытая пеной громадина либо ударит о камень, либо утащит на глубину, откуда выплыть с его жирным телом и хилыми лапками будет непросто.

Наконец, набрав вполне достаточное количество сочных, длинных водорослей, которые мама способна сделать действительно вкусными (только вот перепадало это лакомство ему не часто — они входили в обязательный рацион сестёр), Коэл поплыл к берегу. Серая тень, мелькнувшая среди камней в глубине, привлекла внимание. Рыба! И немаленькая. Сунув связку водорослей под камень, адоба бросился в погоню. Надежда преуспеть была слабой, но сработал инстинкт охотника в третьем поколении. Если бы у него было четыре когтя из восьми… Да хоть парочка, а не один.

Однако рыбу он догнал и даже смог подцепить. А вот удержать не удалось. Шершавая с острыми крючками чешуя впилась в ранки. Больно было так, что только мысль о белом сочном мясе не дала разжать пальцы. Но рыба, извернувшись всем телом, соскочила с когтя и, с силой ударив хвостом, вырвалась из рук. Быстрой тенью скользнув между камней, добыча ушла в темноту. А адобе не хватило воздуха, чтобы продолжить погоню. Говорят, когда-то давно некоторые представители их племени могли вырастить жабры, подобно тому, как сейчас выращивали вторые глаза. Но после трёх подряд сухих сезонов эта способность исчезла. Сейчас те жабры Коэлу очень бы пригодились. А так рыбина исчезла в глубине. От расстройства адоба пропустил волну, и она покидала его между камней, как мячик, существенно приложив об их ребристые бока.

Коэл с трудом выполз из воды и устроился на самом высоком камне в защищенном от ветра месте, надеясь отдохнуть и обсохнуть. Ветреное солнце в этот цикл было переменчивым, то пекло чересчур сильно, то едва грело, заставляя задуматься о тёплой одежде, сданной на хранение в общие кладовые до холодного сезона. В животе бурчало, внутренности сводило судорогой от голода. Нужно было поторопиться домой, но он не мог заставить себя встать с нагретого камня.

Взгляд лениво обегал скалы и пологий берег. Волны накатывались на песок, оставляя на нём то кучку водорослей, то студенистые тела медуз, то просто мусор — осколки раковин, мелкие камешки, смытую прибоем траву… Внезапно глаза адобы замерли. Сильная волна выбросила на берег что-то необычное. Что-то живое и извивающее. Кусок ткани или сетки (а, может, это были просто сплетённые водоросли?) сдерживал движение. Подпрыгивая на песке и запутываясь всё больше, нечто приближалось к воде. Но тут следующая волна потащила всю кучу по песку и бросила на камни. Серебристая чешуя блеснула в лучах солнца. Адоба вскочил на ноги. Рыба?! Подарок моря был желанен и необычен. Рыбу всегда приходилось ловить. Даже если удавалось найти достаточно прочные растения для сети. Даже рицу-рыбарям древности с их жабрами и мощными челюстями. А вот чтобы так…

О пользе диеты

«Она, наверно, протухшая и несъедобная», — уговаривал себя Коэл, но ноги уже несли его к камням.

Рыба лежала там, где он её заметил. Она ещё шевелила жабрами, чешуя блестела и переливалась. Длиной не меньше обрывка Фардиного хвоста, она была прекрасна и удивительна. Коэл представил, как его зубы вонзаются в мягкое белое мясо. Тётя Тия любит белую рыбу…

Мысль родилась и умерла. Шла бы тётя Тия куда подальше. Нет, он ни с кем делиться не будет. Пусть остальные едят этих противных медуз. Адоба обернулся и посмотрел на пакет, доверху забитый добычей. Из него торчал хвост сестры (его надо принести домой, иначе мама будет недовольна), находка туда уже не влезла бы. Коэл поднял подарок моря, освободив от куска сети и обрывков водорослей. Рыба была тяжёлая и жирная. Тут он заметил на спинке длинную рану, сочившуюся кровью. След когтя. Это была та самая рыба! Его законная добыча. Слюна подкатила к горлу.

Если действовать аккуратно, шкурку можно снять вместе с чешуей. Неплохо бы рыбку запечь на костре…

Нет. Он не может и не будет ждать. Последний раз Коэл пробовал рыбу в конце прошлого сезона, и достался ему малюсенький кусочек.

Под умелыми пальцами шкура сползла, как старая кожица с хвоста, и адоба остолбенело уставился на тушку. Это не кровь окрасила рану, вернее, не только она. Мясо было розовым. Коэл бросил освежеванную рыбу на камень и с печальным вздохом опустился на песок. Удар был несильным, но освобождённое от кожи набитое брюхо разорвалось, и оттуда высунулся ярко-красный язык.

Красную рыбу полагалось употреблять в пищу только рицу. И не было худшего преступления для адобы — поймать рыбу с икрой и утаить от взрослых. Есть икру могли только рицу-воины и элери-фра. Такую рыбу полагалось сразу отдать в общину. Безвозмездно. Но… Если он сейчас её съест — никто ведь не узнает. Мысль была неправильной… да что говорить, она была просто кощунственной. Адоба оглянулся. Если бы это была обычная белая рыба с жёлтой или коричневой икрой… А если кто-нибудь придёт на берег… Нет, сейчас почти середина дня… Он опаздывает домой. Мама ждёт… и тётя Тия…

А пошла она в тёмное болото!

Слюна заполнила рот, желудок стонал, требуя еды. Вот если бы его семья что-нибудь получила. Или кусочек достался бы Фил, она же… Мысли, прогоняя одна другую, теснились в голове. Мысли мелькали, а руки разделывали рыбу, отделяя мясо от костей, а икру от прочих внутренностей. Это его добыча!

Коэл быстро запихнул в рот красный мешочек. Икру лучше съесть сразу, чтобы никто не обнаружил преступления. Или не отобрал. Рычание возникло в глубине горла. Рычание совсем не характерное для адобы. Коэл быстро оглянулся. Он по-прежнему был один под ветреным солнцем, на пустынном берегу, между серых камней. Розовое мясо отправилось в желудок следом за икрой. Ему хватило ти-гека, чтобы разобраться с неожиданной находкой. Обсосав косточки, адоба завернул следы преступления в обрывок сети, подобранной в той же куче, выкопал ямку под большим камнем и засунул всё туда. Тщательно засыпал песком, разровнял и удовлетворённо оглядел пляж. Никто не появился. И никто не видел, чем Коэл занимался. Значит, и преступления не было. Взвалив на плечо пакет с медузами, водорослями и хвостом, адоба заковылял к дому.

Солнце уже перевалило через середину неба, когда он дотащился до пещеры, выделенной в прошлый сезон его семье. Дому полагалось быть побольше и с ответвлениями для каждого взрослого, но с тех пор как отец отправился на охоту на дальнее болото, а дед был признан нетрудоспособным, на лучшее рассчитывать не приходилось. Коэлу достался в пещере только угол, около второго выхода, да и тот он делил с Олор — самой маленькой адобой в семье. Вот если бы папа был с ними… Надежда, что отец вернётся и всё станет как прежде, умерла у всех, кроме Коэла. Их семье нужен новый охотник… или воин, да и рабочий сойдёт на худой конец. А если появится элери-фра… Все они очень рассчитывали, что Фард…

— И где ты шляешься? — злой окрик старшей сестры, оборвал размышления Коэла. — Уже давно пора еду на стол ставить. Мама с дедом устали развлекать тётю, а тебя с гарниром не дождаться. Хорошо хоть хвост догадался принести, будет из чего завтра бульон деду сварить.

Выхватив пакет, Селена заглянула в него и разочарованно заметила:

— Так и знала, что рыбу ты не поймаешь. Отправляйся в свой угол и не показывайся, пока не позовут. Присмотри за Олор, малышам за столом пока делать нечего. Буквам её хотя бы поучи…

Следующий гек пришлось просидеть с родившейся два сезона назад Олор. В угол долетали только отдельные слова и, изредка, смех сидящих за столом. Он честно пытался сначала рисовать для младшенькой буквы, потом почитал ей книжку, но адоба была слишком мала и учиться не хотела. Или не хотел. Он привык следом за старшими считать Олор будущей фра, но если в прошедшее межсезонье с Фардой всё стало ясно, то насчёт младших адоб пока можно было строить любые предположения. Он и строил. Коэл поёжился. Ему было холодно, совсем как в начале межсезонья, когда менялся климат, и все укрывались в подземельях.

Межсезонье их семья пережидала в этой же пещере, но в нижней её части. Спуск начинался из того угла, где были спальные места младшеньких. Снизу сегодня сильнее обычного тянуло холодом — или Коэл так замёрз на берегу, что никак не мог согреться. Когда их наконец позвали к столу, адоба дрожал так, что тётя Тия с подозрением взглянула на него и спросила маму:

— А Коэл не больна? Выглядит она как-то странно.

Бросив взгляд на адобу, мама пожала плечами и заметила:

— Это вряд ли. С такой жировой прослойкой заболеть сложно. Вот папочка может заболеть от лёгкого сквозняка.

— Да и старшим твоим девочкам надо поберечься. Особенно Фарде. Красавица растёт. А какая изящная! Я смотрю, она детский хвостик уже сбросила?

«Сбросила, отбросила!» — подумал Коэл, успокаивая расшалившуюся не ко времени Олор. Та пыталась построить домик из положенных на ее тарелку водорослей и поселить там кусочек кальмара. Его тарелка оставалась пустой.

Мама не забыла, что он сегодня ничего не ел, просто считала, что ограничение в еде пойдет жирному телу на пользу.

— Мама, я вчера, когда была у Лир, прочла в «Политан», что будущая элери-фра должна есть икру не реже, чем раз в четверть малого цикла, – произнесла Селена, бросив завистливый взгляд на младшую сестру. Ей элери-фра не стать никогда. Даже до буди-фра она не дотянула.

«Селене-то и фрадкой не быть, если хвост отрастает… крылья-то уже отвалились, — подумал Коэл, в душе его проснулось нечто, похожее на жалость. — Никогда не будут её называть «Селенка» и быть ей на должности прислуги или няньки у матери или у другой ближайшей родственницы. Вот она и бесится…»

— Ты больше читай всякую рекламу, там еще не то понапишут, чтобы денежки выманить, — мамин голос был полон сарказма. — В прошлом году о морских огурцах писали — «лучшее средство для сохранения упругости кожи». Сколько я денег на них истратила — и где эта упругость?

— Верно! — поддержала маму тётя Тия. — Во времена нашей молодости эти писаки агитировали фраток есть белую рыбу.

С какой целью, не сказала, только губы поджала, отчего рот превратился в узкую щель, и голова тёти стала похожа на раковину пещерного моллюска. Видно, мечталось ей о заведомо несбыточном.

«Политан» был самым популярным толстым журналом для фра, но мама его никогда не покупала. То ли жалела денег, то ли не хотела, чтобы её «девочки» соблазнялись рекламой, которой пестрели водостойкие страницы. Но адобы журнал всё равно читали. Да и как не читать, если все подруги читают и даже в пещеру знаний приносят. Правда, учителя это не приветствовали. Коэл видел пару номеров, Фил показывала. Одна из подруг иногда давала ей посмотреть разные старые журналы, как водостойкие, так и с простыми страницами — подешевле. Там в конце была реклама такого охотничьего оружия…

— Белая рыба — это пережиток прошлого, — фыркнула Фарда, — Я тоже об этом слышала. А вот икра — это да! Не обязательно много, и она нужна в определённый период. Всего одна-две порции. А где ж её, проклятущую, взять? — спросила и огорчённо вздохнула.

— Ещё бы знать, что это за нужный период, — заметила мама и наконец-то решила осчастливить Коэла обедом, бросив на его тарелку одну медузу и несколько листиков салата. Даже не водорослей.

Коэл не стал привередничать. Может, если он быстро всё съест, положат ещё?

Разговор стал совсем не интересным. Мода, реклама, скандальное поведение приезжей буди-фра на очередном публичном обеде… Фра! О чем ещё им говорить? Был бы здесь отец, они поговорили бы об охоте. Или о необычной колёсной повозке, которую адоба видел по дороге в пещеру знаний…

Есть хотелось очень сильно. Сырая рыба, съеденная почти три гека назад, была забыта. А та медуза, что кинула на тарелку мама, была такая маленькая. Адоба протянул руку к остаткам кальмара и попросил:

— А можно мне ку…

Селена с размаху ударила его по голове и закричала:

— Убери свои противные лапы! Тебе кальмара нельзя.

Боль была страшная. Коэлу показалось, что сестра ударила не рукой, а палкой или камнем. Один раз он не успел увернуться от большой волны, и та бросила его на скалы. Сейчас было больнее. Может, кожа на голове лопнула, как брюхо той рыбы?

— Кровь! — заверещала тетя Тия. — Уберите это от меня! Она измажет мне новое платье.

Из глаз Коэла брызнули слезы. Боль разрывала голову.

«Было бы что мазать, — отстранённо подумал он, — эту тряпочку даже передником не назовёшь. Платье! Новое! Было — пару сезонов назад».

— Селена! Совсем озверела?! Ты пробила ему голову! — Фил обняла Коэла, обхватила его, прижала к животу. — Смотри, даже кости торчат.

— Тия, не волнуйся, иди ко мне…

— Я не сильно, я только хотела…

— Кости? Кости! — дед с трудом поднялся и пошатываясь двинулся к адобе, бормоча: — Дай-ка мне глянуть… Посмотрю на эти кости.

Он зажал голову внука в своих ещё не потерявших силу пальцах. Коэл подвывал, пытаясь вырваться, но безуспешно.

— Да что это недоразумение себе позволяет, прошлый раз…

— Это не кости. И не кровь. Это боевой гребень. Красный, — вынес вердикт дед.

Все замолчали и потрясённо смотрели на бывшего адобу. Бывшего! Потому что в их семье появился рицу. Рицу — с гребнем воина.

Ночью Коэл лежал на маминой кровати. И думал: «Неужели это всё из-за икры? Или из-за красной рыбы? Если бы он не съел ту рыбу, интересно, появился бы гребень или нет?»

Призрачная Луна заглядывала в щелевидное окно, рисуя на полу голубоватую дорожку. Дорогу для него в будущее. Сон не приходил. Голова еще болела, так же, как и вновь содранная рука. Ею он пытался оттолкнуть ковырявшую его голову (не поверила деду, решила убедиться сама) Селену. А у неё детские коготки отточены будьте-нате. И разрисованы по последней моде.

«Может, права Фард — порция нужной еды, съеденная в нужное время, решает всё?»

Его жизнь резко менялась. Это его последняя ночь в родной пещере. Потому мама и ушла спать к Олор. Теперь он рицу-воин. И не просто воин, а будущий предводитель с красным гребнем. Красным, а не зелёным или синим. И жирное тело теперь не помеха, а благо. Жир от упражнений превратится в мышцы. Только надо очень стараться. Бывает, и с красным гребнем предводителем стать не получается. Темнеет гребень, становится фиолетовым. Значит, сидеть такому рицу в глубокой пещере и планировать, как защищаться от врагов или куда отправить следующую группу разведчиков либо охотников. Тоже почётная задача. Но…

Его кожа. Тонкая и нежная, она покроется броней. Давно замечено, чем нежнее у адобы кожа, тем твёрже броня. Броня рицу-стратегу не нужна. Рицу-воин — это не только почёт и уважение, это военная и всякая другая добыча. И деньги.

Когда у него будет много денег, он займётся не только своим рационом. Он подберёт диету для Фил. Пусть она станет элери-фра! Или одной из тех буди-фра, у которых рождаются только рицу. Может, ещё не поздно?

А Олор точно станет. Только кем?

Пусть светят!

Пусть светят!

― Ну, бывай! Поехал я, ― крикнул отец и тяжелая фура, переваливаясь на кочках, поползла по улице. Лешка проводил ее взглядом, заметил, как мигнули в сгущающейся тьме красные огоньки, подхватил чемодан и решительно толкнул калитку.

Бабушка стояла на крыльце. Лешка бросил чемодан, вихрем взлетел по ступенькам и обнял ее.

― Ну здравствуй, внучек, ― та прижала его к себе, ткнув сухими губами куда-то в ухо. ― Опять на все лето?

― Опять, ― улыбнулся Лешка, целуя морщинистую щеку, и не в силах удержаться выпалил: ― Через неделю у меня сестренка появится!

― Оюшки! ― бабушка всплеснула руками. ― Решились таки… А я уж и не надеялась… ученицу взяла.

― Ученицу? ― удивился Лешка. ― А почему не меня?

Он попытался скрыть обиду, бабушка ему в прошлом году пообещала, что будет его учить разным интересным вещам. И ехал-то он сюда в предвкушении, а тут…

― Да вот… Ты не обижайся, ― бабушка, как всегда, легко угадала его чувства. В ее возрасте читать мысли труда не составляет. ― И тебя, раз обещала, научу, только… Утречком поговорим. А сейчас садись за стол. Вечерять будем. Куда?! Руки помой! Опять, небось, с отцом в моторе копался?

Умывшись и сев на свое любимое место, напротив окна, Лешка ухватил деревянную ложку, разглядывая диковинный узор, но разобрать, что нарисовано на новом бабушкином изделии, не успел. Лампочка замигала и погасла.

Темнота рванулась из углов, мигом затопила все вокруг, только бледный полумесяц заглядывал в окно, но его сил не хватало, чтобы разогнать мрак.

― Оюшки! ― воскликнула бабушка. ― Вот незадача! Обещали же, что сегодня не будут отключать. А у меня и свечки закончились. Придется в темноте вечерять.

Есть в темноте было невкусно. Поэтому Лешка постарался поскорее запихнуть в себя содержимое тарелки. Разговаривать не хотелось, бабушка будет выспрашивать о доме и маме, а он так хотел поговорить о том, как будет учиться плести. И другому…, о чем бабушка прошлым летом говорила. Он готов хоть завтра. Но у бабушки уже есть ученица. Быть вторым Лешке не хотелось. Он заявил, что устал.

Бабушка повздыхала над умаявшемся внуком ― легко ли, с утра в дороге, не спавши ― и ушла на лежанку к печке, уступив тому кровать на веранде у окна. Завтра, когда светло будет, она его в светелке устроит. Не сейчас же ― в темноте там ковыряться.

Лешка, которому в машине даже покимарить ― где уж! вокруг столько интересного ― не удалось, заснул, едва его голова коснулась подушки. Чуть-чуть только повспоминал, как в городе учился плести из всего, что только мог найти. В ход шли бумажные полоски, ленточки, нитки, проволочки. И все в предвкушении как бабушка будет учить его плести из ивовых прутьев. А еще она обещала… ложки…

*****

Тихий стук по стеклу, ворвался в сон. Лешка встряхнул головой: «Послышалось?»

Стук повторился. Лешка приподнялся на локте, откинул занавеску. За окном, прижав нос к стеклу, стояла девочка. Увидя его, она отпрянула и испуганно ойкнула.

― Ты чего? ― удивился Лешка.

― А где баба Зоя? Я думала… Попросить хотела.

Лешка взглянул на часы. Папа ему весной со светящимися стрелками подарил. Стрелки стояли друг напротив друга, показывая половину двенадцатого.

― С ума сошла! Бабушка спит давно! А ты кто? ― Лешка вспомнил об ученице. Не она ли за окном?

― Найдёнка я. Мне нужен... А ты бабы Зои внук? Алеша?

― Да, я… ― и тут Лешка вспомнил про эту Найдёнку. Про нее бабушка в прошлом году рассказывала. Лет семь назад, а может поболе, Лешка не особо вслушивался, нашли на болоте девочку. Чья она, выяснить не смогли. Взяла найденку бабка Пелагея, что в соседней деревне жила, за лесом, деревня та ― «два дома да сарай» ― как бабушка говорила. Опекунство через сельсовет оформила, и зажили Пелагея с новой дочкой на отшибе, особо внимания не привлекая. В школу эта найдёнка в Данилкове, бабушкиной деревне, ходила. Вернее ездила. Тракторист Иван, Пелагеин племянник, ее подвозил. А в прошлом году родная дочка Пелагеи, что с мужем в том же Данилкове жила, в город решила податься и матери свой дом отдала. Осенью Пелагея уже переехать должна была… Так вот кто бабушкина ученица! Мысли эти промелькнули в Лешкиной голове одним махом, и он спросил:

― А что тебе нужно-то? ― вышло не очень приветливо. И Найдёнка растерялась.

― Я попросить хотела… У Пелагеи нет, а Зоя Алексеевна сама предложила: бери коль надо. А я… Там еще болото…

― Да что нужно-то?

― Фонарик. Без него не найти…

― Есть у меня фонарик! ― Лешка подтянул к кровати рюкзак и, порывшись там, вытащил свое последнее приобретение. ― Вот ― на батарейках.

Пусть светят!

Луч света направленный в потолок заставил зажмуриться и Лешка, поспешно выключил фонарик.

― Хороший… ― задумчиво проговорила Найденка. ― Ты мне его одолжишь?

― Ты что, одна ночью на болото полезешь? Зачем тебе?

― Сегодня цветок один появится. Мне он очень-очень нужен.

― Царица Ночи? ― Прошлой весной мама возила его в Ботанический сад смотреть, как цветет эти самая Царица. Цветок особо не впечатлил. ― А разве здесь кактусы растут?

― Про кактусы не знаю. А на болоте ночью зацветет Латерния-Электра. И к утру завянет. Ее надо сорвать, тогда она целый год цвести будет. До черезгодошной ночи.

― Врешь! Ни один цветок целый год не простоит. И нет такого слова черезгодошной.

― Это у вас нет, у нас ― есть. Не веришь ― пойдем со мной. ― В голосе Найдёнки промелькнула просительная нотка, но она тут же задушила ее, добавив снисходительно. ― Если не боишься, конечно. Городские на болото не ходят.

После такого заявления отказаться уже нельзя. Никак! Прослыть трусом, как другие «городские… Ну уж нет!

Откинув одеяло, Лешка быстро натянул носки и штаны, вытащил из чемодана сапоги, ветровку и футболку с длинными рукавами. Хлопнул по карманам, проверяя на месте ли походный набор. Найдёна наблюдала за его сборами.

― Лезь через окно, а то бабу Зою разбудишь. Она тебя на болото ночью не пустит.

На улице дул холодный ветер, и Лешка пожалел, что не надел свитер, но возвращаться было поздно: Найдёна стояла у открытой калитки и смотрела на небо. Лешка тоже задрал голову. Звезды сияли как маленькие светодиоды на рекламном щите, перемигивались, одна сорвалась вниз и, прочертив по небу дугу, скрылась за лесом.

― Побежали! ― Найдёнка сорвалась с места и помчалась вслед за звездой. Лешка припустил за ней. Скоро он уже не жалел об оставленном в чемодане свитере.

*****

― Здесь осторожно ― топко.

Предупреждение слегка запоздало. Лешка уже провалился почти по колено, едва ногу назад вытащил. В сапог натекла вода. Холоднющая.

Гать выпирала из болота замшелыми бревнами, кое-где на них выросли чахлые кустики. Свет фонарика отскакивал от темных луж, подернутых рябью и казавшихся черными дырами. Половина звезд на небе будто погасла, проглоченная туманом.

― Иди за мной. След в след, ― на ходу бросила Найдёнка, не оглядываясь, прыгнула на ближайшее бревно, и, балансируя руками,пробежала по нему до куста. Лешка повторил пробежку, но не так ловко. Нога опять соскользнула. Но на этот раз погрузилась не глубоко. Рядом с торчащим из болота бревном лежали другие, замшелые и облепленные лишайником, они казались трухлявыми. Но только казались.

Ноги разъезжались на мокром осклизлом помосте, Лешка с трудом балансировал на шатких бревнышках, свет фонарика прыгал по болоту, вытаскивая из мрака то сухой остов дерева, то плавающие в темной воде зеленые островки, то лягушку, удивленно взирающую на ночных путешественников. Темная туча ползла над дальним краем болота, закрывая остатки звезд. И тут Найдёнка исчезла.

Сразу. Вот мгновение назад была на бревнах, и нету. Лешка метнулся вперед и осветил фонариком воду, по которой расходились круги. Одни бантики дрожали на воде. Утонула? Нет!

Лешка упал на колени и, сунув фонарик в карман, ухватил плавающие на воде бантики. Резко дернул. Только бы не слетели!

Не слетели. Ленточки были надежно вплетены в волосы. Мокрая, дрожащая Найдёнка ухватилась за его руку и выбралась на бревна.

― Н-н-неб-бы-бы-ло т-т-тут-т пр-ром-мои-ины, ― расслышал он сквозь стук зубов, ― я-я-я б-бы з-зап-по-мни-ни-ла.

― Тебе надо обсохнуть ― простудишься. Далеко до берега?

― Р-ряд-дом, ― Найдёнка махнула рукой в сторону темной тучи. Лешка вгляделся и понял, что это вовсе не туча, а холм, поросший курчавыми соснами. ― Пшли.

Гать и болото закончились метров через двадцать. Последние жердины зарылись в песок у крутого подъема. Найдёна полезла по чуть заметной тропинке серпантином вьющейся по склону. «Совсем как дорога в горах, рядом с Белухой», ― вспомнилось Лешке, они туда ездили в прошлом году. Только тропинка гораздо короче той дороги. А вот подъем не показался легче. Если бы у Лешки был двигатель, как у папиной фуры, сейчас бы он натужно рычал.

Наверху Найдёна сразу начала собирать хворост.

― С-сог-гр-реться над-до, ― простучали ее зубы.

― Правильно! Ты одежду выжми, а я костер разожгу, ― Лешка подтащил к старому кострищу ворох веток и полез в карман за спичками, обязательной частью походного набора. Ему тоже хотелось высушить носки. В сапоги воды натекло прилично.

Найдёна дернула плечом, будто сбрасывая усевшуюся там птицу, и махнула рукой в сторону кучи хвороста. Маленький яркий огонек запрыгал по веткам и сучкам, с каждым прыжком становясь все больше.

― Ты как это…? Тебя моя бабушка научила? ― Лешка всегда подозревал, что бабушка умеет что-то такое… волшебное.

― Нет. Баба Зоя меня другому учит. Огонь зажигать я давно умею.

― А научить можешь?

Найденка окинула Лешку, как тому показалось, пренебрежительным взглядом.

― Нет. Баба Зоя говорит: с этим родиться надо. Я ― родилась. Снимай сапоги! Промочить ноги ― еще хуже, чем всему вымокнуть. А учить тебя другому надо.

― Возьми, ― Лешка быстро стащил куртку и протянул Найдёне, ― она длинная, набрось пока твои… твое платье сохнуть будет. А чему мне надо… ну… учиться?

Только сейчас он заметил, что на его спутнице кроме легкого платья и сапог ничего не было. Как она раньше не мерзла?

Найдёнка скрылась за кустами и оттуда бросила небрежно:

― Для начала ― баклуши бить.

Лешка стащил сапоги, развешивая носки на просушку, сказал с обидой:

― Я на самом деле учиться хочу! А не дурака валять.

― Глупенький! Это в городе вашем бакулуши бить и дурака валять ― одно и то же. Заготовки для деревянных ложек ― баклуши ― умеючи делать надо. Любая работа обучения требует. Только городской ду…это легкотнёй посчитает.

Лешка сконфужено промолчал.

Подходящие рогульки нашлись быстро. Он успел пристроить у костра разлапистую ветку, когда вернулась Найдёнка, замотанная в его куртку.

― Спасибо, Алексей, ― проговорила она тихо, раскладывая платье на сучках.

Лешка смутился. Никто никогда его так не благодарил.

Тонкий материал платья высох быстро, а носки ― никак. С сапогами получилась вообще беда. Когда Лешка засовывал туда ногу, она лезла с трудом. Влажные носки только мешали. Вот Найдёна влезла в свои мгновенно. Носок у нее не было.

― Пойдем туда, ― она взяла Лешку за руку и потянула за собой. ― Латерния на болоте под обрывом растет. Когда на край выйдем, ты вниз фонариком посвети, а потом его быстро выключи. И смотри хорошенько, как огоньки увидишь, сразу мне говори.

― А ты что делать будешь?

― Я по-другому смотрю. Не знаю, у кого лучше выйдет. Но… говорят: с фонариком ― легче.

Первые огоньки Лешка увидел, когда выключил фонарик в четвертый раз. Бледное голубое сияние разливалось над топью, сиреневые искры вспыхивали то в зарослях травы, то у самого обрыва.

― Это она? ― прошептал Лешка, будто боясь спугнуть мигающий свет.

― Нет. Это ― гнилушки, ― Найдёна, кажется, даже не взглянула под обрыв. Она вглядывалась в лес и вертела головой, будто пыталась уловить тихий звук.

Лешка шагнул вперед.

― Подожди, нам туда. ― Найденка махнула рукой на приземистые корявые сосны.

Опять пришлось лезть на крутой холм. Ноги скользили на осыпавшейся хвое, и Лешка раза три едва не упал, следуя за уверенно идущей спутницей.

― Свети туда, ― Найденка остановилась между сосен и показала на их корни. Подойдя, Лешка разглядел, что холм резко обрывается, и сосны эти растут на самом краю. Небо сверкало звездами, небесные огоньки отражались в лужах внизу. Их было много, но среди них не было тех, что нужны.

Луч света пробежался по обрыву, осветил лужи и кочки внизу. Там, где кончался песок, и начиналась подернутая болотной травой вода, сияли белые цветы. Они напоминали лилейник, который высадила у подъезда в городе мама его одноклассницы. Но среди тех не было столь ослепительно белых. Даже когда Лешка, повинуясь приказу Найдёны, выключил фонарик, они будто продолжали светиться, отгоняя темноту прочь. Сияние притягивало взгляд, и тут цветы закачались. Ветра не было, но светлые пятнышки раскачивались все сильнее, в их середине вспыхнули желтые огоньки.

― Нашли… ― прошептала Найдёнка радостно. ― Ты подожди тут, я спущусь, нарву и залезу обратно. Она, цепляясь за корни сосен, быстро сползла вниз. Лешка даже возразить ей не успел. А ему очень хотелось понять, отчего цветы так странно светятся.

Найдёнка внизу срывала цветы, их желтое сияние медленно угасало. Так гаснет лампа дневного света. Лампа? Латерния и значит ― лампа, им на уроке физики говорили, что…

Найденка лезла вверх и протягивала Лешке цветы.

― Держи. Вот. Десять ― хватит, ― подъем давался тяжело фразы и слова получались короткими. Лешка подхватил цветы. Положил на корни и протянул руку, чтобы помочь Найдёнке подняться. Тут земля под ним вздрогнула, и кусок земли поехал вниз, увлекая Лешку за собой. Он успел заметить испуганное лицо вцепившейся в корни Найдёнки и кубарем покатился по обрыву.

Затормозить удалось у самой кромки воды и то ― чудом. Хорошо, что на песчаном склоне не обо что ударяться. Зато теперь Лешка смог разглядеть светящиеся цветы. Посередине розетки из белых лепестков вместо пестика торчали маленькие электрические лампочки. Такие на новогодней гирлянде крепят на звездочках и снежинках. Только к цветам они не прикреплены. Лампочки выглядели совсем как настоящие: стеклянный баллон, серо-зеленый патрон и нить накала, сияющая уютным светом. Откуда они такие взялись? Никогда Лешка не слышал о цветах-лампочках. А откуда они берут электричество? Из воды?

― Леш? Ты живой?

Почему она об этом спрашивает? Он же… Правильно! Не шевелится. Увлекся разглядыванием цветов и забыл, что Найдёнка на него смотрит.

― Живой. А можно мне один цветочек сорвать?

― Я для тебя уже нарвала. Много за раз рвать не надо. Пусть светят здесь. Забирайся, давай, скорей.

Лешка вытащил из кармана фонарик и направил его на склон. Песок и земля, что сползли вниз вместе с ним, растеклись по берегу болота. Новый путь наверх… А не было его! Уступы, по которым спускалась и поднималась Найдёнка, исчезли. Гладкий, почти вертикальный откос и корни сосны длинные, но тонкие… Его не удержат. Да и до них еще как-то добраться нужно.

Цветы в руках Найдёнки, опять засияли ярче. Словно напились светом фонарика.

Лешка пошел вдоль склона, надеясь, что дальше ему удастся разыскать тропу наверх. Далеко идти не пришлось: примерно через сотню метров склон превратился в еще более крутой обрыв, болотина подступала к нему вплотную. Там лежала куча упавших сосен, но от нее до цели было еще два метра. И как их преодолеть, неизвестно. Хотя…

― Не забраться, ― огорченно прошептала Найдёнка, шедшая следом по верху.

― Я заберусь, ― уверенно сказал Лешка. Достал из кармана нож ― какой же походный набор без ножа! ― и принялся срезать у лежащих сосен тонкие корешки. Нарезав целый пук, начал аккуратно связывать их с торчащими из песка корнями. Получалась плетеная лестница.

Найдёнка пристально наблюдала за его действиями, подсвечивая букетом.

― Слушай, Найдён! Эта Латерния… ― проговорил Лешка несмело, он давно уже хотел об этом спросить, только никак не решался. ― Она ведь только здесь растет?

― Да… ― голос Найдёнки звучал печально. ― Я никому об этом не рассказывала. Говорила: не помню. Здесь мама моя умерла. Меня вытолкнула, а сама вылезти не смогла…

― Прости…

― Да ничего! Это было давно… Я маму совсем не помню. Пелагея не спрашивает, только, когда цветы видит, крестится и вздыхает, ― Найдёнку как прорвало, слова слетали с языка быстро-быстро. ― Я тогда на остров этот выбралась. А потом гать нашла. И по ней в деревню. Ползла. Очень боялась в болото ухнуть. Как мама.

Она замолчала. Пальцы Лешки сплетали корешок с корешком. Вторая ступенька готова. Еще штук пять надо, а потом он подтянется, на корень ногу закинет и…

― Маму Электра звали… ― Найденка заговорила сама не дожидаясь новых вопросов. Или не дождавшись. Да и не смог бы Лешка ее расспрашивать. ― В ночь маминой смерти где-то рядом с островком распускаются эти цветы. Чтобы мне всегда было светло и радостно. Но… ― девочка подавила всхлип, ― …у мамы мало сил. Ей очень холодно там ― в глубине. Поэтому цветы светятся, если их нагреть или осветить. Ненадолго. Для этого я фонарик… Ой, у тебя лесенка получилась!

Найденка захлопала в ладоши и засмеялась:

― Здорово! А я все думала, что ты мастеришь. Ты по ней на самый верх вылезешь?

― На самый ― не получится. Вон до того большого корня. ― Пальцы устали, но Лешка старался шевелить ими быстрее, и говорить. ― Сейчас еще чуть-чуть и вылезу. Я быстро плету.

Говорить, все равно что, только бы Найдёнка не вспомнила опять о маме. Он совсем не умеет утешать. А если она расплачется…

Пальцы ломило, и они совсем не хотели сгибаться, когда Лешка выволок свое ставшее таким тяжелым тело на край обрыва.

Путь обратно по проторенной дорожке показался коротким.

У первых домов Найдёнка остановилась, разделила букет светящихся бледным желтоватым светом цветов на две части и протянула пять Латерний Лешке.

― Ты чего? Не надо мне, ― он и удивился и испугался, но Найдёнка взяла его ладонь и вложила в нее гибкие стебли.

― Бери! Если бы не ты я бы их не нашла… Или с обрыва бы рухнула. Вместо тебя. Мне бы не выбраться. Я плести не умею. И из болота… Тоже.

― Я думал, тебя моя бабушка и плести научила.

― Она меня другому учит.

― А меня?

― Она сама решает, кого чему учить. Спроси!

Последнее слово Найденка выкрикнула, убегая прочь. А Лешка хотел ее спросить. Придет ли она завтра? Вернее, сегодня.

Он добрался до дома из последних сил. Еле волоча ноги, теперь не перед кем изображать бодрость и неутомимость, пересек двор и полез в окно. Включать фонарик не захотел, чтобы бабушку не тревожить. Сграбастал первую попавшуюся банку, наполнил водой из чайника. Цветы чуть шевельнулись, распрямляя стебли, и погасли. Устали видно. Лешка тоже устал. Поставил банку на подвернувшийся стул, ощупью нашел кровать. Стянул одежду и рухнул на простыню.

Утро ворвалось в сон ярким лучиком, что пробился сквозь неплотно задернутые занавески. Лешка потер глаза, будто можно было так отогнать солнечного гостя. Прислушался. Бабушка уже встала, на кухне что-то звякало.

Вздохнув, Лешка вылез из теплой постели, как закрывался одеялом, он не помнил, и прямо как спал ― в трусах и в футболке пошел на звуки.

― О! Доброго утречка! Проснулся и молодец! ― бабушка даже не взглянула в его сторону, переставляла кастрюли на плите, подбирая для них место. В одной варилась странная вязкая масса, в другой пыхала пшенная каша, в третьей булькал бульон, еще две, прикрытые крышками сохраняли свое содержимое в тайне. ― Умывайся и садись за стол. Чаевничать. Кашу будешь?

― Доброе утро! Буду.

Умываясь, Лешка припомнил ночное приключение и сразу решил выяснить насчет обещанной учебы, поэтому, садясь за стол, проговорил:

― Вчера Найдёнка заходила, фонарик попросить хотела.

― Какая Найдёнка? И что за фонарик?

― Она… ― Лешка даже запнулся от удивления, ― она же твоя ученица.

― А! Настенка! Так бы и сказал. А то Найдёнка… не пристало ее так называть. Нехорошо.

― Но ты рассказывала… Ее же, правда, нашли в болоте? Или нет?

― Найти-то нашли… Но… Не ребятишкам в том… навозе копаться. Ты дал ей фонарик?

― Нет, я с ней пошел.

― Охоньки! На болото? Опять за цветами?

― Туда. Она мне пять цветочков дала. Они ночью светились. А потом погасли. Но Найдён… Настя сказала, что они опять светить будут. Целый год… Можно?

Лешка с нетерпением ждал ответа, ночью он не сообразил, что бабушка, отработав всю жизнь фельдшером в деревенской больнице, может быть против появления в доме колдовских цветов. А то, что цветы колдовские, он еще там, на болоте, сообразил.

― Чего уж… Пусть светят. Давай кушай скорее, дел сегодня много.

― А гаг-гих-х т-де-ел? ― каша оказалась горячей.

― Разных.

Дел действительно оказалось много. Покормить кур и поросенка, уложить наколотые дрова в поленницу. Полить «совсем посохший» огород. Правда, особой сухости и вялости среди овощей Лешка не заметил. И куча разных-разных занятий, которые бабушка явно приберегала к приезду внука. Настя так и не появилась.

О цветах Лешка вспомнил, когда уже начало темнеть. В банке стояли пять белых… Лилий? Они чуть покачивались на тонких стеблях. И не следа крошечных лампочек. Обычные пестики и тычинки. Но ночью же они светились! Не приснилось же это, в самом деле?! Лешка чуть коснулся тонкого пестика. Тот будто потянулся за теплом, прижимаясь к пальцу. О! И правда! Найде…, ладно, та девочка сказала: нагреть или осветить.

Лешка полез в карман куртки за фонариком. Но, сколько он не жал на кнопку, тот не зажигался. Видно батарейка разрядилась. И новую взять негде. Не озаботился Лешка запасом. Магазин в соседней деревне, шесть километров пробежаться ― ерунда. Но не вечером. Да и закроется магазин, пока он туда добежит. Нагреть? Тепла руки явно недостаточно, да и на всю ночь не хватит. А как опять электричество отключат…

Вот! Где-то рядом с печкой Лешка видел кипятильник.

Тот нашелся быстро. Висел на гвоздике вместе с кухонными ножницами и странной штуковиной, как терка с ручкой. Только бы работал!

― Лешка опустил спираль в банку, подтащил стул с банкой к розетке, и с опаской сунул туда вилку. Ну как рванет? Он один раз такое видел. В школе. Когда училка чай попить решила… Не рванул. И работал! Пузырьки вспухали на спиральке и стремились вверх.

― Ты что в темноте сидишь? ― бабушка вошла на веранду и потянулась к выключателю.

― Охоньки!

Пестик расширялся, превращаясь в держатели со спиралькой, часть тычинок слилась в стеклянное облако, другие улеглись внизу, поддерживая облако-баллон. Спиралька наливалась светом.

― Бабушка, пусть они нам дом освещают.

― Глупости! Много ли от них света? Сейчас…

Рука бабушки потянулась к выключателю. Тумблер щелкнул и… Ничего.

― Опять…

Латерния-Электра разгоралась все ярче. Может, и хорошо, что свет отключили. Вовремя. Лешка совсем забыл про кипятильник. Вряд ли бы цветам понравился кипяток.

― Пусть. Светят, ― сказала бабушка. ― А завтра тебя учить начну. Будешь баклуши бить.

Лешка переставил банку с цветами на стол. Найденка… да, Найденка! обрадуется.

Пусть светят!

Амулет на удачу

Амулет на удачу

Нас окружала толпа. Люди сновали туда-сюда, замирали у прилавков и клеток. Смотрели. Торговались. Покупали. Продавцы зазывали. Сергей тоже старался как мог. Зеваки бродили. Выбирали. Торговались… в моём случае, это – лишнее. Не вздумал бы Серёга…

— Девушка! Не проходите мимо! Смотрите, какая кошечка!

У-у-у! Зазывала недоделанный! Оглушил совсем.

— Чего орёшь? Ясно же, что не возьмёт. Таким котёночка подавай. Ма-а-а-ленького.

— А ты не можешь — котёночком?

— Потише ты! Услышат! Не могу. Формы не те! Неужели, непонятно! — Меня и кошечкой-то можно назвать с натягом. — И как я тебя учила — не ори! В мыслях фразу составляй.

— Посмотрите, мадам, какая пушистая! А лапки — мягонькие, и коготочки малюсенькие.

Вот нахал! Это у меня малюсенькие?! Да я этими коготками рожу тому придурку до черепа располосовала! Нет, не время вспоминать! Девчонка на руки берет. Вот так мы ей носом в подбородок ткнёмся и… У, шатун, забыла, как мурлыкают! Не мурлык, а рык получился.

— Нет, не волнуйтесь, она не злится…

А девочка ничего… и не испугалась совсем, только прижала теснее, будто боится, что убегу. Никуда я теперь не убегу… Отбегалась.

— Да, приучена. Нет, ещё не взрослая. Подождите, она…

— Ушли. Слушай, а я ведь не знаю, что ты ещё можешь. А они спрашивать будут… Как эта…

— Молчи!

Идиот! Вынудил меня рот раскрыть.

— Услышат же! Говорила — общаемся мысленно. Сколько раз повторять? Метаморф я! Сам же видел. То, что домашние животные знать и уметь должны — знаю и умею. Даже чуть больше. Мимо лотка не промахнусь.

— Молодой человек, поглядите: киска — что надо! Ушел…

— Убежал! Еще бы не убежать, небось, попугайчика держит. Украшения же для клеток разглядывал.

Нафига такому киска!

— Посмотрите! …Ушли. Ты уменьшиться никак не можешь, а то вроде рыси?

— Сказала — не могу! Если на мелкую рысь похожа, так ты уже продать не в состоянии. Скажи — мейн-кун. Они сейчас в моде. Не спрячу я свои 80-50-100 в котёночке!

— Сто?

— Ну, великоваты бедра! Статью я в маму с папой пошла.

— И у папы — бедра?

— Да-нет. У него плечи. Как вы, люди, выражаетесь — косая сажень.

— Мальчик! Смотри, эта кошечка на задних лапках стоять может и через кольцо прыгать обучена. Ты друзьям сможешь цирковые номера показывать! Нет, плавать не сможет…

— Смогу, идиот! Я сейчас все смогу!

— Не-е-е-т! Прячь скорее!

Успел. Не заметили. Этим на глаза лучше не попадаться. Особенно в моем положении.

— Что случилось?

— Это — КОНТРОЛЬ! Я же рассказывала. А у тебя документов на меня нет!

Если бы заметили, ему — штраф. Причём такой, что этому студенту год вкалывать, чтобы долги отдать. А мне в лучшем случае — под Большой Зарок. Эх! Если бы не вляпалась по дури, сидела бы сейчас в Логове, как у мамки под брюхом. А так года три на чужого дядю пахать придётся. Даже если на этом «блошином» рынке и купит кто, так пока адекватную замену не откопаю, из кабалы не вырвусь. А если Большой получу, то весь срок — без всякой замены.

— А крокодилом?

Под зарок — крокодилом? Вот удумал! Ой! Он же опять — о превращениях.

— Нет! Крокодилом не смогу. Ни змеёй, ни рыбой, ни птицей. Морфология не та.

— Какая морфология?

— Опять кричишь!

— Ладно-ладно. А все же…

— Даже шёпотом — не стоит. Незачем весь рынок оповещать, что я метаморф, да еще и с человеческим разумом.

— Ну?

— Запряг! Объясняла же уже. Большим животным, кроме бурого медведя мне не обернуться. С мелкими — та же история. Куньи — только росомаха, волки — это, пожалуйста, а шакал и гиена не получатся. Так же, как и всякие копытные — не люблю я их. У птиц, рыб, земноводных, морских млекопитающих и моллюсков другое строение тела, а пищеварительная система и кровоток… Да, что я тебе лекцию читаю! Сам должен соображать! Смотри, опять та мамаша с дочкой. Возвращаются…

— Ангелина, ты уверена, что тебе нужна эта взрослая кошка? Ты же котёночка хотела.

Глаза. Голубые девчоночьи глаза вглядываются в мои — карие. Держит аккуратно. Руки… ласковые. И гладить умеет. Только мне сейчас ее ласка…

Возьмёт или нет?

— Сколько стоит?

Взяли. Взяли! ВЗЯЛИ!!!

*****

Новый дом встретил запахом старой кошки. Очень старой. Обычной кошки — не оборотня. Хотя сейчас до такого возраста, как эта старушка, только оборотни доживают. Двадцать два года — это надо же! Любили её здесь. Я, значит, на её место.

Почему-то совсем не было мужского запаха. Девочка, обряженная в аккуратный брючный костюмчик, не переодеваясь, сразу полезла в шкаф и вытащила яркую коробку.

Корм? Нет. Есть пока не хотелось. А вот водички бы… Налила.

— Какая-то она… Может, лучше было подождать до выставки и взять породистого котёнка? — мама, в очень похожем на дочкин костюме того же ярко-коричневого цвета только с удлинённой юбкой вместо брюк, застыла в дверях.

— Не надо — породистого!

— Ты же хотела, чтобы как Лейла. А эта…

— Это ты хотела.

Жажда утолена. Я вспрыгнула на кресло. О! А это что такое? Запахи, запахи, запахи… И шерсть. Спальное место кошки?! Ни фига себе!

Девочка села на самый краешек, съежилась, испытывая явное неудовольствие от разговора. Пошла к ней на колени.

— Ангелина, аккуратнее! Посмотри, какие у нее когти. Может поцарапать. Давай подрежем.

Не дам!

— Не поцарапает. Кошечка, ты ведь не будешь царапаться?

Не буду… если приставать не станешь.

— Надо ей имя придумать. Или ты будешь звать её Лейлой?

— Нет. Она будет Урартой.

— Почему — Урартой? Это не кошачье имя.

— Я знаю. Это государство такое раньше было. Урарту. Мы по истории проходили. Ей это имя подходит!

А протест-то какой. Интересно, с именем — почти в точку.

Ещё Урарта была богиней луны у Древних. Но об этом мало кто из людей помнит.

— Ладно. Поиграй пока. Держи, — мама шагнула в комнату и вытащила из-за кресла немаленький пакет, заполненный причиндалами для развлечения скучающей кошки. Или глупого котёнка. — Дядя Костя, как узнал, что ты новую зверушку хочешь, игрушек разных купил.

Ого! Дядя Костя щедрый какой. «Зверушку» значит…

Пакет Ангелина пренебрежительно задвинула вглубь кресла, едва за женщиной закрылась дверь. Подхватила меня под мышки и поставила на задние лапы. Ох! Не любила я эту позу. Сейчас в глаза смотреть будет. Точно!

— Ур? Тебя ведь так зовут? Не отворачивайся, пожалуйста. Я знаю: ты – метаморф. Папа и Лейла… они говорили, что метаморфы человеческую речь понимают и отвечать могут. В мыслях. Помоги мне. Я все, что хочешь, сделаю.

Лейла? Говорила? Ничего не поняла. Или я совсем нюх потеряла? А ты бросаешься очень опасными словами, девочка. Опасными для тебя. Давай-ка сначала… поговорим.

— Откуда твой папа и обыкновенная кошка знали о метаморфах?

— Лейла — не «обыкновенная», — услышав мой мысленный вопрос, девочка совсем не удивилась. — Она была оборотнем. Но потом, когда родилась я, а папа женился на маме, оборачиваться больше не захотела. Папа говорил: «Ради меня и тебя она отказалась от второй ипостаси». Я правильно сказала?

Правильно. Только кошки — звери, гуляющие сами по себе. На человеке они не виснут. Если только… Узнать бы побольше об этой Лейле.

Постой-ка! А если произнести на языке Древних… Лэила — мудрая вещая. Не кошачье это имя.

Матушка вбивала азы в мою дурную голову с трёх лет, уверенная, что без этих знаний её непутёвой дочке не обойтись. Выходит, была права. У метаморфа не две ипостаси, как у оборотня, а гораздо больше. Не торопись, Урсула.

Кошка дружила с отцом девочки. Кто же, получается, у нас папа? Хорошо, что Ангелина не сумеет прочесть мои мысли… или сумеет. Ангелина — Ангел… если чуть изменить, получится Ангелэина — дочь мудрой, дарованная небом. Очень интересный расклад.

— Ур! — меня встряхнули, как плюшевую игрушку. — Не закрывайся. Не уходи. Помоги… хотя бы разобраться. Я… сниму печать и открою замок. Ведь так? Правильно? Я поняла — ты сама в опасности и…

Ударила её головой под подбородок:

— Молчи!

Шаги я услышала первой. Дверь распахнулась. Новое лицо: женщина между сорока и пятьюдесятью. Тёмные, подёрнутые сединой волосы, холодные бледно-голубые глаза, нитка жемчуга вокруг шеи. Строгий серый костюм, белая блузка, туфли без каблуков — на бабушку не похожа. Гувернантка, прислуга? Тонкие, сжатые в притворной улыбке губы раскрылись:

— Ангелина, хватит с кошкой забавляться. У тебя через десять минут — урок музыки.

Девочка поднесла меня к лицу. Шёпот прямо в ухо — щекотно:

— Потом поговорим.

Посадила на кресло, быстро провела рукой по спине, и я осталась в одиночестве. Думать. Подвернула передние лапки под грудь, уложила хвост. Прикрыла глаза. Поза благопристойной отдыхающей кошки. Расслабленная? Дудки! Каждая мышца — напряжена, уши — насторожены — ловили чуть слышные звуки. Разговоры, музыка, чириканье воробьёв на дереве за окном. Тело изготовилось взорваться движением.

Что происходит? Во что я опять вляпалась? Все сумбурно и зыбко. «Из огня, да в полымя», — говаривала моя старенькая прабабушка. Как девочка определила, что я — метаморф?

Нужно вернуться в правильное время. С тех пор как я попалась той троице в переулке, живу в «сейчас». Бегу и не могу замедлить бег. Нет моей вины в случившемся. Или?

Память унесла во вчера. Мы сбежали из Логова втроём: я, Остап — он на год старше и Игнатий — ему почти шестнадцать. Я — самая младшая, мне в марте четырнадцать исполнилось. Как я умудрилась потеряться? Или это друзья потерялись? Не помню…

А что помню? Был праздник: танцы на большой площади, песни и музыка, дармовая выпивка, правда, слабоалкогольная, но все наклюкались. Очнулась я в тёмном переулке. Как туда попала — непонятно. Свет фонарей тусклый и неживой. Мертвенно белый. Чуть заметные звёздочки на небе. В воздухе непонятный гул и дрожание, будто рядом работает большая мельница. Запах помойки и гнилого болота. Я прижимаюсь к грязной, с облезшей штукатуркой стене. А на меня надвигается эта троица…

Девочка ворвалась в комнату розовым вихрем, переодетая в бледную пижаму с рюшками и кружевами. Кажется, я уснула. А собиралась все обдумать. Но после ночного бега и быстрого лечения вполне понятен такой «отруб». Ангелина опустилась на ковёр рядом с креслом. Мягкий шёлк скользнул по шерсти, заставляя волоски встать дыбом. Девочка очень торопилась и волновалась. Руки её дрожали. Прижалась головой к моему боку и быстро-быстро чуть слышно:

— Помоги! Лейла уснула. Я теперь никому не могу доверять. А мне очень надо… знать, что с папой.

И замолчала, только рука ласкала мою голову. Приятно. Мама так же поглаживала, когда хотела успокоить.

Не время об этом! Не раскисай!

Я медленно опрокинулась на бок и поймала взгляд.

Глаза Ангелины глядели пристально и печально. Что я могу? Особенно в том положении, в которое себя загнала. Спросила:

— Как?

— Ты просто послушай, о чем они говорят. Я… папка исчез. Уже почти год прошёл. Он… — две слезинки скатились из глаз. Девочка недовольным жестом смахнула их и продолжила: — Он обещал быстро вернуться. А его все нет. А мама… она какая-то странная стала. Растерянная. И злая.

Девочка уткнулась в шерсть, стирая ею слезы и горе. Только я — не моя мама. Это она умеет снять печаль и залечить раны на душе. Я не умею. Потёрлась носом. Девочка проглотила слезы и проговорила:

— Мама после папиного исчезновения со мной почти не разговаривает. Сюсюкает, как с маленькой. А полгода назад умерла Лейла…

Слезы прочертили по щекам две мокрые дорожки. Подавив рыдание, девочка добавила:

— Я не верила, думала — мама ее выгнала. Но дядя Костя яму в саду копал и…

Ангелина яростно потёрла глаза и встряхнула головой.

— Я плохо говорю. И не о том. Вроде надо просто приказ тебе отдать. Но я не сумею… наверное.

— Просто скажи, что мне сделать. Помогу. Постараюсь…

Не надо бы в эту авантюру лезть. Из одной ещё не выбралась. Но что я могу, если она правильно прикажет?

И девочку было жалко.

— Я скажу обязательно. И объясню. Только… — она оглянулась на дверь и шепнула: — … пока эти… здесь. Надо их послушать.

Мы шли по дому. Какой он громадный, в трёх уровнях, и комнат не меньше десяти. На каждом. А с этажа на этаж — только по одной лестнице. Или Ангелина ведёт меня в обход часто посещаемых мест? Верхний свет везде притушен, только в некоторых бра светятся бледные лампы-ночники. Изгибы коридоров, светлые полосы от фонарей за окнами… Девочка шла впереди, я — за ней. И на одном из поворотов…

— Ангелина! Ты куда? Тебе уже надо быть в кроватке. Возвращайся к себе.

— Ну Светлана Геннадьевна, ещё минутку! Я только Урарте балкон покажу.

— Завтра покажешь. В зале гости — нечего вам туда заходить.

— Ну пожалуйста. Мы быстро…

— Нет! Никаких «быстро».

Сколько эмоций. И обращаются, как с шестилетней, а девочке никак не меньше десяти. Странно. Ангелину схватили за руку и увели. Хорошо дама не попыталась схватить и меня. Получила бы.

Я стояла перед выбором. Посреди полутёмного коридора. Под ногами лежал мягкий полосатый ковёр. Бра с прозрачными висюльками отбрасывали на стены разноцветные блики.

Могла вернуться назад — дорогу я запомнила. А могла продолжить путь, добраться до этой пресловутой залы с балконом и послушать. Лучше — обратно. Хватит приключений на мой зад. Но в этом случае неизвестность не даст уснуть.

«Любопытство сгубило кошку» — и меня. Можно было в том переулке сразу перекинуться, с медведем связываться бы не стали. Так нет же! Решила подождать и узнать — что этой троице нужно! Дождалась — ножа в бок.

Нет! Нож потом был, после того, как я когти выпустила. В ответ на попытку с меня майку содрать. А ножом меня, наверно, просто попугать хотели. Чтобы сговорчивее была. Двоих я точно убила, третий успел убежать. Полицейскую сирену услышала сразу, едва полностью перекинулась. Не в медведя — в кошку. Удирать на четырёх лапах мелким зверьком удобнее. И кошки живучие. Хотя если бы Сергей меня не подобрал, неизвестно, чем бы это приключение закончилось. Пойду-ка назад. Но ноги понесли кошачье тело вперёд. Я девчонке вроде как обещание дала. Да и условия Зарока выполнять нужно. Пусть он только в моей голове записан.

Медведи взрослеют рано. В четырнадцать прабабушка детей вынашивала. А некоторые её подружки уже сопливые носы утирать учились. Это позже старейшины решение приняли — дети только после восемнадцати. Нечего, мол, на диких предков равняться. Но я сейчас не об этом. Об ответственности. Загружали меня в детстве этой ответственностью по самое «не могу». Но дошло до меня, глупой, только сейчас. Девочка — гораздо младше — ответственность готова была на себя возложить. Только не знала как. А я? Разве могла я развернуться и отправиться спать?

Дверь. По-моему, мне надо сюда. Замок не защёлкнули. Кошки — любопытны, об этом все знают. Но не будем забывать народной мудрости о том, что любопытство сгубило кошку…

Ох! Похоже, с этим любопытством я повторялась. Не к добру.

Створка открылась без скрипа. Гибкое тело легко просочилось внутрь. На мягких лапах — между ножками стульев. В комнате — двое: мужчина и женщина стояли у окна. Облик женщины показался смутно знакомым. Будто видела её. Тёмно-каштановые, чуть вьющиеся волосы, круглое лицо, голубые глаза – как льдинки в солнечный день, очень бледная кожа — такая бледная, что выглядела болезненной. Чёрное платье с синей отделкой. Мужчина широкоплечий светловолосый красавец в сером костюме — пора было падать в обморок от такой красоты. Говорили очень тихо, шум машин заглушал речь. Даже мой звериный слух не позволял разобрать слова. Ближе.

— Кошка? Мне сказали — она умерла? — визгливые нотки в голосе женщины выдали волнение.

Заметили! Паника требовала метнуться в укрытие, забиться в уголок. Но по условиям игры я — обыкновенная киска. Которой человеческая речь — белый шум.

— Не волнуйтесь. Эта — другая, — мужчина, наоборот, был совершенно спокоен, говорил небрежно, будто отмахивался от тревоги женщины, — её только сегодня купили. Лора, успокойтесь.

Амулет на удачу

Но женщина отбросила протянутую к ней руку:

— Вы все так уверены в безопасности, что пренебрегаете элементарной проверкой? Я взгляну сама.

А мы-то какие уверенные! Во время этого обмена репликами я медленно и осторожно шла по комнате, принюхиваясь и приглядываясь. Делала вид, что люди и их разговор мне совершенно не интересны. Подобравшись, вспрыгнула на маленький столик. Подиум готов. Умылась, пока женщина приближалась, лизнула пару раз спинку и уселась враскоряку, уткнув морду между задних лап. Чуть подняла голову, исподлобья взглянув на подошедшую, и, вытянув вверх правую заднюю ногу, начала с остервенением лизать интимные места. Ни одна приличная, уважающая себя девушка так не поступила бы. Только глупая, равнодушная к окружающим кошка, готовящаяся отметить или уже отметившая свою территорию. И я. Ну, меня всегда считали оторвой.

— Фу! — фыркнула женщина. — Ты прав. Обычная дворовая кошка. Не могла Элла подобрать что-нибудь поприличнее?

— В нашем положении «поприличнее» может быть опаснее. Вы зря волнуетесь. Светлана её проверила.

Язык замер, и лапа начала опускаться. «Эта мымра? Интересно, когда и каким способом? Впрочем, если дама проверяла меня на оборотничество… тогда ни она, ни я ничего бы не почувствовали. Я не оборотень. В этом облике я стопроцентная кошка. А метаморфы редки, как… снег летом. Никому в голову не придёт, что на блошином рынке за обычные деньги без специальных ритуалов может быть приобретён метаморф.

— Хорошо. Если ты уверен… — женщина отвернулась и пошла обратно. — Когда доставят жертву?

— Вот с жертвой проблема. Сбежала.

— Каким образом? Мы же учли все вероятности.

Мой язык работал всё интенсивнее. Напрасно. Выдаю волнение.

— Получается — не все. Или ей кто-то помог. Двое убитых. На телах следы когтей. Третий клянётся, что видел крупного хищника. Чуть ли не гризли. Нам нужен медведь.

Медведь — жертва?! Это что же за обряд такой? С умыванием завязываем, пора спать укладываться. Иначе надо уходить, а уходить нельзя. Я почти ничего не узнала.

— Правильно. Завтра. Времени совсем не осталось, — нетерпение в голосе женщины окрашивало фразу в особые оттенки и дёргало память. Как куклу-марионетку за ниточки. Ритуал жертвоприношения медведя на высокую полную луну в… первую пятницу после летнего Солнцестояния? Для чего? Почему я так халатно относилась к занятиям по ритуальной магии? Хорошо хоть сказки слушать любила, там очень много ритуалов упоминается. А магия… не годилась такая для нас. У метаморфов магия своя — особая, а обучать ей начинали не раньше семнадцати, до этого способности у нас блокировали. Чтобы юные обладатели многих обликов из шалости чего не натворили. И не знали мы о своей силе. Ни-че-го. Даже прикинуть — сильный ты волшебник или слабый — не выходило.

Потянулась, перепрыгнула на пуфик, помяла лапками зелёный бархат.

— Все группы, пущенные по следу, его потеряли. Но не волнуйтесь. Девку выловят, далеко не уйдёт. Она ранена, значит, к обороту в другой облик не готова.

Уж не обо мне ли речь? Совпадений многовато. Жертва? Я? И насчёт оборота — всё правильно. Облик раненому поменять не просто. Мне помогла случайность. Зацепила энергию умирающего, уходящего во тьму. Но удержать не смогла. Страшно это оказалось. Очень. Чуть не ушла следом.

Спина дёрнулась, перенесённый ужас всплывал в памяти. К счастью, собеседники на меня не смотрели. А я, из последних сил сдерживая рвущийся наружу кошмар, проигрывала «отход кошки ко сну».

— Ищи, Константин! Или позаботься о замене. Элла?

— Да. Она сделает всё, что я прикажу.

— Мы удерживаем плетение почти год. Обидно, если из-за ерунды, все коту… — под хвост.

— Кота никто не будет извещать. Он не успеет вмешаться.

Кот? А кто у нас — кот? Свернулась в уютный клубочек. Даже ушки опустила. Кошка пошла спать. Ветерок от балкона чуть колыхал занавеску, машины реже шуршали колёсами, рёв двигателей сменился чуть слышным рокотом. Покой живущих в этом районе уважали. Ночь. Хорошо, что я успела выспаться, а то, притворяясь, заснула бы по-настоящему. А спать никак нельзя. Чуть раздвинула веки, выпуская взгляд наружу. Выдать себя не боялась. Глаза у спящей кошки, бывает, приоткрыты.

— Плохо, что Светлана не нашла медальон, — женщина сделала несколько шагов в моем направлении и взглянула на изящные часики-браслет.

— А он был? Вы уверены? — усмешка в голосе говорящего заставила Лору резко развернутся. Мужчина отшатнулся и схватился за щеку. Хотя между говорящими не меньше двух метров. Колдунья?!

— Помни своё место, — бросила женщина, а я вспомнила, где её видела. Полгода назад она приезжала в Логово. Ворожея, так нам была представлена гостья, искала оборотня, подходящего для обучения. В службу Контроля. Она подбирала жертву? И выбрала меня?

— Медальон мог быть спрятан не здесь, — проговорил мужчина, наглости в голосе поубавилось, но уверенность осталась.

— Здесь! — зло и резко. — Только такие бездари, как вы со Светланой, неспособны отыскать настолько сильную вещь. Он не должен попасть в Круг! После смерти твоего брата и его жены у нас будет время подумать, как лишить амулет силы. Если вы… — женщина оборвала фразу, с минуту помолчала и продолжила равнодушно и спокойно:

— Всё. Я не могу здесь задерживаться. Иди, развлекай свою Эллу. Но не забудь — завтра она должна собрать девочку и отвезти в санаторий. А потом…

— Я помню, госпожа! Она будет в Круге. Вовремя, — в голосе ощущалась сдерживаемая ярость, но слова звучали подобострастно. — Я вас провожу.

— Не утруждайся. Портал я найду сама.

Портал? В доме? Знать бы, куда он ведёт? Судя по устойчивости магического фона — любые колебания я бы почувствовала, несмотря на блокировку — путь открыт давно. Собеседники вышли. Дверь закрылась с ощутимым хлопком. А он разбудил кошку. Рывком вскочила на ноги. Бежать! Куда? И от кого? Набегалась.

Что я вообще знала о жертвоприношениях? В голову лезли сведения из человеческой истории. Но во всех случаях в жертву приносились люди. А не животные. Хотя в Египте и Греции были и птицы — петух, голуби… Где-то — черные кошки, но чтобы медведь…

Хорошо бы спросить у знающего. Но где такого найдёшь?

Девочка не спала. Ждала меня и очень волновалась. Едва я вспрыгнула на кровать, подхватила на руки, уткнулась головой в шёрстку и едва слышно:

— Я так боялась, что тебя поймают. Узнала, где папа?

Я узнала другое, но рассказывать об этом не хотелось.

— Нет. Они не говорили. Слышала, что тебя отправляют в санаторий, и о… жертвоприношении медведя.

— Знаю, когда мама уезжает — всегда так. Ехать не хочу, но… А медведя будут убивать завтра?

— У них нет мед… Подожди. Что ты сказала? Что ты об этом знаешь? — я торопилась. И волновалась. От этого мысли выходили слишком громкими. Как и заполошный мявк.

— Не кричи! — чуть слышно, но резко. Ангелина прижала меня крепче и продолжила успокаивающе:

— Что ты всполошилась? Им нужен медведь, а не кошка. Кошка не годится в качестве убийцы. Кроме крыс и мышей, ей, одурманенной, никого не поймать. И кот не позволит принести в жертву кошку.

Она так сказала о коте, что я сразу поняла — это не видовая принадлежность. Кот — особый. Те двое тоже упоминали… Его?

Попросила:

— Расскажи о Коте.

Ангелина улыбнулась и начала:

— У Лукоморья дуб зелёный.

Златая цепь на дубе том,

И днём и ночью Кот Учёный

Всё ходит по цепи кругом…

— Эту сказку знаю, — перебила я её, — дядя Костя и эта… Лора говорили…

— Кот Учёный на самом деле есть, — теперь перебила она и добавила: — Лейла меня с ним познакомила.

Чем ввела меня в ступор.

— Может, она тебе и о портале что-то говорила? — родилось в мыслях.

Ангелина подпрыгнула на кровати и спустила меня с рук.

— Точно! Мы сейчас уйдём порталом. И не надо будет ехать в этот противный санаторий. А мама, правда, уезжает? Ты уверена? Она не с дядей Костей…

— Правда, — успокоила я Ангелину, — но до утра лучше не уходить. Порталом только что воспользовалась Лора. Если это старый постоянный портал, он должен восстановиться. А если новый…

— Старый. Очень. Наш дом построен здесь из-за портала. Уговорила. Пойдём утром. А сейчас поищем одну штуку. Она у папы в комнате. Без неё уходить нельзя.

— Штуку?

— Я не знаю, как она сейчас выглядит и где лежит, но Лейла сказала, что её обязательно надо взять с собой в Круг. Тогда получится освободить папу. И ещё она сказала, без метаморфа это никто не найдёт. Получается, ты — сможешь.

«Сможешь» — легко сказать…

— Ха! Найди что-то, оно спрятано кем-то где-то…

Удивлённо замерла. Слова, произнесённые мысленно, сдёрнули покрывало с памяти. Укутана она была на славу. Такую фразочку случайно не выдумать. Сквозь пелену проявлялись лица друзей. Мы стояли на площади перед статуей Мудрой Змеи. Над нами нависал мужчина в тёмном плаще и маске. Он был очень высок, почти на голову выше совсем не маленького Игнатия, и произносил слова глубоким красивым голосом:

— Неужели струсили? Впрочем, я предполагал.

То, что он говорил и с каким выражением, нам не нравилось.

— Не струсили. Скажи конкретно — что тебе нужно. Сделаем, — Игнатий ударил себя в грудь кулаком и пошатнулся. К тому моменту набрались мы изрядно. Пора было сваливать в Логово. Пока нас там не хватились.

— А она?

— И она. Она — не хуже нас.

— Девчонка же!

— Я не девчонка! — вступила в разговор некая глупая и очень самоуверенная особа.

Мужчина обидно рассмеялся. От злости чуть когти не выпустила. Он же меня малявкой посчитал!

— Я пойду! — заметив попытку Остапа возразить, добавила: — И одна!

— Хорошо, — внезапно согласился неизвестный. — Ты запомнила, что надо сделать?

Кивнула.

— Повтори!

— Пойти на улицу Семи Кинжалов. Забрать из ящика, который будет стоять на крыльце третьего от угла дома, свёрток, перевязанный голубой лентой. Принести сюда. Чего сложного-то?

— И сделать все незаметно, — подсказал Игнатий.

— Хорошо. А вы, парни, не задерживайтесь здесь, — начало фразы было небрежным — как отмахнулся, а вот «парни» прозвучало значительно и с уважением, будто он ребят взрослыми признал, — а то подругу засветите. В Логово я сам её приведу.

Я дошла до нужного перекрёстка и уже видела дом с сундуком у входа, когда под ногами разверзлась бездна.

Очнулась у грязной стены в неизвестном переулке, и на меня из темноты надвигалась та троица…

Мысли вихрем неслись в голове, ухватить бы нужную. Как сказал высокий? «Лежит в ящике у дома, где никто не живёт».

— В комнате твоего папы после него кто-нибудь жил?

— Нет. Но почему…

— Подожди, дай подумать.

Штука, которую может найти метаморф… Жертвоприношение медведя-оборотня… Нечто, лежащее в ящике. Кот Учёный? И Лэила — вещая змея, взявшая на себя обязанности хранителя Каменного Пояса. У нас, медведей, да и любого жителя нашего края, было ещё одно имя — Хозяйка Медной Горы. Но не змея, а ящерица. Земноводное-метаморф. Единственная женщина, рождённая змеёй и способная принять облик серой кошки. А ещё слова высокого о захоронке в ящике: взять, чтобы никто не увидел… И папа девочки, которого будут убивать в круге… Лапами медведя-оборотня. А кто у нас папа? Спросила:

— Ангелина, а папа твой чем занимается?

— Он был… нет! Он — Хозяин. Все его так называли. Говорили: без Хозяина ничего решать не будем, и потом…

— Чего — хозяин? — перебила я нетерпеливо.

— Всего!

Шикарный ответ!

— Ангелина, ну ответь по-человечески, чем владеет твой папа и чем занимается?

— Он много чем владеет. У него несколько шахт и месторождений — разных. Три или четыре завода, не помню какие. Ещё есть корабли… Да! Вспомнила! Одна папина знакомая сказала что папа — олигарх.

Очень помогло! Чуть не фыркнула в голос. О-ли-гарх! Классно!

Ой! Алэигах же! Девочка не расслышала и подобрала похожее по звучанию слово. Из знакомых. «Подружившийся с мудростью» или с мудрой, освобождающей от проблем. И ещё одно значение: «муж для змеи» — мужчина, выбранный змеёй в мужья. Вот это расклад!

— Пошли в папину комнату, — сказала, спрыгнула с кровати и направилась к двери, не сомневаясь, что девочка последует за мной. И не ошиблась. Почему я уверена, что ящик, упомянутый высоким, и то, что хочет найти девочка, как-то связаны? Но такая уверенность неспроста. Не первый раз это со мной.

Дорога не заняла много времени. Мы миновали три двери, Ангелина распахнула четвертую и включила свет. В этой комнате не было верхнего освещения, только бра с матовыми зеленоватыми плафонами. Из четырёх светился один, но мне это не помеха.

Вошла и осмотрелась. Как и во всём доме, здесь не осталось никаких следов мужчины. И запахов не осталось. Пустой, чистый стол расположился напротив окна, шкаф с книгами — у стены слева, справа — кожаный диван. Запрыгнула, обнюхала. Ничего. Явно почистили хорошенько. Рядом с дверью раскорячились выгнутыми боками два старинных… «шкапа» — прабабушка так называла подобные предметы интерьера — похожие, как двойняшки. Двойняшки, потому что у одного дверцы стеклянные: в нем посуда, а у второго… Вот он — ящик!

Хотя чего я привязалась к этому ящику? Может, он никакого отношения к поискам не имеет.

Подцепила когтями глухую створку: пустота и темнота.

Нет! Моё второе зрение — «взгляд метаморфа» поймал свечение в щели между слегка рассохшимися досками днища. Пролезла внутрь. Поцарапав коготками, подцепила звенья цепочки. Не вытащить. Что-то вроде кулона или медальона застряло в щели. Так вот зачем нужен был метаморф. Чтобы увидеть. Позвала:

— Иди сюда. Помоги.

Девочка молча залезла внутрь и примостилась рядом. Совместными усилиями нам удалось извлечь почти все звенья цепочки. Что на ней подвешено, понять было трудно. Какое-то кольцо. А в кольце… сверкнула алая искра. Мои когти зацарапали мягкое дерево — добраться, подцепить. Удалось. Пальцы девочки поймали колечко, и она выдохнула воздух с едва слышным:

— Ой!

На ладони лежал изящный кулончик: тонкое серебряное колечко-ободок, покрытое голубой эмалью, а внутри извивалась змейка с рубиновыми глазками и россыпью изумрудов по спинке. Теперь настала моя очередь сказать:

— Ой!

Только моё «ой» прозвучало гораздо сильнее, чем её — удивлённое. Я была не просто удивлена, я была потрясена. Найти артефакт исключительной мощи в щели между досками старого шкафа — это ли не потрясение. Эта вещь считалась потерянной в необозримой дали веков. Со времён Аскольдова пути Змея Мудрости слыла утраченной безвозвратно. Остались только её изображения, сами обладающие немаленькой силой, но намного меньшей, чем у существа, лежащего сейчас на детской ладошке. Именно существа, коим, по воспоминаниям предков, кулон не часто себя проявлял. «Змея, проходящая сквозь миры» обладала разумом своего первого владельца, а владелец этот, если судить по хроникам, был очень не прост. И слушался этот артефакт не всех. Бесполезный для большинства ритуалов, он включался в обряды не часто. Но когда применялся… Так вот почему нужен медведь-оборотень! Только он может убить алиегаха. Если Змея не сможет защитить.

Вскочила и прыгнула к выходу, но девочка закрыла створку.

— Ур! Что случилось? — она пыталась говорить тихо, но волнение мешало. — Ты чего как бешеная?

— Пошли-ка отсюда, пока нас не обнаружили, — заорала я мысленно, — а кулон спрячь.

И словно привлечённый моим криком, из коридора в комнату кто-то вошёл. Девочка поспешно сунула Змею в кармашек пижамы, и мы затаились, боясь вздохнуть. В щёлку была видна тень вошедшего. Вернее, вошедшей. Светлана? Элла? Второй вариант казался менее опасным. Хотя с какой стороны взглянуть…

Скрипнула дверца, звякнула посуда. Потом взвизгнули колёсики — диван откатили от стены.

— Вот же он! — воскликнула Светлана.

Быстрые шаги, хлопок дверью. Что она нашла за или под диваном?

И что нашли мы? Если обманку? Моя прогулка по дивану могла разбудить Змею, спрятанную там, точно так же, как проникновение в шкаф пробудило ту, что была здесь. Змея позволила себя обнаружить. Только вот кому достался подлинный артефакт? Проверять было некогда. И опасно.

Амулет на удачу

Мы выбрались из шкафа. Свет выключать не стали, тихо выскользнули в коридор. Путь до комнаты Ангелины прошли со всеми возможными предосторожностями. Но никого не встретили. Забравшись в постель, девочка поманила меня за собой. Под одеяло. И потребовала:

— Ты мне должна рассказать о кулоне.

Что я знаю? Если в кармашке Ангелины «Мудрая змея», что тогда нашла Светлана? А если всё наоборот… Я не знала, как выглядит подлинный амулет. Никто не знал — он изменяется, если меняет владельца. И свойства его непостоянны и плохо изучены. Вполне возможно, Змея способна создавать дубликаты-обманки.

— Откуда он в вашем доме? Ты знаешь?

Прежде чем она ответила, поняла — кое-что знает. Такая буря поднялась в её мыслях: слова, картинки, звуки, обрывки воспоминаний вихрем кружились в голове Ангелины, отталкивая и мешая друг другу. Разобрала немного. Кулон почти всё время висел на шее Лейлы. Один раз папа давал его девочке. На выступление. Она тогда боялась выходить на сцену. Беспокоилась, что у неё не получится станцевать так, как надо, и над ней будут смеяться. Папа надел ей Змею Мудрости (так и назвал!) и сказал, что она поможет. А Лейла добавила, что это — амулет на удачу. Только девочка об этом рассказывать не захотела, сказала другое:

— Нет. Он был у Лейлы, а потом исчез. Вместе с папой. Я думала…

Мурлыкнула и остановила слова когтистой лапой, тянущейся к губам.

— Послушай, я знаю, как он называется, и для чего был создан. Но… у нас очень мало времени. Я все поясню потом. Или папа тебе расскажет. Собирайся. Надо уйти отсюда не позже, чем через полчаса.

Девочке хорошо было бы поспать, но если мы не успеем… Тот высоченный поганец мог найти способ выманить кого-то из Логова.

Портал располагался в полуподвале и был уже готов к работе. Он на самом деле оказался очень древним и основанием уходил глубоко под землю. Тоннель меж мирами перенёс нас на заросший земляникой склон. Ягоды уже налились соком и драгоценными рубинами выглядывали из-под листьев. В другое время я бы не прошла мимо, но не сейчас.

Вспрыгнула на камень, чтобы оглядеться. Горы были старыми, покрытыми лесом, с обломанными и раскрошившимися зубцами вершин, источенными пещерами и щелями, пробитыми водой в мягких породах. Внизу текла речка, хоть и быстрая, но не бурная. И здесь был день. Я знала эти горы. Каменный Пояс. Моя родина. Но где искать этот пресловутый Круг?

Девочка рассматривала окружающее с интересом, но удивления не выказывала.

— Ты здесь бывала?

— Да, — она улыбнулась и коснулась моей головы подрагивающими пальцами, — папа с Лейлой водили меня сюда. Знакомится с Воркотом. Это не наше время.

— А какое? Прошлое? Будущее?

— Прошлое. Но это не важно, это — …папа сказал: «переходная точка». Здесь живёт Воркот. Он — Хранитель Перехода. Нам надо к нему.

— Подожди! Ты что — дорогу знаешь? Почему же раньше сюда не пришла?

— Потому, что ещё маленькая. Я папе клятву дала, что одна по переходу ходить не буду. Пока не вырасту.

— А со мной можно?

— Можно. Ты же взрослая.

Я — взрослая?! Ну-ну... Хотя — я всё-таки почти на пять лет старше. Но если бы в Логове кто-то назвал меня взрослой, мои друзья дружно бы посмеялись. Ладно — ради дела будем считать, что девочка клятву не нарушила.

— Ты дорогу помнишь? — Ангелина молча кивнула. — Тогда показывай.

— Нам туда.

Она махнула рукой в сторону вершины, которая выглядела поросшей каменными ёлками, и добавила:

— За каменный лес.

Шли часа два. Склон оказался довольно крут, но голого камня и осыпей почти не было. Нам удавалось обходить опасные участки, мне помогали когти и прыгучесть, девочке — кроссовки с ребристой подошвой. Раскидистая крона появилась неожиданно, когда мы на спуске повернули за очередной уступ. Дуб. Но на севере дубы не растут. Этот рос. Священные Дубы растут везде. Там, где нужны. Девочка рванулась вперёд с криком:

— Воркот!

Тишина, только захлопала крыльями и улетела вспугнутая шумом сорока. С возмущённым стрёкотом. В несколько прыжков я догнала Ангелину.

— Здесь никого нет.

— Он никогда надолго не уходил, — в голосе замершей перед дубом девочки слышалась растерянность.

Мне нечего было сказать, я ничего не знала о котах-хранителях, кроме того, что они существуют.

— Воркот! — повторила Ангелина.

Никакого ответа.

— Делать нечего. Придётся ждать, — девочка уселась на выступающий из земли корень и расстегнула рюкзачок. — Есть хочешь?

— Нет. А вот тебе надо поспать. Обязательно.

Она поморщилась:

— Ты командуешь, как Светлана Геннадьевна.

Сравнение с этой дамой мне совсем не понравилось, постаралась мыслить поубедительнее:

— Я не командую. Просто нам понадобится много сил. Согласись, не годится, если ты уснёшь в неподходящий момент. А сейчас всё равно делать больше нечего.

— Подожди.

Девочка подошла к дубу и погладила цепь. Повернулась ко мне и сказала:

— Погладь и ты. Когда папа меня сюда приводил, всегда повторял, что гладить цепь — удачу призывать. Нам ведь нужна удача?

Дополнительная удача нам не помешает. Вспрыгнула на корень и коснулась лапой цепи. Какая она! Замечательная! Волшебная! Зовущая… Мышцы сократились сами, лёгкий толчок лап поднял в воздух, и вот я уже стою на цепи. Звенья — гладкие, но лапа не скользила, коготки обнимали дугу, подушечки пальцев пружинили, когда касались металла. Здорово-то как! Так бы и шла до самого верха… Куда?! Замерла в совершенно обалдевшем состоянии. Что я делаю? Иду по котовой цепи в облике кошки на Дубе Мудрости Кота-Хранителя. Совсем сдурела! Лапы сами переступают со звена на звено. Наплевав на приказ мозга остановиться. Я завершаю третий круг. Третий. Круг!

Хорошо, что, когда я упала, Ангелина успела меня подхватить. Потеря сознания была кратковременной, но полной.

— Ты зачем туда полезла? Наверх нельзя — потому и упала. Голова закружилась? Знаешь, мне тоже в первый раз захотелось по цепочке пройти. Но папа сказал: рано ещё. Вот подрасту. Но тебе можно. Ты же взрослая.

Я — взрослая? Да я — глупейший из детёнышей! Меня не то что из Логова, из маминой Берлоги выпускать нельзя. Ладно. Что сделано, то сделано — назад не воротишь. Сформировала мысль, стараясь выглядеть уверенно:

— Это потому, что устала. Тебе тоже надо отдохнуть. Иначе свалишься, как я сейчас, в самую неподходящую минуту.

— А ты?

— Тоже подремлю. Ты одеяло взяла? — Девочка извлекла из рюкзака клетчатый байковый плед. — Ложись. А я рядом. И тебя погрею.

Ангелина легла в развилке корней, опираясь спиной на ствол, и закуталась в мягкую ткань.

Она заснула быстро. А я не могла. Пройдя по цепи, я разбудила в себе магию. Раньше времени. До восемнадцати — больше трёх лет. Расти бы спокойно и силы накапливать. А я — вот… И обратно не повернёшь. Разбуженное не усыпить. Надо стремглав бежать в Логово и повиниться в грехе. А вместо этого я валялась здесь. Одно оправдание — дороги не знаю.

Опять не заметила, как заснула, видно, незаконченное лечение ран, полученных позапрошлым вечером, требовало сна. Очнулась я, ощутив пристальный взгляд. Чуть приподняла веки, стараясь сделать это незаметно. Не получилось, в мозг ударило:

— Не притворяйся! Я чувствую, что ты проснулась.

Открыла глаза. Прямо передо мной на корне сидел кот. Нет — Кот. Громадный черно-серебристый, с белой грудкой и носочками на лапах, пушистый хвост, свесившись вниз, чуть покачивался, кисточки на ушах подрагивали. Красавец мейн-кун. Породистый! Не то, что я — медвекошка непонятно какой породы.

— Зачем вы сюда припёрлись?

— Ты Воркот?

— Нет. Воркот меня к дубу послал, посторожить. Пока сам занят. А тут — гости непрошенные.

— Нам переход нужен. Проводишь.

— Вот ещё! Убирайся отсюда подобру-поздорову и девчонку прихвати. Тут сейчас такое начнётся. Костей не соберёте.

— Мне. Нужен. Переход.

— Всем нужен. Перебьёшься.

— Ур-р, ты с кем разговариваешь? — сонная, потягиваясь и зевая, Ангелина выпуталась из пледа и замерла, заметив кота. — Это кто? А Воркот где?

— Занят он! — мысленно рявкнул мой собеседник.

Даже девочка его услышала, а я так почти оглохла. В мыслях белый шум начался.

— Котик, отведи нас к переходу, мы кулон должны в Круг отнести. Иначе папа… умрёт, и мама…

Откуда Ангелина это знает, я же ей не говорила. Или говорила? Здорово меня в шкафу тряхануло.

— Какой кулон?

— Вот этот, — Ангелина расстегнула ворот и извлекла на свет Змею Мудрости.

Кот одним прыжком оказался рядом и осторожно потрогал лапкой амулет. Покачнувшись, драгоценность поймала луч солнца, по камням побежали разноцветные блики.

— Вам не пройти, — сообщил кот, — даже с ним. Туда сейчас человек пятьдесят ушло. Охрану расставили. Заметят.

— Когда начнётся ритуал, Змея должна быть в Круге. Как туда добраться? — спросила, потому что знала: пойду. Будь там хоть тысяча. В очках ночного зрения.

Кот дёрнул кожей на спине и раздражённо махнул хвостом. Я добавила:

— Амулет в Круг понесу я.

— Лады, — кот понял, что дело в Зароке и от своего решения кошка не отступит, — надевай на шею и пошли. Чем скорее ты там окажешься, тем проще будет.

И для Ангелины:

— А ты сиди здесь. От дуба ни на шаг.

— Нет, — девочка зажала кулон в кулаке и прижала к груди, — не дам! Без меня Урарта никуда не пойдёт.

— Тебе со мной нельзя, — я старалась быть убедительной, — слышала, что кот сказал: туда уйма народу ушла. Если мы пойдём вдвоём, нас тут же обнаружат и кулон отберут. А одна я сумею остаться незамеченной. Донесу Змею до Круга и сделаю всё как надо. Через два дня папа твой дома будет.

Ох! Если бы всё было так просто, как я ей сейчас заливаю.

Убедила. Ангелина сняла кулон и накрутила цепочку мне на шею.

— Не давит?

— Нет. Ну, я готова. Показывай дорогу, — и очень тихо, чтобы девочка не услышала мысль, — сделай так, чтобы за нами не рванула.

— Сейчас. Усыплю, — донеслось до меня, и кот замурлыкал. Слов я не разобрала, не для кошки тот мур-р-р был.

А котик способный! И минуты не прошло, как Ангелина безвольно откинулась на корень и закрыла глаза.

И мы пошли. По дороге кот накачивал меня наставлениями:

— На рожон не лезь. Под ноги никому не суйся, осторожненько обойди по краю котловины. Круг на берегу озера — увидишь. Его ни с чем не спутать. Подойдёшь поближе и действуй. Обряд начнут за несколько минут до полудня. Но прятаться там негде. Поэтому не медли. Чтобы не опомнились. Да, ещё. К озеру спускайся по лощинке на восточном склоне. Там сейчас только светать начнёт. Цвет у тебя подходящий, не яркий. Авось, не заметят. Проскочишь, если осторожно. Только не спеши. До начала ритуала ещё время есть. Войдёшь в Круг и сразу медальон раскрой.

— Как? — перебила и прыгнула перед ним, останавливая. — Я пробовала открыть, и ничего не вышло. Все говорят: медальон, медальон. Но это же кулон — раз не открывается.

— Умереть — не встать!— Кот удивлённо присел на задние лапы. — Как же ты ритуал останавливать собралась, не открывая медальона?

— Как в сказке. Войти в круг, встать посередине, произнести слова, принять образ и…

— Ха-ха-ха — четыре раза, — усмехнулся кот. — Кто тебе позволит до центра круга дойти? Смотри. Он протянул лапу к моей шее. Вот здесь у головы змеи самый крупный зелёный камешек. Лапой сама нащупай, только не нажми случайно. Чувствуешь — ложбинка? Как раз для когтя. Нажимаешь и подцепляешь камень в нужный момент. Медальон открывается. А дальше — уж как повезёт. Тебе главное до Сторожей добраться. Это два самых высоких камня во внешнем ряду. От них каменная дорога спиралью в центр ведёт. Но на неё не ступай, пока медальон не откроешь.

Кот обошёл меня и запрыгал по камням. Но я была слишком потрясена, чтобы двигаться за ним. Какая спираль? Мы, вообще, об одном Круге говорили? Вот бы напортачила…

Чёрный успел спуститься почти до середины склона, когда я, опомнившись, поскакала его догонять. Кот остановился у приметного камня, на берегу ручейка. Вода отливала голубизной, а в тени сверкала неестественно лазоревым цветом. Камень был покрыт сине-зелёными разводами и темно-изумрудными пятнами.

— Вот. Пришли. Иди прямо через ручей на камень.

— Спасибо, — произнесла я мысленно и шагнула в воду.

— Слышь? Меня Тимофеем зовут, — долетело до меня, — удачи тебе.

И я провалилась в темноту перехода.

Одна половинка неба уже посветлела, а по горизонту краешки туч окрасились розовым. Внизу — тёмный провал с зеркалом воды, в котором отражалась луна. Я пришла туда, куда стремилась. Только вот… Села и качнула когтем амулет. Если все мои воспоминания — туман над болотом. Если висит у меня на шее обманка, а не артефакт. И на силу, которая приходит по зову, я надеюсь напрасно. «Амулет на удачу»… как нужна мне сейчас эта удача. Мне и девочке, дремлющей между корней могучего дуба. Но если я разбудила Змею, а нашла ее Светлана… Я уже здесь. Но еще можно повернуть назад.

Вскочила, обозвав себя пустобрёхом и паникёршей. Я лезу на рожон. Как тогда — в переулке. Но, как и тогда, этот рожон мною выбран.

Людей видно не было. Но они где-то здесь. Нос поймал запахи дыма, пива и бензина. Машины? Значит, сюда можно добраться на машине? Порталом прошло, по словам кота, человек пятьдесят. А сколько приехало? И это всё враги. В лучшем случае — статисты, играющие второстепенные роли.

Я осторожно начала спускаться, алеющие тучи скрылись за гребнем склона. Где тут эта лощинка? Огляделась. А это что ещё такое? Начало лощинки я видела, и там будто светилось что-то. Светлячок? Странно. Светлячки южнее водятся. И этот больно здоровый.

Подкралась на полусогнутых, чтобы не вспорхнул. Не вспорхнул. И не вспорхнёт — летать не умеет. Передо мной, вжавшись в мох и опустив ушки, лежал белый котёнок. Месяцев четырёх от силы. Откуда он здесь взялся?

Прыгнула вперёд и зажала в лапах, как мышку. Чтобы не убежал. Спросила:

— Ты кто? Что здесь делаешь?

— Мя-я-я-у! — жалобно.

И всё?

— Думать совсем не умеешь? Ты уж постарайся.

— Пу-у-с-с-с-ти.

Ну, слава Кошачьей Матери. Заговорил. Уже легче.

— Так что ты здесь делаешь?

— С-с-беж-ж-ал. Стра-ш-ш-но.

Не мысль, эмоция. Оборотень, но очень слабый. Может, и не научится в человека оборачиваться. А вот медвежонком… Что? Так они его из берлоги украли? Вместо меня? Тоже — метаморф? Но почему он белый?

— Слушай, а потемнеть не можешь? Больно ты приметный.

— Н-е-е-т. Б-е-е-лый. Ма-а-му у-у-би-и-ли.

Плачь-стон:

— М-ня-у-у-м, — вырвался из приоткрывшегося ротика вместе с мыслью.

О! Шатун! Какие изуверы! На глазах у ребёнка… Да таких в клочья рвать надо!

— Так. Не кричи! Я тебя вытащу, — надо было отвести его к порталу. Но! Розовое сияние ползло по небу, поднимаясь всё выше. Времени на обратное путешествие у меня не осталось. Самой бы незаметно до места добраться. Утренняя роса, осевшая на камнях, мочила лапы, капельки чуть поблёскивали в бледном сиянии разгорающейся зари. Мысль, пришедшая в голову, показалась здравой.

— Делаем так. Поваляйся на камнях, чтобы шерсть намокла, а потом вот здесь, — я несколько раз царапнула землю, сдирая лишайник и мох, открывая сухую почву.

Котёнок послушно выполнил все указания и стал буро-серым. Светлячок погас.

— Теперь иди за мной. Быстро. Тихо. Осторожно. И чтоб ни звука. Поищем укрытие. Закончу здесь дела и заберу тебя с собой. Согласен?

Как эхо: «Согласен».

Мы шли медленно и сторожко. Пригибаясь и прячась среди камней и лишайников. Кот оказался прав — лощинка позволяла незаметно подобраться к озеру, минуя сторожевые посты, выставленные организаторами предстоящего действа. Двигаясь к цели, я гнала мысли на тему: что будут делать Лора и Константин, когда обнаружат, что очередная жертва сбежала. Берег озера встретил запахом подгнивших водорослей и сыростью. Тут я нашла подходящее укрытие для малыша. Несколько камней и между ними уютная норка. И по размеру подходит. А если вот этот булыжник туда подкатить, Светлячка вовек не найдут. Особенно в этой форме — самой малой из возможных.

— Забирайся и сиди тихо, пока я не вернусь.

Малыш послушно пролез между камней и чуть повозился, устраиваясь поудобнее, я прикрыла щель булыжником. Качнула его лапой, проверяя — откатить в сторону несложно. Если что, котёнок и сам выберется. Лишь бы раньше времени не рванул в бега.

— Не высовывайся, что бы вокруг не происходило. Жди меня. В крайнем случае, выберешься, когда все отсюда уйдут. Вернёшься туда, где мы встретились. И будешь ждать кота. Договорились?

— По-о-о-ня-я-л. Вер-ни-и-сь, — как плач, почти без надежды.

Амулет на удачу

Краски рассвета погасли, как выключенные, восходящее солнце закрыли тучи. Это было мне на… лапу. Розовое расцвечивало мою шкурку, делая бурый мех слишком ярким. Ползком миновала несколько сторожей-людей и добралась до Сторожей — каменных.

Что-то внутри меня говорило: «Жди!» Решила послушаться и укрылась в тени одного из них, забившись в щель у основания. Сколько ждать? Только бы не уснуть. Действовать наобум не хотелось. Солнце временами пробивалось сквозь тучи, украшая небо алым, розовым и рыжим. Прошло часа два, и началась бурная деятельность. Забегали люди с оружием, кто-то кричал на непонятном языке, раздавая указания. Мимо меня пронесли спящего медведя. Незнакомого. Дикого. Потом появилась Лора в длинном чёрном платье. Темно-красные вставки из блестящей ткани казались кровавыми ручейками и хищно поблёскивали, когда их касались лучи солнца. Тень Указующего Пальца добралась до одного из каменных Сторожей, и я поняла: пора.

Выползла из укрытия и нащупала углубление для когтя. Сомнение заскреблось в душе. Но я решительно прогнала мысли о неудаче. Я — метаморф. Которому по силам обуздать Мудрую Змею. Нажала, подцепила, рванула. Камень вырвался из гнезда. Чуть слышно щёлкнула пружинка. И… ничего не произошло.

Я стояла между двух Сторожей, под взглядами занятых приготовлениями к ритуалу, который они собирались начать в полдень. Я проиграла выбор. Амулет — у Светланы.

Или?

Я начала раньше?

Нет! Тень…

Тут меня заметили.

— Змея! — вопль из доброй сотни глоток привлёк внимание организаторов действа к моей особе. Лора, рисующая в центре Круга сложный узор из цветного песка, резко обернулась.

Константин в развевающемся красном плаще мчался вниз по склону. За ним бежали люди в камуфляже с автоматами. У некоторых в руках сверкали обнажённые мечи. Или сабли. Не рассмотреть — далеко.

С одного из камней путеводной спирали вскочил высокий мужчина в таком же плаще, как у Константина, и, выставив вперёд руку, рванул ко мне.

С его пальцев слетел сгусток пламени. Я отстранённо наблюдала, как огненный шар приближается, разбрызгивая во все стороны сверкающие капли. Странная сила подбросила меня вверх, заставив изогнуться всем длинным телом. Длинным!? «Ни змеёй, ни рыбой, ни птицей. Морфология не та», — всплыло в памяти.

Потом из меня полезли заклинания. Это не я. Я была Мудрой Змеёй. Той самой, около статуи которой всё началось.

Фаербол зашипел и распался на искры. Волна мелких камешков, прошлогодней травы, кусочков лишайника покатилась по спирали в центр Каменного Круга. Шагнула следом… вернее, попыталась шагнуть. Ноги не чувствовали опоры, но я двигалась. Летела, будто стоя на чешуйчатом хвосте. Из пасти выскользнул раздвоенный язык, и голубые молнии сорвались с его кончиков. Одна ударила в грудь Высокого, и он упал за камень, на котором прежде сидел, а другая унеслась вверх по склону. Туда, где Константин склонился над телом медведя. Она ударила бы его, прервав злое колдовство, но тонкая, изящная фигурка рванулась навстречу, ловя на свою грудь смертельный заряд.

Зачем!?

— Пусть так, — сорвалось с языка. Я ощутила печаль и удовлетворение. Не мое. Я не испытывала к Элле никаких чувств. Не успела обзавестись ими. Вот только Ангелина…

Константин взмахнул рукой, и автоматы застрекотали заполошно и надрывно. Ко мне нёсся ураган из пуль и сабель (все-таки сабель). Наёмники рванули, будто старались догнать пули. Моё тело крутанулось стремительно и сильно, рассыпало вокруг радужные блики. Радуги, извиваясь, слились в сферу, о которую разбилась атака. И пуль, и сабель. Я продолжала двигаться к центру Круга. Сражённые рикошетом (или моим колдовством?) наёмники рухнули в траву. А медведь уже бежал к Лоре. Напрямик. Жертве не надо было проходить все витки спирали. Её дорога — самая короткая. В то время как мне иные пути были закрыты.

А из-за серого валуна вставал Высокий, плащ на его груди дымился, но колдун, похоже, молнии поглотил без вреда для себя. Лора простёрла руки над жертвенным камнем, с лежащим на нем телом. Рисунок у ее ног вспыхнул голубым и алым. Медведь замер в двух шагах от своей добычи. И Константин медленно подходил сзади, держа в руках две длинные полосы блестящего металла. Парные мечи. Катаны? Тати? Не знаю, как их называют…

А нам со змеёй до центра — два витка спирали. Три долгих броска кобры. И три удара мечей, которые способны пробить радужную сферу. Как и рой камешков, поднятый Высоким. Защиты хватит минуты на две. Не больше.

Я сверкающей лентой метнулась вперёд. Долго, медленно… Рывок… ещё один…

В воздухе возникла тень, её длинный прыжок закончился на Указующем Пальце над Жертвенным камнем. Чёрный как кусок угля кот (нет, не Тимофей, у того грудка белая) замер в позе защиты: уши прижаты, лапы широко расставлены, спина выгнута, распушённый хвост поднят и выглядит, как лист папоротника. Моё и его шипение слились в один выплеск звука. Кошачье тело заискрилось и распалось на три. Вещун привёл боевых магов — скогкатов. Самых сильных магов кошачьего племени. Я о них только слышала. Не встречала. До сих пор. Собственные мысли промелькнули по краю сознания и угасли смытые волной радости. Змея получила поддержку.

Три кота прыгнули разом. Чёрная, серая и рыжая молнии ударили по врагам. Мне осталась Лора.

Благо силой колдовской меня природа, оказывается, не обидела, и все получалось как надо.

Поединок двух женщин над телом мужчины. Каждая претендует на него. Только вот одной совершенно не важно, что с телом будет, а для другой…

Не дай мне Великая Богиня ещё раз попасть в подобную мясорубку. Мне было жалко людей, угодивших под рикошеты наших заклинаний. А умирающую Лору с обугленным лицом и израненным телом — нет. Её убила я. Просто повторяя вслух то, что шептала мне Змея. Я хотела смерти этой женщины. Колдуньи, выбравшей для меня страшную участь. Только я не запомнила ни словечка из этих заклинаний.

— Придёт нужда — вспомнишь, — донеслось издалека. И силы меня покинули. А вместе с ними сознание. Кошка рухнула под ноги идущих к ней котов.

Мои глаза закрывались, когда над Жертвенным камнем появилась громадная медведица, угрожающе вставшая на задние лапы.

Мама?

И я отрубилась.

*****

Сознание медленно возвращалось в усталое тело. Мысли лениво текли в голове. Как чужие. Слова…

— Помогите кошке…Да, туда… Нет, пока не надо… Пусть отдыхает.

— Найдите Светлячка… Эй! Слышит меня кто-нибудь? — как трудно, оказывается, думать связно, когда мысли врастопырку. Последние силы истлевали, сознание с трудом цеплялось коготками за реальность. — Он на берегу под камнями. Найдите…

В ответ:

— Понял. Найду. Отдыхай…

Темнота и тишина…

*****

Мокрый нос тыкался в губы, язык облизывал уши, щекотал, лез в глаза, стремясь поднять веки, а в мыслях звучало настойчивое:

— Жива? Жива… Жива!

Жива. Это что — я, правда, жива? После всех змеиных штучек. Что со мной было? Вспоминалось с трудом…

Мы сидели в маленьком домике на склоне горы, на перекрёстке миров, недалеко от древнего дуба. Воркот подоспел вовремя, да с подмогой. Сумел помочь мне и Змее.

Я рассказывала. Мне рассказывали. Светлячок прижался к моему боку.

— А Сергей здорово испугался, — говорила я. — Подобрал на улице и притащил домой истекающую кровью кошку. Промыл рану, перебинтовал страдалицу и положил спать рядом на подушку. А утром обнаружил у себя под одеялом голую девицу, не достигшую пятнадцати лет. Это я во сне перекинулась. Вернее, не я, а мой организм так подлечиться решил. У метаморфов до обретения магии он ещё не то откалывает».

— И что Сергей? — задал вопрос молодой Кот.

— Говорю же — испугался. Мне его целый час успокаивать пришлось. Хорошо, валерьянка у него была.

— А ты лизала?

— Да ты что! Мне-то валерьянка зачем? Медведям валерьянка без надобности. Сам лижи! Он больше всего боялся, что я его в полицию сдам за раздевание и совращение.

— Совратила? — засмеялся Воркот.

— Нужен он мне больно. Пришлось убеждать, что я на него в суд подавать не собираюсь.

— Воркот! А мне этот парень, пожалуй, подойдёт. — Тимофей подцепил когтем кусок рыбы и задумчиво его рассматривал. — Молоток! За час успокоился и существование оборотней-метаморфов принял».

— При чём здесь молоток? — удивилась я.

Кот смутился, потом вымыслил:

— Молоток — это, типа, молодец. Люди так выражаются, когда им кто-то нравится.

— Выбрал, значит, спутника? — Воркот усмехнулся, и в мыслях его засверкали разноцветные искры. Как в небе на празднике Взросления. Красиво! — А Светлячка куда пристраивать будем? Подумал? Я рассчитывал, Урсула его к Сергею отведёт.

Чуть скрипнула дверь, я повернулась на звук.

— Светлячка возьму я. — Ангелина стояла на пороге, сонно потирая глаза. Котёнок заинтересованно посмотрел на неё.

Вскочила. Подошла, оглядела, вроде, следов колдовства нет. Снял Воркот остаточную магию Лоры.

— Отца твоя матушка подлечит и всё у них будет отлично,— долетела мысль Тимофея. — А вот Эллу спасти не получилось.

Эллу мне было не жалко. Став змеёй, я поняла, что эта женщина заняла чужое место и пыталась завладеть тем, что ей не принадлежало. А девочка…

Спросила:

— Ты чего не спишь?

— Вы так шумели, что меня разбудили. Особенно он, — Ангелина ткнула пальцем в Котофея и, смутившись, продолжила:

— А ты ко мне приходить будешь?

— Буду. Если ты хочешь, обязательно буду. Я думала у тебя пожить, пока замену не найду. Но если ты Светлячка берёшь… — настало время смутиться и мне, — получается, Зарок выполнен. И я свободна. Но…

Ну не хотела я, чтобы Ангелина совсем исчезла из моей жизни. Мы вместе столько сделали. Но теперь, когда эта дурацкая магия во мне вылезла, меня от Логова далеко не отпустят. Даже Зарок бы Старейшины сняли. Без Светлячка. Наверное.

— Ур, — попросила Ангелина, проведя пальцем по моей голове, — обернись. А? Я ведь так и не видела тебя в человеческом облике. Встречу на улице — не узнаю.

— Хорошо. Сейчас.

Огляделась в поисках хоть какой-нибудь одёжки. Не хотелось голышом разгуливать перед мужчинами, пусть они и в кошачьем облике. Воркот чуть повёл усами, приоткрывая зубы в улыбке. А Тимофей откровенно заржал. Мысленно.

— В шкафу полно вещей, — сжалился Кот Учёный, — выбирай. А обернуться можешь за ширмой, или, лучше, в сенях. Тебе же под Зароком только через медведя оборачиваться можно. За ширмой места маловато.

Схватила первую попавшуюся рубашку, замшевые бриджи (О! Мой любимый цвет!), жилетку из клетчатой ткани и сапоги. Явно велики, да ладно.

— Портянки на полке. Или можешь носки взять — в ящике, — уточнил Воркот.

Конечно, носки! Взяла предложенное и удалилась за дверь.

Когда я через пять минут вошла обратно. Ангелина вскочила, обошла меня кругом, заглянула в лицо и выговорила:

— Я думала, ты совсем взрослая. А ты…

— Я старше тебя на четыре с половиной года. Но это ерунда. Будем подругами?

— Будем, — она подняла лицо, в глазах блестели слезинки. — Просто я думала… вы с папой.

Я поняла. Ей хотелось, чтобы я осталась с ней в качестве папиной жены и её мамы. Прося меня об обороте, она думала оценить, насколько я красива и понравлюсь ли Леониду в человеческом облике. Не вышло.

— Если хочешь, я буду твоей сестрой, — вырвалось у меня, — всегда мечтала иметь младшую сестрёнку.

— Правда? Ты этого хочешь? — слезинки мгновенно высохли. Иметь сестру-подружку для десятилетней девочки, по-моему, гораздо интереснее, чем взрослую вечно-занятую маму.

Лезть на место Лейлы я не собиралась. Чревато. Вещая Змея могла уйти и не насовсем.

Кто этих змей знает?

Gaudeamus igitur (возрадуемся)

Gaudeamus igitur (возрадуемся)

День за днем пройдут года, встретимся мы снова.

Всех вас вместе соберу, если на чужбине

Я случайно не помру…

(Из вагантов - музыка Д. Тухманова,

перевод Л. Гинзбурга)

Тридцатник – это юбилей или нет? Не слышала, чтобы кого-то поздравляли с юбилеем в тридцать лет. Хотя раньше, говорят, некоторые и до сорока не доживали. Или, допустим, речь идет о… тусовке толкиенистов или фанатов… STALKERa. Тем можно считать тридцать лет – ДАТОЙ. Человеку же… ладно, не человеку, а, к примеру, медведю более свойственно думать о юбилее начиная даже не с сорока, а с сорока пяти. Да и потом, что это за дата – тридцать лет? Вот двадцать пять – это я понимаю. Конец юности, начало зрелости, время летит, сил и желаний – выше крыши! Все кажется возможным. Учеба позади. Замуж… или жениться рано… или поздно – в зависимости от поставленных целей. Да, двадцатипятилетие стоило бы отметить!

Или, скажем, полтинник…

Вызов домофона прерывает размышления. Сую ноги в тапочки и ползу к двери. Не то что я очень устала, но накрыть стол на тридцать персон морока еще та. Дорога (кухня – длинный коридор – гостиная иобратно и… туда) сносила ноги почти до колен. Хорошо еще наш сервис избавил от готовки и беготни по магазинам.

Ну, скажите мне, зачем я их всех наприглашала?

Открываю дверь и смотрю на лифт – створки должны вот-вот открыться… И в этот момент что-то рушится мне на грудь сильным толчком вбивая в квартиру. На мне висит громадная туша черно-серебристого мейн-куна, лапы обнимают за шею, морда толкает под подбородок и еще эта махина урчит, рокоча как трактор.

Саймон! Вот нахал! И целоваться лезет. Как всегда, едва «хозяин» дверь в подъезд открыл, это чудо взлетело по ступенькам, не дожидаясь лифта, и подкараулило.

– Я тоже тебя люблю! – говорю, целуя кота в нос.

Сергей выходит из кабины, когда я все еще стараюсь отцепить от себя настырного Саймона, пытающегося улечься на моих плечах. Мне такая «чернобурка» не нужна! Слишком весомая – килограммов двадцать пять. А может и побольше. Раскормил его Сережка. Восемь лет назад, когда мы Универ закончили, он поизящней был.

– Добрый день, Урсула, – произносит Сергей, вытаскивая из-за спины громадный букет алых роз, – это тебе от Саймона, ну и от меня тоже.

Цветы! Что еще желает получить женщина в День рождения… по мнению второй половины человечества? Мужчины! Мне даже не надо считать и так знаю, что в этом букетике тридцать розочек… Розищ!

– Спасибо! Проходите, я рада, что Саймон… и ты нашли время заглянуть.

Но Сергей, сунув мне в руку тяжеленный букет, отшатывается к лифту:

– Не-е… я – нет. Я просто привез.

Рука нажимает кнопку, и парень отступает в кабину не успевшего уехать лифта. Дверцы сходятся, закрываясь.

Таща на себе Саймона и цветы, иду в комнату, хорошо, что силушкой меня бог не обидел, грех жаловаться, все-таки медвежья кровь…

– Есть будешь, – спрашиваю я друга, ставя цветы в вазу.

Мейн-кун спрыгивает на стол, и проходит между блюд, принюхиваясь. Не одна тарелка или салатник не сместились, ни один бокал не опрокинулся.

– Давай вот этого – крабового и для начала парочку шпротинок, – говорит он, спрыгивая на диван.

Накладываю просимого и спрашиваю:

– Чего у тебя Сережка такой зачуханный? Запугал ты его совсем.

– Представляешь, – кот нервно дергает спиной и начинает вылизывать лапу, – он жениться надумал. Парню всего двадцать восемь – мальчишка совсем!

– Саймон! Он же – человек. Для обычных людей двадцать восемь – почти полжизни.

– Да не в этом дело, – Саймон подхватывает когтем одну из рыбок и подтаскивает к краю тарелки. –Приводит всяких лахудр – ни рожи, ни кожи. Р-р-р… Готовить не умеют, постель за собой застелить не могут, вещи по местам расставить – слабо! И еще целоваться лезут: «Какой котик! Какой котик!» Тьфу!

– К тебе?

– Ни к нему же! Он сам их первый целует. Я у тебя пару деньков перекантуюсь. Надоело все.

– Кантуйся. Только сейчас куча народу явиться.

– И не народу, – усмехается кот.

– Из наших, что… еще кто-то в городе?

Саймон молчит, расправляясь со шпротиной, и я не успеваю расспросить подробности – новый звонок домофона бросает меня в коридор.

Старичок, вышедший из лифта, мне совсем незнаком. Может, ошибся подъездом…

– Как приятно быть не распознанным, – усмехается он, – Урс, это же я – Радомир!

– Леший! Чтоб тебя! Ты что, гномом заделался?

– В наше время гномом жить проще, да и подарок мой этой личине больше соответствует, – бывший однокашник протягивает мне коробочку из капового корня.

Раскрываю. Разноцветное великолепие искриться, переливаясь всеми цветами радуги.

– Тридцать? – спрашиваю, не отрывая взгляда от ограненных драгоценных камней.

– А то! На все случаи жизни. Сам отбирал!

– Заряженные обереги? Класс! Спасибо большое. Королевский подарок!

– Мы, лешие, по-другому не могём, – лесовик входит в комнату. – Кот цветы-то подарил?

– Да…

– Ты их хорошо разглядела?

– Саймон! Смерти моей хочешь! Колись, что с цветами не так?

Кот демонстративно умывается, тарелка перед ним пуста.

– Ладно уж. Давай ей поведаем…

– Не-ет. Пусть до завтра подождет.

– Ты что, магию притяжения использовал? Ну, ты даешь! Это же только раз в год делать можно! – потрясенно опускаюсь в вовремя подвернувшееся кресло. Теперь у меня в доме каждый день будет появляться от одного до трех цветочков. И друг свою силу израсходовал… Через неделю у меня дом будет забит розами!

– Лучший подарок любимой девушке – цветы, – мурлычет кот. – Смотри, Радомир, в доме ни одного мисочки с растениями, а еще существо женского пола.

С облегчением перевожу дух – один горшочек вместо десяти цветочков. Живем!

– Ведьма она, а не женщина. Медвежья ведьма! Оборотень-метаморф. Она поливать цветы не любит. Зачахнут бедные.

– Не зачахнут, – раздается из ванной комнаты, – я об этом позабочусь!

Марианна! Подружка любимая. И здесь выручила! Как тогда, на экзамене по водяной магии… впрочем, я в долгу не осталась, когда дело до огненной дошло.

Одергивая обтягивающее, блестящее платье цвета морской волны и стряхивая с длинных рыжих волос крупные капли, Марианна выходит из ванной:

– Да не пересохнут ваши родники, и не закончиться живительная влага в твоей… поилке, – произносит она обычное для речного народа приветствие. – Ну а мой подарок – в день по тридцать капель лучшей воды для каждого цветочка в этом доме.

– Спасибо! Огромное-преогромное! Ребята – я, правда, цветы люблю. Только поливать забываю. Поэтому и не завожу.

– Теперь у тебя заботы не будет.

– Давайте быстренько, накладывайте и наливайте себе кто что хочет, а то…

– Ты о гостях не волнуйся…

– … мы мур-р… Мер-ло разо-пьем, усы оближем…

–… а они опосля заявятся,

– … ветром принес-сенные, марой ос-сененные.

Последняя фраза доносится с балкона. Порыв вихрящегося воздуха врывается в комнату, отбрасывая легкую занавеску, и подхватывая меня с кресла, кружит вокруг стола. Сильные руки-лапы обнимают за талию, губы холодит дружеский поцелуй. Чудо!

– Конрад! Пусти, негодник. Как же я рада тебе, чудо-юдо мое, невидимое!

– С тридцатилетием тебя подружка! Мой подарок…

– Ты сам подарок! Восемь лет уже…

– Что такое каких-то восемь лет? Это для Саймона – восемь лет – много. Помнишь, каким котенком он на первом курсе был. А теперь – котяра…

– Наливай, Радомир! Теперь все в сборе… А я, между прочим, не меньше твоего жить собираюсь! Я не какая-нибудь обыкновенная домашняя киска.

– Да не обижайся ты на него, кот ученый. У нас с тобой юность короткая, а век долгий. В десять лет мы, что они в тридцать!

– Э, Радомир, нас с девочками не старь. Змеи вон как долго живут. А они в наших с Марианной родственниках числятся. Метаморфыже с тридцати лет только силу набирать начинают…

– Помереть с вами можно! Опять свой спор начинаете? Конрад, пусти, салат положу, – меня мягко опускают в кресло. – Я с вами со всеми очень рада встретится. Не представляете, как соскучилась. И по Универу…

Мы пьем, болтаем, закусываем… Через полчаса понимаю, что пора завязывать – сейчас люди придут. Жалко расставаться с друзьями, только начали…

Уловив мое настроение, леший усмехается:

– Еще успеется, девонька, завтра целый день нашим будет.

– Я здесь на ночь останусь, – Саймон оглядывает комнату. – Во! Шкаф! Меня там наверху никто и не заметит.

– Плохо, что у тебя аквариума нет… – тянет Марианна.

– Нет, так будет, – Радомир по-хозяйски лезет в сервант и вытаскивает стеклянную вазу-фужер. –Воду сама организуешь?

– Само собой. Не из крана же наливать, – Марианна перламутровым вуалехвостом ныряет в предоставленный сосуд, по дороге очистив тарелки и фужеры, а леший ставит его на сервант.

– А я позже прилечу – дела еще есть, – чудо-юдо, шевельнув цветы в вазе, легким вихрем уносится на улицу.

– Радомир, а ты…

– Я у тебя в соседней комнате кровать видел. Деревянная?

– Да…

– Вот в ней-то я и прилягу. Иди, встречай гостей.

Будто по его команде раздается звонок в дверь. Почему не домофон?

Открываю. Они стоят на лестнице. Все тридцать человек. И улыбаются. Тридцать улыбок. Ветерок проноситься по лестничной шахте, лохматя волосы мужчин, игриво приподнимая подолы юбок…

Спасибо, Конрад!

«Дарите женщинам цветы,

Дарите женщинам улыбки».

(Дмитрий Ахременко)

Часть вторая Перемена ролей

Первая часть книги закончилась. Автору бы очень хотелось знать мнение читателей.

По сравнению с напечатанным в 2017 году вариантом в книгу добавлено два рассказа и кусочек повести и ли романа (как получится), сюжетно он дополняет последнюю повесть, давшую название всему сборнику. Только героиня стала гораздо старше и у нее появились новые друзья, хотя и старые никуда не делись. Планируется написать, что с ней и остальными произошло за эти четырнадцать лет.

ЧАСТЬ вторая

О Братьях наших меньших и не меньших

Перемена ролей

Конец мая

— Подумаешь — кошки, — Влад отбросил газету, — вот у нас около деревни есть озеро…

— Твоя князь-щука у всех уже на зубах скрипит. Съели ее давно! — недовольство в голосе сидящей за компьютером Ольги было вызвано вовсе не словами Влада. Просто сейчас любые разговоры ей мешали. Поиск ни в Яндексе, ни в Гугле не дал результатов. Вернее, дал, но не то, что нужно. Где искать еще, она не знала.

Ну, не писал никто рефератов на тему «Использование орбитального телескопа для нужд сельского хозяйства». Не найти готового текста, хоть тресни! А кто просил выбирать именно эту тему? Да, опоздала она на урок, но оставалось же еще две свободные: «Эпидемии сибирской язвы и методы их лечения до XX века» и «Болезни сайгаков». Уж по ним-то могла найтись прорва материала. Но это был легкий путь. А легкие пути ей не подходили. Да и не интересно!

Можно было, конечно, надергать материала по выбранной теме из разных сайтов и сварганить что-нибудь свое, но на это времени уже не было — поздно спохватилась.

— Это еще что, — Олег поднял и аккуратно сложил газету, — два дня назад появилась заметка, что в Драконовы горы вернулись драконы. Даже снимки со спутника напечатали. Только те драконы больше на страусов похожи.

Снимки с границ Лесото видели все. На Ольгу они впечатления не произвели, а вот Николай… Девушка тряхнула головой, отгоняя посторонние мысли, и вернулась к поискам. Может, на сайте Академии наук поискать? Все то, что она просмотрела до сих пор, являлось перепечаткой статьи из журнала «Наука и жизнь», Бог знает какой давности, либо набором восхищенных отзывов на фотографии, сделанные «Хабблом». Еще она наткнулась на совершенно фантастические измышления о влиянии солнечной активности на урожайность цитрусовых и о зависимости покраснения яблок от погоды в июле. При чем здесь июль, из текста было совершенно непонятно.

— Не мучайся, — взглянув на экран, бросил Кирилл, — надергай цитат из разных текстов и сдай. Я всегда так делаю. Все равно этих рефератов никто не читает.

Ольга поморщилась, фраза Кирилла полностью повторяла ее мысль, но такой путь не годился по ряду причин. Во-первых, был унизителен — признание в собственной несостоятельности, во-вторых…

— Виолетта Сергеевна читает, — заметила Шурочка, забрав у Олега газету, — а кошки-призраки — это интересно. Только я уже об этом слышала. Наверное, за неимением других сенсаций редактор раздела вставил старый текст. Они так делают — то о динозаврах в пятый раз напишут, то дряхлую Несси вспомнят.

Ольга недовольно фыркнула. Шурочка — права: Виолета Сергеевна не пропускала ни одной студенческой работы, не прочитав. А некоторые даже конспектировала. Эту статью о кошках-призраках она бы тоже законспектировала. Но была еще третья причина, и хорошо, что Шурочка об этом не догадывается. Подруга выбрала темой реферата лекарственные растения — у нее всегда была тяга к фармакологии, но высокий вступительный балл и жесткие требования на экзаменах в группы этой специализации заставили ее сменить приоритеты. Готовить лекарства для людей, без сомнения, здорово, но животные в них тоже нуждаются. Сама Ольга, выбирая — куда поступать, выдержала бой с родителями, настаивающими на поступлении только в медицинский. Слова папы: «Потом — пожалеешь!» — вспоминались до сих пор. Но она не жалела. И то, что Виолетта Сергеевна придумывала темы не простые, было даже интересно. Но вытащить из интернета материала о «выращивании лекарственных растений на монастырских огородах и в приусадебных садах средней полосы России» было несравнимо легче, чем по ее теме. Но так уж сложилась судьба — всегда, сколько она себя помнила, Ольге выпадало решать, казалось, непосильные задачи. Взять хотя бы ту историю с расселением аварийного дома, или спасение собаки, оказавшейся на одинокой льдинке посреди реки. В обоих случаях она добилась задуманного. Значит, и этот реферат напишет. Попотеть, правда, придется. Потому что времени мало. Они с Шурочкой должны сдать хотя бы один экзамен досрочно — у ребят сессия начинается и заканчивается раньше. А после сессии они едут на Алтай, и там их всех ждет большое приключение, работа и новые трудно решаемые задачи — Николай обещал. Она должна ехать с ними! Шурочка уже написала заявление на сдачу «Анатомии пресмыкающихся» досрочно, а Ольга…

— Ну, и где этот тунгус? — Влад взглянул на часы. — Как за смертью посылать!

Ольга возмущенно дернула плечами и поправила:

— Николай — не тунгус, а эвенк. Пора бы запомнить.

— Какой он эвенк — на Алтае эвенки не живут.

— На Алтае живут все! И мы там жить будем, — дверь распахнулась, и комната студенческой общаги сразу показалась маленькой, когда этот парень шагнул в нее. — По крайней мере, месяц. Или два.

Третья причина стояла на пороге комнаты. Сердце Ольги привычно вздрогнуло и забилось чаще. С первой встречи Николай неизменно вызывал у нее «учащение сердечных ритмов», как выразилась ее мамочка. Было в нем нечто первобытное, мощное и дикое, неизменно притягивающее женские взгляды.

— Неужели купил? — протягивая руку навстречу другу, воскликнул Влад.

— Купил, — ответил тот, вкладывая в нее шесть билетов. — Через месяц отправляемся к моим предкам. Осталось взять направление на прохождение практики. Пакуйте вещи. Одно купе и две боковые полки — напротив. Поедем со всеми удобствами, и туалет недалеко.

— То, что надо, — усмехнулся Кирилл. Он очень любил пиво.

Боливия, за месяц до НАЧАЛА

Мигель подтянул подпругу и, опираясь на высокую луку, влез в седло. То ли Дина за зиму еще подросла, то ли годы давали свое, и прежняя ловкость покидала усталое тело.

«О-хо-хо, — мысленно простонал старик, — скоро, видно, придется прекращать поездки и передавать дела внуку. А там, глядишь, и место на семейном кладбище пора будет выбирать».

Уходить в могилу не хотелось. Уж больно интересные перемены пришли в Кордильеру. Особенно понравился старику Интернет. Наконец-то он смог увидеть весь мир своими глазами… и глазами своих друзей. Письма что — бумага. Даже фотографии. Совсем не то. А воочию увидеть всех потомков старого Тимека бегающих по… ух-х-ха, где они только не бегали. Хотя получается, не только Тимека. В Австралии к стае Сильвера прибилась чужая самочка и в прошлом году отложила уже вторую кладку. Да и на Алтае Ау… ров еще перед первой большой войной нашел стаю Михеля.

— Хорошо бы слетать в эту далекую Россию, — пробормотал старик. — Или в Африку. Посмотреть бы на детишек сына нашей девочки. Как его назвали? Какое-то необычное имя… Не помнишь, Дина?

Ох, память, память. Она подкидывала дальние воспоминания вместо ближайших, иногда старику было проще назвать имя погибшего на войне брата, чем бегающего подвору правнука.

Дина наклонила голову, хитро блеснул глаз с овальным зрачком, и ничего не ответила, а ущипнула старика за колено, как бы спрашивая: «Долго еще стоять будем?», — мысли Мигеля метнулись в прошлое, в тот день, когда он первый раз прошел по едва различимой тропинке, следуя за тяжело переставляющим ноги дедом.

Он был совсем мальчишкой, когда старый Йосо-Дига привел его к скелетам прародителей. Путешествие заняло несколько дней. Пришлось перевалить горный хребет и спуститься почти к океану. Альбита не произвела на него впечатления, а вот Тимек… Как давно это было. Мигель вздохнул и хлопнул ладонью по чешуйчатой шее:

— Поехали, девочка. Ты права — у нас сегодня много дел.

Но воспоминания захватили старика, и, качаясь в седле (на горной тропе походка Дины была очень неровной) он прокручивал их назад, двигаясь к тому моменту, когда дед впервые привел его в старый сарай рядом с Пещерой Шорохов.

Маленькому Мигелю в то лето исполнилось восемь, и он предвкушал, как осенью впервые усядется в большую повозку с другими деревенскими детьми и поедет в школу. А шестилетние Мерседес и Антонио будут с завистью смотреть на него. Этим предвкушением были заполнены все мысли, и даже обещание деда в ближайшее полнолуние посвятить мальчика в семейную тайну не отодвинуло на задний план мысли об учебе. Это было перед войной, захватившей весь мир и задевшей юг Боливии, наводнив побережье беглецами из Европы. Кого только тогда не приводили тропы в окрестности плоскогорья Альтиплано, но до солончаков поднялся только один. А потом, уже в семидесятых, этот человек увез сына Дины в далекую Африку.

— Слышишь, девочка, — пробормотал Мигель, — твой сынок хорошо постарался, обновив нашу кровь. Надо было удумать такое — взять четыре яйца из одной кладки и ждать, что потомство будет жизнеспособным. Да… предок никогда бы такого не допустил — одно оправдание тому голландцу — детишек спасал. Замерзнуть ведь могли рядом с холодным морем.

Мигель ехал в Потоси, чтобы заплатить за Интернет и купить новый блок питания для своего ноутбука — тот был стареньким, и аккумуляторы заряжались плохо. Еще надо было поговорить с братом и отправить посылку с подарками для внуков Дины. Последнее было самым желанным. С тех пор как друг его пра-неизвестно-сколько-прадеда увез четырех абалей на свою родину в Верхние Пиринеи, ни один из потомков Тимека не покидал родные горы. Кроме Дининого Гомера. А Тимек был последним из рожденных до Великого Холода. По семейным преданиям тогда две стаи древних зверей были отправлены из родных гор, лежащих на юго-западе — она на север, другая — на северо-восток, а Тимек и Альбита остались, чтобы сохранить память. Имя прародительницы заменило древнее «ики-бали» на альбалей. А это наименование позже превратилось в абали, арбали, эбеллы. От восточной стаи известия приходили регулярно, кроме ики-бали, в тех краях обитали и другие звери. Мигель давно собирался съездить на нижние пастбища, но каждый раз находились более важные дела, и путешествие в долину Бени приходилось откладывать. А теперь уж, видно, не суждено, не одолеть им с Диной горной тропы. О северной стае известий не было до начала этого века — ушли и ушли. Сотни животных отправились следом за стаей летающих ящеров и затерялись в громадном мире. Никто не предполагал, что от них что-нибудь осталось. До начала двадцать первого века. Да и как могла родиться такая надежда, когда там, на севере, поднималась громадная сила — росла и захватывала все новые и новые земли. Для людей, заселивших те края, горстка древних динозавров была не более чем еще одним объектом охоты и… сенсации.

С поездкой можно было и не торопиться — через две недели возвращается Хуан — внучатый племянник, который в этих делах разбирается получше старого деда, но принесенное вчера из долины известие не оставило выбора. А сегодня с электронной почтой пришло подтверждение с Тибета, короткая фраза: «Начинается время перемен».

Интернет, приняв сообщение, отключился. И со спутником в горах связь плохая. А радостное известие надо передать всем.

Орегон, за три недели до НАЧАЛА

Сайрус Джонсон-Муридо проводил взглядом взлетевшего птенца. Из десяти яиц прошлогодней кладки самостоятельно растрескалось всего три, а в воздух подняться сумел один. Это было большим достижением. Предыдущие кладки на протяжении пяти лет были пустыми. Надо было что-то делать. А у Феликса дела обстояли еще хуже. Если так пойдет и дальше, его стая прикажет долго жить. А не хотелось бы. Со средины семнадцатого века семья его бабушки взяла на себя обязанность сохранить птеранодонов или, как их называли предки, коо. Теперь в стае было всего пять взрослых самочек, семь подростков, из которых только один самец, и вот этот мальчик. Ну и, конечно, его Коршун — вожак стаи и единственный коо, способный нести всадника.

Кто-то может сказать: четырнадцать особей — вполне приличная стая. Но если учесть, что живут птеранодоны всего сорок-пятьдесят лет, а кладку делают — раз в пять, поневоле озаботишься. Здесь воздух хороший и место спокойное. Но если учесть, что в Аризоне, откуда его дед привез первые пять яиц, осталось из почти сотни всего сорок восемь коо… Получается, у троюродного брата дела совсем плохи. Птеранодоны начали гибнуть. И не только от естественных причин.

Раньше одной из «других» причин были «американцы». Нет, Сайрус сам считал себя стопроцентным американцем, но те, о которых шла речь, были худшим вариантом жителей его страны — приказывай всем, стреляй во всё, что движется, пользуйся всем, что на расстоянии вытянутой руки, и не обращай внимания на последствия и мнение других людей. Именно из-за появления таких «гостей» в районе его гасиенды, Игнасио Муридо отправил половину стаи на север в первое же лето после объявления Северных владений Испании американскими штатами. Глобальное потепление и удача позволили его сыну найти эту долину, а позже знакомство с президентом Рузвельтом его потомкам присвоить окружающим горам статус национального парка, закрытого для туристов. А теперь… может, все же стоит послать приглашение этой биологине… Джине Риски. Брат отзывался о ней очень…

Звонок мобильника прервал мысль.

— Директор Национального парка «Кальдера» слушает, — бросил Сайрус в трубку и услышал в ответ мелодичный бархатный голос:

— Добрый день, я — Дженнифер Рикси, доктор биологии, мне посоветовал обратиться к вам Феликс Муридо. Он сказал, что вы сможете показать мне кладбище динозавров и рассказать о птеранодонах. Я могла бы приехать к вам в конце этого месяца?

Как там говорит Аругов: «На ловца и зверь бежит»?

ЮАР, за две недели до НАЧАЛА

Сэм погладил маленькое существо, лезущее к нему под руки. Шипение, раздавшееся сверху, не было злобным. Мальчика просто предупреждали, чтобы он был аккуратным — малыш еще такой маленький.

— Папа, можно я назову его Малышом?

— Твой «малыш» вымахает на три метра с хвостиком… впрочем, называй, как хочешь, только учти, что это девочка. И не забудь, что имя должно быть греческим.

Ох уж эти семейные традиции! Почему это пра-пра-прадед, заполучив четыре яйца гигантской ящерицы, решил дать детенышам греческие имена и завещал называть подобным образом всех их потомков? Из тех первых яиц вылупилось две пары. А потом осталось всего две самочки. Их детеныши погибали либо в яйце, либо, как последняя четверка — от холода. И как это звери живут в высокогорье или в далекой Сибири — там же бывают такие морозы!

— Самуэль, Вильгельм, идите обедать, — голос матери заставил вздрогнуть и случайно прижатый детеныш возмущенно заверещал. Ласково проведя пальцами по упругой кожице, мальчик подтолкнул маленького эбелля в гнездо к двум братикам и сестричке.

Семья не надеялась увидеть малышей с тех пор, как шестьдесят лет назад заезжий турист убил Арго. Хорошо еще, что прадед с дедом тогда смогли выкрасть тело, и дальше слухов, над которыми местные смеялись, дело не пошло. Как ни пыжился англичанишка, доказывая всем, что убил дракона, семейная тайна осталась тайной. Но яйца, отложенные Калипсо и Цирцеей, оставались неоплодотворенными. Панург погиб еще в конце девятнадцатого века. Осёл — он и есть осёл. Чудо, что во время поездки в Феникс дед познакомился с семьей Муридо.

— Пойдем, сын. Нехорошо заставлять маму ждать, — мистер Хартман вытер руки тряпкой и подтолкнул сына к колонке, — только умойся сначала.

Перемена ролей

Сибирь, за неделю до НАЧАЛА

Илчиней шевельнул вожжами, поворачивая повозку. Левая дорога стала непроезжей для его арбалей с тех пор, как ее соединили с шоссе. Отец строго-настрого приказал не светиться на трассах, и так о заимке ходят по тайге нехорошие слухи. Послушные звери пошли по узкой едва намеченной колее, неспешно переставляя могучие ноги. Острые длинные когти пробивали в грунте глубокие ямки. Ветки, привязанные к задку телеги, успешно перемешивали пыль, стирая следы четырехпалых лап, но вот эти ямки… Мужчина взглянул на небо. Если к вечеру пойдет дождь, от них ничего не останется. А если не пойдет… прибавится загадок в таежном уголке. Но это уже не так страшно. Тайны в окрестностях и так хватает. Уже три года на круглом озере каждое лето ищут местную Несси. Коей, кстати, там никогда не водилось. Просто кто-то с пролетающего вертолета заметил купающихся арбалей. Один раз всего он туда их пригнал — уж больно жаркое лето в том году выдалось. Принес черт тех нефтяников! От отца и Урусова тогда ему здорово влетело. Или тарелочники эти… теперь еще какие-то котелки в их краях искать начали. Но котелки те лежат севернее. Как он с Афгана вернулся, отец его туда водил — показывал. Еще «снежного человека» периодически ловить начинают. Ну, какой в тайге «снежный человек» — мишки тут бегают. И люди — из зоны.

Илчиней усмехнулся. Эти в прошлом году на заимку набежали, но как набежали, так и отбегались. Другим — наука, теперь не суются. Слушок по тайге пополз, Дед Тимофей медведей для охраны натаскал. А явились, как хозяева, с ножами… и с автоматами. Думали, тут их испугаются! Но, стоило Звездочку увидеть… Она тогда только кладку сделала, и шумные чужаки ей злейшими врагами показались. А когда Перун на крик подруги выскочил, у них мозги и поехали. Под пули он лоб подставил. А его лоб даже бронебойка не прошьет. Да и чешуя рикошет чаще дает, чем пробивается. Мать ему броник из старых чешуек перед отправкой на войну прислала, чувствовала, видать. Так этот броник ему жизнь спас. А зэки такой защиты не имели, и половина под свои же пули попала, а остальных кадахи порвали. Потом им с дедом пришлось трупы подальше в тайгу оттаскивать и раны медвежьими когтями расковыривать. Работка была, не приведи Господь повторять.

Медленная езда и воспоминания убаюкивали. Ничего. Вот на распадок выберемся, побежит его пара во всю прыть. Там гравий на дороге, никаких следов не останется. Хотелось добраться до дому поскорее и передать отцу радостную весть.

Вернее, не весть, а вести. Во-первых, любимый внучек приезжает. Почитай три года не виделись. Но дело нужное. Свой ветеринар в семье — много значит. Это даже отец понял, а поначалу противился — не хотел, чтобы внук надолго уезжал. А во-вторых… Илчиней сразу не уловил, что эта телеграмма означает, но, вчитавшись, распознал, что спрятано за фразой на корявом русском, страшно обрадовался.

«Передать всем — начинать перемену ролей пора», — такие вот слова. Незнающий — не поймет. А для знающего… Вот приедет сын, наладит интернет, и пойдет потеха. Илчиней представил, как выезжает на своих арбалях на шоссе к Усть-Каменогорску, и рассмеялся.

Австралия, НАЧАЛО

Стив опустился на колени и потрогал припухлости на ногах лежащего зверя. Такое животное он, несмотря на свою обширнейшую практику, видел впервые. Зверь поднял голову и взглянул на человека печальными и усталыми глазами. Большой Крокодил, присевший рядом на корточки, озабоченно спросил:

— Доктор, вы знаете, что с ним? Вы сможете его вылечить?

Стив с сомнением оглядел громадное тело. Оно было старо. Даже не видев никого другого из этой породы, опытный ветеринар, а Стив и был опытным ветеринаром, сразу бы это понял. Слишком дряблой была кожа, слишком сильно выпирали кости и натянуты сухожилия, тусклым — блеск чешуи и запавшими — мудрые глаза. Все кричало о возрасте. Динозавр, да, именно динозавр — его ни с кем не спутаешь, был не просто старым — древним.

— Попробую, но… я до сих пор не имел дела с такими крупными особями.

— Не прибедняйся, Стив! «Друг» Джорджа был не меньше двадцати, а то и двадцати двух футов, — Квентин Макгрегор стоял за спиной Большого Крокодила, получившего свое прозвище именно за схватку с тем «другом». Тогда Джорж сумел спеленать грозного и могучего зверя, а сейчас, поведя плечами, уточнил:

— Двадцать с половиной. Та девочка была малышкой. С этим бы — не справился.

Квентин быстро взглянул на друга и расхохотался. Он вообще любил смеяться, этот скотовод и охотник, семья которого, как оказалось, уже на протяжении двух веков разводила этих… Стив поморщился. Эх, вспомнить бы классификатор по палеонтологии. В ветеринарном колледже, который он закончил тридцать лет назад, палеонтология числилась факультативом, и ходили на нее студенты, чтобы лишний раз посмотреть на ножки мисс Дианы Вудсток, читающей этот предмет. Птице… лапые, нет приценогие. Или… да, наверно, лежащий перед ним зверь был ближе к игуанодонтам.

— Стив, мне просто нужно, чтобы он поднялся на ноги и протянул хотя бы года два, — в голосе Квентина зазвучали совсем не свойственные ему молящие интонации. — Это очень важно. Он старейший.

— Сколько ему?

— Почти триста.

Отсмеявшись, Стивен Магуэй поднялся на ноги.

— Я не волшебник, Квентин. Лечить трехсотлетнего динозавра, родственники которого вымерли миллионы лет назад… Ну и задачку ты мне задаешь!

— Но ты же лечишь крокодилов.

— Я лечу и крокодилов, и кенгуру, и овец, даже одному утконосу кости на лапе вправлял, но с этим зверем я не представляю, что можно сделать.

— Хорошо. Ты знаешь специалиста, который это сможет?

— Ну… — Стивен задумался. Если исходить из предположения, что этот зверь все же ближе к ящерицам, чем к крокодилам, тогда… как звали того парня с Гавай…. Как ни старался, он не мог вспомнить никого, только…

— Да! — радостно воскликнул он, — Даниэл Вернон с этим справится. Но он живет во Флориде и, чтобы уговорить его приехать в нашу глухомань, нужны веские причины и… много денег. Я не думаю, что он склонен к благотворительности.

— Деньги будут.

На этот раз Стив смеялся дольше. Денег у Квентина Макгрегора всегда было впритык, и разбрасываться тысячами долларов было ему совсем не свойственно. Но друг не обиделся на этот смех.

— Деньги будут, — повторил Квентин, — пришло время показать всему миру, кого он чудом не потерял. Роли опять меняются.

Конец июня

Разместились отлично. Девочки и Кирилл — на нижних полках, остальные — на верхних. Николай, предвкушая встречу с родными, первый час никак не мог успокоиться, мысленно подгоняя поезд. Как здорово, что Ольга и Шурочка успели сдать экзамены. А ему удалось уговорить родителей ребят… С родителями пришлось постараться. Убедить их отпустить детишек через полстраны на далекий Алтай было не просто. Пусть «детишкам» уже по двадцать. Но… это надо было сделать. Потому что дед написал: «Наступает время перемен». И еще — «вези всех, кого сможешь, любая помощь пригодится». Он и везет. Только какая помощь может быть от того же Кирилла, который только пиво хлестать горазд? Или от Александры. Единственное, что она знает — это лекарственные растения, но в этом дед не только эту пигалицу, а любого академика за пояс заткнет. Вот Ольга и Владислав — то, что надо. Да и Олег очень хорошо разбирается в кожных заболеваниях. С ними и разрешение в деканате на прохождение практики вдали от городов и ветеринарных клиник получить было легче. Декан, увидев в списке деда три эти фамилии, подмахнул его, не вчитываясь. Владислав Синицкий и Ольга Остроумова — лучшие студенты на потоке. И Олег Старовойтов ненамного от них отстал.

Ольга… сердце привычно дало сбой. Вот ее-то пигалицей никто не назовет. И если понадобится найти выход из сложной ситуации или пути решения проблемы, Оленька справится с этим лучше, чем научно-исследовательский институт в полном составе. Нет, конечно, насчет института он преувеличил. И сильно. Но как она легко и изящно решила вопрос с тем рефератом! Виолетта Сергеевна во всех группах заявила, что более содержательной и грамотно составленной работы ей читать не приходилось. И все это было написано за два дня… и три ночи.

За окном перелески сменялись полями, полустанки и деревеньки проносились мимо так быстро, что их название не успевало сложиться из мелькнувших букв. Темнело, но спать не хотелось. Суматошный день заканчивался, но заведенный механизм его тела не желал отдыхать. Так бывало и прежде. «Нет тебе угомона», — ругалась в таких случаях мать, а дед усмехался: «Этот мальчишка напоминает мне Дива в молодости и его детеныша — Мишку». Матерью Дива была Белочка — рожденная из первой кладки арбалей того француза… или испанца. Происхождение одного из предков вызывало вопросы. С одной стороны, баски испокон веков являлись подданными испанской короны, но область, из которой происходил Пабло Винсенто Ауриго, постоянно переходила из рук в руки, и каких только кровей не было намешано в людях, ее населяющих.

Див, которому в этом году исполнялось девяносто восемь, ждал его на дальнем отроге за Гремящим ущельем. Николай обязательно покажет его Ольге. Его бабка — Белисса, помнящая Наполеона, умерла три года назад. Дед говорил, что прожила она меньше, чем могла бы. И ее старшая дочь выглядит намного хуже, чем должна была бы в свои сто девяносто два. Этим и предстояло заняться в первую очередь. Приведший арбалей дон Ауриго превратился в Павла Аругова, а его Белисса стала долгожданной возможностью обновить кровь кадахов. Но пара арбалей не могла решить всех проблем, а вот… породить новые вопросы — запросто.

— Ты чего не спишь?

Когда скрипнула дверь, Николай не обернулся, он и так знал, кто сейчас выйдет в тамбур, он всегда чувствовал Ольгу за несколько мгновений до ее появления. Может, рассказать ей об арбалях и кадахах сейчас? Но все мысли улетели из головы, едва руки девушки легли на плечи, и нежные губы ткнулись куда-то в район уха.

— Поздно уже. Завтра рано вставать.

— Не так уж и рано — наша станция будет почти в девять… — развернувшись, он уткнулся лицом во вкусно пахнущие волосы, и ее губы нашли цель. О кадахах он ей расскажет завтра.

Австралия, 1838 год

Джон Мак-Грегор проводил взглядом выходящий из залива корабль. Он надеялся, что капитан не будет болтать о своем необычном грузе. Золота-то он затребовал почти в полтора раза больше, чем брали за подобное плаванье другие капитаны. И все потому, что, кроме привычных овец, в трюм были загружены четыре клетки, затянутые со всех сторон парусиной, и доступ в тот трюм был закрыт для всех членов команды. Требование с точки зрения Мак-Грегора вполне обоснованное, но капитану оно очень не понравилось. Пришлось показать ему Вересковую Веточку и Туманную Заводь. Капитан впечатлился. Но никто из семьи, переселяющейся в Австралию, не поведал ему, что в трех других клетках находятся звери гораздо крупнее. Зачем нервировать и так озабоченного капитана. Посмотрел на пятилетних девочек и ладно. Пусть считает, что и остальные такие же. А ночью после погрузки Джон с братьями пересортировали абалей, добавив в эту клетку еще двух девочек, которые сами доплыли до корабля.

В других после той ночи обитателей тоже прибавилось. Поднимали с причала в клетках только самок с детенышами, четыре самца и все подростки, кроме самых маленьких, приплыли сами. Кто мог предположить, что абалям так понравится в горной Шотландии, что их число увеличится в шесть раз за неполных тридцать лет. Прятать даже в пустошах две дюжины гигантских ящеров превращалось в семейную проблему. Мак-Грегоры не могли в очередной раз светиться перед англичанами, и так с их родом связывают столько… всякого, лучше поостеречься. Тем более, такая оказия подвернулась. Правительство готово оплатить переселенцам на Южный Континент дорогу и снабдить всем необходимым на первое время. Да и смерть отца сыграла свою роль. Участвовать в драчке с братьями за отцовы земли Джон не хотел. Вытребовал себе абалей в качестве доли наследства и больше ни за что не боролся. Что ж, старшие братья только вздохнули с облегчением. А двух младшеньких — сводных и трех сестер с их мужьями он прихватил с собой. Здесь на просторе им явно лучше будет, а то старшие, с их властолюбием, беду накличут.

Никто в их семье не привык упускать удачу. Это касалось и отца. Тот, воюя в Испании, не упустил возможности прихватить на разрушенной ферме две пары странных зверушек, вместе с мальчишкой-испанцем — единственным уцелевшим после налета мародеров — привез в родные горы… Жаль, что, кроме этих пятерых, не удалось никого найти…

— Джон, надо бы их искупать, — Вит Айриг, лучший друг и муж младшей сестренки, тронул за рукав главу семьи (в этих землях Джон по праву получил такой статус), — после такого долгого плаванья их тело…

— Надо. Думал об этом, но не в соленой воде. Сам же рассказывал, как отец намучался, когда их кожу морская соль разъедать начала.

— Помню. Потому и настаивал, что грузить их на корабль надо на реке, и обтереть приказал насухо.

— Однако масла не хватило. Говорил, надо было четыре бочки брать.

— Ничего. Китовый жир неплохо масло заменил, кожа не пересохла.

— Да. Это ты хорошо придумал. Я бы не догадался.

— Я больше за детенышей опасался. Помню, когда мы с твоим отцом их везли…

— Джон, Вит, — Катарина шла к ним по песчаному берегу широким шагом горянки, — я нашла реку. И совсем недалеко. Мы правильно сделали, что высадились в этом заливе, а не поплыли дальше в Слип Роув.

— Не будь здесь песчаной отмели, возникли бы трудности с высадкой. Хорошо мистер Фергюсон о ней вспомнил, — Мак-Грегор не считал капитана идиотом, тот честно отрабатывал свои деньги, обеспечивая тайну груза. А с местными властями Джон уж как-нибудь разберется. Пару сотен фунтов для этой цели он отложил.

— Джон, моя семья прятала абалей почти триста лет. Только в восемьсот седьмом году мой дядя доверился Наполеону. Это чуть не привело к их полному исчезновению. Ты помнишь, я тебе рассказывал? Двое старших самцов и молодая самочка пропало в далекой России, остальные взрослые отправились в Африку и тоже исчезли. Сейчас мы доверились вашей королеве и увезли из Европы последних. Правильно ли это?

— Был другой выход? В Старом Свете мало свободных земель. Скоро овцы вытопчут наши горы, слишком выгодно стало их разводить. Абалей обнаружили бы. Мы могли их прятать еще лет пять, а потом… Как ты думаешь, власти с ними поступили бы?

— Я просто помню о завете прародителей…

— Ну-ка повтори его мне. По-моему, там говорилось, прежде всего, о сохранении и преумножении?

— В чем в чем, а в преумножении ты, братец, преуспел, — рассмеялась Катарина.

— И о тайне.

— Ты уверен, что твоего предка волновала тайна, когда он привез абалей в Европу?

— «Во имя милосердия и памяти крови, сохраняйте и преумножайте достояние, оставленное нам предками, храня до времени тайну, и не используйте его без нужды. Долгим трудом своим на благо Народа Гор они заслужили заботу и отдых», — процитировал Витторио де Ауриго слова древнего зарока, записанные его предком со слов друга, умеющего читать на древнем языке почти исчезнувшего народа. А, может, к этому моменту исчезнувшего совсем. И эти звери единственное наследство, которое тот народ оставил сегодняшним обитателям планеты, и ему, дону Витторио, единственному оставшемуся в живых из некогда большой и дружной семьи, выпала честь заботиться и сохранять это богатство.

Нет! Не единственному. У него теперь есть новая семья. И жена, в чреве которой уже растет наследник. И новый исполнитель зарока.

— Наша роль понятна, — рассмеялся Джон. — Главное — достойно ее сыграть.

Перемена ролей

Голландия, 1702 год

Пабло озабоченно взглянул на Бель. Она лежала в сугробе и тяжело дышала. Бока поднимались и опускались часто и неровно. Хоть бы какой сарай попался на дороге, переждать бы в относительном тепле эту холодную ночь. Кортес склонил голову к своей самке и нежно ткнул носом в шею. Изабель только чуть приоткрыла глаза и тяжело вздохнула.

Это самая молодая пара, способная произвести здоровых детенышей. Если он сейчас потеряет Бель… об этом не хотелось думать. Напрасно он взял с собой эту молоденькую самочку. Первая кладка в таких условиях может погубить ее. Пабло огляделся. Снег срывался с наметов по краям дороги, и маленькие вихри бежали по равнине. Небо добавляло в эти вихри новых снежинок. Ветер разбивал белую карусель о грузное тело, и под боком абали намело уже приличный сугроб. Дьявол его подговорил согласиться на предложение Императора! Знал же, нельзя уводить самку далеко от дома, когда ей еще нет пятидесяти. Но больно заманчиво было получить опустевшие земли соседа.

Соблазнился. А теперь, что он будет делать с кладкой, и где Бель сможет отложить яйца?

— Вставай, девочка, осталось совсем немного, — Пабло расстегнул пряжки на ремнях, удерживающих его в седле. — Сейчас я сниму с тебя этот проклятый мешок…

— Эй, ты! — окрик на французском заставил Пабло замереть, — стой, где стоишь, и не думай хвататься за оружие. Мой громобой проделает в тебе и твоей твари дырку с дверь амбара.

— Не стреляйте. Мы не причиним вам вреда, — Пабло скатился со спины Кортеса и упал в снег. Раскинув руки, гонец Императора загородил собой абалей. Вернее, попытался. Мужчина, державший в руках грозное оружие, удивленно поднял бровь и усмехнулся: уж больно комично смотрелась тщедушная фигурка на фоне двух громадных тел непонятных животных. Не проведи Вильгельм юность на торговом корабле брата матери, он, может, и почувствовал бы страх, но, обплыв полмира, он повидал разных тварей. Постраннее этих.

— Испанец?

— Да-да. Я — испанец. Император… — по произношению говорящего Вильгельм сразу понял, что тот относится к числу слуг Карла II. Испанцев в окрестностях Амстердама хватало. Еще с конца прошлого века они обосновались здесь достаточно прочно, особенно обедневшие идальго, ищущие либо приложения своих сил, либо легких денег. Последнее чаще. А сейчас Генрих IV приволок с собой еще и итальянцев. «Впрочем, — подумал Вильгельм, — это ненадолго. Отморозят они свои задницы и уберутся восвояси».

— Ваш Император в Брюсселе, а ты держишь путь к Ростоку.

— У меня приказ, я должен доставить его в Кёльн, но Бель… Мы слишком долго проторчали около Кале. Я не смог…

— Она больна?

— Нет. Ей просто надо отложить яйца.

— Как курице? Не больно она у тебя на курицу похожа. Даже за индюшку не выдашь.

— Я не должен их никому показывать, но если абале не дать сделать кладку — она умрет.

— Большая она, эта ее кладка? — Вильгельм подумал, что наличие такого охранника для стада отпугнет не только волков, но и мародеров, зарезавших у него уже двух дойных коров. Размеры зверей впечатляли. Да и зубы явно не для красоты прилеплены. А уж когти… особенно вон тот на задней лапе. Лежащая в этот момент дернула ногой, и коготь дюймов в десять длиной взломал тонкий наст.

— Четыре яйца. Размером… ну, с пивную кружку.

Вильгельм хмыкнул, сдерживая смешок — этот испанец нашел очень… понятное определение. С десяток куриных яиц в одном — укрыть такое будет не сложно. Вот только сама наседка… ее так просто не спрячешь.

— И сколько она их высиживать будет?

Испанец пожал плечами.

— Это не обязательно. Сделав кладку, самка через сутки оставляет гнездо. Яйца четыре месяца зреют без ее участия. Лишь бы тепло было.

— Ну, тогда чего разлеживаться? Загоним ее в мой хлев, тепла там достаточно. Телята не мерзнут. И два стойла пустые. Поднимай свою животинку, до дома мили три. Дотерпит?

Вильгельм не мог понять, почему сделал совершенно незнакомому чужаку такое предложение. Что его заставило? Может, глаза зверя — того второго — смотревшие с надеждой. Почти по-человечески, внимательно и немного печально.

Перу, канун 1535 года

Риккардо увидел стаю внезапно. Животные сгрудились на изгибе дороги. Вожак, повернув голову, не спускал с путника ярко-коричневых глаз. Или он разглядывал его коня. Длинный узкий язык на мгновение вылетел из пасти и, коснувшись губ, спрятался обратно. На солнце сверкнули белые острые зубы. Липкий пот покрыл все тело мужчины.

Когда ему рассказывали о встречах с гигантскими ящерицами в припортовых тавернах и тратториях вдоль горных дорог, он посмеивался в усы — чего только не придумают темные людишки, вынужденные жить на окраине дальней испанской провинции. И вот теперь он встретился с «горными духами» воочию. В этой местности их называли абали и говорили о стаях, разгуливающих по окрестностям, в таких же выражениях, как в Испании и на юге Франции говорят о стаях обнаглевших волков.

До сего момента Риккардо высмеивал глупые россказни — ну скажите, разве может быть ящерица размером с лошадь! Эти были крупнее — примерно два человеческих роста. А может, даже и три. Он с трудом удержал своего коня. Гордый скакун, не боявшийся французских ядер и стойко перенесший долгий путь через океан, дрожал, как молоденький жеребенок перед матерым волком. Абалей было штук двадцать, и Риккардо понимал, что им с конем не спастись. Даже если он сейчас отпустит поводья и даст скакуну волю, на каменистой тропе у мощных когтистых лап громадных ящериц гораздо больше преимуществ, чем у конских копыт. Правду говорили в тавернах о горных духах. Риккардо обнажил шпагу, готовясь умереть, как подобает благородному дону.

— Эй! Ну-ка, убери железку подальше. Еще поранишь кого ненароком.

Слова прозвучали неожиданно, и было в голосе, их произнесшем, что-то до боли знакомое. Риккардо, повинуясь, едва действительно не выпустил шпагу из рук. В первое мгновение ему показалось, что заговорил один из «горных духов», и только через долгое мгновение взгляд нашел говорившего — на одной из ящериц сидел всадник.

— Ты слышал, что я сказал? Выполняй!

Эта фраза… десять лет назад этот самый голос управлял всеми его действиями. И неплохо управлял, надо сказать, если он выбирался живым из всех заварушек. Дон Эстебан Валасио де Агуэнте и Мурида был его первым командиром и наставником. Не удивительно, что его рука готова была подчиниться приказу.

Южный Континент, 1836 год

— Зверь, злой зверь — хуже крокодила, — мужчина, потрясая деревянным копьем, прыгал вокруг вертящейся абали. Девочка была молода и считала, что странные телодвижения незнакомца — это новая игра.

— Эй! Полегче! — Джон не был готов к такому поведению нанятого проводника. И чего он так возбудился?

— Зверь — убивать всех. Люди засыпать — зверь приходить ночью и убивать.

— Это мой зверь. Он обучен. Понимаешь? Он — никого не убивать. — Мак-Грегор перешел на короткие фразы, рассчитывая, что так проводнику легче будет понять его объяснения.

Тот отскочил и, держа копье перед собой, уставился на абалю.

— Заря, стоять. Успокойся, Зоренька, тебя боятся, — подоспевший Вит ухватился за оборванную веревку. Десятилетняя Ранняя Заря была самой активной из выводка Карлоса и Франсиски, а подвижностью и прыткостью далеко опережала не только сестер и братьев, но и абалей, появившихся годом раньше. Как ей удалось оборвать привязь? Но ведь удалось же!

Проводник со страхом наблюдал, как пришелец проводит рукой по шее ики-ину-балу — грозе всего северного берега, и удивлялся: никогда эти обитатели скал не спускались в низину. А уж чтобы подойти к человеку…

Та-Кемей знал одного старика, что в юности попытался охотиться на этого зверя. Когда тот убил его жену. Он потому и прожил так долго — больше уже никогда не ходил на охоту. Надо объяснить чужеземцу — привязь для ики-ину-балу не помеха. Он говорит — нет угрозы?! Ха! Многие так считали. И где они теперь?

Со дня его рождения три раза по десять вставало солнце над одинокой скалой. Та-Кемей не был мальчиком. А уж легенды племени знал как никто другой. Легенды все до одной требовали — не трогать ики-ину-балу — они священны. Они — табу. Если зверь не угрожает племени. Этот — не угрожает?

Та-Кемей опустил копье. Та женщина сама была виновата. Хотела накормить мужа вкусными яйцами.

Джон и Вит переглянулись. Проводник не испугался абали и готов был дать ей отпор. Получается, здесь знают этого зверя.

— Надо расспросить проводника поподробнее…

— Вит, твой предок случайно не из этих земель их привез?

Две реплики прозвучали одновременно. Мужчины уставились друг на друга и рассмеялись. Виторио качнул головой:

— Нет. Он привез их из Южной Америки, но, кто знает, где они обитали еще?

— А насчет расспросов — идея неплохая. Вечером. Станем на ночлег и поговорим.

Мак-Грегор со своими людьми уже второй месяц двигался вглубь Южного Континента. Владение на берегу океана не устроило Джона по целому ряду причин. Главным было большое количество любопытных. И земли на побережье ценились высоко, а уж наличие удобной для разгрузки кораблей бухты было оценено местным начальством в поистине неподъемную для семьи сумму.

Они ушли от места высадки через две недели после высадки, сначала сделали волокуши. Потом Вит верхом на одном из привезенных коней съездил в ближайший поселок и разжился колесами и гвоздями. С повозками, в которые впрягли абалей, дело пошло быстрее, но дважды пришлось возвращаться. В первый раз, когда наткнулись на непроходимую заболоченную чащу, а в другой — перед горным уступом, тянущимся в обе стороны незнамо насколько. И еще потратили несколько часов на поиски подходящей для питья воды… Хорошо, что абали чуяли гнилую воду и отказывались ее пить. Но пять овец все же потеряли. Глупые животинки, истомленные жаждой, напились из лужи и через несколько часов издохли.

С тех пор Джон ехал впереди на Корсаре и принуждал его нюхать воду в каждой болотине. Это решение оказалось спасительным еще с одной стороны. Вылезший из воды крокодил, притворившийся бревном, был распознан и растерзан в один момент, а члены семьи и сам Корсар с потомством полакомились крокодиловым супом (тварь была не маленькой — всем хватило).

Они старались двигаться на восток, но препятствия, то и дело возникающие на пути, отклоняли путь к северу. По слухам, впереди была пустыня, но слухи требовали проверки, а спросить дорогу было не у кого. Поэтому встречу с Та-Кемеем — туземцем, способным сносно общаться на английском, расценили как Божью милость. Молитвы Катарины, Элен и Марии были услышаны.

То, что произошло при появлении местного жителя в лагере, настораживало. Получалось — абали здесь известны и не пользуются любовью. Теперь надо было всячески ублажать проводника, чтобы он не бросил караван посреди неизведанной страны. Или не привел абалей, а с ними и шотландцев, на ножи и копья.

На стоянку в этот вечер стали поздно. Закончив обустраивать лагерь и обеспечив его охрану из мужчин и взрослых абалей, Джон подошел к костру. Вит уже сидел там, доедая ужин и поглядывая в сторону собранных в кучу животных. Самочки и подростки, привязанные у фургонов, сторожко поглядывали на пламя. Абали не любили открытого огня и старались быть от него подальше. Та-Кемей жевал кусок хлеба и выглядел невозмутимым, но украдкой настороженно поглядывал на зверей. Джон взял у Катарины тарелку с едой и благодарно улыбнулся сестре. Та, склонившись к его уху, шепнула:

— Наш проводник не доверяет абалям.

Понаблюдав за ним, Джон решил, что сестра права. Хотя абали весь день ни разу не проявили агрессивность, просто бросали на нового человека любопытные взгляды, проводник сильно сомневается в собственной безопасности. Поэтому Джон спросил:

— Почему ты боишься этих зверей?

— Та-Кемей знает — ики-ину-балу не есть друзья.

— Они водятся в этих местах?

— Там, — проводник махнул рукой куда-то на восток. — В те земли нельзя ходить — табу.

— Почему? Из-за… ики-ину-балу?

— Да. Нет. Нельзя — табу.

Странный ответ. Джон решил попробовать зайти с другой стороны.

— Твой народ охотится на таких зверей?

— Нет. Табу. Нельзя убивать. Нельзя стоять на пути. Видишь — уйди. Убивать — когда нападает. Тогда табу нет.

— Джон, получается, эти звери для местных неприкосновенны, если сами не нападают на них. Совсем как у прародителей! Ранняя Заря, играя, нападала.

— Подожди, Вит. Почему эти звери — табу?

— Так сказали предки. Предкам указали боги. Боги вышли из моря и привели зверей. Потом ушли. Звери остались. Боги повелели: охота — табу. Ики-ину-балу — для богов.

— Ты что-нибудь понял? — Джон почесал затылок и бросил взгляд на задумчиво водящего ложкой по почти пустой тарелке Вита. Тот вздрогнул и энергично соскреб остатки еды с тарелки. Прожевав, он произнес:

— Если объединить то, что передавалось из поколения в поколение в нашей семье и то, что мы только что услышали, получается, Народ гор каким-то образом попал на этот континент…

— Как попал, можно догадаться. Сам же рассказывал — они жили на берегу океана — значит, были мореходами. Приплыли они, вместе с ики-бали и…

— Именно. Но ушли куда-то дальше, а зверей оставили.

— Может, не всех, а только больных и слабых. И местным приказали не трогать, не приручать. Просто, не мешать жить так, как сложится.

— Значит, мы здесь можем столкнуться с враждебной стаей.

— Постараемся держаться от них подальше.

— Та-Кемею не нужно бояться, — сказал Джон, — наши звери не ики-ину-бали. В земли ики-ину-бали мы не пойдем.

Голландия, 1703 год

Вильгельм оглядел лежащее на осколках скорлупы существо, оно было странным, совсем не похожим на мать. Крупная голова с массивными беззубыми челюстями, тоненькие лапки, крысиный хвостик. Раздался громкий треск, второе яйцо раскололось. Ну, вот. Два из четырех — уже хорошо. Он выполнил просьбу испанца — сохранил потомство его… бели… эрбели. Как же он называл своего зверя. Надо было попросить записать, читать Вильгельм умел…

— Виль, ты где? — голос Конрада, прозвучавший за дверью, заставил Вильгельма поспешно набросить старый плащ обратно на гнездо. Уже направившись к двери, он внезапно остановился, крикнул:

— Сейчас иду. Подожди на кухне, — и подоткнул плащ, слегка приподняв один край, чтобы вылупившиеся детеныши не смогли выбраться из гнезда и не задохнулись.

Конрад сидел за столом, а Гертруда накладывала ему в тарелку куски мяса с тушеной капустой. Друг знал, когда заявиться. Ишь подгадал, аккурат к ужину.

— Каким ветром принесло? — спросил Вильгельм, садясь во главе стола. С тех пор как прошлой весной умер отец и слегла мать, это место принадлежало ему — старшему из четырех братьев.

— Баннер собирает команду. Как только вскроется залив, поведет свою «Королеву русалок» на юг. Это последняя возможность воссоединить наши семьи. Ты точно решил остаться?

Осенью, когда Конрад завел разговор об отъезде в далекую Африку, туда, где уже более полувека жили их родственники, Вильгельм отказался принимать участие в этой авантюре. Но сейчас, когда в самом теплом углу хлева, рядом с коровами и овцами, трескалась скорлупа и из влажного нутра выползали на свет Божий эти… стоило задуматься. Путешествие в Свазиленд уже не представлялось невозможной авантюрой, а казалось очень удобным выходом из положения. На необжитых просторах некому будет любоваться на подрастающих э… белей, в то время как здесь сразу обратят внимание на такое прибавление в его стаде. Особенно когда они вырастут такими как мать. Да и война не оставила выбора. Как бы не пришлось ему с братьями брать в руки оружие и идти сражаться за чужую землю. Или амбиции.

— Я… мы плывем с тобой.

Перемена ролей

Перу, 1535 год

Риккардо приподнялся и пошевелил палкой прогорающий костер. Веер искр взметнулся в воздух и смешался с яркими колючими звездами. Вспыхнувшее пламя на мгновение осветило лицо дона Эстебана и зубастую морду над его плечом. Риккардо поежился, уже три дня они, пробираясь по крутым горным тропинкам, двигались вглубь неизведанной страны (по крайней мере он ничего не слышал о других соплеменниках, забиравшихся так близко к ледяным вершинам), но бывалый воин никак не мог привыкнуть к верховому животному своего командира. Этот дьявол… Почему ревностный сын католической церкви, одним из первых отправившийся нести свет истины безбожным душам детей этой земли, так привязан к этому исчадью ада? Ведь достаточно взглянуть на его громадные лапы, вооруженные острыми когтями, чешуйчатую прочную, как латы, кожу, длинный массивный хвост и зубы… Адское порождение!

Мужчина исподтишка посмотрел на зверя и содрогнулся. Гигантская ящерица поймала его взгляд и приоткрыла пасть, как показалось Риккардо, в ехидной улыбочке. Язык лизнул зубы, мужчина приоткрыл рот и невольно повторил движение абали. Из темноты послышалось рычание и мощные удары хвостов по земле.

— Кыш-ш! — зашипел дон Эстебан, вскакивая на ноги и, схватив кнут, шагнул в темноту. Абаля проводила его взглядом и чуть сдвинулась в сторону. Темный силуэт на фоне звезд застыл в позе ожидания. Тем временем свистнул кнут, рычание оборвалось, раздался недовольный визг и голос дона Эстебана, заговорившего на незнакомом языке. Слова звучали то гулко, как рокот волн в прибрежных скалах, то рассерженно и звонко, как крик скопы, упустившей добычу, и внезапно сменились почти ласковым напевным речитативом. Дон Эстебан уговаривал стаю успокоиться.

— Куда мы едем? — спросил Риккардо, когда его бывший командир вернулся к костру. Этот вопрос он не решался задать уже двое суток. Вначале нашлись другие. Обрадованный встречей с человеком, которого считал погибшим, он принялся расспрашивать, каким образом тому удалось уцелеть, но узнал немного. На все вопросы ответ был один: «Меня хранили молитвы матери и вера в свое предназначение».

Вояж сюда, на самый край цивилизации, Риккардо предпринял в надежде встретиться со своим бывшим командиром и теперь испытывал разочарование. Встреча, на которую он уже не рассчитывал — по слухам, дон Эстебан пропал в горах вместе со всем своим отрядом около пяти лет назад — не принесла ни радости, ни удовлетворения. Впрочем, командир никогда без нужды не посвящал никого в свои планы. На второй день дорога превратилась в узкую тропку, и стало ни до разговоров. Все мысли Риккардо сосредоточились на том, как удержаться на неустойчивых камнях. Еще повезло, что его конь быстро преодолел страх перед горными духами. В отличие от хозяина. Дрожь пробирала того, стоило абалям подать голос. Без разницы, слышал ли он грозное рычание, шипение или ласковое стрекотание.

Дон Эстебан помолчал, раскуривая трубку. Риккардо уже не рассчитывал на ответ и очень удивился, услышав:

— Ты хороший солдат, мой друг, и мне нравится твоя выдержка. Я проведу тебя через Кордильеру в долину Бени. Именно туда я перегоняю эту часть стаи. Слишком много лишнего народа шастает по горам, опасно оставлять абалей здесь. Слухи ползут по трактирам. Ранки опасается, что охотники за удачей, раззадоренные слухами, полезут на солончаки.

— Ты скрываешь от глаз слуг Его Величества достояние короны? Все, что находится на этих землях, принадлежит нашему королю.

Дон Эстебан раскурил трубку и резко бросил:

— В этих местах нет ничего, принадлежащего внуку Изабеллы.

Рикардо не рассчитывал на столь резкую отповедь и не знал, как ответить, выдавил только бессильное: «Но…» Бывший командир внимательно смотрел на него, в глазах отражалось пламя костра. Трубка пыхнула, выбросив искры.

— Скажи-ка мне лучше, — спросил дон Эстебан, сделав несколько затяжек, — что привело тебя на горные дороги? Насколько я помню — горы никогда не были твоей любовью. Из дома-то ты сбежал именно из-за гор.

— Не только, — усмехнулся Риккардо, — были причины повесомей. И сейчас, не будь приказа Диего де Альмагро, я бы никогда не забрался так высоко.

— Новоиспеченного аделантадо снедает зависть к подвигам семейки Писарро? Что он удумал на этот раз?

— Он планирует поход в горы. И послал меня и еще восемь человек на поиски проводника из местных, который знает дорогу к старой столице этой страны. По слухам, она полна золота и драгоценных камней…

— Новая сказочка об Эльдорадо. Поверь мне, в этих горах нет золотого города. А эта — якобы столица… Там только старые камни и ничего больше. Столицей этот город перестал быть еще до рождения Иисуса пресвятой Марией. Мы будем проезжать мимо. Я покажу тебе, за чем гоняются дон Диего и его сын. Но этим трофеем ему никогда не завладеть.

— Значит, твоя цель рядом с этим городом, и ты можешь сам…

— Никогда не поведу ни Писарро, ни Альмагро в горы аймара, будь они хоть трижды вице-королями. И войска королька, претендующего на славу великой бабки, появятся здесь только после моей смерти.

— Карл — наш король и Император! Не пристало дворянину…

— Что дало мне это дворянство? Право умереть за короля, который мне противен? Право сгореть на костре за малейшее подозрение в… Давай не будем об этом. Ты услышал, куда я иду и по какой причине. Скажи одно — ты со мной?

Риккардо бросил взгляд на укладывающихся спать зверей, заметил блестящие глаза, острые зубы в приоткрытых пастях, могучие мускулы, гибкие тела и понял: он не хочет, чтобы они исчезли. Церковь уже назвала этих созданий слугами дьявола, и его соплеменники будут стремиться их уничтожить. Пусть это закроет ему дорогу домой, но он не будет им помогать.

Голос дона Риккардо Мигеля де Ауриго и Оусента не дрогнул, когда он произнес:

— Я — с тобой, командир.

Сибирь, Начало

То, что на станции их поджидали два джипа, Николая совсем не удивило. Дурак был бы дед, если бы прислал за внуком повозку. Дед дураком не был, парень не стал расспрашивать троюродного брата о цели пути — и так понятно. Но когда на второй день головная машина, в которой разместились Николай с девочками и большая часть багажа, повернула на восток, парень очень удивился. И впервые за все время решил поинтересоваться, куда же их везут. Сидевший за рулем Василий рассмеялся:

— О, братик, а ты свое любопытство в городе подрастерял. Прежде столько бы не вытерпел. Я считал, из тебя вопросы посыплются, когда на тракт выедем, или вечером — в поселке. На заимку мы вас везем. Не спорь. Так дед решил.

Все возражения, готовые слететь с языка, остались не высказанными. С дедом не поспоришь. Он — Главный. Да, именно так — с большой буквы. На заимке жили только молодые арбали и детеныши, значит, встречу с Дивом придется отложить.

Таежная заимка появилась в жизни семьи Ауровых, когда ее хозяин — Тимофей Урусов — познакомился с прадедом. Знакомство было необычным и эпохальным. Об этом стоило рассказать всем. Заодно его подзадержавшийся рассказ подготовит друзей к встрече с будущими пациентами. Николай решил больше не откладывать.

После ужина, когда спальники были разложены в палатках, а посуда вымыта, все собрались у костра. До «отбоя», как выразился Сергей Урусов — второй водитель, взявший на себя обязанности главаря их «банды» (опять по его выражению), «оставалось не больше полутора часов — вставать завтра рано». Николай остановил доставшего гитару и намеревавшегося развлечь всех походным фольклором Олега:

— Давайте-ка я лучше расскажу, куда мы едем.

— Наконец-то! — заметил Олег, пряча гитару обратно в чехол. — Я считал, ты в поезде расколешься.

— Ну вот! — воскликнула Шурочка. — Ехали-ехали, а получается, неизвестно куда и зачем!

— Ты бумагу прочла? Там сказано — «вышепоименованные студенты направляются в распоряжение Аурова И.П.» без указания адреса. Николай сказал, что едем к нему домой. И все удовлетворились. — Владислав пошевелил палкой прогорающее полено. — В деканате адрес знают. А нам сообщить должен был он. — Влад ткнул той же палкой в сторону улыбающегося Николая. — Я тоже считал, что тайну раскрывать можно было уже в поезде — не разбежимся.

— Принимаю ваше недовольство, но в поезде… — он бросил взгляд на Ольгу, ее губы тронула чуть заметная улыбка. — В поезде были отвлекающие факторы.

Девушка, встряхнула волосами и рассмеялась.

— Знаем мы эти отвлекающие факторы, — пробасил Кирилл и, отсалютовав почти пустой бутылкой, усмехнулся: — Эх! Надо было в деревне пива докупить. Кончается, — и добавил уже серьезно: — Давай, колись! Какие неприятности нас ждут?

— Ладно, слушайте. Я начну с истории своей семьи.

Николай ногой толкнул бревно, задвигая его подальше в костер. К небу взметнулся ворох искр. Шурочка провожала их взглядом, пока они не затерялись среди россыпи звезд. Здесь на горном склоне звезд оказалось на удивление много. Гораздо больше чем в городе. Даже Млечный Путь можно разглядеть. Она и разглядывала, что не мешало ей слушать рассказ Николая.

— Северо-западный склон Алтайских гор, сползающий в казахстанскую степь каменистыми гривами, привлек зимой 1813 года Пабло Ауриго, бывшего солдата наполеоновской армии и личного гонца Императора, бежавшего из страшной морозной России, похожестью на родные Пиринеи. То бегство началось зимой 1812 чуть южнее Смоленска, когда арбали испанца взбунтовались от холода, а сам дон Пабло был ранен.

— Что за порода эти «арбали»? — никогда не слышал такого названия? — прервал повествование Владислав. — Я все лошадиные породы знаю.

Владислав рос на конезаводе, и его утверждение не было хвастовством. Лошадей он действительно знал. И любил.

— Это не лошади. Потерпи чуть-чуть, сейчас все расскажу. Ранение, отягощенное последующей простудой, не позволило ему остановить бег спасающих жизнь арбалей. Звери, повинуясь инстинкту, бежали на юг. И очнувшийся от лихорадки испанец обнаружил, что находится где-то в районе Царицына. Как выбираться оттуда домой и каким образом арбали и он сам не оказались убиты или пойманы страшными русскими, дон Пабло не знал. Оставалось одно: положится и дальше на инстинкты зверей. Что он и сделал. Выбор оказался верным. Лето они провели где-то в южных предгорьях Урала. Арбали охотились. Не забывая заботится и о хозяине. Когда стало холодать, дон Пабло решил продолжить путь на юг и на восток. Такой выбор объяснялся еще и тем, что дома у него не было. Последнее письмо, полученное от друга незадолго перед походом Императора в Россию, сообщало, что поместье его родителей уничтожено мародерами, и там никто не выжил. Старшие братья, ушедшие с войсками Императора в Египет, вестей не присылали уже давно. Получалось, возвращаться в Испанию было не к кому и незачем. И коль судьба и воля Девы Марии занесла его в эти земли, в этом должен быть резон. Добрался он до Алтая. И так ему тут понравилось, что решил задержаться в этих местах. Арбалям на Алтае тоже понравилось.

— Сейчас, — прервал он готовый прозвучать язвительный комментарий Шурочки, оторвавшейся от наблюдения звездной дороги. — Сейчас расскажу про арбалей. Это — древние звери. Наверно, надо назвать их динозаврами. Тогда все будет ясно.

— Ничего себе — ясно! Динозавры в наполеоновском войске! — вырвалось у Кирилла. — Я такого не представил бы даже после трех бутылок пива.

— Я пытался определить их род по описанию находок и реконструкциям в Интернете, но ничего, кроме принадлежности их к птицетазовым и родства с игуанодонами, найти не смог. Ближе всего они к дриозаврам и дромеозавридам, но есть некоторые отличия. Имеется очень большое сходство со страусовыми динозаврами и австрорапторами, но арбали, а уж кадахи — тем более — гораздо больше первых и менее агрессивны, чем — по предположениям — вторые.

— Так, теперь и кадахи еще появились. Может, и до карнозавров и бронтозавров дело дойдет, — рассмеялся Владислав. — Ты нас везешь в Алтайский «Парк юрского периода»?

— Нет, — улыбнулся Николай, — у нас живут только арбали и кадахи, вот в Америке, как мои тамошние родственники — не по крови, не волнуйтесь, по духу — так дед говорит, сообщают, есть трицератопсы и крупные птеранодоны. Будете слушать, что дальше было?

— Давай, трави дальше. — Николай поморщился: для Кирилла было характерно использование сленговых словечек к месту и без оного.

— Через два года после устройства на новом месте случилось сразу два события. Белисса — арбаля Пабло — сделала кладку, и испанец познакомился с казаками. Как нашел общий язык с местными не знающий русского испанец и каким образом эти местные не встретили в штыки появление в округе пары грозных зверей — история умалчивает. Но оба этих события завершились очень удачно, к началу снегопадов по двору бегала четверка крепеньких арбаленышей, а в отстроенной по местным канонам избе хозяйничала казачка Надежда. В двадцатых годах во время переписи Пабло Винсенто Ауриго превратился в Павла Васильевича Аругова. Об арбалях местные предпочитали помалкивать. И жизнь покатилась по накатанной колее. До тех пор, пока революция не сорвала всех с насиженных мест. Казаки разделились — одни за белых, другие — за красных. Семья Аруговых — тоже. Сгинули где-то в монгольских степях с остатками разбитых колчаковских дивизий отец и старший сын Аруговы. Младший из сыновей — Павел — долгое время разносил секретные пакеты из штаба красных, но тайну своего необыкновенно быстрого «жеребца» сохранил. Вернулся в отцовский дом, где средний брат и самая младшенькая любимая сестренка блюли разросшееся стадо… вернее, стаю арбалей. Вернулся не один, а с другом и парой кадахов. И с молодой женой — наполовину эвенкийкой, наполовину русской. Деда эвенкийки Алены звали Ильчиней, а матерью ее была вторая жена отца Николая Урусова — спасшего Павлу жизнь и ставшего ему кровным братом…

Николай замолчал, друзья, завороженные рассказом, не перебивали вопросами и молча ждали продолжения, только Шурочка воскликнула:

— Так вот откуда у тебя такое странное отчество.

— Получается, тот Урусов был сводным братом по отцу твоей прабабки? – уточнил Владислав.

— Да. На оба вопроса. А отчество… прабабка решила, что всех старших сыновей в семье должны звать Ильчинеями, и числимся мы эвенками — по ее крови. В тридцатые годы оказаться выходцем из Алтайских казаков было не очень здорово. А потом никому ничего менять не хотелось. Хлопот много. И резона не было к себе внимание привлекать. В начале тридцатых Урусов привел со своей заимки всех кадахов на Алтай, оставлять их в тех краях стало опасно. Сейчас там что-то вроде яслей для детенышей и детского садика, для подростков. Правда, Урусовы держат еще пару кадахов для охраны. Там же проводят лето самки арбалей, которым рано делать кладку. Обитателями заимки нам и предстоит заняться в первую очередь.

— Заняться? — Владислав скептически поднял бровь. — Что ты под этим подразумеваешь?

— Арбали вымирают. Несмотря на все старания ухаживающих за ними людей, и эбели в Африке чуть не исчезли совсем. А в Северной Америке, в Орегоне, в кладках птеранодонов все больше пустых яиц. И трицератопсов в Южной Америке становится все меньше. Их всех надо спасать.

— Ну, ты сказанул! — вырвалось у молчавшего до сих пор Олега. — Это что же, мы вшестером по всей планете мотаться будем и динозавров выручать? Как ты себе это представляешь?

— Спасать никого не надо, — проговорил, подсаживаясь к костру, Сергей, — их уже спасли. Они должны были погибнуть почти четырнадцать тысяч лет назад. Вместе с народом, которому служили… в разных качествах. И большинство погибло. А те, что выжили — сыграли свою роль в истории. Вернее — роли. Они были разные в разные времена. А теперь времена изменились, меняются роли и у зверей, и у людей, которые живут рядом с ними. Вы призваны участвовать в этой перемене ролей. Вы готовы?

Владислав обвел взглядом собравшихся у костра товарищей. Николай сидел, опустив голову — он уже все сказал. Рука Ольги покоилась между его ладоней, и было не похоже, что девушка захочет ее высвобождать. С этими двумя все ясно. Глаза Шурочки горели азартом, а губы шевелились. Олег, заметив взгляд друга, чуть заметно кивнул, а Кирилл отсалютовал бутылкой с пивом, кажется, она была последняя… или предпоследняя. А он сам…

— Мы готовы, — ответил за всех Владислав.

Перемена ролей

Горы Эльбурс, 244 год до нашей эры

Меша оглянулся, цепочка воинов карабкалась по скалам, подбираясь к заслону. Короткий бросок вперед, и полусонный человек, сидевший на большом камне, упал. Предсмертный хрип не потревожил часовых — они спали, уверенные в безопасности выбранной позиции. Она и была бы безопасной, если бы не верховые животные парнов. Жаль, что почти вся стая осталась дома. С войском шли только два десятка боевых и чуть больше упряжных кадахов. Остальным, по совету стариков, была предоставлена полная свобода. Выживут ли они в родных горах, лишенные заботы людей? Меша мысленно повторил свою клятву: «Вернусь и заберу всю стаю». Но до возвращения было еще ох! как далеко. Убедившись в успешных действиях своих воинов, юноша забрался в седло, и его кадах уверенными бесшумными прыжками понесся вверх по склону к спящей заставе.

Бой закончился, не успев начаться. Не ожидавшие нападения воины Селевка были уничтожены за несколько ударов сердца. Проснувшиеся заметили только оскаленные морды свирепых чудовищ и в ужасе попытались бежать, но сидевшие на «чудовищах» воины Меши не оставили им никаких шансов на спасение. Живым не ушел никто. Путь на юго-запад был открыт.

Дальше все, по мнению Меши, происходило само собой. Появление его отряда на верховых кадахах сеяло среди греков такую панику, будто они увидели свою легендарную гидру или змея-пифона. Рассказы об этих зверях, помнится, произвели на Мешу неизгладимое впечатление, когда он три года назад путешествовал с отцом по греческим владениям. Они изображали индийских купцов, а на самом деле вели разведку для будущего военного похода, призванного дать выход бьющей через край энергии рвущейся в бой молодежи. В окрестностях Копетдага не осталось достойных противников растущей боевой мощи и грозным и быстрым верховым животным их народа. Сейчас отец с остальным войском и повозками с семьями воинов следовал за передовым отрядом сына, выслеживая и уничтожая пытающиеся сопротивляться остатки войск Селевка. Шестнадцать самок и двенадцать верховых кадахов тащили самые тяжелые возы с военным снаряжением. Этих зверей берегли и не посылали в бой. Считая его боевых, их осталось всего сорок восемь из почти двух сотен.

Несчастья обрушились на земли парнов два года назад, когда землетрясение развернуло реки и закрыло выходы в плодородные долины. Сошедшие с гор сели превратили пастбища и обрабатываемые клочки земли около домов в завалы камней, песка и глины, обреченные на бесплодие ближайшие пять-семь лет. И то, что готовилось как развлечение для молодежи, превратилось в насущную необходимость. Народ уходил из родных гор и долин, оставляя дома, всё нажитое. И кадахов, которых тоже не миновала беда. Что-то появилось в воздухе или в воде, звери умирали или дичали, не подпуская к себе хозяев. За месяц народ лишился половины животных. Потому старейшины племени во главе с отцом и решили покинуть родину. С войском шли самые послушные, обученные и здоровые кадахи. Подростков, детей, самых старых и одичавших оставили в горах. На удачу — вдруг обретенная свобода позволит им уцелеть.

— Артамеш, — требовательный голос прервал размышления и воспоминания, отец всегда, даже наедине, называл сына полным именем, — ты расставил дозоры?

— Да, отец и вождь, мои воины знают свои обязанности.

Лагерь, окруженный повозками, при должной расстановке сторожевых постов можно было считать совершенно безопасным, но отец вполне обоснованно беспокоился за своих людей. С тех пор как под лавиной погибла вся семья старшего брата и Аршак стал во главе народа, не было у него спокойных дней. А в этом походе, когда приходилось следить за всем, об отдыхе можно было забыть. А ведь отец уже не молод.

— Как вели себя кадахи в бою, сын?

— Я доволен.

— А я нет. Моя Полуночная Звезда дважды пыталась меня укусить.

— Ширкан предупреждал тебя, отец. Нельзя было оставлять ее детенышей.

— Я не хочу больше говорить об этом, сын. Решение принято. Больных и слабых кадахов следовало оставить. Пройдет полгода, и Большая Мера, а за ней и другие… у нас будут новые кладки.

Меша промолчал и отвернулся. У него не было уверенности отца. Тренированные боевые кадахи не покинут своих всадников, а остальные… Только прочные ременные петли удерживали самок рядом с повозками. Если отец не сдержится… кадахи не лошади и не овцы, послушно следующие за человеком. Напуганные чем-либо, они вспомнят былой страх, вспомнят, что люди тогда их не защитили, и могут решить, что вполне обойдутся без них. А самки… потерявшие детенышей своенравные звери найдут способ покинуть нежелательных спутников. А может, прав отец — слишком много разума вкладывает Меша в головы диким тварям. Мысли, перебивая одна другую, теснились в голове, и внезапно юный парн осознал, что выбрал свой путь. Что бы ни случилось в дальнейшем, чем бы ни закончился этот поход, едва отец перестанет нуждаться в нем, Меша вернется в родные горы. И вернет в них кадахов.

«Я стану их защитником. Пусть в одиночестве, без поддержки друзей, но я буду с ними до конца, — думал юноша, следуя по дороге к Багдаду. Дики они или разумны, идут ли за человеком, повинуясь приказу, по многолетней привычке или по собственному выбору. Пусть небо рухнет на землю. И пусть победы сулят богатство и власть. Я не изменю своему слову».

Западная Земля, 9980 год до нашей эры

Коо-Тики смотрел на волны, набегающие на берег. Волны, смывшие остатки его земли. Земли, лежащей некогда там, за горизонтом, откуда сейчас в туманном мареве поднимался диск холодного солнца. Родной земли, где колосились тучные нивы и бродили огромные стада животных. Все ушло под воду. Былое богатство поглощено соленым океаном, затопившим всю землю. Остались только цепочки плюющихся огнем островков да этот кусок суши. Западная земля всегда считалась странным и агрессивным миром. Полудикие племена, ее населявшие, питались мясом, в том числе своих соседей, и не умели возделывать землю. Буйные джунгли со стаями хищников, не боящихся никого и ничего, покрывали ее. Полноводные реки с быстрым течением, отдаться на волю которого не решался ни один пловец, несли волны к далекому западному океану. А самое главное, на пути пожелавшего покорить ее вставали неприступные горы. Земля, совсем не пригодная для жизни Народа. Теперь горы исчезли.

Коо-Тики поежился, вспоминая, как разбились плоты о незаметные с поверхности их острозубые вершины. До берега добрались не многие. Хищные рыбы, поджидающие добычу среди камней, в тот день наелись до отвала. Только нескольким сотням одиночек, избежавшим зубов хищников, и восьмидесяти плотам из почти тысячи, преодолевшей бурный океан, удалось добраться до спасительной суши. Спасительной ли?

Но выбора не было.

Когда луна рухнула на землю, и все заволокло дымом и пылью, когда пришли волны величиной с гору и залили города и пашни, когда солнце исчезло во мгле, и белые холодные льды поползли с вершин в долины, не осталось у его народа другого пути, как к Западной Земле. Долго длилась подготовка к исходу. Много дней плоты двигались через океан.

Пройдя мимо враждебных дикарей и потеряв в пенном прибое, среди песков и камней холодной пустыни и в туманной мгле беззвездной ночи половину животных и среди них всех кеу-ко и альпака, Коо-Тики снова оказался на берегу. Но здесь было гораздо теплее, и это вселяло надежду.

Умирая, отец сказал: «Для нас открыт один путь — на север».

Для Коо-Тики, принявшего из рук умирающего посох власти, пока не было возможности следовать этому завету. Сначала волны и ветер несли плоты на запад, потом местные не пускали его отряд ни на север, ни на юг. Людям его племени пришлось опять двигаться на запад, через бесплодные пустоши, носящие следы былого буйства растений, мимо странных, будто обгрызенных великанами, гор, по сухой равнине с торчащими из песка костями погибших животных. По пути, на котором только провидец Та-Кероу-охи мог обнаружить воду.

Но теперь этот путь завершен. Три года потребовалось, чтобы дойти до цели. Перед взором Коо-Тики простирался голубой простор. Можно было строить плоты и двигаться на север. Только мало было подходящего материала.

— Повелитель Ветра, — верховный предводитель коо-паки подошел, бесшумно ступая по скользким камням, омываемым волнами, — мои всадники готовы. Каковы будут твои повеления?

Коо-Тики чуть заметно поморщился, старое имя-титул потеряло смысл, когда его Ветер, вожак стаи ики-коо, увел своих на северо-запад. Но Раменшу-нор-охи, возглавивший всадников на ики-коо в долгом пути через океан, считал, что они еще встретятся, и упорно не желал отказываться от прежнего титула. Коо-паки осталось мало, но они сильно пригодились его народу. А то, что их летающие ящеры могли садиться на воду и взлетать с нее, да еще и охотиться на подводную живность, многих спасло от смерти. Над сушей их возможности были ограничены умелостью всадников, но сейчас пора было использовать все их возможности.

— Разбей их на пары, пусть две летят вдоль берега на восток и на запад и ищут лес для плотов, а четыре оставшиеся… — при этих словах предводитель опустил голову. Хоть и не было его вины в том, что из более чем сотни всадников уцелело всего двенадцать и он сам тринадцатый (он-то не потерял ни одной пары подчиненных), Раменшу-нор-охи ее чувствовал, — …нет, три. Одну оставь в резерве. Пусть ищут путь через это море. И да продлится их полет, пока дорога не станет явной.

Склонившись в поклоне, предводитель коо-паки ушел выполнять приказ. Коо-Тики заметил, как взмыли вверх десять ики-коо со своими всадниками, и тяжело вздохнул. Отданный приказ был самым легким из всех предстоящих ему в этот день. Надо было решить, что делать дальше со стадами. И это было самым трудным.

Мощные ики-дану легко преодолели опасности как высадки на берег, так и пути через неизведанные земли. Хищники обломали зубы об их панцирь. Они везде могли найти себе еду — и в воде, и в заболоченных джунглях. Ики-бали приходилось хуже. Их кожа больше пострадала от соленой воды, но, будучи более мелкими и подвижными, они тоже почти все время ели досыта. Если плыть придется долго, а подходящего материала не удастся найти в достатке, большинство и тех, и других придется оставить. Жаль альпака — почти все они достались прибрежным хищникам. Единицы кеу-ко, выбравшиеся из воды, тут же в панике разбежались, и найти удалось только чуть больше десятка. Лучше бы его люди не тратили силы на их поимку. Кости этого десятка сейчас заносил ветер где-то в пустыне. Привередливые в пище животные сами стали едой для голодных детей. Оставались еще быки, свиньи и тапиры. Они были взяты для еды, но, попав на сушу, люди не хотели есть тех, кто в дальнейшем мог накормить их потомков.

Коо-Тики с сомнением взглянул на северный горизонт. Кто мог сказать, как далеко и долго надо будет плыть до новой родины? Он оглянулся.

В нескольких шагах за его спиной замер в позе почтительного ожидания Уоританашу, советник отца. И то, что они с молодым вождем никогда не любили друг друга, сейчас не имело значения.

— Уоританашу, ты подсчитал, сколько понадобится плотов?

— Восемьдесят шесть.

— Что? — Коо-Тики удивила малость прозвучавшей цифры. В его подсчетах получалось больше, самое малое в полтора… а может, и в два раза.

— Для тех, кто поплывут с тобой, вождь, этого достаточно.

— А остальные?

— Остальные останутся со мной на этом берегу. Мы решили — наши поиски родины закончатся здесь. Ты возьмешь всех молодых животных и всех детей племени, тех, что потеряли родителей, с тобой пойдут почти все воины и молодые женщины. Только те, что ждут скорого появления детей и не желают покинуть мужей… или жен, останутся со мной. Мы разделим племя.

— Но… если ты…

Уоританашу поднял руку, останавливая вскипающий гнев повелителя:

— Нет. Это не бунт и не оскорбление. Поверь, Тики, в нашем выборе нет ни недоверия, ни желания оскорбить тебя. Люди просто устали. А здесь какая-никакая, а все же земля. Пусть суровая к нам, но позволяющая выжить. А там… — Уоританашу махнул рукой на север, — ты уверен, что там будет лучше?

Коо-Тики опустил голову, гнев уходил, не разгоревшись. Советник прав, не было у молодого вождя дара провидца. А коли даже для Та-Кероу-охи будущее было подернуто туманом и закрыто облаками пыли…

— Хорошо. Да будет так. — Взгляд Коо-Тики натолкнулся на играющих в песке ребятишек и детенышей ики-дану и ики-бали. Все они должны жить. Ты сохранишь достояние нашего народа и передашь потомкам.

Уоританашу молча склонился в поклоне.

Берег озера Титикака, ХI тысячелетие до нашей эры

— Господин, нам нечем их кормить.

Унитупашу недовольно взглянул на коленопреклоненного слугу и с трудом сдержал ярость. Не было ничьей вины в том, что запасы еды для ики-дану заканчивались. Кроме его собственной. Именно он принял решение и теперь пожинал его плоды. Но год назад никто не мог предположить, что предсказанный жрецами холод скует землю так надолго. Никаких запасов травы и зерна не хватит на два межсезонья. А еще надо кормить людей. С тех пор как большие западные равнины сползли в море, смытые гигантскими волнами, охотничьи угодья народа ики-ай-мара значительно сократились, как и пастбище для гигантских ящериц, охраняемых людьми по воле богов. Если ики-бали могли найти себе корм сами, ики-коо почти все разлетелись в поисках нового гнездовья и охотились теперь вдалеке от поселений людей, ики-дану, слишком громадные и неповоротливые для самостоятельной жизни здесь в горах, не могли обойтись без помощи людей.

Унитупашу посмотрел на слегка алеющий восток, вспоминая, как умчалась на север стая полудиких ики-коо, когда вздрогнули скалы, сползли ледовые шапки с вершин и раскрыли огненные пасти гремящие горы. А потом пришла великая волна и унесла стада животных вместе с равниной, на которой они жили. И люди жили, растили детей, выращивали маис и сладкий батат, а теперь там море, и волны до сих пор выбрасывают на берег останки погибшего мира. Переведя взгляд на слугу, Унитупашу приказал:

— Пригласи ко мне Акарешу, а сам собирай вещи. Погоните стадо на нижние пастбища.

— Господин…

— Я сказал!

Слуга склонился в поклоне. Словам, произнесенным таким тоном, не решился бы возражать даже верховный жрец. Унитупашу усмехнулся, проводив взглядом Рамени. Не нужно быть чтецом мыслей подобно старому Жалжомену-оки, чтобы догадаться, что хотел сказать опытный, несмотря на молодость, пастух. «В горах слишком много снега, чтобы провести массивных животных по узким тропам. И слишком холодно». Но кто может сказать, когда растает этот снег? Боги ушли, оставив неясные предсказания, уже двадцать лун не загорается золотой огонь в священной чаше. Двадцать лун не тает снег на дорогах, и холод уносит жизни не только оголодавших животных.

Ики-дану могут погибнуть, как погибли ики-рокóро вместе с великим болотом, ушедшим на морское дно. Может, это лучше, чем мучительная смерть, ждущая остальных. Может, надо увести всех зверей в долину предков и совершить последнее ритуальное жертвоприношение. Полное. Не оставив в живых ни одного детеныша и разбив все яйца… Унитупашу содрогнулся. Он не мог отдать такого приказа — это значило нарушить волю богов, которые сохранили для людей древних зверей, чтобы те помогали человеку. В этом был зарок, данный зверям и людям. И неразумные существа свято выполняли его. Неужели теперь, когда пришла очередь человека послужить ики, Унитупашу откажется, признает свое бессилие.

Нет. Пусть боги покинули его землю, но их воля высказана. И он будет следовать ей, пока стоит во главе ики-ай-мара. Завтра его люди поведут стада ики-дану и стаи ики-бали на север, на восток и на северо-восток. Может, какое-то из стад найдет подходящее место, и зверей — главное достояние народа — подарок богов — получится сохранить для потомков. Ики-коо уже выбрали северный путь. Сами. За ними улетели коо-паки со своими подопечными. Может, на плоскогорье и у истоков великой реки получится сохранить остальных. Если они туда доберутся. И если будет на то воля богов.

Но его любимые звери… Повинуясь внезапному желанию, Унитупашу перегнулся через парапет и бросил в спину уже спустившемуся вниз Рамени:

— Тимека и Альбиту оставь — они не дойдут.

Рамени резко развернулся, и улыбка тронула его плотно сжатые губы:

— Я оставлю еще пять пар, не связанных с ними кровью.

— Оставь самых слабых.

Склонив голову в поклоне, одновременно соглашаясь и прощаясь с повелителем, Рамени спустился по ступеням. Впереди его ждала тяжелая работа — разделить стада и стаи, выбрать тех, кого следует принести в жертву на каждом пути и, главное, кто продолжит род ики-бали в родных землях. Альбита с Тимеком способны на две… ну, на три кладки, никак не больше. Это мало. Нужно, чтобы остальные… Но приказ повелителя нельзя нарушить. Он сказал — оставить самых слабых. Значит, Рамени отберет самых слабых, но способных сделать хотя бы те же две-три кладки.

Род лучших ики-бали не должен угаснуть.

Перемена ролей

Восточная Парфия — Тянь-Шань, 231 год до нашей эры

Тяжелогруженные повозки взбирались на перевал, за которым лежала родная долина. Кадахи почуяли это, едва миновали последнюю каменную осыпь, и заволновались. Артамеш развернулся в седле и оглядел своих спутников. Их было чуть больше тридцати, но он не рассчитывал и на это, когда месяц назад пришел к отцу и сказал о своем решении. Как хорошо быть младшим из четырех братьев. Отец, грозно сдвинув брови, выслушал сына и, ничего не ответив, махнул рукой, давая соизволение покинуть залу совета. А братья молча переглянулись и проводили уходящего сочувствующими взглядами. Тогда всем, и ему в том числе, показалось, что гнев отца обрушится на пошедшего против его воли. Но Меша принял решение и, отказываясь от титула наследника и членства в совете, готов был лишиться и всего остального. Он хотел одного, чтобы ему позволили вернуться на родину и увести с собой кадахов.

Наутро он проснулся и увидел рядом со своей постелью отца. Плечи того были опущены, вокруг губ темнели скорбные морщины. Разглядывая Аршака сквозь подрагивающие ресницы, Меша впервые осознал, как постарел за последние годы его отец. Но прежнее умение замечать малейшее движение и мгновенно реагировать на окружающее не изменило старику.

— Артамеш, ты разгневал меня вчера. Но сегодня гнев прошел, и я понял тебя. Ты свободен от прежних обязательств, я лишаю тебя всех должностей и владений. Но отдаю тебе и твоим потомкам нашу родную землю. Отправляйся туда, как только будешь готов. Ты вправе сам выбрать себе спутников, братья примут твой выбор. И ты можешь забрать тех кадахов, которые не имеют всадников. Я только прошу не забирать Большую Меру и Сияющую Зарю — их кладки не выдержат перевозки.

— Да, отец. Я принимаю твою волю и клянусь быть достойным правителем родных гор.

Аршак встал, тяжело опираясь на ложе сына, и пошел к выходу из спальни. На пороге он обернулся и бросил:

— Полуночную Звезду тоже можешь забрать — я уже не всадник для нее. И еще, я все-таки надеюсь, что твои сыновья будут появляться при моем дворе и сядут на подушки Совета.

Вспомнив последнюю фразу, Меша рассмеялся. Две его жены должны были родить этим летом, и он очень рассчитывал, что хотя бы один ребенок окажется мальчиком. А если нет, то у него есть еще лет десять, по меньшей мере, чтобы выполнить последнюю волю отца.

Полуночная Звезда рванулась вперед и закричала. Из лежащей далеко внизу и скрытой облаками долины раздался ответный крик. Люди Артамеша радостно переглянулись, здесь остались кадахи. А сам Меша почувствовал удовлетворение, теперь он сдержит свою клятву.

Не мог знать он только одного: что внукам, выполнявшим его последнюю волю, придется покинуть родные горы и уйти на восток. Только там, в горах Тянь-Шаня, смогли кадахи отложить яйца, из которых появились здоровые детеныши. Но потом и оттуда их вынудили уйти. Проклятье родных гор настигло кадахов и здесь. Слишком сильная жара днем, холод ночного воздуха и ледяная вода грозили уничтожить подрастающих детенышей и лишить их возможности продолжить род. Все меньше кладок делали самки, и только одно из десяти яиц дозревало и лопалось, выпуская детеныша. А потом в горах появились чужие. Большое агрессивное племя. Для них кадахи были загадкой. Детьми дьявола-Иблиса. Но и желанной добычей. Слишком громкая слава стала угрозой. Завет Меши — сохранить и преумножить для потомков удивительных животных, так много сделавших для величия Парфии — мог оказаться невыполнимым. Уже никто не думал послать в бой или просто оседлать кадаха. Их берегли и холили. Чудесных зверей всегда называли главным богатством Парфии, а на богатство неизбежно найдутся охотники. Остатки некогда сильного племени бежали все дальше и дальше от родных мест. И уводили с собой кадахов. Но сохранить тайну о новом пристанище потомкам Меши не удалось. Жаждущее завладеть сказочным богатством парфян нашли их и здесь.

Через двести лет после того славного похода наследник младшего сына Артамеша, переставший считать себя парфянином ради выполнения завета предка, двинулся через северные окраины Кушанского царства на северо-восток, где горы были ниже, люди приветливее, а природа не так жестока к кадахам.

Долина смерти, около 9970 года до нашей эры.

Ману-ту-панки смотрел на мертвых зверей. Ему пришлось убить их. Самому. Чтобы не дожидаться голодной и мучительной смерти. Выбора не было. Когда он натолкнулся на это гигантское кладбище посреди некогда плодородной земли, превратившейся в занесенную снегом и песком пустыню, он понял — здесь конец его пути. И конец пути его любимых зверей.

Он долго шел по следам стаи коо-ики. Очень долго. И пришел сюда. Здесь были и их кости. Среди других. Хотя, казалось бы, у летающих зверей больше шансов уцелеть. Может, кто-то из них и спасся. Может быть…

Пусть живут. Ни возможности, ни желания проверять это у Ману-ту-панки не было. Он единственный уцелел из некогда многочисленного отряда, направленного правителем ики-ай-мара на север. Правителем, которого Ману-ту-панки никогда не видел.

Мальчику было десять лет, когда его, единственного в селении оставшегося в живых, подобрали люди… Как же звали предводителя? Память изменяла ему все чаще.

Все они ушли в страну мертвых. И мужчины, и женщины, и их дети. Остался только Ману-ту-панки. Он тоже скоро уйдет. Вот только отдохнет после последней работы и уйдет.

«Твоя роль, — повторял вождь, — и твоя задача довести стада до места, где нашли приют ики-коо».

Он нашел это место. Еще вождь говорил о сохранении потомства. Но его не было. Слишком холодно и сухо. Холод губил зверей, от сухого воздуха трескалась кожа. Он не мог ничем помочь им. Только облегчить страдания самым усталым. А когда стадо и стаи не нашли еды, его ролью стало не позволить им съесть друг друга. Они были беззащитны, а он остался один. Нельзя друзьям есть друзей. Он тоже голодал, но не один умерший не был осквернен его зубами. Не дал он это сделать и стае. Он убил сначала ики-бали, потом ики-дану и других, мелких… как их звали? Он не встречал их прежде…

Не важно. Его роль сыграна. Сейчас он убьет себя.

Через два дня после начала

— Они что — разумные? — удивленно воскликнул Олег, наблюдая, как пара арбалей удерживала телегу, в то время как кадах сгребал с нее в амбар привезенные отцом Николая мешки. Сам Ильчиней в занятия зверей не вмешивался, ушел в дом.

— Нет. Просто соображают лучше некоторых. — Илчиней вышел на крыльцо уже давно, но не подавал вида, что наблюдает за сыном и его друзьями. А те не заметили его возвращения, увлеченные разворачивающимся перед ними действом. И рассказом Николая.

Гости добрались до заимки вчера вечером. Двое суток пути на машинах по плохим дорогам сильно вымотали ребят. Наскоро поужинав, все улеглись спать. Ильчиней едва успел поздороваться с младшим сыном, надо было загрузить машины. Утром Сергей погнал одну к озеру, Ильчиней уехал с ним. А Василий отправился на дальнее пастбище за дедом Тимофеем. Лучше него никто не объяснит ребятам, что им предстоит. Хотя Николай, Ильчиней не смог сдержать радостную улыбку, вполне справился с поручением. Пока отца не было, накормил всех завтраком и к делу приспособил. И ребят привез хороших. Вдумчивых. Елена, младшая сестренка, сказала, что девочки, едва встали, выяснять начали, чем детенышей кормят, а мальчики… сразу видно, работать не боятся. И вилы держать умеют, и думать могут. Спектакль с разгрузкой телеги Ильчиней затеял специально. Хорошо известные арбалям и его кадаху роли были сыграны, как по нотам.

— Они не лошади и не декоративные собачки. И для выступлений в цирке не годятся, — тут Ильчиней немного покривил душой. Мишка — актер каких мало. — Это звери дикие и своенравные, но их можно убедить поступать как нужно. Не переучивать, заставляя делать им не свойственное, а использовать то, что дано природой. Если это скорость, значит, надо дать абалям возможность бежать, пока могут, не останавливая и не подгоняя. А если для роли требуются боевые навыки — создать ситуацию, при которой вступить в бой для кадаха будет единственно возможным действием.

— По вашим словам выходит, их невозможно научить чему-то новому, только использовать то, что они умеют? — Владиславу хотелось понять, какая роль может подойти этим зверям в современном мире.

— Почему? Научить можно. Только — зачем? Уже одно то, что они живут и способны приносить пользу — хорошо. Мы можем использовать их как почтальонов, в местах, куда современную технику гонять нет резона, интернета нет, а спутниковая связь слишком дорога для живущих там людей. Как перевозчиков грузов для дальних экспедиций. Как защитников, наконец, оберегающих человека от диких зверей и других опасностей. Бурю и землетрясение они чувствуют за несколько часов. А уж там, где требуется скоростная доставка по пересеченной местности, конкуренцию им составит только вертолет, да и то не во всех случаях. Ну, всё, кыш отсюда! Иди, охраняй дорогу!

Кадах прыгнул к крыльцу, заставив парней отскочить в разные стороны, Олег при этом сграбастал Шурочку в охапку и одним движением забросил на телегу, за спину атакующему зверю. Илчиней вытянул руку с поднятой ладонью навстречу Мишке, кадах ткнулся в нее зубастой мордой, длинный язык прошелся по пальцам, и зверь, развернувшись на месте, одним прыжком вылетел со двора.

— Так и живем, — Илчиней подошел к арбалям, поправил упряжь и дал команду: — Вы трое забирайтесь сюда, пока деда нет, съездим на ближнее пастбище.

Олег и Владислав запрыгнули в телегу, любившая удобства Шурочка подгребла под себя сено, устроив по центру широкой повозки удобное гнездышко, и сказала:

— Это хорошо. Мне нужно травы набрать. Разной. Вернемся — химсостав проверю. Не нравятся мне когти у детенышей. Хрупкие слишком.

Илчиней усмехнулся: девчонка, несмотря на нелестный отзыв сына, дурой не была. Основную беду углядела. Отцу Александра должна понравиться. Он что зверя, что человека сразу чует.

— Арбалями у нас называют зверей, подходящих для упряжки и почтовой службы, — Николай, проводив взглядом отъезжающую повозку, продолжил объяснения, прерванные возвращением отца. Его не очень волновало уменьшение аудитории, все нужное уехавшим ребятам тот расскажет сам… и покажет. — Вы их только что видели. Кадахами — они немного крупнее и подвижнее — боевых, способных нести охрану и защитить всадника. Отцовский Мишка — молодой кадах. Мой Див на шестьдесят семь лет его старше и в полтора раза больше. Самый старший в стае Кортес, ему двести семьдесят два года, но он меньше сына. И он ведет себя как арбали. Так воспитан, да и по происхождению он не кадах. Кортес и Белисса были рождены в Испании. Вообще-то, Арбали — чаще самочки. Хотя молодые самцы — те, которые обладают уникальной памятью, легко могут выполнять работу почтальонов. Ну, а в скорости с ними никто не сравнится. В то же время самка в период ожидания появления потомства далеко от гнезда не уйдет.

— Но ты рассказывал — этот дон Ауриго увел самку от подрастающих детей, — оказывается, Кирилл хорошо запомнил рассказ, что было ему не свойственно. До этого момента он славился забывчивостью или просто скрывал свои способности от преподавателей. И от друзей.

— Она не знала, что такое — дети. Молодая арбаля, первый раз отложившая яйца, не понимает, зачем это делает. Обычно самки из одной кладки не различают ни детей, ни самцов — они общие. Белисса спарилась с Кортесом, когда ушла из дома, а старшие самочки и родная ее сестра с детенышами остались. Некому было учить Белиссу. И это было лучшим выходом для молоденькой самочки.

— Подожди, — Ольга тряхнула волосами, и Николай невольно залюбовался золотыми искрами, вспыхнувшими в них, — получается, они все же в какой-то степени разумны?

— Нет. В них очень сильны инстинкты. И память предков. То, что повторялось из поколения в поколение… — Николай сбился с мысли, заглянув в глаза Ольги. В них светился восторг и любовь. Она смотрела на играющих в вольере детенышей, и ему захотелось, чтобы она с таким выражением смотрела на человеческих детей. Их детей. И, не закончив предыдущей фразы, он произнес:

— Им всегда нужна была только защита… и тайна. Но сейчас все меняется. Они снова могут быть нужны людям. Несмотря на самолеты, интернет и мобильные телефоны, на Земле остаются места, где помощь древних ики-бали или ики-коо будет необходима. А если удастся восстановить или хотя бы отсрочить гибель ики-дану на родине… — Николай Аругов, в котором смешалась кровь предков аймара, испанцев, русских и эвенков, взял девушку за руку и, заглянув в глаза, спросил: — Ты поможешь мне в этом?

С таким выражением задают совсем другой вопрос. Но Ольга поняла и, сжав чуть дрогнувшие пальцы, ответила:

— Я с тобой. На всю жизнь.

Кирилл посмотрел на них и отвернулся. Ему этот вопрос пока никто не задал. Но он был готов ответить.

— Я — тоже, — произнес он чуть слышно.

И кому я нужен?

И кому я нужен?

Он сидел у ручья. Серый как камни вокруг. Вода бурлила у ног, пар струйками взлетал вверх, чтобы тут же затеряться в прохладном воздухе. Скосил на меня глаз и тяжело вздохнул.

Сев рядом, я спросил:

— Грустишь?

Ещё один вздох.

Он появился среди полос света. Соткался из капель воды и солнечных брызг. Был он весёлым и сияющим. Я увидел его, выйдя из-под мокрого полога леса. Застыл, не веря глазам, и спросил:

— Ты кто? Откуда ты взялся?

— Джинн я, — ответил он с раздражением, — солнечный джинн. Оттуда и свалился.

— Как? — удивился я. — Солнце — это не облако и не самолёт. Упасть с него не получится — всё к себе притягивает.

— Катался на солнечном ветре и увлёкся. Залетел слишком далеко, и меня сюда сшибло. Но это не беда, — джинн засмеялся, и разноцветные солнечные зайчики запрыгали по траве, будто радуга разбилась на тысячу кусочков. — Я всегда могу обратно по солнечному лучу уйти.

— Ну и уходи! — я почувствовал страх. В сказках по вине джиннов случались всякие пакости.

— Стас, ты действительно хочешь, что бы я ушёл?

Его глаза сверкнули, и вылетевшее световое копьё пронзило меня насквозь. Но вместо боли я испытал радость, будто солнечный свет наполнил тело. Копьё просушило мокрую одежду и согрело кожу.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Знаю, — он опять рассмеялся.

Весь остаток дня мы играли с солнечными зайчиками, гоняя их по поляне. Джинн показывал мне фокусы, а я рассказывал ему о большом городе и высоких домах из зеркального стекла.

— Ты сейчас уйдёшь? — спросил я, когда солнце, нырнув в тучку, приглушило краски вечера и прогнало зайчиков спать.

— Нет. Опоздал. Мне было весело…

Он замолчал, и я почувствовал, как в воздухе растекается лёгкая грусть — чуть слышная мелодия флейты, созвучная соловьиной трели.

— Иди домой. А то и ты опоздаешь. Приходи завтра, — он отвернулся. Ярко оранжевый ёжик, на каждой иголке которого висела алмазная капелька с радугой внутри, задремал.

Теперь второй день шёл дождь. Капли, касаясь пепельной кожи, сгорали, превращаясь в крохотные клочки тумана. Джинн будто оброс мехом, спрятав своё сияние под пологом отчаяния. И он уже не хотел говорить.

— Солнце вернётся! — Я попытался вновь почувствовать его радость. Но её не было. Ещё вчера утром джинн мог смеяться, временами разбрасывая вокруг маленькие искорки веселья. И дождь был ему нипочем. Он говорил — ветер скоро разгонит тучи.

— Облака уйдут, и ты вернёшься домой, — я решил, что он расстроился из-за дождя.

— Кому я нужен? – спросил он резко и обиженно.

Я растерялся, не зная, что ответить.

— Дарить тепло и счастье — вот моё предназначение. Но я не могу подарить радость насильно. Или согреть тех, у кого холод внутри. Они променяли меня на обманку, называя её именем моего рода. Но их «солнечный джин» — просто туманит мозги, стирая воспоминания, подменяя угрызения совести искусственным весельем. Я искал. И не нашёл.

— Неправда! — воскликнул я. — Люди хотят настоящей радости.

Он взглянул на меня, и глаза его вспыхнули солнечным блеском. Луч солнца, пробившись сквозь тучи, скользнул по поляне. За ним другой. Третий…

— Я не там искал…

Джинн встряхнулся. Кожа его разгоралась, сияя всё сильнее.

— Понял! — воскликнул он, цепляясь за бегущий по поляне луч. — Радоваться и грустить по-настоящему могут только дети. А потом взрослеют и забывают, как это делать.

— Я не забуду, — крикнул я вслед. — Возвращайся.

****

Мы успешно закончили проект и решили отметить. Как обычно — в ресторане. Какая радость без выпивки?

— Стас, ты что будешь? — спросил Влад.

— У них есть очень приличный напиток, — перебил Игорь, — «Солнечный джин».

— О джин! — воскликнул Толян, — пивал я его как-то на Ямайке… а потом вокруг меня ежики бегали.

И я тут вспомнил.

— Ребята! Послушайте, разве отмечать удачу и радоваться возможно только с бокалом в руке?

— Верно! — ударил меня по плечу Влад. — Поехали ко мне, искупаемся, порыбачим… Как в детстве!

— А точно! — обрадовался Толян. — На солнышке позагораем, а потом ушицы похаваем.

— Хватит пить! Вставай на лыжи! — рассмеялся Игорь, но, заметив настроение остальных, уточнил: — Да я не против. Просто непривычно как-то.

— А чего? Стас правильно поставил вопрос! Пошла она на фиг, эта выпивка. От неё мозги в раскорячку. Моя только рада будет. А уху она варит — лучше ресторанной!

И мы поехали к Владу.

А ночью мне приснился солнечный ёжик с радужными брильянтами на каждой иголке.

Я не бог

Я НЕ БОГ

— Я не бог!

— Но ты все можешь! Ведь можешь же!

— Пойми, даже мне не все позволено. А твои... кхм-м... желания...

— Это не каприз! Ты это хотел сказать. — Ольга смотрела на меня заплаканными глазами как... Ну, как может смотреть женщина, даже если ей всего десять.

— Оленька, есть же пределы исполнимого. Если ты захочешь звезду с неба...

— я не хочу звезду! Что я с ней делать буду?

— Ты хочешь трельсар, а это...

— Но ты же принёс маме абулятор. я тоже хочу что-нибудь живое. Ну, крошечный-прекрошечный... Ну, пожалуйста!

Она начала изображать маленькую девочку. Мне это не понравилось. Потому, что действовало безотказно. я вспоминал, какой я старый. И о том, что она, скорее всего, мой последний ребёнок. Но трельсар...

Поющий камень добыть непросто, их прекратили делать лет триста назад. И портились они очень быстро.

я пришёл к творцу.

— Мне нужен трельсар!

Он посмотрел на меня печально и устало.

— Нужен, так создай. Ты же создатель.

— я не бог. Никто не помнит, как сделать трельсар.

— И я — не бог, — задумчиво произнёс он, глядя на существо, которому только что дал жизнь.

— Но ты можешь оживить это, — я раскрыл ладонь, на которой лежал последний трельсар. Точнее, его осколок.

— Нет! — его ответ был резок. И однозначен.

я понял — просить бессмысленно.

Мне пришлось побывать во многих местах. Я оказался очень далеко от обычных земель.

Он прыгнул на дорогу мне под ноги. Он был изранен, но не страдание звучало в его голосе, а лишь вызов. Как боевая песня.

— Мря-я-м, му-ря-у-у-ру-а-ам, — пропел он, а в глазах светился задор. а ещё там прятались боль и жажда.

Воду создать несложно. язычок заработал, как... очень быстро он заработал.

— Ма-а-ло-о, — решительно и требовательно.

Много лет я не встречал подобных ему и не думал, что встречу. Уж скорее можно было наткнуться на живой трельсар. Но вероятности сошлись, породив невозможное.

Он оцарапал мне руку, когда я подхватил его, чтобы осмотреть.

Эти зверьки давно покинули нас. Наверно, обиделись. Но стоит ли обижаться на неизбежное.

я вернулся к творцу. Осмотрев найдёныша, тот бросил:

— Выживет. — И унёс мою находку.

Вернулся он усталым, но довольным, в руках — коробка, перевязанная голубой лентой. Сказал с улыбкой:

— я добавил ему долголетие и подлечил.

Ольга стояла на пороге нашего дома. Она ждала.

— Держи, — бросил я небрежно и сунул ей свою добычу.

Дочь развязала ленту, крышка приподнялась, и очень мелодичное: «Ма-ю-юр-ру-ур» — разбило тишину моего мира на мелкие кусочки. Теперь покою конец. Или я ничего не смыслю в детях.

Ольга прижала к груди пушистый комок и прошептала:

— Это не трельсар. Это... это — чудо!

Дочка смотрела на котёнка, а на ресницах у неё повисли слезинки. Они переливались в лучах светила и чуть слышно звенели. От счастья. Такое не создать создателю, не сотворить творцу.

Есть ли что прекраснее счастливого ребёнка!

Может, не менее счастливый котёнок?

Беглец

Беглец

В дверях его толкнули так, что он, упав, проехался по полу и остановился, почти упершись головой в ножку стола. Удар смягчил пушистый темно-серый ворс. Ножка стола, толстая и массивная, не позволила ковру, а вместе с ним и Василию продолжить путь по паркету. Предпочтя не подниматься на ноги, неизвестно еще, к чему это приведет, он, стараясь особенно не шевелиться, оглянулся: мужчина, втолкнувший его в комнату, захлопнул дверь. Щелкнул замок. Возможности удрать не было.

Несколько мгновений Василий слышал злые шаги. Потом они стихли. Звуки съела вязкая тишина.

Ковер слегка пах пылью и чем-то кислым. Пивом? Нет. Там, где пиво льют на ковер, Василий бывал, и в этих местах, кроме вони прокисшего напитка, присутствовали ароматы, которые ни с чем не спутаешь. Здесь же едва ощущался какой-то знакомый дух, названия ему не придумать, но каждый, кто мог его почувствовать, связал бы этот запах с детством, уютом и защищенностью. Но после того, что Васька пережил, вера в уют и защищенность исчезла. Из-под полуопущенных век он быстро осмотрел так «гостеприимно» встретившее его помещение.

Лучи солнца проникали в комнату через два слегка прикрытых тяжелыми портьерами высоких двустворчатых окна. Закат уже приглушил свет, а темная ткань ослабила сияние еще сильнее. Полуоткрытая форточка одного из окон на мгновение привлекла внимание. В другое время Васька, не задумываясь, воспользовался бы ею, чтобы обрести свободу. Но сейчас, избитый, с судорогами в животе от голода, он не чувствовал в себе достаточно сил для такого подвига. Он сильнее вжался в ковер, боясь пошевелиться. Взгляд пленника скользнул по массивному светлому с темной отделкой комоду между окон, громадному платяному шкафу, в зеркале которого отразилась свобода за окном, дивану с высокой спинкой, покрытому темно-красным с серыми зигзагами пледом, и уткнулся в маленький столик, где темный экран монитора тускло поблескивал отраженным светом. Что-то знакомое мелькнуло в памяти и исчезло. Отгоняя наваждение, Васька на мгновение прикрыл глаза, а затем продолжил осмотр. Хотя рассматривать особо было нечего: всю другую стену, начиная от самой двери, занимали шкафы, битком набитые разноцветными книгами. Хранилища томов и томиков сочетались по цвету с комодом и платяным шкафом, только темного дерева в них было больше, чем светлого. А вот о сочетании размеров и оттенков книг расставляющие их на места не думали совершенно: яркий соседствовал с грязноватым, желто-зеленый следовал за темно-синим и плавно переходил в снежно-белый через кремовый, вызывая воспоминание о топленом молоке и творожном креме с вареньем. Обои, там, где они были видны, по цвету напоминали тот же крем, а более темные листочки, похожие на резвящихся рыбок, чуть поблескивали темной бронзой и серебром.

В животе заурчало, тряхнув головой, Василий осторожно поднялся на ноги. Тяжелая бархатная скатерть цвета темной крови закрывала стол, свешиваясь почти до пола. В другое время ее лоснящаяся мягкость и свитая сложным узором бахрома вызвали бы восторг. Но сейчас взгляд скользнул мимо — рядом с батареей под одним из окон Васька заметил то, что до сей поры загораживал сбитый ковер и ножка стола — серую с черными пятнами кошачью лежанку и две миски: одну с водой, другую с кормом.

Звук открывающейся двери заставил пленника вздрогнуть и обернуться.

— Господи, Славка! Ты его нашел?! Иди сюда, мой хороший. Где ж ты пропадал целую неделю?

Быстро шагнув в комнату, девушка подхватила на руки в испуге прижавшегося к полу кота.

— Глупенький! Ну, зачем ты убежал? Машины испугался? Я с ног сбилась, бегая по всему району.

Ласковые руки гладили грязную шерстку, и не было юной хозяйке дела до того, что серые и желтые мазки — следы нервно двигающихся лап — остаются на ее белоснежном свитере. Внимательные пальцы почесывали за ушком, проводили над бровями, так, как он любил, старательно обходя глубокую царапину на лбу, и, прижавшись всем телом к груди хозяйки, Васька расслабил напряженные мышцы и заурчал.

Молодой мужчина в свитере с закатанными рукавами стоял в дверях и озабоченно разглядывал следы когтей на локте и запястье.

Искра Мрака

Искра Мрака

Вечер пал на город, крыльями синей птицы подхватив последние лучи ныряющего за горизонт солнца. Оперение зажглось золотом, засияло всеми оттенками багрянца и погасло в зеленоватой сини. Птица укрылась в тишине переулков. Шорох шин, запах кофе и шашлыка, огни…

Дверь дома бесшумно открылась, выпустив на ступеньки черную тень. Полоска мрака скользнула по подъездной аллее и исчезла в сгущающихся сумерках.

Темная шаль опускалась на плечи домов, туманной дымкой стелилась над разогретым асфальтом, вспыхивала в лужах отблесками рекламных слоганов. Ночь искрилась неоновыми бликами, сверкала фарами проносящихся машин, рычала моторами, проливалась из дверей кафе и ресторанов музыкальными аккордами, расползалась запахом бензина и дешевых сигарет. Вечер передавал власть наследнице, и она уверенно захватывала территорию.

Он прыгнул с высокой ограды на середину тротуара искрой мрака в море огня. Метнулся в тень. Мягкими шагами прокрался вдоль домов, то сливаясь с синим пурпуром, то темным перламутром перетекая через полосы света. Черный леопард меж сияния и бликов. Хищник, выслеживающий жертву. Охотник, видимый всеми, но не замечаемый никем. Марево ночи обволакивало его, ласкало легкими движениями воздуха, резкие запахи заставляли морщиться чувствительный нос.

Вдруг движение прекратилось, мир замер на мгновение и перестал дышать. А когда все вернулось на круги своя, он сидел перед входом в концерт-холл, обернув тонким хвостом изящные лапы. Неподвижный среди движения. Молчаливый среди грохота музыки и рева моторов. Он ждал хозяйку, ждал королеву, ждал богиню.

Она появилась в вихре шелка и меха. Шагнула со ступеньки на красный ковер. Темная лента перетекла на алый ворс и метнулась вперед. Черный кот вышагивал по дорожке, гордо подняв хвост. Кончик его двигался, подобно руке в приветственном жесте.

Открылась дверца лимузина. Кожа сиденья прогнулась под сильными лапами. Богиня скользнула следом.

— Домой! Я сегодня устала.

Только тут он позволил себе выйти из роли. Черная морда ткнулась под локоть, ища ласку. Рука в белой перчатке прошлась по телу от головы до кончика хвоста, слегка массируя напряженные мышцы. Вернулась к голове. Пальцы коснулись лба, носа, от подбородка к шее… Ритуал выполнен. Несмелое движение лапы к коленям: «Можно?»

Ну, конечно, можно!

Из машины они вышли обнявшись.

Розовые хризантемы распускались на востоке. Шумы ночи уходили, гонимые зарей. Город не хотел просыпаться и засыпать. Она тоже. Мысли будоражили память, а воспоминания убаюкивали, унося в прошлое в поисках будущей цели. Женщина в белом пеньюаре сидела в кресле и лениво ласкала черную шерстку лежащего на коленях кота. Искра каждый вечер встречал ее на ступенях концертных залов, театров, ресторанов. Неизменно, где бы она ни выступала. И провожал домой. Или сопровождал туда, куда его богиня решала отправиться. Как находил он путь среди множества запахов, следов, огней и звуков?

Ночь летела в сопровождении мягких муров, легких касаниях когтя, скольжении бархатного меха у ног. Он был рядом, что бы ни происходило — искра мрака на фоне ярких нарядов, в вихрях гремящей музыки, на волнах запахов изысканных кушаний и дорогого вина. Верный друг, лучший охранник и сопровождающий. Ревнивый спутник, внимательно следящий за ее встречами и беседами. Не всем дозволялось стоять рядом, не то что разговаривать.

И кот ни разу не ошибся в ее предпочтениях.

Теперь он отдыхал. Черный бархат на белом атласе пеньюара. А она с печалью думала, как изменится мир, когда перед ней по ковровой дорожке перестанут скользить черные мягкие лапы.

Почему кошачья жизнь так коротка?

Дорога для кота

Дорога для кота

Коты лазают везде. Не найти в доме двери, щелки, коробки, сумки, куда бы кот не влез, не проник, не зашел, не просочился бы.

Особенно коты любят лазать по деревьям. Никто из вас не пробовал за котом лезть? Я вот однажды попробовала. Эх! Лучше бы…

Но все по порядку. Жил у нас во дворе большой, черный кот. Ничейный. Вышла я однажды гулять, а друзей-подружек не видать. Я от скуки возьми да и пойди за тем котом. Он сначала меня не заметил, а потом оглянулся, сверкнул зеленым глазом и на дуб, что у ограды рос, запрыгнул.

Сбежать решил! Не выйдет, для меня тот дуб, как дорога в школу. Все веточки изучены, все сучки сухие проверены. Кот наверх, я за котом. Он по ветке пошел, и я — следом. Кот опять на меня взглянул и в воздух взвился.

«Э, нет! — думаю. — Ты от меня не сбежишь». И тоже прыгнула. Даже не посмотрела толком куда. Чуть не сорвалась. Уцепилась за ветку, ноги в воздухе болтаются, и голова кружится. В мозгах звон и голос: «Первое измерение» Но, вроде, я о дерево не ударялась?

На ветку вскарабкалась. Смотрю, кот напротив сидит и меня разглядывает. Я ему улыбнулась, киса-киса, говорю. А он хвостом презрительно дернул и дальше пошел. Я было за ним, но… Пригляделась я к листочкам, а листочки-то — ясеня. Не дуба. Сроду в округе ясени не росли. Только в городском парке, пока не засохли. В прошлом году. Но кот мне на раздумья времени не дал, по ветке до ствола дошел и вверх полез, а потом опять по ветке. В другую сторону. Я вдогонку.

Кот дополз до места, где ветка тоненькой стала, сел и ждет, когда я к нему подползу. Дождался, и как сиганет вниз. Я на ветке не удержалась и следом.

Свалилась.

Вот теперь я ударилась. Точно! В глазах серебряные искорки, а в голове голос: «Пятое измерение». Проморгалась. На ветку смотрю, и опять моргать хочется. Длинные иголки передо мной мельтешат, и громадная шишка качается. Где я такую видела? Кот муркнул и по шишке лапой ударил, оттуда орешек вывалился и по веткам вниз запрыгал. Кедровый орешек. Кедры я только на картинках видела. Не растут они у нас. Теперь уж, котик, я от тебя не отстану. Веди дальше.

Он будто по моему приказу следом за орешком. Вниз. Потом опять прыгнул. Ну и я. Прыгнула. Теперь оказалась… вроде, на дубе. Только листья у него слишком большие, а желуди круглые. Не наш дуб. И голос в голове опять об измерениях говорит, девятое называет. Котик с ветки на ветку. Опять вниз. Остановился на корне и на меня смотрит. Ему легко, у него — когти. А я пока сползу…

Дождался, когда я на корень ногу поставила, и подпрыгнул, да в воздухе вокруг себя обернулся. А я чувствую, что корень подо мной тоже крутанулся. В голове пуще прежнего звенит, и в звоне голос: «Тринадцатое измерение».

А котик лезет вверх по стволу… Дуба? Да — дуба. Только листочки на нем странные сухие и серо-рыжие. На наших таких не бывает. Дождался кот, когда я к нему залезу, и вниз сиганул. Я следом спрыгнула. Только кота под дубом не было. Нигде не было.

Как обратно вернулась?

А кто говорит, что я вернулась?

Что в имени тебе моем...

Что в имени тебе моем…

Кролик пожевал сухие стебли подстилки, потер лапками нос и чихнул. Поднялся на задние лапы и насторожил уши. Лев открыл глаза, зевнул, широко разевая пасть. Белоснежные клыки блеснули в лучах яркого солнца.

— Тимур, Тимурчик, иди сюда. Капустки дам.

Девичий голос заставил льва вскочить. Он коротко рыкнул, подошел к решетке и потерся о толстые прутья.

— Я вообще-то не тебя звала, — Зоя, больше года обихаживающая хищника и сумевшая за столь короткий срок снискать его любовь, рассмеялась. — Будешь капустку?

Лев осторожно взял в зубы зеленое недоразумение и, шумно вздохнув, начал жевать. Кролик прошмыгнул между ног зверя, обнюхал брюки девушки. Та протянула листик и ему.

— Опять зверя балуешь? — пророкотало над ее головой. Зоя рассмеялась.

— Трофимыч, оказывается, Тюльпан тоже капусту любит.

— С вами и не то полюбишь, — Олег Трофимович, главный зоотехник зоопарка, придирчиво осмотрел льва и спросил:

— Результаты анализов пришли?

— Да. Оба здоровы.

— Черте что делается. Тигры козлов не едят. Львы — кроликов. Совсем природа с ума сошла.

— Так же как и погода, — рассмеялась Зоя и откинула со лба прядь рыжих волос, попутно смахнув пот. — Когда ты в мае тридцатиградусную жару видел.

— Не в жаре дело. Я Тюльпану две тушки бросил — он их сожрал.

— А Тимурчика есть не хочет, — девушка улыбнулась, глядя на роняющего зелёную слюну льва. — Давай, ему Ваньку и Сильву запустим.

— Попозже, сейчас телевизионщики приедут эту парочку снимать. Поучаствуешь?

Зоя дернула плечом:

— У меня работы полно!

Зоотехник отвернулся, пряча улыбку. Девушка стеснялась веснушек и малого роста.

Зоя, почистив клетки двух пантер, рыси и снежного барса, вернулась через три часа. Тимурчик скакал по вольеру, подбирая кусочки оставшейся после съемок морковки, лев, сыто облизываясь, возлежал на камне и наблюдал за маневрами сожителя. Сзади подошел Трофимыч и спросил:

— Почему Симбу Тюльпаном прозвали? Режиссер об именах спрашивает, а я что сказать — не знаю.

— Хафиза говорила, что он маленьким, едва вольер открывали, мчал на клумбу играть с тюльпанами. Никакого удержу не было. А Тимур железную сетку однажды прогрыз.

Помолчали.

— Кроликов когда запускать будем? — спросила девушка.

— Уже, — коротко бросил Трофимыч.

— Что — уже?

— Уже запустил, — зоотехник хмуро усмехнулся.

— Ну и?

— Придушил и сожрал.

— А Тимурчик?

— Отбежал за камень, ушки прижал и не вылезал, пока Тюльпан трапезу не окончил.

Через неделю на счету льва было семь живых кроликов и тринадцать тушек. Цифра получилась приличная. Или наоборот — неприличная — с Тимурчиком вышло бы очко. Но кролик бегал по клетке, как ни в чем не бывало. Он уже не прятался, когда сосед утолял голод.

Девушка скормила сожителям по капустному листу и подвела итог эксперименту:

— Тюльпан Тимура есть не хочет.

— Вот именно! Еще бы понять — почему? — хмурясь, произнес Трофимыч.

Лев тяжко вздохнул и с укоризной взглянул на людей. Не понимают они, видите ли! Он что — дурак? Железо есть его никто не заставит.

Лучше уж — капусту.

Музыка над морем

Музыка над морем

(основано на реальной истории)

Звуки плыли над морем, множились среди камней, с эхом отскакивали от «бараньих лбов». Музыка разбудила русалочку Марианну, спящую в неглубокой пещерке, пробитой волнами и приливом в основании одного из группы островов, что поднимали темные бока у западных берегов северного моря. Дочка Беломорского царя часто бывала на этих скалах, сглаженных тысячами бурь.

Местные обитатели были ей рады и не чурались морской девы. Птицы приносили, красивые камешки, раковины и цветы. Зверушки — ягоды и грибы. Люди… Большинству русалочка старалась на глаза не попадаться, хотя и подглядывала за ними, а часто и подслушивала их разговоры. Некоторым даже являлась под водой в облике большой голубой рыбы с красными плавниками. Как потом они потешно пытались убедить остальных, что видели царь-рыбу. А русалочка веселилась, слушая эти рассказы.

Творить такое на соседних островах Марианна не решалась. После одного случая, когда страшный волосатый монах в черном, заметив ее тень на подводных камнях, начал бить по воде громадным блестящим крестом. Вреда то битие ни русалочке, ни волнам не нанесло. Но было неприятно слышать непонятные слова и угрозы. Она же ничего плохого не делала, просто решила подпеть, когда вся эта компания людей, похожих на черных нахмуренных птиц, под предводительством человека в сияющих на солнце одеждах обходила остров. Голосом своим Марианна гордилась. Получить вместо заслуженного одобрения такое никак не ожидала. Обиженная морская дева десяти лет отроду решила, что к тем островам она больше ни плавником. И дружбу заводить здесь ни с кем не стоит. Хотя нравились ей тамошние скалы. А уж мощные стены под цвет моря, ловящие блики заката, а над ними плывущие в солнечных лучах белые башенки, будто паруса таинственных кораблей, притягивали неимоверно. А макушки у тех башенок — совсем как чешуя и так же матово поблескивают. Но раз решила — значит, решила. И уже больше пяти лет этому решению следовала.

Здесь же ее всегда привечали и пение слушали с удовольствием. Хотя в настоящем облике показывалась Марианна только двоим. Они обитали на втором по величине острове постоянно, найдя здесь последнее пристанище. Монах Иннокентий даже изредка подпевал приятным тенорком. Но совсем слабеньким. Русалочке казалось странным, что он носит те же черные одежды, но не чурается ее пения. Вначале. Потом поняла: те, на островах — живые и боятся, а Иннокентий — мертвый.

А уж та мелодия, которая разбудила Марианну, должна ему обязательно понравиться. Что касается второго, то он больше любил не песни слушать, а наблюдать, как русалочка играет с набегающими на берег валами и волночками. Сравнивал ее то с быстрой ладьей, то с морским зверем — дельфином.

Играть с волнами и с рыбами Марианна любила. Не меньше чем петь. Вот бы встретить того зверя морского и с ним поиграть. Но не заплывали в Белое море дельфины. Только нерпы и белухи. Неждан говорил, что холодно им здесь. Еще мишка иногда плавал, но с ним не поиграешь. Плывет, пыхтит озабоченно — до берега бы далекого добраться. Сил тратить на игры не хочет.

Кормщик Неждан обретался на островах уже лет пятьсот, монах Иннокентий присоединился к нему меньше ста лет назад, а самой русалочке едва минуло пятнадцать. Даже по человеческому счету она была очень молода, а в своем народе считалась ребенком, но уже самостоятельным, не требующим ежечасного присмотра. Именно поэтому она проводила очень много времени вдали от обычных мест обитания родного племени. Морские глубины и отцовский дворец надоели ей так, что заманить ее туда можно было лишь чем-то необыкновенным. Но чаще это самое необыкновенное ожидало Марианну вблизи островов и прибрежных отмелей.

Вчера она, к примеру, впервые увидела катамаран. Слышала она о них и раньше, но увидеть получалось только издалека, а вчера проплыл, можно сказать, рядом с хвостом. И встал в заливе, почти напротив ее пещерки. Он еще там, как и присоединившийся к нему собрат чуть поменьше. Сейчас они лежали на песке выше уровня прилива издали похожие на диковинных рыб… или птиц. Русалочка задумалась. Определение точно подобрать не получилось. Ну, на что-то похожие — на диковинное и нездешнее. Но музыка звучала не оттуда и не из разноцветных палаток на берегу.

Музыка стелилась над водой, мешалась с шорохом волн и криками чаек. Поведя чуткими ушами, морская дева обнаружила источник звуков — маленький кораблик, ставший на якорь почти посередине бухты. Кораблик был знаком, он часто приплывал на Острова, и музыку, вот такую — рукотворную, русалочка слышала часто. Гитара — называл этот инструмент Иннокентий. Сам когда-то на таком играл. Из его рассказа Марианна поняла, что на гитаре играли многие. Некоторые из селившихся в палатках гостей на ней тоже, по словам монаха, «брякали». Эта же мелодия будоражила по-особенному. Хотелось подхватить ее и вести с переливами, вторя голосом гитарному перебору.

И голос зазвучал. Но не ее. Услышав, вздрогнула: с музыки и голоса начиналась та давняя легенда. Русалочка поспешила забиться поглубже в пещерку, чтобы не слышать чарующих, волшебных звуков. Ей совсем не улыбалось повторить судьбу двоюродной пра-пра… неизвестно сколько раз прабабки. В семье матери Марианны с той поры сменилось уже несколько поколений. Печальную историю вдалбливали всем русалочкам с рождения, причём каждый рассказчик норовил вставить побольше ужасающих подробностей и присоединить нравоучительный вывод.

От музыки было не спрятаться. А проводить в пещерке весь такой чудесный день русалочке не хотелось. Фыркнув обиженно и вильнув хвостиком, она подплыла к узкому лазу, выходящему на другую сторону гряды подводных скал. Может, Неждан придумает, как ослабить наваждение.

Из короткого туннеля выбралась с трудом. Пролезать сквозь него с каждым годом было все труднее. Скоро вырастет она из уютной норки, и придется искать другое убежище. Потеряв несколько чешуек, которые серебристыми искорками запорхали между камней, русалочка выплыла наружу. Потерла ободранный бок и, поправив сбившиеся украшения-раковины, серебристой рыбой метнулась через залив к другому острову. Если старый кормщик и не поможет, в компании легче не поддаться колдовскому очарованию.

Неждан сидел недалеко от своего всевидящего камня и слушал музыку. Мелодия затухала. Гасла, будто сгорая в лучах солнца. Когда взлохмаченная остроухая головка показалась над водой, звучали уже последние переливы.

— Неждан, а Неждан! — позвала тихонько Русалочка. Но старый кормщик словно не слышал. Сидел, смотря вдаль. За горизонт, туда, где будто плыли над водой дальние острова. Думал о своем? Вспоминал, как сам ходил между этими «летающими» островами на лодье и пел вместе с ветром, звеневшим на струнах канатов? Или просто — слушал? Может, и в самом деле мелодия, парящая над волнами, была слышнее для людского уха, чем зов морской девы, похожий на плеск ласкающей берег волны?

Песня закончилась громким аккордом. Но тут к голосу вместо перебора струн присоединился новый инструмент. А русалочка поняла, что эти звуки ее и разбудили.

— Фагот! — выдохнул кто-то рядом непонятное слово. Русалочка аж подпрыгнула, хвост дернулся, вода смыла Марианну с камня. От неожиданности морская дева окунулась с головой, а когда вынырнула, услышала басовитый голос, с возмущением бросивший:

— Труба Иерихонская! Слышишь, как скалы загудели?

Русалочка, отфыркавшись, хоть вода и родная стихия, но когда она вот так неожиданно заливается в нос, ощущение препротивное, закрутила головой. И только тут заметила монаха. Туманная дымка, почти невидимая в узком проходе ведущем к пещере, потайному убежищу Неждана, отозвалась добродушным тенорком:

— Еще скажи, сейчас камни с кручи поскачут.

Пока скакали звуки. Если такое вытворяла труба? Русалочка дернула плечами, и ракушки ее ожерелья застучали друг о друга так же, как летящие над водой ноты. Мелодия? От разбудившего русалочку плавного перелива не осталось и следа. Труба не пела, она бросала звуки на берег, подобно волнам прибоя в узкой протоке между островами. Звуки-волны кололись на мелкие части и бились друг о друга, о скалы, лизали песок короткими мазками, падали на камни и рассыпались брызгами, пятная серые валуны, и вдруг покатились на берег мощными тяжелыми валами. И снова короткая острая толчея. Подхваченная звуками, одетая их пушистой пеной, русалочка забыла, как дышать воздухом. Опустилась под воду, но и здесь мелодия не отпускала ее. Когда головка, увенчанная жемчужной короной, вынырнула на поверхность, труба выдала пароходный гудок, и ее сменил новый инструмент: пена рассыпалась хрустальными брызгами. В ушах русалочки зазвенело. Да что ж это такое?

— Треугольник или камертон, — заметив недоумение Марианны, подсказал Иннокентий. Никогда прежде не видела морская дева у монаха особой любви к музыке. Или ее пение не пробуждало желания поделиться сокровенными знаниями?

А труба… нет, фагот, труба даже деда Борея так не умеет, выводил новую мелодию. То ударяя по волнам мощным басом, и волны гудели в ответ. То прыгая по скалам короткими аккордами, будя в ущелье такое же короткое эхо.

Блеснув радужным ореолом в лучах яркого солнца, полупрозрачная фигура переместилась на громадный валун у подножья горы, которую русалочка привыкла считать Неждановой.

Гора эта называлась иначе, но здесь почти на самом верху стоял камень, благодаря которому Неждан мог видеть далеко окрест и подмечать незамеченное даже шустрой русалочкой. А большой камень, сотни лет назад сброшенный ударом молнии с самой вершины, был облюбован Иннокентием. Точнее — не облюбован, к подножью этого камня прибило чуть больше века назад тело бывшего монаха, бывшего офицера, бывшего брата и сына, погубленного английской пулей и чувством долга перед предавшей его родиной. Зарыли его не здесь, хотя и могли просто завалить камнями изъеденный рыбами и избитый волнами неизвестно чей труп. Зарыли на песчаном берегу подальше от линии прилива, камнями завалили потом, чтобы медведи, заплывавшие иногда на острова, не раскопали и не осквернили неопознанное тело, которому и так крепко досталось. Похоронили без молитвы, без отпущения грехов, и штабс-капитан Иннокентий Смолянинов, выросший в поморской семье, принявший постриг в восемнадцатом году в Соловецкой обители не смог покинуть этот мир. И не смог покинуть остров. Вода не пускала его, а небо не принимало.

Эту печальную историю русалочка узнала от кормщика, который уже почти пятьсот лет был смотрителем Беломорья. Он-то сам закончил свои дни во время шторма, погубившего его лодью. Случилось это при ее прадеде. Попав в подводный дворец, Неждан подружился с наследником. А тот, в молодости будучи, как отец объяснил Марианне, очень романтичной личностью, уговорил Беломорского царя отпустить пленника на волю. Тот отпустил, но, в отличие от сына, подошел к отпусканию с практической точки зрения и назначил Неждана смотрителем Островов, а потом и всего Беломорья. К островам лодьи в те древние времена плавали редко, поморов заносило сюда нечасто, саамы оставляли «духу Островов» в подношение еду и шкуры, годные на пошив одежды. Одно плохо. Покинуть эти места Неждан не мог. Никаким способом. С одного берега на другой кое-как перебирался, но дальше ни-ни. Зато здесь сохранял облик себя пятидесятилетнего, не меняясь и не теряя былой силы, прожил на подножном корму и подношениях без малого пятьсот лет. Погиб в недобрые времена гражданской войны его друг, тогдашний хозяин Белого моря, от английской торпеды (целились-то англичане совсем не в него, но так уж вышло). Правил Беломорьем теперь его сын — отец Марианны. А Неждан все жил. Вот только полноценной жизнью назвать такое существование уже не мог. Дело в том, что после смерти друга стал он невидим для всех, кроме морских обитателей и второго пленника острова.

Марианна знала, что сотворил эту невидимость Беломорский царь лишь по одной причине — слишком часты стали гости на водах его царства. Незачем им было встречаться со старым кормщиком. А корабли, кораблики, лодки, лодчонки так и шныряли. Возили грузы. Рыбу ловили, зверя по берегам стреляли немерено. Воду пачкать начали незнамо чем. Отец опасался, что его богатство на нет сойдет. И вдруг лет за десять до рождения Марианны все разом исчезло. Как колданул кто мощно. Почти пропали корабли, меньше стало корабликов, сгинули большие лодки, только лодчонки всех мастей шастали вдоль берегов и потихоньку собирали дань с подводных обитателей. И еще. Вода стала чище. Этому все радовались.

Мелодия оборвалась. Сменилась громким голосом и смехом. Застучал мотор.

— На берег высаживаются, — пояснил Неждан, — сейчас палатки ставить начнут и еду готовить.

— Вчера. И уже приготовили, — бросил Иннокентий.

— Что — вчера? — спросил Неждан.

— Что — приготовили? — чуть отстала от него русалочка.

— Вчера высадились и палатки поставили. Поздно. Вечер, пока темнеть не начало, по острову шастали. Костров не жгли. Решили — не положено им. Оголодали совсем, уже на подножный корм переходят. Грибочки, ягодки из леса таскают, — пояснил Иннокентий и улыбнулся русалочке. — А приготовили еду. На корабле. Сейчас ее на берег везут. Вон — у палаток, что рядом с катамаранами, народ мисками да ложками гремит.

— Когда высадились? А я почему не заметил? — удивился Неждан и возмутился: — Почто мне не сказал?

— Я тоже не видела, — поддакнула русалочка, — ночью вернулась. И уснула.

— Ты, Неждан, — усмехнулся Иннокентий, — так своим дальним зрением увлекся, что под носом ничего не замечаешь.

Неждан смущенно провел пальцем по усам, будто расчищая пространство под носом для лучшего наблюдения. Действительно, с тех пор как люди начали ставить глаз-камень где ни попадя, возможности наблюдения Неждана необычайно расширились. Если раньше старому кормщику была дарована способность видеть окрест островов, смотря в единственный, поставленный еще в незапамятные времена Глаз-камень, но не дальше, то отец Марианны открыл около сотни глаз по берегам Беломорья, чем расширил и возможности, и обязанности старого смотрителя. А последние годы уже сами люди стали открывать такие «глаза» повсеместно. Если раньше считалось дурной приметой использовать при строительстве куски гранита с полупрозрачными кварцевыми жилами в форме глаза, то теперь об этом «суеверии» забыли. Вместо того чтобы раздробить Глаз-камень на мелкие кусочки и гравий этот использовать, ставили такие куски гранита, куда в дурную голову взбредет. Да вдобавок и шлифовали их, чем облегчали наблюдение за своей жизнью таким, как Неждан. А он и рад. Часами сидел у своего менгира, вглядываясь в происходящее за многие сотни километров от Островов. А последнее время и вслушиваясь. Научился читать по губам неслышные речи старый кормщик. И слов новых нахватал. Только вот, оказывается, не все ухватывал. Спросил требовательно:

— Кто они такие?

— Писатели, поэты, — пожал призрачными плечами Иннокентий, — творческие личности. Разные люди. Интересные…

— Ты, давай, не больно вокруг этих «интересных» людей мельтеши, — у кормщика к подобным личностям доверия было мало. Фагот этот опять же. — Спасу нет от этих новомодностей. То ли дело раньше: рожок да балалайка, а какие наигрыши Пряха выдавал. Ноги сами в пляс просились…

Музыка над морем

Воспоминания Неждана могли растянуться на час, если не больше. Если Иннокентий еще и спорить начнет о саксю… сако… Никак не давалось русалочке название той трубы. Фагот запомнился сразу.

— А много они за вечер обежали. Впечатлениями делятся. — Хоть и далеко был пляж от всевидящего камня, долетали сюда громкие голоса. Неждан постарался. И дед русалочки. Слова слышались отчетливо, если в правильном месте стоять. Именно туда переместился радугами расцвеченный, перламутром ракушек сияющий в лучах утреннего солнца силуэт Иннокентия. — Тем, что из леса натаскали, хвалятся. А другие, что с корабля приплыли, обещают на обед жареные грибы приготовить.

Горло Неждана дернулось, словно он проглатывал любимую некогда еду. Но проговорил удовлетворенно:

— Хоть это не пропадет. Сколько я их растил, а собирать — охотников нет.

— Еще они рыбу ловить собираются. За треской пойдут, — передал Иннокентий услышанное и попросил: — Ты уж, Марианна, подгони им какую рыбку поприличнее. А то прошлый раз…

Русалочка шлепнула хвостом по воде. Полно уж Иннокентию вспоминать ее весенний розыгрыш. Ну, не понравились ей те рыбари. Хвастались сильно. И Неждана обидели. Он-то их простил. Но Марианне было за него обидно. Это надо же! Заявить, что остров совсем неухоженный. Сами же те бумажки и банки железные разбросали. А старый кормщик так старался им угодить. На лодье же пришли. Ответила коротко:

— Подгоню.

— Компания вроде неплохая. Не мусорят. Даже детишки бумажки от конфет подбирают, — задумчиво произнес Неждан. Вздохнул о чем-то и добавил: — Подгонять-то подгоняй, но аккуратно. На глаза не попадайся. И давайте так, вы оба держитесь от них подальше. Люди они, кажись, с фантазией неуемной. Увидят вас — напридумывают невесть что.

— А тебя? — Иннокентий отвернулся, спрятал улыбку.

— Меня? А меня — что? Я позже к ним сам наведаюсь, — изредка, накопив силы, мог Неждан принимать старый облик и выглядел при этом совершенно нормальным пожилым рыбаком, мало отличавшимся от местных — поморов. Он, бывало, и на других берегах в таком виде появлялся. Только нечасто — сил на это нужно немерено.

Неждан не отрываясь смотрел на происходящее на пляже. И читал по губам слова, которые ветер относил прочь, лишая Иннокентия, прячущегося в папоротниках, возможности услышать все реплики говорящих. Ближе подойти монах не мог: солнце освещало пляж, и появление на нем сгустка тумана в такую погоду выглядело бы странно. Русалочке тоже не удалось подобраться ближе из-за мальчишек, носящихся по песку и прыгающих по камешкам у самой кромки прибоя. Притаилась она в кустах, нависающих над морем, рядом с источником пресной воды. Далеко. Да и сложновато разобраться, когда больше пятнадцати человек говорят одновременно и сразу о многом.

Поняли подслушиватели только одно. Вечером их ждет концерт. И устроить импровизированную сцену приехавшие собирались на склоне соседней горы — прямо напротив всевидящего камня.

— Я у вас ночевать останусь, — заявила русалочка.

— А батька твой не рассердится? — Неждан с сомнением взглянул на Марианну. Злить Беломорского царя не хотелось, а что выйдет из затеи чешуйчатой вертихвостки, никому не известно. Задумала что-то морская дева — и без слов понятно. Достаточно в ее озорные глазенки заглянуть. Та упрямо дернула плечиком:

— Я же не первый раз на Островах задерживаюсь. Привыкнуть должен.

Весь день троица наблюдала за гостями, русалочка сплавала следом за лодкой с рыбаками и загнала на крючок таких рыбин, что Неждан одобрительно поцокал языком, когда довольные гости хвалили на пляже улов. Понравились ему и те, кто не побоялся искупаться в холодных морских водах. И русалочке эти понравились. Особенно ребятишки. Но мальчишки, они такие всегда. Неждан рассказал, как в детстве он и другие поморские ребята влезали в воду, едва та успевала очиститься от последних льдинок. Иннокентий недоверчиво усмехался, сам он вспоминал, как подростком на спор тоже влез, но на опору железнодорожного моста. И сорвался в ледяную реку. Ощущение не из приятных. На берег выбрался чудом и долго провалялся с простудой. Хорошо, без воспаления легких обошлось.

Гости побывали везде, даже к всевидящему камню добрались. Неждан, правда, глаз прикрывал. Один разочек только не уследил. На мальчишку и женщину засмотрелся. Но надеялся, никто не поверит, если только одна та женщина о глазе упомянет. Иннокентий, услышав это, недоверчиво хмыкнул. Заметил он в руках у женщины фотоаппарат. Да и березу Нежданову она фотографировала. Березку эту старый кормщик в память своей жены посадил. Почти сразу как хозяином Островов стал.

Коричневая вода плескалась у бараньих лбов, волны шлепали по поверхности камней. Звуки дробились, отскакивали эхом от берегов, и чудилось, что сотни гигантских рыб бьют хвостами. Коричневые с рыжим камни, коричневые валы, бегущие к берегам, серо-коричневые тучи, подсвеченные низким солнцем. Почему назвали это море Белым, а не коричневым? Из-за льда, затягивающего зимой всю его поверхность? Но тогда все северные моря заслуживают это название. Чем хуже другие прибрежные части Ледовитого океана? Сколько морей вдоль северной границы материка от Мурманского берега до длинного двойного острова, чьи скалы будто взламывают ледяные поля и тянутся далеко к северу? А дальше на восток опять лед и лед, острова и русла могучих рек, несущих песок и пресную, зеленоватую воду далеко в океан, но не имеющих силы нарушить белизну зимних покровов.

Русалочка с первых осознанных лет гадала, почему люди дали ее родине такое странное имя. Отец в ответ на расспросы лишь усмехнулся и посоветовал спросить у людей. Хороший совет! Никого из них она в отцовском дворце ни разу не встречала. А потом познакомилась с Нежданом и Иннокентием. Вот к ним и пристала с этим вопросом.

Иннокентий лишь хмыкнул и подергал себя за ухо. Белое и Белое. Никогда вопрос «почему?» его особо не занимал, хоть и рос на южном берегу этого моря.

А Неждан вздохнул тяжко и с тоской посмотрел на голубые водные просторы, окружающие острова, и на чистое голубое небо, в них отражающееся. Ну как объяснить морской девчонке то, что видеть она никогда не видела и вряд ли увидит. Сказал:

— Тебе бы с палубы корабля, да при волнении на эти воды глянуть. С берега да из-под воды такое не увидишь. Твой батька в детстве тоже думал, что белее нашего льда нигде нет, потому и море так зовут. Но так это, если из-под воды, да по весеннему солнышку на него глядеть. А если зимней ночью да под сполохами, лед серый, либо узоры небесные и по нему скачут. А по весенней заре лед розовый, и оранжевым отливает. Тож и осенью. Белого льда поморчанин, считай, и не видит. Только его осколки, когда ледоход или ледостав идет. А Белым зовут наши люди это море из-за убора его пенного. Стоит ветру по волнам пройтись да макушки их вспенить, оно бело-коричневым становится. Сама не раз видела, как волны этой пеной песок мажут. На просторе под серым небом, когда солнце в облачной дымке спрятано, показывает наше море свой истинный цвет. А на солнышке пена эта, к берегу прибитая, белее льда и снега. Куда до нее жемчугам и кварцам, что в кладовых твоего батьки пол укрывают.

После этого рассказа и Марианна, и Иннокентий улыбались, слыша недоуменные разговоры посетителей острова, дивящихся на краски, будто растворенные в воде заливов и проток. Коричневое, голубое, зеленое, серое, все оттенки оранжево-розового на восходе и закате… а белого совсем чуть-чуть — песок у кромки воды мажет. И нет у них, бедных, Неждана, чтобы секрет раскрыть.

Люди долго сидели у костра, некоторые уплыли на кораблик, русалочка с нетерпением ждала их возвращения. И обещанного концерта. Она даже сплавала к своей пещерке за чудесной раковиной, привезенной с дальнего моря. Раковина эта усиливала звук и, приставленная к уху, позволяла слышать на многие мили окрест, стоило же в нее подудеть, и странный напев гулял над волнами долго-долго.

Когда лодку подняли над водой, что всегда делали перед ночью, морская дева разозлилась. Не знала она, что эта ее злость заставила напрячься Бореевы струны. Труба северного ветра издала длинный, тягучий звук. Струны лопнули. Туман расслоился на полосы, горбом встал над самым большим островом. Где-то далеко струны ударили по воде, и пенные гребни побежали в разные стороны.

Сползли с берега и растаяли в туманной дымке катамараны, уплыл в темную ленту, протянувшуюся по восточному горизонту, второй кораблик.

С моря наползал туман. Воздух напитывался сыростью. Неждан с подозрением поглядывал на морскую деву. От костра летели возгласы. Опять все слышали слова «слишком влажно», что-то там «может испортиться». Слишком нежным оказался этот «фагот». Куда уж ему до пастушьей дудки. Или балалайки. На гитаре тоже никто не сыграл. Люди строили планы: рано утром собирались на Олёшин смотреть лабиринт, вот там они уж обязательно устроят концерт. Но Неждан знал — не устроят. Утром, судя по закату, туман падет. Скалы станут мокрыми, к лабиринту люди не попадут.

Закат золотил скалы, волны накатывались на песок, солнце висело над протокой и мостило по воде оранжевую дорожку. Ветер почти стих. На востоке полоса тумана наливалась синью. Не просто так сорвались с пляжа диковинные птицы — катамараны. Непогода шла к Островам.

Иннокентий презрительно поджимал губы. Неждану и Марианне до Олёшина добраться — пустяк, а ему с Немецкого туда дорога заказана. Даже те несколько километров, что отделяют дальний остров от его нынешнего обиталища, непреодолимы для призрачного тела. Только здешние скалы поддерживают силу в легком мареве, оставшемся от бравого офицера и смиренного монаха. Способен он сейчас на малое, но сил отомстить обманщикам хватит. Если он музыку не услышит — не услышат ее и другие.

Ночью на острова пал туман, белесое марево укрыло палатки плотным покрывалом, теперь даже кораблик в заливе не увидеть, а уж плыть между островами и скалами никто не решится. Одно не учел Иннокентий: глаза, чтобы вести корабль людям сейчас не особо нужны. У них приборы есть, что и над водой, и под водой видят.

Неждану, так же как и монаху, ночной сон был не нужен. Он смотрел на ползущие с моря туманные полосы и вспоминал шторм, погубивший его корабль. Тот тоже начался с густого тумана. Ох! Рассердится морской царь на непутевую дочку. Когда, опережая восход солнца, хлынул дождь, старый кормщик разбудил Марианну:

— Шторм идет, — сказал он. — Если хочешь музыку послушать, плыви домой. Уговаривай батьку море успокоить. Только…

Неждан замешкался, просить о таком — душа морехода противилась. Но иначе уплывет кораблик, увезет и людей, и песни, и… фагот этот Иерихонский.

— Надо, — выдавил Неждан, — чтобы волны их сюда обратно развернули, а море утихло.

— Сделаю, — не задумываясь, бросила русалочка, скользнула в воду и стрелой умчалась прочь. А Неждан с тоской смотрел на берег, где люди спешно сворачивали палатки и паковали вещи. И проклинал эту быстроту. Если бы помедлили, не торопились, совсем бы от островов отойти не смогли. А теперь в разгар шторма в самом опасном месте окажутся. Больно у них маленький кораблик. Ненадежен. Не погубит ли он людей своей просьбой?

Не сразу заметил Неждан отсутствие соседа. А когда заметил, вспомнил, что монах ушел, едва люди разбрелись по палаткам. Не привык кормщик следить за другом, но на душе было неспокойно. Всевидящий камень позволял видеть многое, но и ему надо подсказать, куда смотреть. Или на кого. Только вот этим «кого» Иннокентий уже не был.

Прошло довольно много времени, прежде чем Неждан отыскал пропажу.

Иннокентий стоял на самой высокой скале в странной позе. На коленях, голова запрокинута, обе руки вздернуты к небу. Молится? О чем может просить Бога монах, не наученный смирению? Монах, в сердце которого живет память русского офицера.

— Ты что творишь?! — раздался громкий шёпот в ушах. Иннокентий вздрогнул и невольно оглянулся. Здесь на вершине острова в такую погоду не должно быть никого. Не доберется сюда человек. Человек. Но Неждан человеком уже не был. Он стоял у кромки скалы, тридцатиметровым обрывом уходящей вниз. К тому месту, где люди собирались устроить сцену. Где вчера должна была звучать музыка. Музыка над морем. Которая не зазвучала. Злость поднималась в душе. И теперь не зазвучит.

— Ты что творишь? — повторил Неждан, и злость в его голосе удивила Иннокентия. Никогда он не видел старого кормщика разозленным. Даже когда два года назад глупенькая русалочка начала допытываться, почему тот не заходит в гости во дворец. Неужели непонятно — не осталось там у Неждана ничего притягательного, только отталкивающее.

Злость помогла старому кормщику влезть по почти отвесной скале. Немолод Неждан. Но та женщина из гостей, которая вчера здесь поднималась, старше смотрителя острова, сохранявшего силы пятидесятилетнего все долгие годы.

Иннокентий опустил руки и поднялся на ноги. Не стоять же на коленях перед кормщиком. Монах надеялся, что молиться можно перестать, произнесенных слов должно хватить, чтобы Бог его понял. И исполнил мольбу.

— А женщины? А ни в чем не повинные ребятишки? — спросил Неждан. — Их чуть больше двадцати — мужчины, женщины, дети. Ты хочешь их смерти. Чем они тебе не угодили?

— Они дали слово! — выкрикнул Иннокентий. — Их долг…

— Их долг — хорошо выполнять свою работу. А твой? Реши, наконец, кто ты. Долг офицера — это одно. Долг монаха — совсем другое.

— Но есть у всех один долг! СЛОВО надо держать! — голос Иннокентия опять сорвался на крик.

— Держать? Перед кем? Передо мной, тобой? Кому они давали СЛОВО? Поговорили и забыли.

— Как можно забыть…

— Я с самого начала сказал, что они — странные люди. А главное — они сюда отдыхать плыли. И концерт этот для них — развлечение. Они не ярмарочные скоморохи. Те будут играть на… дуде, балалайке… На чем угодно — хоть на собственном голосе. Лишь бы зрители остались довольны. А этим не нужны зрители. Петь будут — для своего удовольствия. А больше всего им нравится придумывать разные истории.

— Как нашей русалочке.

— Понял наконец, — Неждан опустился на камни и тяжело вздохнул.

Где-то далеко маленький кораблик боролся со штормом, но именно в эту минуту многим стало легче. Будто тяжелый груз упал с души. Странные сны обрели счастливый конец.

— Но она же совсем ребенок, — выдавил Иннокентий, — нельзя с ней взрослых людей сравнивать.

— Нужно. Современные люди сильно похожи на детей. Своенравных, капризных детей. Они ждут, чтобы им дали, научили, поиграли с ними. Они хотят нравиться. Ими управляют слова не «нужно» и «должен», а «хочу» и «надо». И чаще это — «я хочу» и «мне надо». Иногда в «я» вмещаются друзья и родственники. И они очень любят словечко «бы», упуская из виду, что ведет оно корни от слова «было».

Неждан смотрел на темный горизонт, где только начал зарождаться рассвет. Туманный столб, чуть колышимый ветром, замер рядом. Иннокентий думал. Солнце пробило тучи острым лучом, разорвав туманные оковы, повисшие над Белым морем.

— И откуда ты такой мудрый? — тихий голос, как шелест ветерка в листочках маленькой березки, угнездившейся в камнях на самой вершине.

— Проживешь с мое, и не таким мудрым станешь. Ты ведь у нас человек ученый. Но лучше не надо.

— Что — не надо?

Неждан промолчал. А когда второй луч поднимающегося из тумана светила мазнул по вершине, проговорил:

— Надо уметь оглянуться. Они оглянулись, — и совсем другим голосом. — Они возвращаются. Пошли-ка домой.

Домой означало вниз. К своим камням.

«Ты вот что, Беломорочка, не гони волну», — вспомнилась любимая присказка Неждана. Сейчас русалочка именно гнала волны, а те несли кораблик обратно к Островам.

«Беломорочка»… нравилось ей это прозвище. Как хорошо, что она родилась именно здесь, в Беломорье. Хорошее имя дали люди ее дому! Звучное, напевное. Не то что какое-нибудь Северное. Северных морей много, даже если это слово написано с большой буквы от него веет безразличием и холодом. А могла родиться в Желтом море. Ее мама чуть не отправилась в жены к тамошнему царю. Желтоморочка… Бр-р-р! Не хотела бы Марианна так прозываться. А вот имя маминой родины ей нравилось — Балтика. Сильное звучное, как удар колокола, висевшего в самой высокой башне соседних островов. Еще хорошее прозвище у троюродной сестренки — Черноморочка. А вот дом ее русалочке не понравился. Черный, мрачный, прячущийся в струях черной воды. Это хорошо, что в струях. Не будь этого движения, ко дворцу Черноморского царя было бы не добраться. Но проход был один и очень узкий.

Так же, как и проход в порт, куда не смог попасть маленький кораблик. Спокойная вода — вот она, совсем рядом, а путь к ней преграждают гигантские валы, несущие кораблик к скалам. Как скорлупу южного ореха. И способные расколоть его, как эту хрупкую скорлупу.

— Как тебе удалось заставить их вернуться? — спросил Иннокентий, когда довольно улыбающееся личико показалось над поверхностью.

Русалочка рассмеялась, серебристое тело блестело на солнце. Кусочки пены зацепились в ожерелье и сияли подобно алмазам.

— Я ветер попросила. Он тоже трубу, что звучит красивей Бореевой, послушать хотел. Ветер тучи нагнать и волны поднять без отцовского приказа смог. Ветру никто не указ.

Неждан окинул внимательным взглядом морскую деву с ног… Хм! …с хвоста до головы. Умнеет на глазах. Под руку разозленного чем-то отца, а разозленного крепко — буря к островам ползла не шуточная, не полезла. Сама справилась. И все как надо устроила.

А может, не нужно было ей плавать к отцу? Старый кормщик взглянул на гордо улыбающуюся русалочку. Ох! Не обычная буря родилась сегодня. Не сама ли Марианна ее устроила?

Плавный речитатив вплетался в мелодию. Музыка заполняла паузы между словами, оплетала фразы. Тихо переговаривались волны между камней на берегу, чуть слышно шлепали пенными плавниками о камни. Ветер едва касался листочков, проросших в трещинах березок, и листочки шептали: слыш-шим, слыш-шим.

Слушала мелодию и русалочка. Слушала и вздыхала.

Агри ― Птица Ночи

Агри ― Птица Ночи

Темный силуэт за спиной походил на статую. Но статуей не был. Элиана на цыпочках прокралась вдоль стены. Шелест оперения заставил замереть. За три дня она уже научилась различать оттенки этого шелеста. Сейчас он был гневным.

― Куда?! ― слово, слышное только ей, заставило замереть и вжаться в стену. Она ждала, что когтистая лапа опять схватит ее и потащит… Куда потащит? Уже притащила. Только вот непонятно, что дальше. Элиана оглянулась.

― А куда надо? ― прошептала она, вглядываясь в фигуру за спиной.

Красными искорками блеснули глаза. Тяжелая голова мотнулась влево. Элиана послушно шагнула к другой стене. То, что она приняла за темный камень оказалось проходом. Поежившись, она шагнула вперед и отпрянула. Впереди был полный мрак. Оттуда доносились шорохи и попискивания. Свет луны в проход не попадал.

Презрительный шелест и громкий щелчок когтей по камню. Из-под лап Агри запрыгали искры. В их неверном свете Элиана разглядела коридор спиралью уходящий вниз.

― Иди! Будет свет, ― прозвучало неслышное. Она повиновалась. Выбора у нее не было. Элиана поняла это три дня назад, когда племя подарило ее Птице Ночи. Дар сулил спокойную жизнь до следующего разлива Великой реки. И отец молча кивнул, хотя обещал…

Но какую цену могут иметь обещания человека перед выбором Агри? Та только махнула крылом и отец отступил, выронил кинжал, который приготовил, чтобы…

Способа выполнить обещанное было два: убить дочь или убить Птицу Ночи. Второе не позволило бы племя, воины уже натянули тетиву луков, стрелы готовы были пронзить ослушника. А первое… Первое не позволила Агри. Отогнав отца, она ухватила Элиану когтями сильных лап, мощные крылья ударили о ставший вдруг плотным воздух и Птица Ночи взмыла в небо, унося дар.

От ужаса Элиана не могла даже вскрикнуть. Глаза закрылись, ее сознание погрузилось в туман и в ночь. Очнулась она перед входом в древний храм.

Старый Орик рассказывал: много разливов назад, так много, что пальцев на руках всех людей племени не хватит, чтобы сосчитать эти разливы, люди построили этот храм для великого Рики. Но Демон-Рики отвернулся от своих слуг. Не помогли даже сокровища, которые добывали воины, разоряя и грабя соседние земли. Рики забирал подношения, ничего не давая взамен. А потом соседи научились защищаться. Все меньше сокровищ приносили воины, все меньше их возвращалось обратно. А потом наступил страшный день, когда из похода не вернулся никто. Нечего стало дарить Демону-Рики. Остались только люди. Но люди не нужны Рики. Они слишком мелкие. Люди нужны Птицам Ночи. И племя приняло их покровительство. Женщины рожали много и часто. А девочки не годились в охотники, да и воины из них получались так себе. Девочки ― обуза племени. Птицам Ночи было все равно, юношу или девушку они получают в дар. И теперь даром стала Элиана.

Зачем Агри принесла ее к храму? Что ждало их здесь?

― Иди! ― прозвучало в голове. В первый раз Элиана не сразу поняла, что это с ней говорит Птица Ночи. Той пришлось дважды повторить приказ. Но теперь она привыкла.

Обещанный свет появился после нескольких витков спирали. Крыло коснулось плеча, толкая в к нему.

― Тихо. Медленно, ― новые приказы заставили замереть. Взгляд метнулся по сторонам выискивая опасность. Ничего. Только груды сокровищ. Горящие в зале факелы позволяли все хорошо разглядеть. Статуи, посуда ― всех размеров и форм, из разных материалов, украшения, оружие, ритуальные маски, драгоценные ткани, что тоньше паутины или тяжелее брони. Все подношения, небрежно брошенные на каменный пол, лежали как никому ненужный мусор.

― Ищи кинжал. Длинный. Острый.

Элиана повиновалась. Но зачем ей кинжал? У отца был меч… Она играла с ним, когда была маленькой. Тогда отец надеялся, что из нее получится воин. Но она была слабой девчонкой. Не воином.

Она подобрала стилет с рукоятью, украшенной крупным алым камнем. Презрительный шелест за спиной заставил выронить находку. Еще один клинок, сияющий лунным светом последовал за первым. Третий тоже не подошел.

Элиана огляделась. Здесь трудно найти нужное. Сюда несли драгоценности. Не боевое оружие, а парадное ― украшение, а не быструю смерть противнику.

И тут она увидела белый клинок. Она только слышала о них, но догадалась, что это он. Сказочное оружие, сделанное из кости дракона. Им можно убить… Рики? Эту легенду тоже рассказал Орик. Он знал их много. Но эту не любил. Элиана слышала ее только раз, когда была настолько мелкой, что не носила одежды. Она плохо помнила. Только о необыкновенной прочности этого клинка, и о том, что им можно пропороть шкуру любого... И не только шкуру. Панцирь морской черепахи он тоже мог пробить.

Клинок лежал на возвышении у колонны, поддерживающей арку над входом в соседний зал. Элиана пошла туда. Агри с шумом выпустила воздух. Заметила. На возвышении она оказалась первой. Птица Ночи тихо заклекотала. В звуках чувствовалась радость и удовлетворение. Шорох крыльев тоже был довольным. Элиана опустилась на колени и осторожно взяла в руки драгоценный кинжал. Ладонь обхватила рукоять и пальцы словно вросли в нее. Будто клинок делали под ее руку, специально снимая мерку.

Яркие лучи света вырвался из-под арки и запрыгали по стенам. Чириканье, быстрый стук коготков по каменным плитам…

Агри распахнула крылья прикрывая девушку и замерла, уподобившись другим статуям, что стояли у стен сокровищницы, словно охранники.

В зал вбежали лерки, их было много, и в лапах каждый держал факел, полыхающий ярким огнем. Они громко и непонятно чирикали, их язык никто не понимал. Блики метнулись по стенам, искрами загорелись драгоценные камни, матово блеснуло золото. Стража обнаружила незваных гостей?

У лерок плохой нюх и видят они только то, что движется. Элиана замерла. Лишние статуи остались незамеченными. Лерки метнулись к дальнему проходу и скрылись в соседнем зале.

― Туда! ― новый беззвучный приказ. Клюв подтолкнул в спину. К арке, из которой появились лерки. Элиана невольно оглянулась: не повернет ли стая этих мелких ящеров обратно. Чириканье становилось тише. Но это ничего не значило. Лерки быстры и непредсказуемы.

Она соскочила с возвышения и почти бегом выскочила из зала. Агри не отставала. Они миновали еще три зала, забитые сокровищами также как и первый. А в четвертом Элиана увидела его.

Он лежал неподвижно. На боку. Мускулы бугрились под блестящей темной кожей. Глаза… Нет не глаза. Назвать сияющие подобно драгоценным камням очи, просто глазами было бы величайшим оскорблением. Чуть прикрытые тяжелыми веками они были неподвижны. Все его тело неподвижно. Но готово взорваться вихрем движения. Прекрасным танцем. Танцем смерти! Для врагов и недругов.

Элиана медленно опустилась на колени. Пальцы сжимающие рукоять кинжала медленно разжимались.

― Иди! Убей! В глаз! ― взорвалось в голове. Пальцы, подчиняясь, сжались.

«Убить? Его? Самого чудесного? Самого красивого?» ― Элиана не могла поверить и не могла ослушаться приказа. Массивные челюсти дрогнули обнажая перламутровые клыки.

― Вперед! Бей!

Элиана не смогла ослушаться приказа. Рванулась вперед. Вонзила белый клинок в открывающийся глаз. И отлетела в сторону. Отброшенная ударом мощной лапы. Скорчилась на полу прикрывая разорванный живот.

Агри рванулась вперед. Подгоняемая желанием долбить клювом, рвать когтями. Отомстить.

Ящер бился в конвульсиях на своем ложе. Агри замерла над ним. Девчонка справилась. То что не могли когти и клюв Птицы Ночи сделали слабые человеческие руки. С этими людьми надо быть поосторожнее. Пока они готовы служить. Пока.

Агри оглянулась на истекающую кровью служанку. Пожалуй, она отнесет ее обратно. В благодарность. Пусть помнят ее милость. И удовлетворенно заклекотала, взглянув на труп врага.

Последний из тех, кого потомки людей из племени этой девчонки назовут тираннозаврами, был мертв. Больше никто не будет разорять гнезда Агри, самки его рода умрут не оставив потомства. Агри ― Птицы Ночи будут править во всех землях. И люди будут служить им вечно.

Только… Птица Ночи нервно забила крыльями. Она не разглядела в будущем СВОИХ потомков.

Может, просто не узнала?

Убить медведя

Убить медведя

Медведь смотрел в глаза человека, а человек смотрел на медведя.

Зверь был молод, такому рано умирать, а вот сахем стар. Человек понюхал воздух. Медведь поднял нос и шумно вдохнув, мотнул головой. Охотник был уже близко.

Сахем взглянул на противоположный склон. Вершины тонких березок и кленов покачивались, отмечая путь чужака. Охотник шел по следу. Эти белые совсем не умеют ходить. Пальцы погладили блестящий коготь, один из десяти, висящих на груди. Трещина едва ощущалась. Когда-то сюда попала пуля, но время и годы зарастили рану. Та пуля медведя не убила.

Белые звали его Медвежьим Когтем из-за этого украшения. Свои называли его просто Медведем. Им была открыта истина.

Ему только исполнилось пять, когда он нашел коготь на берегу реки. Странная боль пронзила все тело, едва пальцы коснулись старой кости. Сотня видений пронеслась в его голове. Он увидел себя маленьким медвежонком, первый раз вылезшим из берлоги. Подростком, которого прогнал новый супруг его матери. Перед его мысленным взором прошла его первая медведица и олень убитый для нее. Картины мчались хороводом, множились, скользили мимо, как скользят в свете костра тени охотников, кружащихся в танце перед большой охотой. Танец, на который ему еще не дозволяли смотреть. Он увидел охотника и странную длинную палку из которой вылетел огонь… И снова почувствовал боль, но эта боль была острее. И страшнее. А небо было синее и высокое…

То, что ощутил испугало, но наполнило тело странным трепетом. Он понял, что прямо сейчас может стать маленьким медвежонком, кувыркаться в водяных струях, ловить рыбу острыми коготками. И ему совсем не страшен дождь, который вот-вот пойдет из низких туч, с утра затянувших все небо. Дождь смоет кровь…

— Нет! — услышал он голос вождя. — Не смей!

Сахем встряхнул головой, отгоняя воспоминания. У него еще будет для них время, он надеялся…

— Идем, — бросил он медведю и пошел вперед, не оглядываясь. Он знал, что зверь бесшумно следует за ним. Сам сахем производил шума не больше. А медведь ступал точно по следам человека. Он тоже знал.

Они двигались так почти до заката, а охотник шел по следам зверя. Он оказался хорошим следопытом. Да сахем и не рассчитывал, что у них получится уйти от погони. Белые настырны, ничем не хуже мохоков*…

Шаман и медведь остановились на вершине скалы.

— Мы пришли, — сказал человек.

Медведь взглянул в пропасть и ответил недовольным рычанием.

— Да. Тебе придется прыгать. Но здесь невысоко, и течение слабое. Ты выплывешь. Но не выходи из воды до отмели.

Медведь шагнул к краю.

— Не сейчас, — остановил его шаман. — Я скажу.

Охотник был совсем рядом. Увидеть медведя ему не позволяли только кусты, окружавшие рощицу, по которой он сейчас шел. Пройдет совсем немного времени…

Сахем вспоминал. Вспоминал то свое первое превращение на берегу реки. И крик вождя, останавливающий, но не остановивший.

Потом, оставив его в кустах, вождь пошел в деревню, рассказывать старейшей матери его овачиры**, что сын ее дочери встретил Оренду***, но теперь ему предстоит шестимесячное испытание. Маленький медведь и старый вождь провели эти месяцы в лесах и на холмах. И мальчик усвоил первый урок: только три раза за всю жизнь человек может обернуться зверем. Но потом должен будет заплатить за это шестимесячным одиночеством. Он поспешил с первым…

Потом было еще много уроков. Разных. И он использовал оставшиеся превращения на благо мохоков.

Ветки чуть шевельнулись, оба заметили темное дуло ружья.

— Прыгай! — шепнул человек.

Они прыгнули вместе. И сахем поймал грудью пулю, что летела в зверя.

Охотник долго стоял над телом старика и не мог понять, что случилось. Когда он шагнул к обрыву медведь уже выбрался на дальнюю отмель. Пулей его не достать.

Медведь поймал взгляд человека вздернул голову, будто говоря: Осознай совершенное!» И исчез в чаще.

Преследовать его теперь бессмысленно. Пока доберется до отмели, наступит ночь. В отличие от медведя, охотник не мог прыгнуть в холодную воду.

*****

Старый сахем очнулся в медвежьей берлоге, руки покрывала мягкая медвежья шерстка. Он опять был медведем. Медвежонком. Но…

Зарычав, мать подгребла лапой его под брюхо. Ешь давай! Сил набирайся.

Он прильнул губами к соску, насытился и заснул. Оренда на время оставил малыша.

На время.

*****

Охотник все-таки добыл своего зверя. Это был другой медведь и за ним пришлось погоняться. Листья уже облетели с берез и кленов, даже лиственницы оранжевыми факелами не освещали округу, а ели и кедры темными пятнами выделяясь на фоне голых деревьев. Он вошел в дом, и его встретил крик сына. Первенец. Жена кинулась ему на шею. А охотник протянул ей медвежий коготь.

— Я принес тебе подарок, повесь на шею. Как украшение.

Женщина засмеялась:

— Пусть лучше им играет наш сын. Когда подрастет.

Человек шагнул к кроватке. Малыш лежал на животе подобрав под себя руки и ноги и тихонько сопел.

— Почему он так любит спать на животе? — улыбнулась жена, подходя сзади и обнимая мужа. Тот ничего не сказал, только легко коснулся губами ее лба.

— Потому что медведи никогда не спят кверху лапами, — мог бы ответить маленький Огюст.

мохоки* — племя североамериканских индейцев из ирокезской племенной группы.

овачира** — группа женщин, живущих в одном доме и связанных между собой по женской линии родства, там же жили их мужья и дети.

Оренда*** — сверхъестественная сила, которая пронизывает весь мир

Свобода или...

Свобода или…

Замок дверцы громко щелкнул.

«Надо было поддать ее ногой, ― мысленно усмехнулась Тео. ― Вышло бы еще громче».

Она, не оборачиваясь, пошла прочь от дороги. Дверца хлопнула еще раз.

― Подожди! Ты не поняла, я…

Тео мотнула головой, словно отгоняя муху. Она не желала выслушивать пустые обещания и жалкие мольбы. Пусть Дарго убирается прочь вместе со своим папашей. С их кадиллаками, яхтами, дворцами и прочей лабудой. Тео этим не купишь.

Да еще с таким брюхом. Как у беременной лани. Пусть кричит. Надрывается. Обещая золотые горы. А он еще и пытался ее поцеловать. Не нужны Тео его слюнявые поцелуи. Ничего от него не нужно.

Ей нужна свобода. И джунгли. Там ее ждут друзья.

А Дарго… Пусть убирается обратно. Довез и прощай!

Тео сбросила неудобные узкие туфельки. Расстегнула плащ и небрежно отшвырнула в сторону. За ним последовало новомодное платье. Сари снимать проще. Утренний туман мягко касался кожи, мокрая от росы трава холодила ступни. Солнце поднялось уже высоко, но не успело выпить ночную влагу. Здесь под деревьями она долго сопротивляется жарким лучам.

До древнего города Тео добралась быстро. Джунгли уже почти поглотили надежное убежище их семьи. С тех пор как умер отец здесь никто не жил. Только Тео приходила сюда. Часто. Здесь ее ждали друзья.

У разрушенной стены Тео скинула остатки одежды и достала из под камней свое облачение. Маленькие трусики, сплетенные из разноцветных перьев и блестящих камушков, бюстгальтер из змеиной кожи. Кожа переливалась всеми цветами радуги. Завязки из той же кожи не давали трусикам упасть и развалиться. Корона принцессы их рода с алмазными висюльками, примяла пышные волосы, освобожденные от тесной модной шапочки. Последним из тайника был извлечен клинок. Полоска металла, ручка из слоновьей кости и сияющих рубинов. Он когда-то был парадным кинжалом ее прадеда ― великого раджи… нет. Нельзя вспоминать имена и названия прежних владений. Если бы сипаи тогда победили… Если бы!

Тео огляделась. Обезьяны, теперешние жители развалин, не обращали не нее внимания, так же как и гревшаяся на солнышке кобра. Они к ней привыкли.

Миновав стену, Тео поднялась по парадной лестнице и свернула к сторожевой башне. От нее остались только развалины. Вся макушка была снесена английскими ядрами. Но и в таком виде башня возвышалась над деревьями. Отсюда она позовет друзей и увидит их приближение.

Гортанный крик унесся в джунгли. У друзей не было имен. Имя это ограничение свободы. Тео не хотела пленять их даже так.

Два гибких тела вынырнули их зарослей у самой башни. Рыжий леопард в несколько прыжков оказался наверху, потерся о колени и громко муркнул. Его подруга не спешила. Черная пантера медленно шагала по камням, избегая прыжков. Брюхо сильно округлилось.

Тео сама спустилась к ней. Погладила лоснящуюся шерстку.

― Бедная моя. Тебе тяжело?

Пантера презрительно фыркнула и отвернулась. Всем своим видом демонстрируя, что своя ноша не тянет.

Над джунглями разнесся грозный рык. Оба зверя насторожились и повернули головы в сторону реки. Тигр!

Это ради него Дарго отправился в джунгли. Ради него здесь оказалась Тео. Тигр-людоед уже две недели терроризировал округу. И жители обратились за помощью. К новому хозяину. И к семье старого.

Тео не хотела помощи. Ее хотела мать. Также как и отец Дарго. Они пытались подружить своих детей. Подружить. Ха! Пусть Дарго трусливо возвращается в город на своем блестящем кадиллаке. Охотник из него, как…

― Помогите мне выследить тигра, ― она поднялась обратно, присела рядом с леопардом и погладила пушистый загривок. Тот одобрительно рыкнул, соглашаясь.

Зверя они нашли у реки. Окровавленные тряпки, раскиданные по берегу, кричали о его последней добыче. Он был сыт. Но рассчитывать на сытую вялость нельзя. Тигры не такие. Тео заходила с наветренной стороны, крепко сжимая прадедовский клинок. Леопард, шедший рядом, внезапно остановился и оглянулся на подругу. Та медленно отползала обратно. Что ж, они выполнили свою задачу. Привели к зверю. Теперь инстинкты подсказывают им убраться с дороги сильнейшего.

Тео подобралась, готовясь к прыжку. Надо убить одним ударом и уйти от когтистых лап. Зверь шевельнулся и приоткрыл один глаз. Тео прыгнула. Нож мягко вошел между ребер, но тигр уже вставал и Тео промахнулась. Ударила чуть ниже, чем надо. Ударила и быстро ушла в сторону. Времени для второго удара не осталось. Как и оружия.

― Замри! Я спасу тебя!

Дарго? Откуда он здесь взялся? Он же уехал к своему папочке. Он…

Тигр прыгнул. А ему навстречу из-за спины Тео вылетел грохот.

Пуля пронзила сердце зверя и он рухнул к ногам, забрызгав кровью голые ступни.

Ее клинок так и торчал между ребер . Красивая рукоять и короткое лезвие. Сколько раз Тео собиралась подыскать что-то понадежнее. Теперь не подыщет. Она обернулась. Драго стоял очень близко. Она видела в его глазах страх. Страх за нее. И любовь.

Тигра он не испугался.

Может, стоит принять его предложение?

А свобода? Друзья? Она вгляделась в заросли. Никого. Напуганная тигром парочка исчезла в джунглях. Будут ли они ждать ее в заброшенном городе?

Пусть. У нее другая дорога. Туда она не вернется. Ну… может быть, потом. Чтобы показать детям.

Она повернулась к Дарго, тот все еще стоял, сжимая приставленное к плечу ружье.

― Ты цела? ― сорвалось его губ. ― Я успел?

― Ты мой спаситель! ― ответила она. И обхватив его за шею, поцеловала. Прямо в губы.

Не такое и большое у него брюхо.

Чарка кофию

ТО, Что было и то, что будет

Чарка кофию

Ковыркин не выспался. От этого, наверное, выпил не одну чарку новомодного кофию, а две. Он выпил бы и три, если бы Авдотья не раскричалась. Кофий немалых денег стоил, а хозяин всякую совесть потерял хлебать по две чарки.

Кофий Авдотья заваривала сама, не доверяя ни прислуге, ни мужу. Вместо кофейной чашки — дорогой и хрупкой, приспособила маленькую серебряную чарку. И ту наливала не полную. Да и кофейного порошка жалела. Получался кофий у нее жиденький и прозрачный. Но бодрил. Тем самым оправдывал и бродившие по Москве слухи, и непомерную цену, заломленную за него немцем-кондитером. Кормовые Никита получал очень неплохие — целых восемнадцать рублей, бывало, еще перепадало по милости думного дьяка, держащего Ковыркина личным порученцем, но Авдотье денег вечно не хватало. И отдавать по полтине за фунт для ублажения мужа не хотелось. Сама она кофий не любила, а для бодрости принимала травяную настойку, чего и мужу присоветовала.

Появляться сегодня на службе сонному или, не дай Господи, с характерным запахом, Никитке было никак нельзя. Сегодня думный дьяк Афанасий Нелидов будет… «ревизию» проводить. Что означает это иноземное слово — «ревизия», Ковыркин не знал, но заранее опасался последствий. Вон давеча, его тезка, Никита Кулаков из оружейного приказа, пострадал, можно сказать, по причине такого же иноземного слова. А всего-то задание получил — «фортецию» найти.

Пропадать из-за жадности жены не хотелось. Поэтому Никита, подгадав момент, черпанул чаркой из заветного мешочка, сколько получилось, с оглядкой залил кипятком и, не дожидаясь, пока настоится, выхлебал горячую жижу. Было горько и противно, крупинки присосались к языку. Воровато оглянувшись, сунул чарку с остатками кофия в карман и попытался уйти незамеченным. Не вышло.

Душное марево висело над городом, когда Ковыркин, отбившись от упреков супружницы, вспомнившей все траты мужа за пятнадцать лет совместной жизни, выбрался на улицу. Утренней свежестью и не пахло. Ни ветерка, воздух, пропитанный тяжелыми запахами, густым киселем застыл между домами. Кабы грозы не было. Ильин день на носу. Самое грозовое время. Никита покосился на голубое небо… да-нет, не похоже. Но душно-то как.

Добрался он до приказной избы вовремя, даже вереница телег, груженных непонятно чем, его не задержала. Случись такое увидеть в другой день, непременно бы остановился выяснить, что за непонятный груз укрыт под рогожей. Сегодня же он прошел мимо, не задерживаясь. Есть кому разобраться и без него. Да и по тем нескольким фразам, что Ковыркин расслышал, обоз этот проходит не по его приказу.

Служилый народ втягивался в Кремль. За башней почти сразу надо повернуть налево, и через сотню шагов будет вожделенная дверь.

В струящемся пыльном мареве, разверстые ворота виделись глоткой неведомого зверя. Зверя с именем «Ревизия». Никитка встряхнулся — примерещится всякая ерунда. Но попытался миновать арку поскорее. Не получилось. Вкрадчивый голос: «Ковыркин, подь сюды», — заставил замереть на месте. Сам Нелидов нагонял его со стороны площади. И как младший подьячий раньше окольничего не заметил? Смотрел ведь по сторонам.

Послушно остановившись, Ковыркин повернулся и пошел навстречу начальнику. Тот приближался неторопливо, но лицо смотрелось озабоченным и хмурым.

— Никитка, быстро беги в Замоскворечье. Избу бабки Воронихи знаешь? Ну, у деревянной церкви Святого Мученика Зосимы…

Заметив растерянность младшего подьячего, бросил:

— Поспрошаешь. Чай не немой, — и, нагнувшись к уху, едва слышно закончил: — Бабку препроводить в Приказ. Тихо, со всем возможным почтением. И смотри у меня!

— Но, Афанасий Титыч… А ревизия? Вы ж сами…

— Потом. Какая сейчас ревизия? Тащи бабку. И не мешкай!

Ковыркин развернулся и бегом бросился обратно. Зверь не поглотил его. Но, может, и от этого поручения добра ждать не следует. Бабка Ворониха? Что-то такое Никита о ней слышал.

До деревянной церкви упомянутого начальником мученика он добрался совсем взмокшим. Жара давила на плечи многопудовым грузом. Да еще веление окольничего поспешать. Одно хорошо, солнце скрылось в белесой дымке, и с юго-востока наползали тучи. Гроза к вечеру неминуема.

Дом бабки Воронихи оказался в проулке за хоромами купца Полыванова, но отыскался не сразу. Пришлось поспрашивать. Прохожие на вопросы отвечать не спешили, а норовили вызнать, зачем та бабка сдалась служилому. Ковыркин отбрехивался великой личной надобностью. О приказе начальника решил не упоминать. Научен был прошлым опытом. Лишнее разбалтывать посторонним — не след.

Дом выглядел хоть маленьким, но добротным. И деревянная церковь — прямо за забором.

Пот каплями повис на бровях, одна, особо нахальная, спрыгнула на веко. Глаз защипало. Ковыркин полез за платком, который предписано было носить в кармане всем служилым. Авдотья для него специально кружево плела, благо была обучена в отцовском доме разному рукоделию. Платка в кармане не оказалось. Только чарка. Ковыркин вытер влажные пальцы о подкладку и смахнул пот. Привычно перекрестившись на церковный крест, открыл калитку.

Как назло, бабки дома не было. Узнал это Никита, только когда зашел в избу. Хозяйка либо ушла в спешке, либо посчитала, что никто не позарится на невеликое добро, и двери не заперла.

Внутри было полутемно. Махонькие, затянутые бычьим пузырем оконца свету почти не давали. Огонек лампадки, засвеченной перед иконами, едва теплился. Только и разглядеть, что беленую печь, стол без скатерки да пузатый покосившийся иноземный шкап с приоткрытыми дверцами.

На лежанке сверкнули красным два огонька. Ковыркин вздрогнул и перекрестился. Из-под тряпок выбрался большущий кот со светлой, если не белой, шерстью и, выгнув спину, зашипел на непрошенного гостя. Никита плюнул в сердцах — напугал зверюга. И собирался уже пойти в сени и проверить подпол, приоткрытый лаз в который заметил, входя. Но не успел. Заслонка печки внезапно отлетела аж на середину комнаты. Кот, взревев, сорвался с лежанки и, распушив хвост, сиганул под шкап. Как только пролез в узкую щель? Проводив изумленным взглядом взбесившегося зверя. Ковыркин воззрился на печь. Тоже взбесилась, что ли? Он вспомнил, где слышал о бабке Воронихе. Это имя упоминал Ивашка, младший подьячий иноземного приказа, рассказывая о подручных Якова Брюса.

Никита перекрестился, и собрался опрометью бежать прочь от греха подальше. Но не успел. Внутренность топки засветилась, будто там разгорался огонь. Замерев, Ковыркин наблюдал, как из печки медленно выплывает желтый светящийся шарик. Он был похож на недавно появившийся в Москве новомодный фрукт — апельсин. Только апельсины не шипели. И не сияли в темноте, как маленькое солнце. Шарик медленно обогнул комнату, проплыл меньше чем в сажени от стоявшего столбом подьячего и вернулся к печке. Оттуда навстречу ему выскочили еще два шарика побольше. Розовенькие с голубоватой сердцевиной, они прыгнули в разные стороны и, описав дугу, крадучись направились к Ковыркину.

Отмерев, Никита снова осенил себя крестом. Не помогло: шары исчезать не собирались. Метнулся к заслонке. В сторону выхода он даже не взглянул — не успеть. Выставив перед собой печную дверцу, как щит, подьячий начал пятиться. Розовые шарики, как загоняющие добычу волки, не спеша двигались к нему, желтый тоже не медлил и вызвал подкрепление. Из печки появились три зеленых шара, похожие на капустные кочаны. И такие же лохматые. Они сразу ринулись в атаку. Один Ковыркин пропустил, отскочив, второй — пригнувшись, а третий отбил заслонкой. Что случилось с первыми двумя, не заметил. Третий ударился о стену и, выбив пару бревен, вырвался наружу.

— Господи, помилуй! — сорвалось с губ. Колдунья бабка. Точно — колдунья! Как ее теперь в приказ?

Додумать он не успел, два меньших шара подкрались и вцепились один в руку, другой в ногу, подобно бешеным псам. Или пиявкам. В панике замахав заслонкой, Ковыркин попытался стряхнуть, сбить впившиеся в плоть шары. Задел один, и он расползся по металлу, заставив тот засиять мертвенным, покойницким светом. Второй отцепился, отпрыгнул в сторону и исчез в печи, а там уже разгоралось огненное зарево. Вид алого пузыря, медленно выпучивающегося из топки, заставил Ковыркина заорать и метнуться к пролому. О существовании двери он в то мгновение не вспомнил.

Протиснувшись между бревен, Никита на четвереньках помчался прочь и запутался в плотной ткани. С трудом освободившись, он увидел перед собой нестарую еще женщину в добротной одежде, с возмущением взиравшую на погром.

— Ты что, паршивец, в моем доме устроил? — воскликнула она громовым, так показалось несчастному подьячему, голосом.

— Я не… я только… — заблеял он, и покосился на дом, но вид появившихся в проломе зеленых «кочанов» заставил его замолкнуть. Лохматые зеленые шары толкались в щель. Стрельнуло, и стена лишилась еще двух бревен. Кочанам они, видно, сильно помешали. Или они расчищали дорогу для идущих следом пузырей. Любопытные, начавшие собираться у дома, кинулись прочь. Никита, все еще цепляясь за юбку, осел на землю. Руку и ногу саднило, но боль была терпимой. А вот силу шарики из него, кажись, высосали. Ткань выскользнула из ослабевших пальцев. Ворониха, вскрикнув, метнулась ко входу, но была отброшена назад внезапно раскрывшейся дверью. Из дома пулей вылетел белый кот со вздыбленной, рассыпающей голубые искры шерстью. Перескочив поленницу, он скрылся под завалившимся забором. Если бы не крики разбегающихся людей, тишина была бы оглушающей. Ни кот, ни шары, ни Ворониха, ни сам Никита не издавали ни звука. Даже ветер, взвывший пару раз и взметнувший пыль на улице, стих.

Ковыркин уговаривал себя бежать. Хватать бабку (хотя какая она бабка — чуть постарше его будет) и бежать подальше отседа. Но ноги не желали внимать разуму. Внутренности избы засияли алым, как закат в ветреный день. Бревна из всех стен полезли наружу. Внутри росло НЕЧТО — светящееся и громадное.

Лопнули бычьи пузыри на окнах, осела крыша, держась только на печной трубе. Алый шар пополз сразу отовсюду: и из проломов, и из дверей, и из окон. Ворониха, крестясь и бормоча что-то под нос (хорошо, если молитву), отползала в сторону.

«Эх! Видать, смерть пришла. И сороковник отметить не успел, — отстраненно подумал Ковыркин. — Ну, раз так…» Он медленно поднялся на ноги, вытер потные ладони о бока. Пальцы зацепились за что-то твердое. Никита сунул руку в карман и вытащил серебряную чарку с остатками кофия.

Алый пузырь косую сажень в обхвате выполз из обломков дома. Два зеленых кочана сопровождали его, как почетный караул. Медленно и неотвратимо громадный шар двинулся к женщине.

— Нет! — заорал Ковыркин. — Не трожь! Иди сюда. Это я тебе нужен.

Пузырь замер, будто раздумывая. Кочаны сошлись ближе и во главе с желтым «апельсином», который прорвался через скособоченное окно, бросились на Никиту. Единственное его оружие — чарка с кофейной гущей полетело навстречу. И так удачен был бросок, что оно, поймав в свое нутро апельсин, ударило в алый шар, заставив тот подпрыгнуть. Потянув за собой оба кочана, он, вращаясь, поднялся к колокольне. Никита, не в силах оторвать взгляда, следил за прилипшей к его боку чаркой.

Пузырь влетел в главный колокол, раздался то ли звон, то ли стон, и колокол осыпался вниз светящимися кусками металла, Красное марево с зелеными огнями расползлось по высокой башне, колокольня зашаталась и накренилась, остальные колокола с печальным звоном обрушились вниз. Пламя, вспыхнувшее в тот же миг, охватило постройку.

Где-то далеко загрохотал гром. Гроза не пожелала ждать вечера и надвигалась на Москву, черными тучами затягивая небо.

Ковыркин медленно опустил поднятую для последней защиты руку. Сил не было даже перекреститься, поблагодарить Господа за избавление.

— Что это было? — едва разлепив спекшиеся губы, прохрипел он.

— Молния это была. Шаровая, — ответила ему Ворониха, поднимаясь с земли и отряхивая пыль с юбки. — Только вот какого беса она в моей избе нашла?

Ковыркин молча пожал плечами, он сам хотел бы знать это. Колокольня пылала. Но этот огонь был обычен. Мало ли горит Москва. Сейчас пожарная повозка появится. Только бы ветер не поднялся, а то пламя на ближайшие дома перекинется.

— Постой, — воскликнул он, заметив, что Ворониха, закончив приводить одежду в порядок, повернулась, чтобы уйти. — Меня ведь за тобой послали… окольничий…

— Нелидов? — прищурилась женщина. — Понятно. — Она оглянулась на горящую колокольню. — Ну, можно сказать, я его задание выполнила. С твоей помощью. Сейчас пойдем, вещички только кое-какие прихвачу.

Она перелезла через бревна и скрылась в развалинах дома.

По улице со звоном неслась повозка с пожарными. Она едва разминулась с выскочившей из-за угла каретой. Кучер той резко натянул поводья, вздернув лошадей на дыбы. Подьячий расслышал знакомый бас, поминающий всех обитателей бездны и древних богов иже с ними. Карета остановилась. Хозяин баса выполз наружу, потирая ушибленный лоб.

Ладони Ковыркина вспотели.

«Принесла же нелегкая», — подумал он. Если с Нелидовым всегда можно было договориться (или откупиться, на худой конец), то старший подьячий Иван Воропаев был человеком опасным. И неподкупным. Его в приказе почитали и боялись сильнее думного дьяка. Сам Нелидов никогда не спорил со своим подчиненным. Родной брат Воропаева ходил в ближних царя и имел большой вес в столице. Да и сам Иван…

Мысли пронеслись в голове Ковыркина и забились в дальний угол. Он вытянулся перед озирающим разрушения начальником.

— И что это ты здесь учинил? Тебя просили тихонько, не привлекая лишнего внимания… дело сделать. А ты? Ох, Никитка, закончится мое терпение, — в ласковом баске не слышалось угрозы. Но волосы у Ковыркина зашевелились, а колени подогнулись. Так страшно ему еще никогда не было. Ворониха вылезла из-под упершегося одним концом в землю бревна и шагнула к ним:

— Я готова ид… — и, покосившись на карету, закончила, — ехать.

Ковыркин упал на колени и пополз к Воропаеву:

— Бес попутал, Иван Тимофеевич! Исправлю. Все как есть исправлю. Не велите казнить.

Старший подьячий молча посмотрел на Ковыркина, перевел взгляд на колокольню, с которой пожарные уже сбили сильное пламя, и слегка поклонился Воронихе:

— Сударыня, вы не пострадали?

— Все в порядке. Ваш человек хорошо меня защищал и… отлично справился с порученным мне делом.

— Справился? Он? Никитка?

— Он шаровую молнию в колокольню кинул, — с улыбкой пояснила Ворониха.

Воропаев удивленно взглянул на Ковыркина и вдруг захохотал, затрясся, слова вылетали из него, как брызги, между россыпями смеха:

— Попутал!.. Бес… Его… Ой, не могу! Ты бы еще, Никитка, Перуна вспомнил. Он молниями кидался… Исправит он! Избу заново отстроишь?

— И отстрою. Коли прикажете, хоромы выстрою. И колокола…

— Э, нет, — смех иссяк, как и не было. — Колокола не тронь. Что разбито, то разбито. Колокольная медь на пушки пойдет. По Указу Государя.

Подсаживая Ворониху в карету, Воропаев спросил:

— А твой Яшка так может — молниями?

— Нет. Шотландец другое может, — бросила женщина.

— Вот! А мы — русские — все можем.

Карета умчалась. Никитка так и остался стоять на коленях. Беда сегодня обошла стороной. Но…

Эх! Чарку жалко. Хорошая была чарка! Кофий из нее пить — одно удовольствие.

Взойди на костер

Взойди на костёр

— Сже-е-е-чь!

Нарушители традиции должны сгореть. Чтоб другим неповадно.

Они стояли, переплетя пальцы. У столба на просмолённых брёвнах. Ноги их — босы. Такова традиция.

А ветер с моря раздувал пламя на факелах, что держали стражники.

Город во всём следовал традициям. Двое нарушили одну из них. Не мог охотник любить дочь морского торговца. Не могла девочка из городской гильдии стать женой простого охотника. Сегодня они сгорят во имя традиции. Или сгорит она.

Мэр и глава ганзейских купцов стояли на балконе здания мэрии, а внизу шумела заполненная народом площадь.

— Поджигаем? — с сомнением в голосе спросил мэр.

— Подождём чуток. Не может такого быть, чтобы ещё отступников не нашлось.

— Стойте! — через толпу пробивался парень в богатой одежде, таща следом за собой девушку, почти девочку, в простом заношенном платье. Перед помостом парень отстегнул кинжал и сбросил сапоги, а девчонка и так была босая. Восемь рук сплелось в последнем рукопожатии.

— Подождите нас!

На площадь из переулка выскочила ещё одна пара. Дорогу пробивала девушка в военной форме. Герду-лучницу узнали все и загомонили:

— Лекаря жалко! Что он в ней нашёл?!

Спутником девушки был новый лекарь, тот самый, что смог вылечить старые болячки. Не то, что его предшественник.

— Пожалуйста, дайте пройти, — раздалось под балконом. Перегнувшись через парапет, мэр увидел вихрастую макушку и не сдержал крепких выражений.

Его сын с рыжей дочкой кузнеца и лекарь с Гердой добрались до костра одновременно. Помогая друг другу, они присоединились к четвёрке.

Стрелки сошлись на двенадцати. Пальцы мэра впились в холодный камень. Время отдать приказ.

— Довольно терпеть! Сильвия! Ты со мной?

Одна из монахинь рванулась к костру, а навстречу ей от церкви бежал настоятель монастыря. Они встретились у покрытых смолой брёвен.

— Чтобы ты не сбежала со мной, родители отдали тебя в монастырь. А я пошел за тобой, — голос настоятеля гремел над толпой как с амвона во время проповеди. — Пойдешь ли ты сейчас за мной на костер?

Тихое «Да!» услышала вся площадь.

Первый удар колокола возвестил наступление полудня. Второй удар заглушило пение. Перед этой парой толпа расступалась сама. А стражники помогли подняться на костёр хозяйке городского Дома свиданий и слепому скальду Олафу.

Последний аккорд арфы и последний удар колокола слились в одной ноте. Над площадью повисла тишина.

И в ней отчетливо прозвучал приказ мэра:

— Поджигай второй!

Четыре факела одновременно коснулись вязанок хвороста. Пламя охватило просмоленные бревна и взметнулось к небу. А над площадью ширился крик:

— Их двенадцать! Сжечь традицию!

Огонь охватил женское тело, привязанное к столбу.

— Мы успели? — спросил скальд, и его ноздри затрепетали, ловя запах дыма.

Пламя бушевало на краю площади. Скоро от костра и соломенного тела в черном с золотом платье остался только пепел.

Традиция сгорела.

— Мы сожгли старую традицию и породили новую, — произнёс ганзеец.

— Никому не нужные традиции надо жечь, а пепел развеивать по ветру, – мэр с усмешкой наблюдал, как его жена собирает пепел в кувшинчик. Женщины! Зачем ей коллекция пепла?

— Мам! А мам? — долетел снизу звонкий голосок. — А какую традицию будут жечь завтра?

— Наказание за хулиганство не сожгут!

Мэр и купец переглянулись. И рассмеялись.

Белая сестренка

Белая сестренка

Она заглядывала во двор. Трепетала и ждала. Надеялась, подойдет попрощаться. Она ему тогда сережку подарит.

На память.

Отец Мафусаил тяжело вздохнул. Отрок читал верно, но слова произносил слишком быстро. Так псалтырь не читают. Но гневаться на него за это не имело смысла. Последний урок, чай. Чему он, Мафусаил, Егорку выучил, то с ним и останется. Переучивать поздно. Сказал весомо, как положено учителю:

— Ладно прочел. И написал все слова верно. Писарь из тебя выйдет хороший. Давай прощаться уже.

Проводил на крыльцо. Котомку с барахлишком немудреным на плече поправил. Тройка боярская уже въезжала во двор. Пора!

Егорка, вместо того, чтоб чинно дождаться, когда возок, за ним присланный подъедет к лестнице, со всех ног кинулся за ворота. К березке пятиствольной, что от своих подруг отбившись, почти у самых ворот выросла.

У лечебных ключей целая роща таких березок. Там и семиствольные есть. А эта… ветер занес сережку к воротам. Так и растет, годков пятнадцать с той поры, пожалуй, минуло. Семь лет назад настоятель приказал ее выкорчевать, решил, что проезду-проходу богомольцев деревце мешает. Так Егорка в ноги ему кинулся, не руби, де, красавицу, пожалей. Она мне как сестренка любимая. Надо ж чего удумал?!

Настоятель посмеялся, но приказ свой отменил. Пожалел сироту горемычного, у которого татары всю родню вырезали.

Не узнать теперь, чем им то село не угодило, почто на бедную деревню осерчали. Только, когда воевода местный на дымы, что над лесом поднялись прискакал, в живых нашелся только мальчонка годовалый, которого отец своим телом от ворогов прикрыл.

— Эх! — вздохнул Мафусаил. — Судьба-судьбинушка. Как у парня жизнь дальше сложиться? Кто ведает то?

В монастыре они росли вместе. Егорка-сиротка да березка белоствольная. Мафусаил часто замечал, как тот в любую свободную минутку к ней бежал, по листикам да стволикам гладил свои радости-печали рассказывал. А та будто слушала.

Егорка вырос прилежным да разумным. Писать у него красивее и быстрее других отроков получалось. Вот и выбрал его боярин, для сына своего в помощники. Того в дальние края послали, завтра уехать должен. И Егорка с ним.

Березка же стала красавицей. Такую рубить теперь рука не поднимется. И богомольцам в радость под ее густой кроной подождать, пока ворота откроются, и в жару, и в дождь не в тягость.

Пришел… Колыхнула ветвями, вздохнула радостно, но печалилась о разлуке, чуяла не вернется он сюда. Ветер помоги!

Тот подлетел, повел гибкими ветвями по ладоням к ним поднятым. Осталась между пальцев сережка. Серебристая, семенами спелыми полная.

Понял ли?

Понял! Не стряхнул небрежно. Зажал подарок в кулаке. Другой ладонью по стволам провел. По всем пяти, ни одного не пропустил. Приласкал.

И она его своими руками-ветвями по голове погладила, листочки капельку со щеки смахнули.

Не плачь, не грусти, Егорушка, свидимся еще. Мою частичку с собой уносишь. С ней и душа моя с тобой в путь-дорогу отправится.

Не забудь только в землю в хорошем месте положить. Вырастет там всем на диво березка о пяти стволах. Таких в тех краях, небось, не видели. То я буду. Не покину тебя в дальней сторонушке.

И отбыл Егорка в края чужедальние, долго ехали они с молодым боярином и доехали до озера большого. Такого в тех местах, где Егорка родился, никто не видывал. Дома озера-старицы вдоль рек вытянуты и маленькие. А тут в длину озеро тридцать верст с гаком. И островов почти двести штук. Правда, местные говорят, дальше на западе озера и поболе есть. Но Егорке и это огромным показалось.

Боярский сын с особым наказом в те края был послан. Поручили ему всех людей окрест переписать. Кто где живет, с кем, чем занимается, от какого народа корни ведет, какому богу и как молится.

Почти сразу по приезде поплыл боярин со своими людьми на лодке по озеру. И взгляд Егоркин за один остров зацепился. Все другие острова соснами, березами да кустиками разными заросли, а этот на воде лежит как темная туча. Одни ели на нем.

— Что за остров странный? — спросил Егорка.

А рыбарь, что их через озеро вез, отвечает:

— То остров особый. Сейчас на нем скит православный стоит. А в прежние времена тут капище было бесовское, молились здесь богу подземному и подводному — Ящеру. Старики сказывают, на острове даже ход в его царство был. Но монахи крепко тот ход запечатали. Только вот не растет ничто на том острове, окромя елей и можжевельника.

Подивились Егорка с боярином на еловый остров и мимо поплыли. Вокруг озера сорок деревень, пока все объедешь. А сколько еще народу летом на острова перебирается. Рыбу ловить, грибы-ягоды собирать. И уголь жечь. В окрестных болотах железо найти можно. А березовый уголь самый жаркий. Понял тогда Егорка, если и сажать где свою березку, то на том еловом острове. За одной туда углежоги на поплывут.

До осени они окрестные села на лодке объезжали, дороги-то по берегу нет. Только осенью на остров со скитом попали. Переписали всех монахов и рыбаков, что там жили и в последний вечер Егорка от костра, что на северном берегу острова зажгли, отошел, разрыл мягкую землю перегноем от иголок сдобренную и аккуратно в ямку сережку березовую — сестренкин подарок — положил. Расти белая девица, всем на радость.

Зимой чуть южнее перебрались, чтобы и там народ записать. Но в тех местах не всем то по нраву пришлось. Нашлись злодеи, подговорили лихих людей, и вместе напали на переписчиков. Но вои боярские на защиту встали. Отбились от тех ворогов. Оба воя погибли. А Егорка с боярином ранены оказались, но Егорка сильнее. Привезли их по льду в скит. Там монахи их лечили, на ноги поднимали. Только Егорка до весны поправиться не сумел. А весной боярин работу один заканчивать не стал, сразу в Москву поехал отчет давать. А Егорке, он на острове остался, наказал, как поправиться в два последние села ехать, дело доделывать. А потом к нему в Москву добираться, и денег на дорогу оставил.

Только после Троицы Егор из дома выйти смог. И первым делом, как сил набрался, чтобы подальше от крыльца отойти, пошел на то место, где сережку в землю положил.

Глядь, торчат там из земли пять тонких прутиков и по четыре листочка березовых на них под ветром трепыхаются. Будто березка ладошками машет: «Привет, привет!»

У самой земли те прутики близко-близко друг к другу. И кажется это одно дерево с пятью стволами из земли лезет.

В июле добрался Егор до тех двух сел. Лихих людей, что им обиду учинили, уже след простыл. Да и те, кто в записи государевых людей попадать не хотели, подальше в тайгу откочевали. Закончил Егор работу и перед отъездом в Москву — на остров приплыл.

Очнулась она в незнакомом месте. Вокруг темные ели растут. Громадные. Будто до небес поднимаются. Совсем рядом вода синяя, ветер по ней белую пену гонит, а по берегу песок желтый вихрями крутит.

Куда попала — непонятно. И друга милого рядом нет. Не чует его душа. Видно далеко отошел-отъехал. Но вернется! Теплился в здешней памяти его образ. Приходил видно, когда совсем маленькая была. Да и не оставил бы сережку-подарок на этом берегу, коль вернутся не думал.

Как она ему обрадовалась. Ветер ей здесь тоже помогал. Затрепетала листочками, веточками тоненькими к нему потянулась. А он монаха с собой привел, старенького совсем, показал на нее.

— Вот, — говорит, — теперь среди ваших елей березка появилась. Берегите ее, никому ощипывать не давайте. Я вернусь скоро. Раз она тут живет, то и я жить буду.

Будет! С ней! Душа будто к небесам взлетела. Опять вместе… Одно плохо — не прям сейчас. Была бы ее воля, за ним бы побежала. Только корни крепко за почву держатся, бежать не пускают.

Уехал он. Потянулись длинные месяцы ожидания. Зимой она от зайцев под снегом пряталась, летом от коз и коров невкусной травкой отгораживалась. Ветер попросила семена той травы с дальнего болота принести.

Год миновал и другой наступил. Нет Егорки. Неужто забыл березоньку? Но она его не забыла. Вверх ветви тянула — его выглядывала.

Долгонько ждать пришлось. Пять раз ее снег укрывал, пять раз с нее листья облетали.

Приехал друг сердешный зимой, да не один, а с женой молодой. Почуяла его издали и перемену приметила, но дружба она иногда сильнее любви бывает. Не уговорила жена мужа молодого в ее краях остаться. Вернулся он к сестренке любимой.

Не приметили они ее. Снегу много намело, она под сугробом пряталась, сама ничего не видела, но сквозь дрему почуяла, что он здесь. Рядом! Подбежала бы к нему, коли ноги были. Но нет ног, и сугробы пошевелиться не дают, а то что над сугробом торчит… Поди распознай: березка это, али кустик какой.

Весной пришел, она принарядилась к встрече подготовилась. Листочками с помощью ветра, что на озере волну гонит, шевелит — приветствует. Льнет к руке веточками тонкими.

А он их гладит…

Много лет прошло с тех пор, зажил Егор на острове с женой, потом и дети у них появились. Служил он при ските перевозчиком, богомольцев туда-сюда по озеру возил, а жена его им обеды готовила. А когда кому прочесть или записать что надо было — Егор первым вызывался. Никому не отказывал. Так и жили. Пятеро детишек у них народилось. Как пять стволов у березки. Та тоже разрослась, похорошела. Кто не приплывет на остров всяк ей любуется, гадает, откуда в наших краях такая взялась. А Егор молчит, только улыбается.

Шли годы дети разлетелись, своими семьями обзавелись. Совсем как семена у березки. Ее дочки-внучки теперь по всем островам и берегам озера растут, белыми стволами красуются. Только все одиночные. Ветер здесь силен слишком.

Однажды зимой не стало у Егора жены. Только березка теперь с ним рядом. Каждое утро, если на острове был, приходил он к ней.

А она-то как его ждала! Как радовалась, каждому утру. Едва развиднеется, высматривала его фигуру средь елей.

Но однажды не пришел. И на второй день. Третий день кончается, а его нет. Накануне буря была сильная. Ветер ветвями полоскал, листочки обрывал. Волны на берег рвались, чуть не к корням докатывались. Не случилось ли что с Егором? Как узнать?

Был у нее способ. Душу свою она на части разделила, к детям на берега и на острова послала. Тяжкое это дело — во многих телах сразу быть.

С восхода до нового восхода душа ее места не находила, скиталась. Но так и не узнала ничего. Увидела только разбитую лодку на берегу. А Егора не углядела.

С тех пор дни одинаковыми стали. Никто к ней больше не ходил. Кору никто не гладил, рукой листочки не перебирал.

Много годов миновало. Стала умирать березка, сначала один ствол засох. Монахи его на дрова пустили. Второй… А потом и самих монахов не стало. Ушли люди с острова. Скит опустел. Крышу ветра поломали, маковки с серебристым лемехом дожди поисточили. Страшно стало березе. Одной без друга сердешного помирать придется. Третий ствол буря сломала, мыши кору подъели. Сколько еще ей одиноко стоять?

Вот уже только один ствол остался. Студеную зиму сменяло лето, когда жаркое, когда дождливое, за ним осень шла, а потом и метели налетали. А одной весной…

Березка не поверила, были бы у нее глаза, протерла бы. К берегу лодка пристала. Новые люди приехали. А с ними мальчишка маленький. Он первым делом к березке подбежал, ствол погладил. Рука совсем крохотная… Как у Егорки когда-то.

— Мама, мама, — закричал, — а тут березка. Смотри, какая большая!

— Старая она очень, Егорушка, вот-вот упадет, — ответила ему женщина и тоже по стволу погладила.

Ох! И это тоже — Егор! Как не хочется умирать. А придется. Век дерева длиннее чем у людей, но…

Теперь стал прибегать к ней Егорушка. Для него за землю корнями держалась, ветру сопротивлялась. Его ветвями ласкала, как Егорку когда-то.

Так годы и шли. Не считала их березка, но Егорушка совсем взрослым стал. Однажды он пришел по стволу погладил, сел у корней, чтобы озеро видеть и говорит:

— Березка, березка, старая подружка, ты дождись меня поздней осенью, через пять годков возвернусь к тебе. Возвернусь к тебе с другом милым я.

Это он ей говорит? Пять лет и пять зим просит его ждать? Да где ж ей сил столько набраться? Каждую зиму последней считает.

Но как друга обмануть? Уехал он. А она ждать принялась. И так ей хотелось его вновь увидеть, что весной на ветках сережки появились. Она уже и забыла, как это — семена на ветер бросать. Только просила ветер дуть аккуратно, что бы сережки к корням упали. Хотела, чтобы дочка у нее выросла, чтобы ей душу передать, как некогда Егорке половину души с сережкой отдала. Щедро поделилась, едва сил хватило, чтобы следующей весны дождаться. Увидела только, что проклюнулись, взошли семена. Где две веточки, где четыре из земли лезут, а в одном месте — пять. Вздохнула облегченно. Будет кому друга дождаться.

Зимой рухнул на землю последний ствол. Люди, что старый скит восстанавливали его на дрова пустили. Хороший ствол крепкий. Почему рухнул — никто не понял.

Не через пять лет, через шесть вернулся Георгий на остров, да не один — с женой молодой. Мать их на пристани встречала. Обняла крепко, а у него первый вопрос:

— Как старая береза жива еще?

Мать ему и рассказала, как три года назад дерево упало. Теперь и следа, мол не найти. Одна дыра в земле — там, где корень прежде был.

Но Георгий все-таки пошел на то место, где когда-то увидел могучее дерево. Таких ему прежде не встречалось. И правда, вместо березы — только яма. Вдруг жена на корточки присела, что-то в высокой траве разглядывает.

— Ой, Егорушка! — воскликнула. — Смотри, березка… А вот еще одна.

Пригляделся он, а березок вокруг ямы не одна. И не две. Насчитали они с женой четырнадцать стволов, что будто от старого корня отходят. А в одном месте из земли разом пять веточек крепеньких вылезают. Когда траву вокруг ямы примяли, увидели, что растут те березки пятью группками, а те пять — самые высокие и сильные.

Погладила жена листики, а они будто за рукой тянутся, нравиться им такая ласка. Георгий коснулся пальцем тоненького стволика, по коре пальцем провел. Всех пяти коснулся.

Совсем как тот Егорка, что первым другом был. Всколыхнулась в душе память прежняя. Взглянула березка по-над травой на озеро синее с желтыми берегами и зелеными островами. На ели могучие, что так и росли на острове ей не мешая. Как и она им.

Подумалось: есть для кого жить. Опять рядом сердешный друг. Жену привел. Детки скоро появятся… Хорошо бы тоже — пятеро.

Как Энрике нашел себе жену

Как Энрике нашел себе жену

Большая рыжая с черными пятнами кошка не желала мириться с пленом. Клетка из толстых прутьев надежно защищала толпу от метавшегося внутри зверя. Кошка была совсем молоденькой, но зубы и когти впечатляли. На предложенное владельцем кабака шоу зрителей собралось немало.

— Смотри, Энрике! Запоры прочные, а ключик — вот он! — голос звучал насмешливо, а его хозяин не показывался. Энрике не пришлось гадать, чтобы узнать говорящего. Хуан Антонио Сальерос по прозвищу Усталый Кайман слишком ненавидел его, чтобы упустить возможность поиздеваться.

Хуан вынырнул из толпы и позвенел перед носом бывшего друга связкой из колечек, брелоков и самоцветов на тоненьких цепочках. Ключ среди этой мишуры был только один. Энрике скривил рот в ухмылке, но промолчал. Хуан не унимался:

— Ну, что же ты? Кто хвастался, что его колдунству любой замок — тьфу? Докажи!

Усталый Кайман был пьян. Как всегда. Он подготовил для зрителей Спектакль. И те охотно смеялись и кричали, подзадоривая Энрике. Их собралось много, не меньше двух десятков. Лица с разинутыми ртами и выпученными глазами проступали сквозь марево предполуденного часа. Еще чуть-чуть и злое солнце заставит публику убраться в тень, спрятаться за крепкими толстыми стенами кабака, нырнуть в спасительный полумрак сельвы. Но сейчас все готовы жарится под палящими лучами не желая пропустить развлечение, зрелище посрамления самозваного колдуна того стоило. Но если колдун не организует потеху, потеху устроят другим способом.

— Зачем? — лениво произнес Энрике. — Ты хочешь лишиться своей добычи?

Как Энрике нашел себе жену

Как Энрике нашел себе жену

Большая рыжая с черными пятнами кошка не желала мириться с пленом. Клетка из толстых прутьев надежно защищала толпу от метавшегося внутри зверя. Кошка была совсем молоденькой, но зубы и когти впечатляли. На предложенное владельцем кабака шоу зрителей собралось немало.

— Смотри, Энрике! Запоры прочные, а ключик — вот он! — голос звучал насмешливо, а его хозяин не показывался. Энрике не пришлось гадать, чтобы узнать говорящего. Хуан Антонио Сальерос по прозвищу Усталый Кайман слишком ненавидел его, чтобы упустить возможность поиздеваться.

Хуан вынырнул из толпы и позвенел перед носом бывшего друга связкой из колечек, брелоков и самоцветов на тоненьких цепочках. Ключ среди этой мишуры был только один. Энрике скривил рот в ухмылке, но промолчал. Хуан не унимался:

— Ну, что же ты? Кто хвастался, что его колдунству любой замок — тьфу? Докажи!

Усталый Кайман был пьян. Как всегда. Он подготовил для зрителей Спектакль. И те охотно смеялись и кричали, подзадоривая Энрике. Их собралось много, не меньше двух десятков. Лица с разинутыми ртами и выпученными глазами проступали сквозь марево предполуденного часа. Еще чуть-чуть и злое солнце заставит публику убраться в тень, спрятаться за крепкими толстыми стенами кабака, нырнуть в спасительный полумрак сельвы. Но сейчас все готовы жарится под палящими лучами не желая пропустить развлечение, зрелище посрамления самозваного колдуна того стоило. Но если колдун не организует потеху, потеху устроят другим способом.

— Зачем? — лениво произнес Энрике. — Ты хочешь лишиться своей добычи?

Он с трудом сдержал порыв оглянуться и поискать пути к бегству.

Хуан ничего не ответил. Кто-то толкнул Энрике к клетке, и тот оказался прямо перед оскаленной мордой. Кошка не желала участвовать в шоу и зашипела. Впрочем, если платой будет свобода…

Взгляд раззявившего пасть зверя, стал испытующим. И молящим.

Энрике положил руки на прутья. Ягуар попятился, присев на задние лапы. Толпа взревела. Серебряные искорки запрыгали перед глазами. Или это пришли светляки? Обычно они помогали. Но сейчас Энрике не чувствовал обычного куража, просто ощутил, что стальные стержни под рукой слегка нагрелись. Были ли тому причиной только лучи солнца? Уж он то знал, что нет. Энрике сжал прутья в ладонях, уперся ногами в землю и тряхнул клетку. С пяльцев стек желтый огонь почти незаметный в ярком сиянии полдня. Зрители его и не увидели.

«Помоги!» — взмолился Энрике, смотря ягуару в глаза. Кошка разинула алую пасть, теперь шипение стало громче, его услышали все. Руки обожгло, Энрике продолжал сжимать стальные стержни, пока они не вытекли из его ладоней сияющим облачком светляков. Сильный рывок отбросил Энрике от клетки. Но Хуан не успел. Путь к бегству был открыт, и ягуар им воспользовался. Рыжая тень метнулась через двор, люди с криками бросились прочь. Гибкое тело прошло между ног, никого не задев. Кошка исчезла в сельве. А Энрике свалил на землю мощный удар. Настоящий кайман хвостом может ударить сильно. Но не так, как Усталый Кайман своим пятифунтовым кулаком.

Тени прятались по углам хижины, солнечные лучи пробивались сквозь дырявые стены. Раннее утро не успело нагреть воздух, и ночная прохлада не торопилась покидать почти пустую комнату с земляным полом, прикрытым рваной циновкой. Ложе с набросанным тряпьем — у стены, колченогий стол — посередине, одинокий покосившийся табурет рядом с ним. У входа, закрытого порыжевшим дырявым пончо, рисунок на котором уже невозможно распознать, на стене — два гвоздя. На одном висит громадная шляпа, на другом старое ружье и патронташ. С другой стороны от входа — бадья и валяющийся рядом деревянный ковшик. Вот и вся обстановка. В комнате был только один предмет из нового времени: матово блестящий экраном мобильник лежал на краю стола.

Тряпки на ложе зашевелились, из-под них высунулась рука и зашарила по полу. Вожделенная фляжка оказалась слишком далеко. Человек со стоном сел, из-под тяжелых век показались залитые красным глазные яблоки, пальцы взъерошили волосы. Рука дотянулась до фляжки. Из опрокинутого над разверстым ртом сосуда выпала одна капля. Фляжка отлетела в сторону и закрутилась, поднимая сухую пыль.

— Нет! — сорвалось с губ. — Пора завязывать. Выпивка до добра не доведет.

Босые ноги зашлепали по полу к бадье, ковшик скребанул по дну. Человек долго и жадно пил. Утолив жажду, он распахнул дверь и шагнул в утро. Рыжий ягуар стоял прямо напротив двери, внимательно разглядывая того, кто застыл на пороге хижины.

Энрике встряхнул головой, отгоняя морок. Ягуар исчез, распавшись на солнечные блики.

— Опять эти видения, — пробормотал Энрике. Голова болела. И не только с перепоя. Не так и много он выпил. Текила была дрянная. Такой не напьешься. У Мануэлы другой не водится. Но к Хуану дорога заказана. Давно. Сон растревожил, морок заставил прокручивать давнее происшествие, а головная боль требовала либо залезть в ледяную воду, либо заполнить пустой желудок.

Хуана оттащили от Энрике зрители. Их и осталось-то человек пять, остальные, очумев от страха, бежали кто куда. Эти — оттащившие долго разъясняли владельцу трактира, что бить колдуна — себе во вред. Исполнил он то, что ему велели? Исполнил. А коли многоуважаемый Хуан Антонио де Сальерос и Эпурилье не хотел, чтобы тот ягуар на свободе гулял, то, значит, нечего было об этом колдуна просить. И толпу народа созывать. Убедили, не убедили. Но Хуан позволил Энрике подняться и покинуть двор. Ягуар ушел в сельву. И в сны Энрике.

Сон повторялся с завидной частотой не реже раза в месяц. А иногда и чаще. Конец менялся. Иногда сон, как и сегодня, заканчивался избиением. Иногда рыжие кошки врывались во двор кабака, разгоняли толпу и загоняли Хуана в дом. Иногда Энрике мчался по сельве, а спасенная самка бежала рядом. Бок о бок. И был Энрике в образе большого и сильного ягуара. Только пятна на его шкуре были не черные, а сине-голубые и сияли подобно звездам. А шкура черно-синяя, как небо ночью.

Человек на пороге хижины встряхнул головой, поморщился и решил бороться с головной болью последовательно. Пил он не часто, но, когда переходил границу, последствия были болезненны. Сначала он, тяжело переступая плохо сгибающимися ногами, добрел до ручья. Холоднющая вода не позволяла пираньям нападать на купающихся, но ритуал омовения мало кому нравился. Энрике нельзя было отнести к этому меньшинству, но иногда приходилось потерпеть. Туман в голове после вчерашней выпивки не только ягуара мог породить, хуже если призрачные кролики перед глазами забегают. Надев полотняные штаны и полосатую хлопковую рубашку, человек повесил на бедра патронташ. Одно плечо украсило ружье, а другое — сумка со всякими штучками для шутейного колдунства.

Оглядев себя на предмет отсутствия больших дыр, с маленькими он уже смирился, Энрике нахлобучил шляпу и покинул дом. Дверь не запер. Воровать у него нечего. Еды — крохи, даже крыс не насытишь. Полбутыли масла, да связка чеснока — все запасы. Мобильник и тот — давно устаревшей модели.

Заросшая тропинка выводила на дорогу, а та вела в поселок. Прогулка обещала выдуть остаток боли, а нет — так можно перехватить стаканчик-другой. Но только в кредит. Деньги у Энрике водились редко.

Особых дел в поселке у Энрике сегодня не было, но туда иногда заезжал автобус, да и машины туристов, бывало, заглядывали. Автобус мог привезти потенциальных клиентов, а туристы… Туристы были готовы раскошелиться, глядя на простенькие фокусы. А фокусы Энрике показывать умел. И любил. А если еще ребятня соберется и подыграет в нужный момент, получится просто великолепно.

Он не был в том поселке больше недели и рассчитывал, что прежние его фокусы и их последствия уже забылись. Местные жители легко прощали розыгрыши, которые розыгрышами им не казались. Они считали его колдуном и не из мелких. Энрике никого сильно не обижал и не издевался со злобой над доверчивыми посельчанами, но десять дней назад заезжий американец здорово разозлился, когда его дорогой виски, стал дешевым ромом. А все уверения местных, что «касик Энрике» — разодет он был как самый настоящий вождь инков, ради роли какие только тряпки не нацепишь — может превратить этот ром в воду, а воду в молоко — это ему все равно, что почесаться, «дядюшку Сэма» не убедили. И он полез драться. Причем так размахался своими кулаками, что чуть не пришиб дочку доньи Келларии. А та, если признаться, дура каких мало, погналась за призрачным кроликом, налетела на жену «дядюшки Сэма» и опрокинула ее в лужу, где уже лежали три свиньи дона Сигуэнте. Смех после этого было не остановить.

Этим, смехом, возможно, все и закончилось бы. Не стал бы американец выставлять себя еще большим посмешищем, гоняясь за отпрыском исчезнувшего племени. Попробуй, расскажи друзьям, что тебя выставил на смех вождь инков, и те на смех поднимут. Но на деревенской улице возник ягуар.

Какая нужда загнала дикого зверя в деревню именно в этот момент?

Местные решили, что это Энрике его позвал. Что подумал на этот счет американец — неизвестно. Сказать он ничего не успел. Ягуар рыжей молнией проскочил по главной улице. Замер перед лужей, из которой все еще, распихивая свиней, пыталась выбраться американка и резким прыжком взлетел на крышу джипа. По пути кошка сбила шляпу с «дядюшки Сэма». На крыше зверюга на мгновение присела и подняла хвост, демонстрируя всем свою половую принадлежность, а именно — отсутствие причиндалов.

Легким прыжком, пестрой бабочкой ягуар слетел вниз и скрылся среди домов, оставив на крыше кучку дымящегося помета. Все бы сошло за выкрутасы дикого зверя, если перед преобразованием спиртных напитков Энрике не изобразил ягуара, зовущего самку. Хорошо изобразил. Со всеми подробностями.

Воспоминания отвлекли, и Энрике запнулся о корень, некстати выползший на дорогу. Из сумки выпал планшет и зарылся в густую траву. Энрике поспешно поднял дорогую игрушку, включил, проверяя, не разбился ли его помощник. Как прикажете без него предсказывать погоду или приход нерегулярно посещающего поселок катера. Информацию со спутника, никакое колдовство не заменит. Скорее наоборот. Планшет работал, только вот желтенькая батарейка на две трети почернела. Надо зайти на почту и попросить у Гонсалеса зарядное устройство, а у Мануэлы за десять песо можно подключить планшет к розетке. Если у Гонсалеса будет хорошее настроение, тот может предложить зарядить у него. Бесплатно. Беда только, что у начальника почты редко бывает хорошее настроение. С тех пор как в него появился интернет, мировая сеть приносит Гонсалесу новости одну хуже другой. Цунами на Борнео, наводнение в Испании, тайфун на Карибах — всегда найдется повод расстроиться, а землетрясение в Мексике, случившееся две недели назад, привело к длительной депрессии. И неизвестно, закончилась ли она к сегодняшнему утру.

Сунув планшет обратно в сумку, Энрике пнул корень ногой. Другой на его месте остановился бы и подумал. А уж пинать точно поостерегся бы. Просто так корни под ноги не бросаются. Всякое явление имеет причины и кому как не колдуну об этом помнить. Только Энрике колдуном себя не считал. Недоучился.

Когда шестнадцать лет назад маленький Энрике был зачислен учеником самого Роснага Имола, предела не было мальчишескому счастью. И счастью его дяди, наконец-то избавившегося от неудобного нахлебника, оставшегося после умершей сестры. Там Энрике и познакомился с Хуаном, и дружба у них была, как говорится, не разлей вода. Но дружба эта закончилась, когда пришла пора платить деньги за продолжение обучения, а у дяди их не нашлось.

Ронсага вбивать знания в буйные головы шебутных подростков умел. Даже с таким малым запасом — много за год не наберешь — и при отсутствии природных способностей у Энрике получалось развлекать праздную публику, а иногда и народ посерьезней демонстрацией того, что в широком кругу принято именовать тайными знаниями предков. А в узком — обманом и лицедейством. Хотя прямо — обманщиком его до сих пор никто не назвал. Клоуном и актеришкой — это да. Подражать обитателям сельвы Энрике научился не хуже учителя, которому, как гласила молва, равных не было.

Особенно удавались мальчику три роли: спящего ягуара, кормящегося ленивца и хищной росянки, изловившей слишком крупного и сильного паука. А еще Энрике умел менять свой запах и не однажды сбивал со следа погоню, отряженную разозленной публикой за оставившим ее в дураках парнишкой. Он путешествовал по берегам одного из притоков Большой реки, переходя из поселка в поселок, нигде не задерживаясь надолго. Так шли годы. Постоянное жилище у него появилось только года три назад. Незадолго до той последней ссоры с Хуаном.

Энрике выбрал длинную дорогу к поселку. Идя по ней можно было заранее услышать, что там происходит. Все-таки после корня Энрике чувствовал себя неуверенно. Теперь воспоминания больше не мешали, и уши различали странные звуки. На привычный деревенский шум — крики торговок, вопли мальчишек, меканье коз — накладывался рокот мощных моторов и странный стук. Энрике припустил бегом. Любопытство дергало и подгоняло, но осторожность заставила уменьшить скорость перед последним поворотом. И не напрасно. На деревенской площади стояли военные машины. И сидели солдаты. А рядом с джипом их командира маячила навороченная тачка американца. И лежали сети. Приехавшие собирались охотиться на крупную дичь. Вот тут-то самозваный колдун понял, что не просто так тот корень под ноги подвернулся.

Громкий мявк заставил Энрике в панике оглянуться. Кошка сидела рядом. Ветер колыхал ветки, и солнечные блики скользили по шкуре, по листьям, по утоптанной земле тропинки, смазывали картинку. Именно они не позволили Энрике сразу заметить еще и эту опасность. Но кошка нападать не собиралась, она смотрела на машины.

— За тобой охота, — сказал Энрике, не спрашивая, а утверждая. Признать другой вариант, значило признать беду. А этого делать нельзя, лучше затаится или уйти куда-нибудь, отдохнуть от выступлений. Убраться от греха подальше.

«Нет! — мотнула головой кошка, и уставилась в глаза Энрике. — За нами».

— С каких пор мы вместе? — удивился Энрике.

«С тех самых!» — получил он ответ, и перед его глазами замельтешили огненные светляки. Побежали россыпью по рукам, которые держались за стальные прутья клетки. За которыми можно было различить молящие глаза. Светляки с прутьев перетекли на руки и без боли прожгли кожу и вот уже не руки держатся за клетку, а лапы ягуара. Ягуара, чья шерсть — как ночь, а пятна подобны звездам.

Обиженный американец и призванные им солдаты не нашли ни насмешника-колдуна, ни ягуара, ему помогавшего. Только целый день напрасно проползали по сельве, паля во все что движется. То там, то здесь, среди солнечных бликов мерещились им оскаленные пасти ягуаров. Рыжего с пятнами, напоминающими цветы черной орхидеи и черного со шкурой как ночное небо. Но никого не поймали. И не убили. Невозможно убить тень. Только хижину Энрике сожгли. И уехали. Рассерженные, недовольные, с проклятьями и обещаниями непременно разыскать возмутительного обманщика и его дрессированного ягуара. А после их отъезда деревенские мальчишки нашли в кустах совсем рядом с деревней сумку, патронташ и ружье Энрике. Планшет в сумке уцелел, а вот мобильник сгорел вместе с домом.

С тех пор Энрике и Милэгрос были вместе. Вместе бегали по сельве. Вместе творили незлое колдовство. В следующий год, что голодным случился, жителям поселка с едой помогли. А вот когда пришло время Милэгрос родить…

Хижину для Энрике и его жены отстроили всем поселком. Да еще и соседи помогали. Никто не остался в стороне. Да не хижину соорудили — настоящую фазенду. С каменным полом, стеклянными окнами и спутниковой антенной на крыше. Даже Усталый Кайман денег на то строительство отвалил.

Очень хорошо для народа, если рядом поселится сильный колдун. Да еще с семьей, где подрастают близнецы, мальчик и девочка, страсть как похожие на родителей.

Ключ на старт!

Ключ на старт!

Всё началось с того, что я потеряла ключ от клетки. Хотя клеткой-то это сооружение назвать сложно. Контейнер — точнее, спецконтейнер-катапульта. Прежде были комбинезоны, которые с каждым полетом становились все сложнее и сложнее, а потом появились скафандры. Ну, вы же знаете.

Да. Скафандры тоже запирались на ключ.

Потеряла ключ я по-глупому. Он просто выпал из сумочки. А я не заметила. Всё это было бы ерундой. Нашла бы я его утром перед подъездом. Легко бы нашла. Но…

Увидеть-то я его увидела. А достать — не получилось. Залили его. Бетоном. Надо было такому случиться, что вечером какому-то идиоту взбрело в голову отремонтировать наше крыльцо. Целый год ходили, об обломанные ступеньки спотыкаясь, и хоть бы хны. А тут… И нет чтобы посмотреть, куда бетон льёт. Ума не хватило! Ещё асфальту по утру сверху добавили. Когда дорожку к подъезду асфальтировали.

Как увидела, спрашиваете? Так ярлычок же торчал. Приметный такой. Красненький. Но его, видно, за камешек приняли. В темноте. Пришлось мне добывать дубликат. А с дубликатами сами знаете, как бывает. Только на космодроме разобралась, что он не совсем подходит. Вот и провозилась дольше положенного в кабине.

Да откуда я знала, что меня в ней уже обшили? Ещё Чернушка плакать начала. Я решила, что ей неудобно. Пока снова открывала-закрывала.

Не чувствовала я ничего! И не слышала. Пока поняла, что мне из головки не выбраться. Пока догадалась, какие тумблеры надо пощёлкать, чтобы связь включилась. Генеральный, небось, чуть в обморок не упал, когда мой голос услышал. Я ведь в эфир влезла на пятиминутной готовности.

Подумаешь — больше двух часов. Так сначала с ключом возилась, потом Чернушку обустраивала… Ей какой-то свинтус шнуровку так перетянул, что бедняжке не повернуться было. Да и любит она, когда её приласкают. Удержаться невозможно, чтобы лишний раз не потискать — перед таким-то испытанием.

Дальше? Дальше… Хорошо, что щиток у Ивана Ивановича открытым оказался. Иначе не услышала бы.

Да. Именно: «Ключ на старт!»

Конечно, догадалась. Я же на предыдущих запусках присутствовала.

Да. Заорала. А вы бы на моём месте что сделали?

Потом? Главный — умный. Он быстрее всех сообразил. Командует: «Выкидывай Ивана Ивановича из скафандра и ложись на его место. Даю тебе две минуты».

Успела, как видите. Захочешь жить, и не такое успеешь. Когда услышала: «Ключ поставлен на дренаж» — уже в ложементе устраивалась. А когда: «отошла кабель-мачта» — и говорить смогла.

Ну, да, ругался. А вы что думаете! Включение каждой ступени таким цветистым эпитетом сопровождал. Так под его «блин горелый» и взлетели.

Манекен? Конечно, пристегнула. Не дура же! Пояском, от платья.

Орала. «Мамочка!» – орала. Что же ещё?! А вы бы не орали?!

Из документов Секретной комиссии, созданной по факту

несанкционированного полёта человека в космос

на борту корабля «Восток ЗКА № 1» 9 марта 1961 года.

Проклятый город

Проклятый город

Любое совпадение имен, фактов

и обстоятельств, считать

случайным.

Жду.

– Славка, ты на тренировку идешь?

– А как же! У Трофимыча одно занятие пропустишь, потом месяц на татами не попадешь – со стенкой драться будешь.

– Ребята, хватит курить! Вас к татами и так не подпустят! Светлана тренеру доложит, что от вас табаком воняет.

– Мы чуточку. Одну на двоих.

– Все. Пошли, Мишка.

Мимо.

– Петруха, а Петруха, иди сюда. Здесь окно открыто, и сидеть есть на чем…

– Тут сядешь – не встанешь. Были. Знаем. Васька после в Дом Отдыха попал.

– Да ты что? Это здесь, что ли, было?

– Пацаны! Пошли отсюда. Здесь место больно плохое…

Место им не угодило. А вы найдите получше.

Пошли искать.

– Артур, может не надо?

– Ну, Настя, сколько уже было этих «не надо». Мы только пару раз поцелуемся…

– Женька с Сашкой тоже только целоваться сюда ходили, а потом она, у всех девчонок прокладки собирала. Знаю я эти поцелуйчики. Пошли лучше в мой подъезд.

– В подъезде толпа народа, а здесь… смотри – даже стул есть.

Зашли.

– Фу! Он – пыльный.

– Анастасия, не выпендривайся! Давай я на стул сяду, а ты ко мне на колени.

Целуются. Сейчас…

– А-а-а-а! Ви-и-и-и-и!

– Настя! Ты меня укусила!

– Там! Там! Там!

– Ничего там нет.

– Там – крыса!

– Какая крыса? Нет тут никаких крыс.

– Артурчик, миленький, ну пойдем отсюда. Мне страшно…

Тьфу! Женщины! Все зло от них.

Жду.

– Иди сюда.

– А никто не помешает?

– Они что, больные, в брошенный дом лезть? Сюда и бомжары не забираются. Все давно отключено. Можно потеплее место найти.

– Ладно… О! Стульчик!

– Показывай.

– Вот.

– Это ты из той сумки вынул? Очень неплохо. А сумка где?

– На помойке. Ты же сказал – брось!

– Ты хоть ее в контейнер сунул?

– Лучше. Я там пакет подобрал. Сумку – в пакет, пакет – в контейнер.

– Молодец! Все?

– Ну-у-у…

– Да давай уже! Опять мобилу слямзил. Не связывайся ты с ними. Цена – копейка, а возни – выше крыши. Объяснял же уже.

– Но она, смотри, какая выпендрюшная. С брюликами.

– Сам ты с брюликами. Давай сюда. Что еще?

– Вот.

– Сладенькое на закуску. Ладно, я почесал.

– Подожди, Колян… ты обещал.

– Обещал-обещал. Обещанного…

– Ну, Колян... я завтра… работать не смогу. Вот.

– Да держи уже. Только в доме не засиживайся. О нем разное болтают.

Все. Он мой. Сейчас…

– Седьмой, ты как там.

– Нормально. Позавтракал.

– Слышь, двадцатого сносят.

– Достоялся. Отмучался. Знаешь, что на этом месте будет?

– Его флигель сказал – гостиницу хотят построить.

– То же неплохо.

– Седьмой, сорок второй, у меня новость! Литеру А разбирают.

– Туда ей и дорога. Этой полудурошной.

– Не обзывайся, сорок второй. Это нам повезло, в наших стенах, вон, сколько времени народ жил и работал. А ее как бросили строить двадцать лет назад, так и не вернулись.

– Потому и говорю – полудурушная. Разума, как другие, обрести не успела, а гонор – что у стройки века.

– Не все же такие.

Права, пятьдесят восьмая. Вон, сто двенадцатый – сколько пустой коробкой стоял. Все ждали, когда спятит. А его взяли и достроили. Сказал:

– Сто двенадцатый разум имел.

– А ты что хотел? Больница все-таки?

– Бери выше, сорок второй. Госпиталь. Военный.

Помолчали.

– Послушай, сорок второй, а чего это двадцатого сносят, а флигель его не трогают?

– Так он не расселен еще. Там какая-то шишка живет. Уезжать не хочет.

– Повезло.

Вздохнули. Почти в унисон.

На шестом этаже вывалилась из перекрытия обрезанная труба и загрохотала по кафелю. Стар я. Уже вторая сотня пошла. И в войну досталось.

– Мальчики и девочки, харе прохлаждаться! Мое реноме кто поддерживать будет? Работаем.

Жду.

– Стас, ты уверен, что тут меня никто не найдет.

– Уверен. Тебя теперь на вокзалах ищут.

– Фикса сказал…

– Нашел, кого слушать. Я сказал – тут спокойно. Заберись повыше и бомжарам на глаза не лезь. Еще мелкота, бывает, шлындает…

– Стас, слышь? А Мечник не здесь прятался.

– Почем я знаю? Может и здесь.

– Так его…

– Ты больше слухам верь.

– Стас, подожди. Тут жмурик.

– Сам ты – жмурик. Под кайфом он. Оклемается, слиняет. Сиди наверху. Завтра тебя вывезут из города.

Жмурик? Интересно. Сделать еще одного «жмурика»? Или до завтра потерпеть? Ясно же – никто за парнем не приедет. Уже было. Подожду до утра.

Заснул. Спи-спи, пока живой.

– Мя-я-я-ма! Ву-у-у-у.

Кто это? Не вижу. Маленький. Плачет. Котенок? Щенок?

Девочка?! Совсем крошка. Как ее угораздило сюда забрести?

– Жилые! Откликнитесь! Помощь нужна!

– Чего тебе, развалюха?

– Девочка, маленькая… ни у кого не пропадала?

– Рядом со мной коляска стоит – пустая.

– Призма, ты что ли?

– Я. Сейчас мамашу на улицу выгоню, она уже час от стеллажей оторваться не может. Ты где?

– Номер семь, второй перекресток к центру и налево.

– Поняла.

– Не плач, маленькая, сейчас мама придет.

– Так и услышала она тебя.

– Меня – услышит. Я – город.

– Да не местная она! Местная бы – услышала.

И как «Призма» догадалась? Неважно. Девчонку бы успокоить.

– Сорок второй, у тебя, вроде, кошка с котятами жила? Пригони, а? Пусть малышка с ними поиграет.

– Как это сделать, умник ты наш? Между нами шесть кварталов.

– Я перенесу. Давай сюда свое кошачье семейство.

Вот. Уже не плачет. Молодцы котятки. И мамаша у них – … классная. Не то, что у некоторых.

Жду.

– Олесенька! Олеська! Доча!

– Мама! Мама, я здесь! Смотри – коти!

– Олесенька, зачем ты от магазина ушла? Я тебе сказала – сидеть в коляске.

– Я – большая. Не хочу в коляске. Мне скучно было!

– Я полгорода обегала, пока тебя нашла!

Так уж и полгорода! Наши ее, небось, от самой «Призмы» вели.

– Мам, давай котяток возьмем.

– Ой! Олеська! У тебя уже щенок есть.

– А я хочу, котенка! Не пойду без него.

– Олеся не выдумывай! Пошли к папе.

Взяла бы уж животинку, кошке легче будет.

– Хочу рыженького… и черненького!

– Ладно, только пошли быстрее. Нам еще к коляске возвращаться. Сейчас папа приедет.

И уже на выходе:

– Проклятый город! Чтоб я еще раз сюда приехала!

Тяжелый вздох слышали все.

– Ну почему так? Убиваешь, кровь пьешь, пугаешь – все ничего. А стоит доброе дело сделать – «проклятый город»?

Лучше я промолчу.

Остальные подумали также.

Испытание Сатаны

Испытание Сатаны

Виктория Львовна вошла в офис как королева. Карина в который раз позавидовала начальнице. Это же надо так уметь: в тридцать шесть выглядеть… ну на двадцать восемь самое большее. И это без всякой пластики, золотых нитей и прочих косметологических процедур. А Карине, ох! От юношеского акме с трудом удалось избавиться. И еще эти противные веснушки на носу…

Бросив сумку на стул, начальница поправила пышные темные волосы идеально уложенные в художественном беспорядке и повернулась к Карине.

― Ты не помнишь, тот молодой человек… Кириков Иван, кажется, записан на собеседование на сегодня? Или на завтра?

― На сегодня! ― Карина по школьной привычке вскочила. ― Он еще говорил про среду и Меркурий. Только я не поняла…

― Девочка, пора бы запомнить. Среда ― день планеты Меркурий, а Меркурий покровительствует торговле.

― Но он же не в продавцы нанимается, а в эти… арт-дизайнеры.

― Карина! Мне что, каждый день тебе лекцию читать?! Наша фирма «Диамант» занимается разработкой дизайна украшений из драгоценных и поделочных камней и сопутствующих материалов. А также, будь внимательна, покупкой сырья и продажей полуфабрикатов и готовых изделий. Отпечатай на принтере и повесь перед своим маленьким веснушчатым носиком.

― Но я считала, что мне... Я же просто сотрудник по персоналу и…

― И работаешь вторую неделю. Это я помню. Но любой наш… подчеркиваю любой! сотрудник и ты в том числе, должен уметь и купить, и продать. Твоя мама уговорила меня… Я решила помочь подруге пристроить «ее девочку». Но на этом для девочки еще все впереди. Ей надо учиться!

― Я учусь, ― пробормотала Карина, ― но вы сами говорили, что специализация при подборе персонала стоит на первом месте. Этот Кириков… он же собирается работать в отделе дизайна.

― Совсем не обязательно. Перечитай его резюме…

Карина дернулась к компьютеру, хорошо заранее открыла все нужные документы, сейчас только вывести на экран.

― Вот же! ― воскликнула она. ― «Основная специальность ― дизайн ювелирных и художественных изделий».

― А дальше?

― «Имею опыт реализации, оформления заказов, работаю с учетом…» Проглядела.

― Что это, как не торговля? И если он хочет работать у нас, опаздывать не стоит.

― Вы правы… Сатана этого не любит. Без трех минут десять.

Виктория Львовна улыбнулась. «Адское» прозвище прилепилось к генеральному директору и владельцу фирмы давно. И не случайно. Он был как сатана вездесущ и… как говорят, не отразим. Сама она с ним пока не встречалась: работала всего полтора года. Но все женщины из руководства фирмы были едины во мнении. Да и некоторые мужчины ― тоже.

― Как появиться, проводишь в мой кабинет. А дальше ― следи за временем и действуй по сценарию.

― По… Виктория Львовна, он же дизайнер ему не надо…

― Возьми трубку.

― Отдел по персоналу. Слушаю вас. Да, Артур. Открываю лифт.

Карина положила трубку и бросив взгляд на часы прошептала:

― Точно в десять.

Виктория Львовна улыбнулась, щелкнула тумблером громкой связи и, бросив:

― Жду в кабинете, ― скрылась за дверью.

Почти тут же двери внутреннего лифта раздвинулись в стороны, и в приемную вошел… Карина онемела. Такого красавца она прежде не встречала. Он сразу направился к ее столу.

― Карина, если не ошибаюсь? Доброе утро. Мне очень понравился ваш голос и, увидев эти фиалки, я не смог пройти мимо.

― Какая прелесть! Но, право, не стоило…

― Мне, и правда, это ничего не стоило.

― Спасибо! Виктория Львовна ― в кабинете. Прошу.

Виктория Львовна была готова ко многому, но… первые мгновения она, как и Карина, потеряла голос. Вошедший начал первым:

― Доброе утро, Виктория Львовна. В честь нашего знакомства и с надеждой на дружбу позвольте преподнести вам маленький сувенир.

― Нам запрещено принимать подарки от посторонних.

― Надеюсь, я недолго останусь посторонним. Но хотя бы взгляните.

― Это натуральные камни?

― Я не мог бы оскорбить вас подделкой.

― Имитации бывают разные. А это… Цветок ― топаз и горный хрусталь. А листочки ― хризолит или…

― Темный нефрит и хризопраз, и золотистый топаз. Мне кажется ― это ваши камни.

― Вы приписали мне слишком много мудрости, а в остальном… Топаз ― мой камень, а нефрит я люблю. Но почему горный хрусталь?

― Одно из его названий мармарошский диамант. Символично, не правда ли?

― А почему цветок?

― Есть старинная персидская легенда, о цветах. Однажды, проходя по райскому саду, Сатана увидел Еву, что любовалась цветами. Она сокрушалась, что недолог век живой красоты. Усмехнулся Сатана и превратил цветы в драгоценные камни. А Ева с восторгом приняла подарок.

― И с тех пор все женщины мира предпочитают живым цветам каменные…

― Каменный цветок прекрасен и никогда не умрет.

― Если с ним правильно обращаться. Приступим к собеседованию. Оно проходит в форме беседы продавца и покупателя. Вы ― продавец. Готовы?

― Да. А реквизит будет?

― Непременно. Карина, поставь поднос на столик. Вам ничего больше не нужно?

― Могу я попросить лист бумаги… или, лучше два. И последний каталог вашей фирмы.

― Да. Карина?

― Каталог я положила, а бумагу сейчас принесу. Ручку?

― Если вас не затруднит.

― Взгляните. Здесь изделия разных фирм, вы должны продать мне украшение фирмы «Диамант».

― Понял.

Виктория Львовна улыбнулась, входя в роль капризной покупательницы.

― Мне хотелось бы яркую и дорогую вещь. А лучше комплект из нескольких украшений. Рубины, изумруды, алмазы. Но для начала я хочу маленькую подвеску на каждый день. Вот эту, например. Сколько?

― Красное, зеленое, белое― не подходящее сочетание для женщины. Этими камнями издревле украшают оружие. Яхонт ― власть, могущество, победа над врагом. Смарагд ― храбрость и защита от злых духов. Диамант ― тоже храбрость и непобедимость в бою. Для женщин у диаманта одно значение ― плодовитость. Надеюсь, вы не хотите воевать, захватить власть и нарожать кучу детишек?

― Ужас! Но мне нравится эта подвеска.

― В этой вещи нет ни рубинов, ни изумрудов, ни алмазов. Это ― изделие фирмы «Griffon», а они не работают с натуральными камнями.

― Вы хотите сказать, что эти вещь не стоит десяти тысяч?

― Я не могу оценивать работу другого мастера, но она не несет в себе положительного заряда. То, что вы приняли за дорогие камни, на самом деле искусственный корунд, он пуст энергетически, и специально обработанные цирконы. Видя на вас такие камни, человек, в них разбирающийся решит, что нуждаетесь в укреплении памяти и улучшении умственных способностей.

― Ужас! А что вы порекомендуете?

― Фирма «Диамант» почти всегда использует в своих изделиях натуральные камни. Исключения редки и всегда обусловлены особым дизайном. Если вы нуждаетесь в камне-талисмане или камне-обереге, я готов вас проконсультировать.

― На этом кулоне бирка «Диамант», и цена высокая. Но разве бывают натуральные камни таких размеров?

― Эта вещь сделана из очень неплохого вуллиона. А для кристалла берилла такой размер ― не редкость.

― А если я захочу эксклюзив. Вещь, сделанную только для меня.

― Мы делаем дизайн для клиента. Но вам я бы не рекомендовал изумруды и рубины. Вы ярки и без них. Посмотрите. Как вам лунная тема? Какой металл вы предпочитаете?

― Моя планета ― Луна. Вы правы. А металл… Пожалуй, белое золото.

― Вы родились?

― Допустим, в ноябре.

― Вуллион ― ваш камень не зря он вам понравился. Смотрите, ― ручка заскользила по бумаге. ― Основа ― золотисто желтого берилла ― гелиодора; звездочка ― голубовато-зеленый берилл ― аквамарин. Если хотите можно добавить лунные пятна, изменяя оттенок гелиодора. Или маленькую подвеску ― капельку из фиолетово-розового вуллиона и красного ― биксбита.

― Красиво… но, мне кажется, аквамарин слишком зеленый, а биксбит…

― Оттенки можно варьировать. Подходящие камни будем выбирать вместе.

― Великолепно…

― Вас что-то смущает?

― Получилось слишком богато и помпезно. Мне бы хотелось что-то попроще. На каждый день.

― Какие цвета в одежде предпочитаете?

― Простите! Виктория Львовна, Славик принес новые образцы, а сам убежал, опаздывает не вокзал ― едет на встречу с поставщиком. Просил консультацию и позвонить: брать или нет.

― Неси сюда. Посмотрим?

― Согласен. Коричневое. И капельку желтого. Постоянно?

― О чем вы?

― Я спросил о цветах. Я угадал?

― Да. И фиолетовое с желтым… Ставь сюда. Смотрите, вроде, неплохой камешек?

― Вы о лабрадоре? Да он хорош. А это? Скаполит?

― Нет. Это ― малахит.

― Я говорю вот об этом камне. У вас есть поставщик в Африке?

― Это чароит. А малахит, вы правы, африканский. Откуда Славик его взял?

― Или Карина ошиблась, подбирая пробу.

― Нет. Это я специ… Как вы догадались?

― Вы очень грамотно проводите собеседование. С вами интересно. Но скаполит и малахит положены рядом напрасно. У кандидата не должно быть готовых ответов. Этот малахит слишком африканский, а ваш Славик спешит на вокзал. Учтите на будущее.

― Учту. Но…

― А как вы даете понять кандидату, подходит он нам или нет?

― Если прошу Карину принести кофе, кандидат нам подходит, и она сразу начинает оформление. После кофе он просто подписывает документы. Если исполнитель ― в приемной. А если руководитель Карина приносит все сюда.

― А если ― нет?

― Вызываю Карину. Она уносит образцы и потом звонит мне. Я делаю вид, что меня вызывают и ухожу. Дальше действует Карина.

― А меня вы берете на работу?

― Дизайнер вы хороший, а что скажите насчет чароита.

― Не советую его брать, вопреки вашей любви к фиолетово-желтым оттенкам. Желтые вкрапления считаются дефектом.

― Карина, будь добра, принеси кофе.

― Благодарю, но, хотя кофе считают напитком Сатаны, я его не люблю, Выпейте кофе с Кариной. И приглядитесь к цветочкам. Это оценка. Всего хорошего.

― О чем это он, Виктория Львовна?

― Во черт! Режет.

― Зачем вы вазу царапаете?

― Диамант?! Карина, он тебе цветы дарил?

― Да. Фиалки ― живые. Я их в воду поставила.

― Неси.

Карина поставила поднос с кофе и метнулась в приемную:

― Вот.

― Живые говоришь? Приглядись.

― Аметист? И огранка какая интересная. Но они живыми были.

― И превратил цветы в драгоценные камни…

― О чем вы, Виктория Львовна?

Старая игра

Старая игра

— Мне нужна жена, — он смотрел в окно и произносил слова равнодушно, как будто речь шла о пустяке. — Я хочу, чтобы ею стала ты.

Маргарет поежилась и от тона, и от предложения. Винсент раскрыл маленькую коробочку и камень в кольце призывно сверкнул, маня достатком и благополучием.

Вот только спокойствия он не обещал. А любовь...

— Я не готова принять ваше предложение, — ответила резко. Не позволила себе задуматься, рассмотреть возможности, войти в положение. Оценив альтернативу, можно и засомневаться.

Он коротко кашлянул, будто подавил смех. Ему можно смеяться. Что означает ее ответ? Всего лишь неготовность. Это не отказ. Маргарет захотелось закурить, чтобы занять пальцы, которые готовы смять тяжелую материю вечернего платья. Она думала,что давно отучила их от дурацкой привычки теребить подол. Она вспомнила себя десятилетней девчонкой, замершей перед отчимом в позе загнанного кролика... Тот тоже игнорировал ее неготовность.

Оголенные плечи зябко дернулись.

Маргарет поднялась и направилась к выходу из кабинета. Внизу в зале ждет Ник. Он обещал быть непременно. А она обещала ему танец. Только он все не появлялся. Зато его отец...

Вечер готовился стать по-обычному скучным, светское общество, озабоченное последними сплетнями и мучимое однообразием визитов, раутов, балов, ее не интересовало. Первое, что привлекло сюда Маргарет, предпочитавшей игнорировать такие сборища, оказалось пустышкой. А второе — задерживалось. Но между ними вклинилось непредвиденное третье.

— Я бы на твоем месте не торопился с ответом.

Ей послышалось, или в голосе действительно прозвучала угроза. Маргарет презрительно дернула плечами.

— ВЫ — не на моем месте, — она постаралась подчеркнуть голосом это «вы», но внезапно ее охватил страх. Она в его власти. И не только здесь. — Зачем я вам?

— Мне нужен наследник.

— Он у вас уже есть. Николь...

— Моя империя слишком велика, чтобы достаться одному. И Ник не хочет иметь ничего общего с торговлей. Он предпочитает водить корабль и планировать экспедиции. Его не заставишь разбирать условия сделок. Ты же аналитик. Должна была его оценить.

Она его оценила. Как только увидела. Господи, помоги ей! Она должна говорить с ним, почувствовать его любовь... Сейчас же!

Маргарет взялась за ручку двери.

— Его там нет. И не будет.

— Что? — ей показалось, что она ослышалась. Развернувшись, она уперлась взглядом в Винсента. Вернее в его спину. Он так и не повернулся. За окном происходило нечто более интересное, чем предложение обручального кольца некой... Интересно, кем он ее считает. Глава торговой корпорации «Юнона импирикал» всегда был для нее чем-то сродни небожителям, так же загадочен и недоступен. Вот его сын...

Побуждаемая любопытством Маргарет шагнула к соседнему окну и выглянула между распахнутых створок. Ничего интересного. Винсент смотрел на стаю воробьев, Птицы прыгали по лужайке, подбирая то ли принесенные ветром семена, то ли хлебные крошки, брошенные щедрой рукой. Они прискакали за подачкой, но ей не нужны подачки. Ей нужен Николь. Ее Ник...

— Николь выполняет мое поручение, — голос, прозвучавший над плечом, заставил резко обернуться. Она не слышала, как он подошел. — На Фебе.

— На... На Фебе?! — Маргарет уцепилась за подоконник, чтобы не упасть. Как он мог отправить своего сына на планету, где только что закончилась война? И завершили ее совсем не мирные переговоры. Воюющие стороны применили столь мощное оружие, что планета до сих пор содрогается от внутренних толчков. Винсент сумасшедший!

— Он делает, что должен. Как любой из работников моей компании. Это его выбор.

Губы Винсента искривила усмешка. Любой работник... Как хорошо, что Маргарет не его... Или? Она вопросительно взглянула на главу корпорации.

— Я не ошибся в выборе. Ты на самом деле хороший аналитик. Догадалась почти без подсказки. Ты уже полгода выполняешь задания «Юнона импирикал». А теперь я хочу, чтобы ты родила мне дочь и сделала из нее свое подобие. Мне нужно...

— Вы нарочно отправили его в этот ад! Вы... Дочь?

— Моя дочь будет руководить компанией и проводить сделки, а сын... Да я отправил его на Фебу и я знаю, что он может не вернуться оттуда. Живым. Впрочем, это зависит только от тебя.

Кольцо перекочевало из коробочки в тонкие длинные пальцы.

«У него — руки музыканта, — думает она, — у него сильные руки, а у Ника ласковые и...»

Она не хочет додумывать эту мысль. Камень сверкает, подмигивает, путает мысли. И уже не до анализа. Жизнь чья-то.... Чья-то смерть... Она вглядывается в глаза хозяина межпланетной корпорации. Стылые серые льдинки. Есть ли в них крупица сострадания, есть ли капелька любви?

Кольцо ложится в протянутую ладонь, как в лодочку. Холодный металл обжигает кожу. Или ее обожгло прикосновение его пальцев?

Зажав кольцо в кулаке, Маргарет молча выходит из комнаты.

Винсент смотрит в окно. Воробьи беспечно скачут по лужайке и не видят крадущуюся к ним кошку. Маргарет ее тоже не заметила. А если и заметила, не обратила внимания. Какое ей дело до жизни и смерти каких-то птичек? Хищница подбирается к мелкому воробышку, скачущему прямо в ее лапы. А храбрец прыгает рядом с мордой зверя, поглощенный поиском удовольствия. Хлебные крошки такие вкусные, манящие. Они сулят наслаждение.

Кошка что-то почуяла, она замирает и поднимает голову, смотрит на человека в окне.

Винсент хлопает ладонью о ладонь. Напуганная громким звуком стайка взмывает ввысь. Воробьишка избежал когтистой лапы.

— Иди в дом, Милли, — говорит Винсент кошке, — там тебя покормят.

Та послушно устремляется к приоткрытой двери.

Сегодня он спас воробья.

И спас своего сына. Выхватил из когтей этой ужасной женщины. Маргарет-аналитика, что умет просчитывать свои действия на сотни ходов вперед. Сегодня он ее переиграл. Переиграл ли? Время покажет.

Одно Винсент знает точно: Нику с ней будет плохо. Мальчик не имеет брони против женских чар и уловок.

А он сам?

Он справится!

Рядом и порознь

Рядом и порознь

Она ворвалась в мою жизнь как стремительный вихрь. Поломала все планы. Разрушила ожидаемое. Изменила меня…

И стала моей судьбой.

В тот тихий осенний вечер я сидел у камина, смотря на закат и ожидая наступления ночи. Перебирал старые воспоминания. Они теснились в голове, одно прогоняло другое. И над всем довлела необходимость. Совсем скоро мне предстояло выбрать…

Выбрать! Само это заставляло искать ответа на будущий вопрос в прошлом. И места для поисков там хватало. Я бы радовался, если бы выбрать предстояло одно из двух. Но возможностей было пять. Пять! Весь мой опыт кричал, что так не должно быть.

С четырнадцати лет я, с попустительства отца и таясь от матери, связал свою жизнь с космосом. Таиться было легко. Будучи средним из семи детей я вносил в ее жизнь столько хлопот и беспокойства, что мое исчезновение вызвало лишь облегченный вздох. Сыграли роль и заверения отца, что обо мне не стоит беспокоиться, у дяди я наберусь ума и выдержки. Только отправился я не двоюродному брату отца на его луксоровую плантацию, выращивать цветочки, а к Акселю Тодту адмиралу звездного флота Силеции, независимой тогда республики в составе Великой Конфедерации. Нет, никто мать не обманывал. Тодт действительно был дядей, правда, не моим, а отца. Двоюродным братом жены его деда. Получив аттестат в четырнадцать лет, я отправился к нему. В свое первое и последнее путешествие. Последнее потому, что после была уже работа. Сначала юнгой, потом, после курсов, гардемарином, после академии ― мичманом.

Океан космоса нес меня на волнах, сталкивая с разными людьми и не людьми, бросая в шквалы атак, изнуряя штилями карантинов, окуная в глубины неопределенности, время от времени выбрасывая на острова спокойствия. Но на них отдыха не получалось. Там не отпускало ощущение бега от или за. И краткая передышка на бегу требовала лишь сильнее сосредоточиться на погоне или отступлении. Только попадая сюда, на родную Ному я отдыхал по-настоящему. Отдыхал в этом доме. Я купил его для себя и только для себя. Никто из моих многочисленных родственников не знал его адреса. Поэтому вызов с домофона удивил. Я никого не ждал. Рано было ждать.

Я еще не сделал выбор. Отдать предпочтение кому-то я был не готов.

Я оказался без работы из-за того, что Силецию сожрала соседняя Дэлфа. Остатки флота после решающего сражения оказались в разных концах Конфедерации. Мне еще повезло. Мой корабль вышел из драки без особых повреждений и, сбросив хвост из Дэлфийских истребителей, сумел добраться до моей родной Номы. Теперь предстояло решить, под чьим флагом служить. И выбор был непрост.

Не так. Я готовился к встрече. Я чувствовал, что кто-то ищет меня. Кто-то нуждается в моих знаниях и опыте. Но когда и с кем будет встреча, скрывалось за непроницаемым туманом неопределенности.

Я ждал встречи, не зная чего или кого жду. Я был готов и к спокойной беседе и к обмену угрозами. Поэтому не стал медлить. Двери распахнулись перед гостем.

Она вошла, похожая на темное грозовое облако в своих летящих одеждах. Гостья двигалась быстро, но не торопилась. Я разглядывал ее из темного угла рядом с едва тлеющим камином. Она была красива чужой, непривычной красотой. Черты лица лишь угадывались в полутьме, но от их очарования защемило грудь. Я щелкнул пальцами, заставляя камин разгореться, одновременно отдал мысленный приказ усилить освещение.

Гостья сбросила накидку, серебряные погоны блеснули алым, поймав блик вспыхнувшего пламени. Погоны говорили о немалом чине. Их получить сложно. Она замерла посреди комнаты. Светлые с темными штрихами волосы коротко подстрижены, так что видна только мочка маленьких ушей, темные брови изогнуты плавной дугой, миндалевидные большие глаза притягивают как магнитом. Их голубизна похожа на застывший лед под ясным небом. Я с трудом заставил себя лишиться наслаждения смотреть в них. Взгляд скользнул ниже, на скрытые странным устройством губы… Переводчик? Сейчас редко ими пользуются, предпочитая ментобучение. Длинное платье плотно облегает высокую грудь, струится по бедрам к изящным щиколоткам, тонкий ремешок подчеркивает талию. И опять голубое притянуло взгляд. Камень на браслете бросал ало-голубые искры, они метались по комнате в такт с танцем пламени в камине. Цвет камня указывал на ранг дипломата. Но сам браслет. Я ни разу не видел таких браслетов, наши ― проще.

― Кто вы? И что ждете от меня? ― я старался, чтобы в голосе не прозвучало командных ноток. Похоже напрасно. Она их услышала, я почувствовал в ее ответе усмешку.

― Алайя Селебрет, старший диппредставитель расы экуни в парламенте Конфидерации. Я жду от тебя согласия.

― С чем я должен согласиться?

― С новым назначением.

― Мой корабль еще не присягал Конфедерации. Мне только…

Она нетерпеливо взмахнула рукой, прерывая ответ.

― Неважно. Ты выбран среди восьми сотен, открытых для контакта и владеющих нужными навыками, методом белого шума. Ты будешь присягать не Конфедерации, а нам. Твой корабль войдет в состав дипфлота. Твоей миссией будет заключение мира.

Пока она говорила, я успел возгордиться, удивиться и опешить. Я мало знал об экуни, они появились в Конфедерации около двух лет назад, но не вошли в состав, как авирту ― люди ящеры или сарбиане, похожие на вставших на задние лапы больших кошек. Экуни ― почти люди. Почти…

― Я готов… ― начал я и замолчал. Ни к чему я не готов. Шестой вариант ― ничем не лучше остальных. Мне…

― Тогда следуй за мной, ― прервала она мои размышления. ― На твой корабль ушла команда о подготовке к старту. Вы вылетаем на рассвете. Цель ― система Ригеля, научная база флота Конфидерации.

Она развернулась, одновременно накидывая плащ. Я не успел и рта раскрыть как она исчезла. Я принял ее предложение?

Выходит ― принял.

******

Она была резкой, грубой, отвратительной. Военные ежились, слыша ее команды. А уж они-то привычны к приказам. В любой форме. Но здесь ― не совсем военные. Люди науки! Что с них взять? Я старался сгладить ее резкость, замять грубость, объяснить отвратительность женской логикой. Я думал, мы провалим первую миссию. Но… Нам дали доступ на базу клонов. И умыли руки, передав все полномочия. Они открестились от последствий. Можно сказать, вышли из конфликта без потерь. А мы?

― Ты очень хорошо действовал, мальчик, ― произнесла она, когда корабль лег на заданный курс. ― Теперь ― База клонов у гаммы Малого Пса.

******

― Что здесь происходит? ― слишком гневно, я не мог сдержаться увидев в тамбуре изуродованные тела людей и двух майоров сжимающих разряженное оружие.

― Не волнуйтесь. Это всего лишь клоны, ― быстро проговорил один.

― Они взбунтовались, ― добавил второй.

― Алайя, помоги им, ― едва сдерживая зубовный скрежет, ― Если сможешь. А эти двое…

Майоры синхронно повернулись и умчались вглубь коридора, видно я показался им опаснее взбунтовавшихся клонов.

― Мое имя ― Селебрет. Я поставила на тебя спецзащиту. Иди за ними и никому не давай спуску.

Я так и поступил. Истину о взаимосвязи скорости роста и качества мозгов здесь понимали неправильно. Хотя вбивать в пустые мозги отпетых солдафонов, что возглавляли эту базу, ту истину, пришлось долго. Местные: и клоны, и руководство ― в конце концов поняли, связи нет никакой. Качество мозга заложено природой. А коль для клонирования выбирались отнюдь не глупцы, а имарго ― лучшие из лучших во всех отношениях, то и результат вышел не глупым. Сглупило руководство базы и, удивившись реакции, угодило в лужу.

Алайя… Нет ― Селебрет. Алайя ― родовое имя, даже более общее, чем у нас фамилия, об этом она рассказала позже. Она исподволь убеждала, мягко, по-женски внушая, что совсем не обязательно обретать свободу через смерть. Молодые клоны не знакомые с действительностью, хотели умереть, чтобы избавиться от той жизни, что им здесь устроили.

Мы сыграли не свои роли, и одержали победу. Я был удивлен, и… Восхищен! Бесконечно восхищен Алайя Селебрет.

― Мы… Я и еще восемнадцать, избавленных от смерти, последуем за вами, куда бы не лежал ваш путь, ― группа спасенных ею клонов встретила нас у перехода на корабль. Их вожак был настроен решительно, ― и будем служить, не зная усталости, не оспаривая приказов до полного уничтожения.

― Команда полностью укомплектована и…

Рука коснулась моего предплечья. Тем же мягким ласковым голосом, каким она говорила здесь, Селебрет произнесла:

― Командир, возьми их на борт. Люди могут испортится, клоны ― никогда.

Ее неотразимая женственность заставила кивнуть. Клон коротко поклонился и исчез в переходе, за ним последовали и остальные. Моя рука коснулась ее щеки, я не смог удержаться. Отбросив в сторону зажим переводчика, я впился в губы. Такие мягкие, манящие сладкие… Сладкие? Боль ожога молнией ударила по нервам, гася сознание.

Когда я очнулся, ее рука в перчатке, размазывала моему лицу какую-то мазь. Мазь жгла, но то была приятная боль, не то что… Ее лицо тоже украшали синие пятна лекарства. Вокруг губ и на щеке. Там, где коснулись мои пальцы. Как она вытерпела это касание? Если ее боль сравнима с моей… Додумывать эту мысль не хотелось.

― Прости, ― выдавил я. ― Я не знал.

― Прости и ты меня, ― произнесла она, чуть помедлив, ― Я не хотела тебя останавливать. Я люблю тебя, но…

― Но мы слишком разные, хотя и похожи.

― Да. Наши жидкости ― несовместимы.

― И мы не можем быть вместе, ― продолжил я за нее.

― С чего ты взял? ― резко возразила она. ― Можем. Только надо… защититься.

С того дня прошло более пятидесяти лет, и все эти годы она ― моя единственная любовь. Мой первый корабль давно списан в утиль, команда сменилась. На моем флагмане выращенная мной из клонов тех первых имарго команда. Да теперь я возглавляю дипфлот. Алый камень власти сияет на моем браслете. Из тех, кто ушел со мной в тот первый полет, рядом осталась только она. Всегда рядом.

― Алайя Селебрет, ― прозвучал в рубке голос Роу ― главы сената Рейт-экуни, ― ваш статус в будущей миссии подтвержден.

Я вздохнул с облегчением, каждый раз слыша этот голос, я боюсь, что нас разлучат.

Медальон с радужным камнем члена сената Рейт-экуни, возникнув в воздухе прямо передо мной, плавно опустился на грудь.

― Куда теперь, мон дженераль? ― старое французское приветствие музыкой прозвучало в ее устах.

― Мои заслуги ― твои заслуги. Этот камень должен быть твоим.

― И не пытайся всучить его мне, ― ее резкость, такая привычная и родная нарушила торжественность. ― Назови курс.

― Идем на Вирту-2, будем разбираться с тем, что затеяли люди и кошки.

И тут она резко поднялась, шагнула ко мне, ее руки взлетели вверх, я почувствовал шелк перчаток на щеках.

― Любимый, я хочу сейчас быть ближе, но… ― губы изогнулись, моля о поцелуе. Руки соскользнули, она отвернулась и вернулась за свой пульт. Пальцы, что только что ласкали мое лицо забегали по клавиатуре.

Мы всегда рядом. Мы вместе, и ночами мы любим друг друга также как в ту первую ночь. Но мы лишены возможности коснуться губами тела любимого. Мы ― разные.

Мы ― рядом и мы ― порознь.

Прерия

Прерия

Карела сдернули с постели слова:

― Командир, местные куда-то… намылились. Шатры собирают.

― Чего вдруг? А Галька?

― Пока не видел, ― стоящий у входа в маск-палатку Артур вгляделся из-под руки ― солнце било прямо в глаза ― в далекое стойбище. ― Но здесь не оставят. Дохлющая макрель! Точно! Чего бы им ее тогда с биостанции уволакивать.

Старинные словечки и ругательства были коньком Артура. Применял он их по любому случаю и не всегда к месту.

― Аккумуляторы у флаера как? ― вчера они гнали за похитителями почти весь день. И только к вечеру засекли это стойбище. На Прерии обитали удивительно быстрые кони.

― Заряд восстановлен на семьдесят два процента.

― А маскировка?

― С этим ― хуже. Рядом родия… Ни шиша! А без него она не работает.

― Совсем плохо?

― На десять минут хватит, а дальше… Ёжкин кит! Если учую ― схаваю.

― Иди ― готовься, я через пять минут буду.

Галька, или ― официально Галианна Бор, работала на биологической станции. Изучала, как видоизменились земные растения, завезенные колонистами на Прерию пятьсот лет назад. Она была похищена эти самыми колонистами, слегка одичавшими за столь большой срок без связи с Землей. Взрыв сверхновых здорово подгадил колониям.

А вот растения… те-то совершенствовались. Когда Прерию обнаружили, здесь росли только травы. И жили насекомые, порой, довольно крупные и вредные. А сейчас елки да березки…

После вспышек сразу трех сверхновых случившихся в разгар освоения миров, связь колоний на других планетах ― аж на двадцати двух! ― с метрополией прервалась. И начала возобновляться лет двадцать назад. Везде по-разному. На Прерии ― никак. Если не считать ее проявлением регулярные Галькины похищения.

Проверив, хорошо ли застегнут пояс антиграва, Карел вышел из палатки и запрыгнул во флаер.

― Видел ее? ― спросил он у пилота.

― Везут. В первых рядах на вороном жеребчике. Полблина! Не отбить.

― Вороной ― тот же? Выжил?

― А то!

Взлетели. Теперь он и сам смог разглядеть Гальку. Та, в одном легком платьице, со связанными за спиной руками, сидела на спине вороного коня.

Сначала все шло как обычно. Прикрываясь фиолетовым облаком, они наблюдали за караваном, готовые…

Как оказалось, ни к чему они не были готовы. Фиолетовое облако превратилось во что-то жуткое. Лица всадников разом повернулись к флаеру. И вытянулись. Кони испуганно заржали, некоторые встали свечкой. Артур охнул, его пальцы заскользили по панели:

― Родий. Больше тонны. Абзац…

Всадники подняли копья и кинулись на флаер. Из бывшего облака им навстречу сверкали фиолетовые молнии. Пальцы Артура скакали по панели, а изо рта летели непонятные слова.

Конь Галки закрутился на месте и рванул вперед со всей доступной ему скоростью.

― Сбрасывай маскировку! ― крикнул Карел. ― И догоняй.

Сам он подвинулся на край сиденья и распахнул дверцу. Насколько он помнил впереди, совсем недалеко был обрыв. Мягкого падения на дно двоим антиграв не обеспечит. Надо Гальку срывать с жеребчика раньше.

Он успел в последний момент, передние копыта коня вытянулись над обрывом. Как ни старался Артур, догнать всадницу и затянуть ее во флаер не удалось. Пришлось прыгать. Удар приняли спина и ребра. Инерция поволокла его по траве и перевернула на Гальку. Она взвизгнула и начала отбиваться. У нее получалось, даже со связанными руками.

― Галин, это же я! ― воскликнул Карел.

― Вижу, ― был ответ.

Она все-таки спихнула его с себя. Повернув голову, Карел увидел край обрыва и решил молчать. В таком ее состоянии, любое слово могло вызвать непредсказуемую реакцию. И не шевелиться, только наблюдать.

Галька подошла к Артуру и повернулась к нему спиной. Подождала, пока он разрежет веревки, и забралась на заднее сиденье флаера.

Почти у самого горизонта всадники продолжали атаку гигантского спрута, который возник на месте фиолетового облака, ветер теребил его, волок по траве, но разрушить сил не хватало.

― Думаешь, стоило ее спасать? ― Артур подал руку, помогая Карелу подняться.

― Предлагаешь оставить ее им? Пробовали уже!

Гальку похищали регулярно, больше ни на кого местные не покушались. Сейчас ― в восьмой раз. И всегда с одинаковым результатом: ее приходилось спасать. То от пожара, внезапно вспыхнувшего в мокрой после дождя траве. Будто кто бензином плеснул! То от взбесившегося стада то ли буйволов, то ли бизонов, выбравших в качестве дороги стойбище, где находилась Галианна. Видно, им боженька с неба махнул ― бегите туда. Или от неконтролируемого падения транспортного средства с пассажиркой ― прошлый раз оно было телегой ― с оче-ень большой высоты. Коняшку жалко! Его-то за что?

Может, выжил? Карел наклонился над обрывом. Отсюда конь выглядел не больше мыши, но бодро скакал по песку, лягаясь и подпрыгивая. Пытался забраться обратно? Да-а-а! Кони тоже были колонистами и Препия их оберегала. А вот людей из его экипажа…

― Что теперь делать с Галькой? ― подумал Карел. Стоило бы домой, на Землю, отправить. Так не согласится. Или с обрыва столкнуть?

Может, это и было выходом? И для Карела и для местных.

А для Галианны?

― Прерия, ты как считаешь? ― крикнул Карел в лиловое небо с бледно фиолетовыми облаками.

Планета не ответила. Только вдалеке заржал конь. Не испуганно. Насмешливо заржал.

Выбор единорога

Выбор единорога

Ветер срывал пыль и песок с вершин песчаных гор. Маленькие смерчи, словно пустынные демоны танцевали над барханами. Сизая дымка повисла над горизонтом, а светило, выползающее из-за вершин далеких гор, что тонкой темной полосой тянулись по дальнему краю пустыни, окрасило ее в розовый цвет.

«Будто кровь в воздухе разбрызгали», — подумал Роман, а вслух сказал:

— Уже недалеко. К вечеру будем у пещер.

Его спутник поднял громадную голову, увенчанную единственным рогом, и с силой втянул воздух щелевидными ноздрями. Замер неподвижно, будто прислушиваясь к слышным только ему звукам. Для человека пустыня молчала, а единорогу, чье племя рождено этим миром, сказала многое.

«Нет, — услышал Роман вывод единорога. — Нам придется заночевать в старой крепости. Идет буря».

Человек, что не был уроженцем этой планеты, а пришел сюда лишь чуть больше сотни лет назад, обреченно вздохнул, но спорить не стал. Он прожил слишком долго, чтобы спорить с тем, что неоспоримо.

Когда Роман обратился к вождю племени единорогов с просьбой дать ему спутника для похода в пещеры на северном краю пустыни, тот обещал помочь, но предупредил, что выбор будет невелик.

Их оказалось восемь — готовых к квесту. Но они не знали, что путь лежит в старые пещеры и дальше в долину. Две самочки отказались сразу. Женщины племени единорогов не любили закрытых пространств. И хотя использовали их для кладок, но предпочитали вывести потомство из сумрачных проходов поскорее. Роман и не ждал, что они согласятся.

Пять самцов замерли. Показалось, что они мысленно переглянулись. Серо-коричневый и буро-зеленый шагнули вперед.

«Я иду, мое имя Самос. Готов, меня зовут Коррак»

Мысленные сообщения возникли в голове Романа почти одновременно. Он выбрал серо-коричневого и не разочаровался. Путь от базы до этого скального останца, с которого они разглядывали далекие горы занял всего три дня. Роман надеялся, что успевает. Буря в его планы не входила.

Старая крепость была создана непонятно кем. Люди не строили в пустыне, их базы располагались на берегу океана или в зеленых долинах. Единороги же выбирали для строительства жилищ горные склоны и каменные останцы вблизи скрытых источников воды. Их народ не помнил, откуда появилась эта крепость. Постройки внутри скал, которые служили стенами крепости, напоминали дома, что строили соплеменники Романа, но крепость была старой уже сто тридцать два года назад, когда Роман одним из первых шагнул на песок побережья из люка звездного корабля.

*****

Буря рождала шорохи и звуки, напоминавши голоса старейшин. Самос не мог разобрать, что говорили эти голоса, но мысли слышал отчетливо. Буря бы не помешала единорогу продолжить путь. И человек имел средства защитится от ветра в пустыне, но вместе с запахом идущей непогоды Самос учуял приказ: «Поворачивай к старой крепости и жди».

Он ждал. И пытался понять, почему его заставили ждать. Старейшины могли говорить с молодыми единорогами в любое время из любого места. Их голоса не заглушали ни расстояния, ни скалы, не мешали их услышать ни дождь, ни ветер. Почему их путь прервали?

Только под утро, когда буря уже стихала Самос узнал истинную причину задержки. Люди разбудили древнее зло, что спало в долине больше тысячи лет. В прежние времена оно погубило многих. Единороги долго искали способ изгнать его. Изгнание отняло жизни еще у десяти героев. Их имена вырублены на стене прародителей. Долина истекала ядовитыми парами еще долго. Люди выбрали ее для своего поселения — пусть. Старейшины посчитали, что древнее зло мертво. Оказалось, оно только спало.

Люди сами погубили себя, долину решено закрыть. Теперь уже навсегда. Роман будет последним кто войдет туда и первым, кто не выйдет.

*****

В путь они отправились с первыми лучами солнца. Ветер еще завывал и сметал песок с вершин барханов, но единорог счел, что им уже ничего не грозит. Роман натянул маску, защищающую от пыли, и забрался в седло.

На вершине стены единорог замер, а Роман вгляделся в затянутый пылью горизонт. Горы были рядом, но путь не будет прямым, громадный провал разорвал пустыню — его придется объезжать. Он бы остался в стороне, если бы буря не прервала их путь.

В пещеру они вошли около полудня, и единорог только тут сообщил, что старейшины не разрешают ему везти человека в долину, тому придется пройти остаток пути пешком. Роман не стал спорить. Приказы старейшин единороги исполняли беспрекословно. Человек задал лишь один вопрос:

— Когда мы отправимся назад?

И услышал в ответ:

«Я позову».

Груз сильно замедлял движение. Тащить тридцать килограмм в руках — нет уж, увольте! Крепежные ремни Роман всегда возил с собой. Сейчас они пригодились. Один чемоданчик закреплен на спине, другой на груди. Плохо, что времени на отдых не осталось. Минуты уходили, а за ними и часы. Больше десяти километров почти в темноте — не увеселительная прогулка. Он шел три часа.

Когда он наконец увидел поселок, его поразило отсутствие детей. Обычно они сновали между домами затевая бесконечные игры, особенно они любили догонялки.

— Привез? — Кенок, глава местной общины обошелся без приветствий, но это было у него в обычае. Роман часто бывал здесь, а разводить церемонии, приветствуя друга — только время терять. А оно сейчас дорого.

— Да. Все, что заказано, — ответил Роман и не удержался от вопроса: — А дети где?

— Сидят по домам, — ответил Кенок, передавая чемоданчики стоявшему рядом парню, который тут же кинулся к восточному склону. — Уж больно наша малышня любит падать. А тут… Эта гадость поднялась уже выше колена. Ходить теперь тоже опасно. От каждого движения она норовит взлететь повыше.

Кенок поправил платок, закрывающий голову от жаркого солнца и недовольно добавил:

— Ты задержался. Мы ждали тебя вчера, газ ползет во все щели, как проход не закладывай.

— Пришлось заночевать на старой базе.

— Буря?

— Она. Если бы не это… Я торопился, но с единорогом не поспоришь.

— Иди в дом Ридли, туда эта зараза еще не поднялась. Когда отдохнешь…

— Я не устал и вполне могу помочь.

— Без тебя разберемся. Специалистов-взрывников в поселке хватает. Лучше бы тебе поскорее убраться отсюда. Как бы единороги не проведали, что тут у нас творится. Хлопот не оберешься.

— Да уж… Кому угораздило расковырять ту щель?

— Если бы знать! Сандерс и Крой погибли сразу. Нам повезло, что в поселке нашлись любители надраться в стельку. Алесандра, что кинулась их вытаскивать, промучилась сутки, также как и мальчишка Беннетов, затеявший игру вблизи тех скал. Потом еще Рамир споткнулся… Но если бы не он, мы бы слишком поздно поняли в чем дело. Он успел разобраться, что это за дрянь, и пока умирал…

— Рамир был хорошим химиком, во втором чемоданчике все, что он просил.

— Первый чемоданчик закроет источник, второй — обезвредит то, что вытекло, — подвел итог разговору Кенок.

Пока Роман шел до дома Ридли, он заметил, что и кошки с собаками не вылезают на улицу. Умные зверюшки чуяли ядовитый газ, и не стремились нырнуть в смертельное озеро, что невидимое, растеклось по долине. Дому на взгорке и его обитателям пока ничего не угрожало, но два дома, стоящие у ручья, были уже покинуты обитателями. Проходя мимо Роман замедлил шаг, не стоило будоражить разлитое зло.

«Зло! —подумал он. — Не оно ли причина нежелания единорога приближаться к долине?».

Но откуда их старейшины смогли узнать о происходящем здесь. Он сам расскажет им, когда щель, из которой газ проник в долину, будет закрыта, а вытекший яд нейтрализован.

Запах мог почувствовать только вдохнувший его. Им повезло, что Рамиру хватило и времени, и опыта распознать опасность и найти способ ее устранения. А когда Кенок сообщил на главную базу, на той нашлись нужные ингредиенты, а Роман смог сразу отправится в путь.

К полуночи подготовка должна закончиться. Тогда Роман сообщит о происшествии старейшинам и спросит не было ли в этой долине и прежде необъяснимых смертей. Этот газ действует одинаково и на людей, и на единорогов, приводя к неминуемой смерти.

До полуночи оставалось меньше часа, когда Роман услышал зов Самоса. Единорог требовал, чтобы они отправились в обратный путь немедленно. Роман поднялся к скалам, где Кенок наблюдал, как устанавливаются последние заряды взрывчатки. Выход газа собирались перекрыть тремя ударами в разных точках последовательно.

— Единорог зовет меня в дорогу, — сказал Роман, — и просит не медлить.

— Что ж. Ступай. Здесь мы все сделали. Анализатор, что ты привез, позволит найти все места, куда эта дрянь затекла.

— Когда начнете взрывать?

— Минут через пять. Тянуть не будем. Ступай, — повторил Кенок, передавая ему пустые чемоданчики. — Ты услышишь первый взрыв.

— Сообщите, если что пойдет не так.

— Обязательно. Но я уверен — все получится.

Роман успел услышать и второй взрыв. Самос ждал его высунув из пещеры голову. Рог-сонар единорога ловил звуки и мысли.

«Что там происходит? — Роман ощутил любопытство единорога.

— Устраняем досадную помеху, — ответил он, закрепляя пустые чемоданчики в держателях седла.

«А где твой груз? Из долины не уходят с пустыми руками».

Единорог передавал мысли быстро, рог его чуть заметно дрожал.

— Мое дело привезти необходимое, камни пусть возят другие.

Опалы, что добывали в долине, высоко ценились на рынках Содружества.

Романа удивила осторожность, с которой двигался Самос по пещере, тот будто крался, избегая широких проходов, но нигде не задерживался. На тот путь, что отнял у человека три часа слишком, ушло чуть больше получаса. Выскочив под свет звезд, единорог громко выпустил воздух из ноздрей, словно, двигаясь по пещере, сдерживал дыхание.

«Наши старейшины приняли решение, что никто не выйдет из долины, — услышал Роман мысль спутника. — Но ты — старейшина своего племени. Ты должен жить. Я увез тебя из хороших мест и должен вернуть обратно. А в долине все умрут. Рано или поздно. Так уже было — тысячу лет назад. Тогда пришельцы впервые выпустили Зло».

Единорог передавал мысли, не давая себя прервать, он будто старался оправдать жестокое решение.

«Старейшины не ведали о Зле, пока подобные тебе не показали ему путь в долину. Пришельцы погибли. В этих пещерах погибли все наши дети и большинство их матерей. И наши старейшины. Уцелел один. Случайно.

«Так вот почему их женщины не любят пещер», — догадался Роман и спросил:

— Эта крепость в пустыне осталась от тех пришельцев?

«Да».

— Почему вы раньше не рассказали нам об этом, мы бы могли…

«Таково было решение большинства. Мы не предполагали, что вы сумеете разбудить древнее Зло. Все считали его мертвым».

— Мы разбудили его случайно. И я вез сюда то, что нужно было для его обуздания. Такое зло не умирает. Нужно просто не дать ему выйти на поверхность. Сейчас в долине будут следить за этим. Знай мы об источнике яда прежде…

«Так решили старейшины, — повторил Самос, перебивая. — Никто не будет спорить с их решением».

— Но ты поспорил, забрав меня из долины, — проговорил Роман и подумал: «Я выбрал правильного единорога».

Самос прыгая по камням устремился вниз и понесся в ночь через пустыню. Только тогда Роман услышал ответ единорога:

«Это мой выбор».

Есть контакт — нет контакта

Есть контакт — нет контакта

Это произошло в тот день, когда воин по имени Кы сломал сразу оба копья. Как это вышло никто не видел. Услышали только горестный стон. Соплеменники наградили Кы возмущенными воплями, а члены научной экспедиции — смехом. Уж больно потешное выражение появилось на лице воина.

Планету назвали Элефантия. Да и как иначе, если первым, кого здесь увидели, оказался этот самый элефант. Или по-русски говоря — слон. Название Слоновия все посчитали неблагозвучным. Так же, как и Д'Ардаррота, предложенное одним из керров.

Экипаж корабля «Расул Гамзатов», а это больше сотни разумных, единогласно проголосовал за Элефантию. Когда же совсем рядом со слоном обнаружили человекоподобных, исследователей охватил восторг. Есть контакт!

Стивену Маркову было не до смеха, он только взглянул на опечаленную физиономию Кы и вернулся к слону, пасшемуся на краю небольшой рощицы. Тому самому, что был замечен первым. Имерра, зоолог керров, повернулась на звук шагов и спросила:

— Принес?

Он передал ей измеритель параметров тела, из-за которого возвращался в лагерь. Коллега забыла его в палатке. Жили в шаттлах и носили защитные костюмы члены экспедиции только первые два дня. Анализы показали, что здесь совершенно нет вирусов и микробов. Биологам — первая загадка. Над ней они и бились до сих пор. Всякие стафилококки и амаргеи, что были у землян и керров, наружу не лезли, а если и вылезали, гибли самое большее через два часа.

Сам Стивен вернулся к изучению принесенного слоном зверька. Медлить с этим не стоило, кто знает на что способны местные зверюшки. Хоть и мелкие, но… На этот раз подарком слона была рептилия, нечто вроде крупной земной ящерицы. Посаженая в клетку, она с любопытством разглядывала Стивена. Слон каждый день притаскивал в хоботе что-то новенькое. Одаривал он не только зоологов, не обижал и ботаников.

Стивен чуть не рассмеялся, вспоминая как на стол перед Имеррой было выпущено первое подношение — живая мышь. Или что-то сильно на нее похожее. По крайней мере, такое же юркое. Они даже не успели ее изучить. Это случилось на пятый день.

То утро было очень жарким. Он отер пот со лба и взглянул на диск местного светила, зависший почти в зените. Имерра, склонившись над проекционной сферой, рассматривала изображения слонов и рдаров.

— Ты прав, — сказала она, — та особь, которая бродит вокруг палаток — самец, и она идентична вашему саванному слону, только слегка крупнее.

«Слегка! — мысленно усмехнулся Стивен. — Всего лишь на метр выше и на два метра длиннее. А вот бивни мелковаты».

Но вслух ничего не сказал. На других земных слонов особь походила меньше, а рдар сгодился бы ей в качестве детеныша. Те больше двух метров не вырастали.

Слон же медленно подошел и сбросил на сферу то, что держал в хоботе.

Обалдевшая от неожиданного падения мышь скатилась на стол и замерла кверху лапками, изображая труп.

Имарра завизжала, переполошив всех: и местных, и гостей.

Когда бот-разведчик, отправленный к планетной системе у гаммы Лиры, передал, что одна из восьми планет находится в Поясе Жизни и земляне, и керры пришли в возбуждение. Обе расы перестали надеяться, что обнаружат третью.

Земляне нашли керров, вернее, керры случайно наткнулись на одну из колоний землян, чуть больше сотни лет назад. Не обошлось без восторгов и опасений с обеих сторон. К счастью, оказалось жителям Земли и Керраты делить нечего. Почти неразличимые внешне расы имели совершенно разный метаболизм и абсолютно несовпадающие материальные ценности. А вот что касается духовных, тут нашлось много общего.

Оказывается, мыши тоже были общим страхом для женщин и бедствием для мужчин. Тем полагалось спасать слабый пол от этих страшных зверей. Стивен попытался выполнить свою миссию. Но зверек, напуганный визгом, шустро соскочил со стола и был таков. Слон невозмутимо наблюдал происходящее. Он мышей не боялся. Хвост грызуна остался у Стивена в пальцах, при этом извивался как пиявка. Да-уж! Несмотря на внешнюю похожесть на обе обитаемые планеты, Элефантия от них отличалась сильно.

Бот-разведчик приблизился к вожделенной планете и передал изображение зеленых равнин и лесов, рек и океанов, горных хребтов и болот. В правильности решения о подготовке экспедиции для поиска новых братьев никто не усомнился.

Затягивать его выполнение не хотелось никому. Посадочные шаттлы опустились к поверхности планеты всего через полгода. Первый лагерь решили разбить на берегу большой реки, где она вытекала из леса и по обширной равнине устремлялась к океану.

Слона заметили сразу, лишь только осела пыль, поднятая шаттлами, а чуть позже обнаружили под деревьями хижины. Зверь, скорее всего, жил неподалеку. Каждый день его видели рядом с поселком. Хомо на него внимания не обращали. Видно, у местных это в обычае.

— Как думаешь, почему он крутится вокруг лагеря? — спросил Стивен.

Имерра навела на слона измеритель и заносила в голотаблицу параметры гигантского тела. Она повторяла эти измерения каждый день, но пока размеры не менялись.

— Любопытство, — почти не задумываясь, ответила она. — Все звери любопытны.

— Но почему не проявляют любопытства хомо?

На вопрос Стивена дернула плечом, что означало — не наше дело. С теми пусть контактёры занимаются.

И они занимались. Как только обнаружили примитивные хижины, а в них ― обитателей. Но воз и ныне там. Научить местных удалось только трем словам: делать, кушать и небо. Сами хомо использовали едва ли больше трех десятков коротких слов и звуков, и значение их менялось чуть ли не каждый день. Лингвисты никак не могли понять, как и почему. Хомо не были расположены к общению и объяснениям.

Зато слон, бродивший вокруг поселка и лагеря, быстро понял нужды гостей и взялся доставлять зоологам разных мелких зверьков. После той мыши было много чего интересного. А ботаникам он приносил съедобные растения. Или подбрасывал? Мол, угощайтесь! А два дня назад стал планетологам камни таскать. На земле слоны считаются одними из самых умных животных и легко обучаются. Стивен предполагал, что здешние — такие же.

После двух недель радиальных полетов обнаружились и другие слоны, и новые поселки номо. И тех, и других ― больше десятка. Но и там контактом не пахло.

Кы отпросил остатки копий в сторону и возмущенно завопил. Соплеменники ответили ревом и визгом. И почти сразу вопёж оборвал короткий гул. Сильный порыв ветра сдвинул клетку с ящерицей и чуть не вырвал из рук Имерры измеритель.

Местные женщины, взвизгивая, кинулись к хижинам, за ними двинулись и мужчины. Все кроме воинов. Те встали один за другим и пошли по кругу в сложном танце.

Воинами эту группу назвали из-за острых палок, которые они таскали с собой. Но пока никто не видел, как эти воины кого-то убили. Питались местные растительной пищей. Изредка ели мелких зверьков и птиц, для ловли которых ставили силки. С соседями не дрались. Контактёры решили, что эти палки не копья, а некий ритуальный жезл. Шли в ход они только в танцах.

Чен Джексон, начальник охраны экспедиции, выскочил из палатки, едва услышал панические вопли. Сейчас он вгляделся в движения воинов и удивленно сказал:

— А теперь мне эта пляска тренировки наших каратистов напоминает. Никогда такого танца прежде не было.

— У нас тоже есть старинные боевые искусства, — усмехнулся глава экспедиции Вар Каррот, — но ни в одном не используется столь острое оружие.

Копья действительно были необыкновенно острыми. И прочными. До сегодняшнего дня никто не видел их сломанными.

— Слушайте! — воскликнула психолог Чандра Ксилинских. — Что это?

Прислушавшись, все услышали странный рокот, идущий с востока.

Кы, оставшийся без оружия и, видимо, поэтому не принимавший участие в танце, бухнулся на колени и поднял к небу руки с зажатыми в них обломками.

— Он что — просит новые копья? — удивился Вар.

— Чушь! — воскликнул Чен. — Пять минут назад он отбросил обломки в сторону, как никому не нужные деревяшки.

— На его месте, я бы просил об этом не небо, а столяра. Или кто там у них умеет с деревом работать, — усмехнулся врач.

Все кантактёры возбужденно зашумели, а один из социологов воскликнул:

— Но у них нет таких умельцев!

— У них вообще нет специалистов, — сказал психолог по работе с коллективами. — Они только танцуют, добывают и готовят еду и…

— Ее едят и спят, — рассмеялась Чанлра.

— Тихо! — поднял руку Вар, — Слышите, что он говорит?

Все замолкли и в этой тишине стали слышны повторяемые как молитва два слова:

— Небо дать, небо дать, небо дать.

Охотник творил молитву на чужом языке? Почему?

— Стивен, — толкнула его в бок Имерра, — посмотри на слона. Сейчас что-то будет.

Резко обернулся. Слон подошел ближе и объедал листья с тонкой длинной ветки. Он так согнул ее, пытаясь дотянуться до самых нежных листочков, что та не выдержала и обломилась. Все воины прервали танец и кинулись к ней. В один момент мелкие веточки и листья были ободраны, даже кору воины зубами поскусывали.

— Вот сейчас и столяр подойдет, — рассмеялся Чен.

Но столяр не подошел, трое воинов подхватили длинную ветку и понесли ее к почти плоскому камню, лежащему на краю селения. Они шли торжественным шагом, будто выполняя особо почетную миссию. Но то ли кто-то из них споткнулся, то ли это входило в ритуал, ветка ударилась о край камня и раскололась пополам. Да так удачно ударилась, что оба скола получились острыми. Вышло почти готовое копье. Случайно? Воины отошли от камня и упали на колени.

— Небо дать! Небо дать! Небо дать! — теперь уже четыре голоса требовали чего-то от неба.

Два камня, небрежно валявшиеся рядом с плоским, поднялись в воздух и прошлись по палке, как ножом срезая оставшиеся сучки.

Сами! Ничьи руки их не держали.

Все завороженно смотрели как две палки постепенно превращаются в деревянные копья. Камни скользили вдоль них, иногда с противным скрежетом ударяясь о плиту, а рефреном этого действа звучали слова, что скандировали теперь уже все воины.

— Небо дать! Небо дать! Небо дать…

Стивен поймал себя на том, что его губы сами собой шепчут: «Небо дать!» — и резко отвернулся. Слон, тоже будто завороженный происходящим, перестал есть и смотрел на людей. А дальний рокот становился все громче.

Прошло не больше десяти минут и камни с глухим стуком упали на землю.

— Небо дать! — повторил Кы.

С неба на палки полилась какая-то жидкость, над ними показался дымок, едкий запах заставил людей закашляться, а керры зажали носы.

— Откуда взялась кислота?! — потрясенно проговорил химик.

Жидкость и дымок исчезли. Запах развеялся. Кы с радостным воплем поднял вверх два копья и занял свое место в круге танцующих. Женщины, обычно следившие за танцем, не появлялись. Рокот теперь напоминал рычание далекой грозы.

— Не нравится мне этот звук, — пробормотал Чен. — Слетаю-ка я…

Он бегом кинулся к флаеру.

— Всем укрыться в шаттлах, — приказал Вар Каррот.

Стивен помог Имарре упаковать проектор, свернул палатку, подхватил тяжелую сумку и замер. Из клетки на него смотрели печальные глаза ящерицы. Быстрым движением сбросил защелку. Шустрая рептилия мгновенно скрылась в траве.

Не прошло и двадцати минут, как Чен вернулся. Шаттлы были готовы к взлету.

— Сюда движется громадная стая каких-то зверей. Хищники, ростом — около метра. Валят валом, как саранча. А какие у них зубы и когти… Река их не остановит, я видел, как они переплыли протоку. Они будут здесь через два часа. Надо уходить.

— А местные? — спросила Чандра, стоящая в дверях шаттла.

— У нас только парализаторы. А тут даже лазерная пушка не спасет. Их многие сотни.

— У меня есть ружье, — сказал Стивен. У него действительно было ружье. Для усыпления крупных животных. — И я попадаю в цель с трехсот метров.

— А у меня — капсулы с отпугивающим газом! — воскликнул врач.

— Я не могу приказать тебе… — проговорил Вар Каррот задумчиво. — Всех местных нам не увезти, здесь рядом почти двадцать поселков… Я…

— Поднимайте шаттлы, — сказал Стивен. — Я… Чен, подбросишь меня до скалы.

Каменный останец поднимался над равниной километрах в пяти от поселка. Всего метров сто в высоту, но как форпост линии обороны подходил отлично. Самое главное, он перекрывал дорогу ко всем поселкам. Местные тоже это понимали. Воины всех племен двигались туда же. А сзади шли слоны.

Стивен пересчитал патроны. Двадцать. Маловато. Но врач сказал, что если экономно расходовать, то должно хватить на десять квадратных километров. И ветер подходящий.

Звери нахлынули как вода в половодье, затопили равнину своими телами и наткнулись на облака газа, копья и бивни.

Патроны быстро кончились, но внизу освободились копья.

— Вы прочь! — проговорил вождь и чуть запнулся. — Смерть дать вы.

Никогда еще речь местных не была такой длинной и ясной. Вар Каррот склонил голову. Возражать не было сил. И права. Люди и керры не знали, но может, и правда, этих зверей призвало их появление. Оспаривать решение вождя... Нет! Он не будет. Контакта не получилось. Но в будущем…

На равнине под скалой умирал слон. Имарра ничего не могла сделать. Она не ветеринар. Хобот слона касался, тела человека. Но тому уже не помочь. Стивен умер до возвращения шаттлов. Сто шесть воинов тоже никогда больше не станцуют свой танец.

— Вот! Всё, что осталось! — врач вывалил на землю перед Имаррой восстанавливающие капсулы.

Она быстро затолкала их одну за другой в пасть зверя. Он не сопротивлялся.

— Прочь! — крикнул вождь, наставив на них копья.

Последний шаттл поднялся в воздух. А слон провожал его взглядом.

Контакт? Улетающие хотели контакта. Он тоже ― хотел…

Что ж, когда-нибудь он будет.

Ради Стивена.

Путь наверх

Путь наверх

Эд оглянулся и шевельнул пальцами. Дверь послушно открылась. Времени было на два вздоха, но Эд успел. Задраив люк, пилот транспорта «Путь надежды» рухнул в кресло скутера. Кораблик вздрогнул и заскользил по стартовой аппарели. Бегство не заметили.

Включив экраны, Эд наблюдал, как удаляется, уменьшаясь, огромный транспорт, отнявший десять лет его жизни. Закончились бесконечные придирки крысы — Ларка, не будет больше навязчивой заботы мадам Ли, и от шуток Кона и Эри — этих, якобы, друзей, он наконец-то избавился. И приставаний Аби тоже не будет. Девушка решила, что никуда Эд от нее не денется. Обломилось всем. Игрушка смылась.

Если бы двенадцать лет назад, когда «Путь надежды» еще стоял на стапелях, а эфир был заполнен призывами лететь к Левирану, Эд мог знать, во что это выльется, зарекся бы подавать заявку. И друзьям бы отсоветовал.

Корабль был не готов к полету. Экипаж – подобран плохо. А крысы, которые должны были обслуживать людей в полете, подняли бунт вскоре после старта. В результате всех смутьянов загнали в баки и утопили. Правда, воду пришлось сильно экономить. Было ее в достатке только на верхних палубах. Но неделю назад паек урезали и там. Хорошо, подвернулась эта планетка. Гравитар высосал два озера, и теперь воды хватит всем. Но без Эда. Он решил воспользоваться последней возможностью и остаться в цивилизованном мире. Скутер позволит ему перелететь на Виарну. А оттуда домой! Будет снова летать по привычным трассам. В ледяном стазисе видел он эти «новые миры»!

Путь вниз занял меньше двадцати минут. Еще бы! Такому опытному пилоту незачем болтаться на орбите, высчитывая траекторию спуска. Теперь бы добыть марк. Впрочем, особых хлопот не будет. Этот новейший источник энергии легко получить из обычного песка.

Он заметил ее, едва покинул скутер. Девушка, такая красивая, что его сердце пропустило пару ударов, стояла на скале и ласково смотрела на Эда.

— Ты сильный! Маре нравится, — Эд понял мысль без труда. На родной Эвире мысле-речью владели даже самые отсталые. Красавица нежно взяла его за руку и повлекла за собой. Она пела ему! Он не понимал слов, но мелодия пленяла, лишая способности и желания сопротивляться. Мысли девушки молили о любви и о помощи. Ведь он такой сильный, такой умелый. У него все получается.

Мара привела Эда в свой дом. Мужчины с уважением поглядывали на его мощную фигуру, а женщины бросали завистливые взгляды. Здесь всего было в достатке. Только жили они в глубине пещер из-за пепла вулканов и серных испарений.

И воды было очень мало. Ближайшие чистые водоемы таинственно исчезли, вода осталась только в глубоком колодце, вырытом предками. Среди мужчин не нашлось достойных наследников. Вращать гигантский ворот мог только Эд. Его молило помочь все племя. И красавица Мара.

Транспорт «Путь надежды» все-таки совершил посадку на Левиран. Очень жесткую посадку — на корабле не было опытного пилота. Выжили немногие. Но Эд об этом никогда не узнал. Редкими ночами, когда небо не закрывали тучи и дым вулканов, Эд выбирался на поверхность и смотрел на звезды. Они призывно мигали и манили к себе. И он искал взглядом ущелье, где лежал под камнями его скутер. Он сам завалил его под песню Мары. А по дороге к ущелью на берегу реки лежали кучи вполне подходящего песка. Загружай в синтезатор и…

Мысли о бегстве роились в голове, но появлялась Мара. Всегда вовремя. Ласковые руки обвивали шею, в уши вливалась колдовская мелодия, и, зачарованный, он спускался назад в пещеры, чтобы день за днем вращать ворот. И мечтать о пути наверх.

Я знаю, ты...

Я знаю, ты…

― Пи-пу-дубл, пиу-ти, ту-у, ти-тью-тью, пи-пи-ту-у-у, пси-тью-у-ук…

― Донни-тек, донни-тек, донни-донни, тек, тек, тек…

― Ур-р-р… Бряк!

Ритм нарушился, музыка работающих механизмов оборвалась натужным рычанием двигателя и звуком удара. Голем едва успел откатится в сторону от рухнувшего кузова.

Только саксофон играл будто ничего не случилось.

― У-и-ди, пью-у-у, ир-рьям, пья-у-им-м…

Брам грязно выругался. Он затратил на обучение помощника слишком много сил и денег, чтобы его потерять из-за оборванного троса. По правде, он совсем не хотел терять никого из помощников.

― Проклятый Латинос! ― заорал он. ― Санди! Ты опять не закрепил стропы?!

― Ильюи-так-к, та, ильюи, та-а-у, пау-ак! ― музыка оборвалась недовольным аккордом.

― Жмотиться не надо хозяин! ― в голосе второго наемного работника свалки звучала издевка. ― Я сколько раз тебе говорил, что стропы надо заменить.

― Я дал Янсену двадцать монет, ― Брам сбавил тон, но уступать не собирался.

― Ти-у-у! ― подпел своему саксофону Санди по прозвищу Латинос. Вообще-то он считал себя мулатом, но в испанской крови своего отца сильно сомневался. Проще говоря, своего отца он не знал совсем. От матери он унаследовал темную кожу, губы негроидной расы и тонкую кость. ― Твои монеты ушли вместе с Янсеном неделю назад.

― Я кинул второй трос, ― сказал Голем, поднимаясь и отряхивая от пыли замызганные донельзя штаны. Когда-то они звались джинсами, но время и работа превратило их в грязную протертую тряпку, едва скрывавшую мускулистые ноги хозяина. ― Эта штука больно тяжелая. Не ругай Санди.

― Работнички! ― фыркнул Брам и удалился в старый шаттл, который служил ему конторой. Там он принимал решения о дальнейшей судьбе попавшего на его свалку хлама.

Голем подмигнул Санди и потирая ушибленный бок полез на лежащий на боку бывший грузовик. Заказчик хотел превратить его в бассейн на колесах, но кузов вышел слишком громоздким. Перевешивал все остальное.

Голема на самом деле звали Гел Керби, но и Санди, и Брам не верили, что так его назвали при рождении. Да и назвать рождением его появление на свет было сложно. Продукт одной из многочисленных лабораторий по производству идеальных солдат, Гоблин вымахал больше двух метров, обладал мускулатурой тяжелоатлета и гибкостью гимнаста. Отбор генетического материала сделал его блондином с абсолютно черной кожей и одарил внешностью древнего викинга. У него даже борода росла, но Голем ее не любил, сбривал. Тридцать лет назад производство солдат попало под запрет, а жители полигонов и закрытых центров подготовки разбрелись по свету, ища себе место в жизни.

На свалке Брама Голем его нашел. Здесь можно было наткнуться на любую технику от простейшей кофемолки до навороченного спутника. А бывший солдат считал себя тоже никому не нужной техникой. Но здесь у него появилась мечта. Он желал стать владельцем шикарного старинного автомобиля. Даже договорился с Брамом, что работает, пока такой автомобиль не обретет. Но то, что попадало сюда никак не тянуло на настоящий автомобиль, а уж о шикарности и говорить было нечего. Самый шикарный объект ― старый русский шаттл со странным именем Бу ан ― ночью служил жильем Голему и Санди, а днем принимал посетителей.

Когда умерла мать, единственным наследством Санди стал дедовский саксофон, играть на нем мальчишка научился прежде чем говорить, только вот отсутствие настоящего музыкального образования лишало его права выступать. Зачем-то последняя воля матери направила его сюда. Он не спорил, играть на свалке ему никто не запрещал. Что он и делал уже десять лет. Только вот со временем для игры была проблема. И большая.

― Эй, Латинос. А что с клумбой миссис Гленварден? ― проревело из шаттла. ― Завтра она приедет за заказом.

― Готово, ― отозвался Санди со вздохом отводя ото рта мундштук. Поиграть больше не выйдет. ― Только землю загрузить. Но она вроде хотела сама…

― Вроде или хотела? Бездельник, когда я тебя научу порядку? Глаза б мои на тебя не смотрели…

Глаза и не смотрели, Санди старался не попадать в объективы камер шаттла. Но вздохнул и, пристроив саксофон на спине, потащился к старому бьюику ярко синего цвета, на который пал выбор миссис Гленварден. Повозится пришлось, но теперь в нем можно было разместить минисадик, как и хотела заказчица. Санди был уверен, что все сделал правильно, но проверить надо. А то вдруг, как тот грузовик, перевернется, или земли не хватит. Три мешка припасено, но нужно четвертый на случай ближе приволочь. После вспомнилось, что надо бы покрасить бывший двухместный геликоптер, в котором мистер Бак хотел сделать домик для внуков. А потом пришлось переделать еще кучу разных дел.

― Пиу-а пья-у-у, а-па-у-а, пья-у-у-у, пи-пью-и-и, ― пел саксофон.

Мистер Брам убрался домой, а Санди и Голем сидели на крыше шаттла и смотрели на небо. Деревья и дома не загораживали обзора, их просто не было, а крыша кабины вздымалась не недоступную для прочего мусора высоту. Небо было прекрасно. Сияли звезды, мелкой россыпью искрились галактики, подмигивали серебристыми и золотыми огоньками спутники и орбитальные станции, даже аэробус с его красными и зелеными огнями можно было углядеть. Хотя аэробусы в этих местах редкие гости, слишком жарко, для крупных поселений, в которые стоит этот аэробус отправлять. Юг Техаса давно стал неудобным для жизни.

Внезапно одна звезда сорвалась с места и устремилась к горизонту.

― Звезда падает! ― воскликнул Санди. ― Загадывай желание. Быстро!

― Ну загадал, ― буркнул Голем. ― Только все это бесполезно. Не звезда это вовсе. Просто спутник свалился.

― Пик-пью, ик, пьи-у-ю пару-и, пьи, и-ик, ― выругался саксофон.

― Пусть будет звезда, ― шепнул Санди, не сводя глаз с небесной дороги Млечного Пути. Как ему хотелось уйти по ней далеко-далеко. Туда, где не будет свалки. И Брама с его вечными придирками. Туда, где он сможет играть на саксофоне не только для себя. И куда он сможет забрать Голема.

На следующий день случилось два события. Утром мистер Брам выгрузил из машины кроме коробок с едой мальчишку лет двадцати не больше и заявил, что тот будет работать с программным обеспечением вместо Янсена. Санди и Голем лишь плечами пожали. Работа с этим самым программным обеспечением часто сводилась только к его обнулению и удалению, с этим они и сами отлично справлялись. Редкий заказчик хотел, чтобы приобретенная на свалке самоделка еще и что-то сама делала. Самая сложная программа была установлена на Железного Дровосека, сделанного из устаревшего робота-слуги, чтобы гонять топором птиц с клубничных грядок. Но хозяину виднее.

Теперь к обычным звукам на свалке добавились щелчки переключения функций и свист голограмм, что раскрывались и схлопывались над планшетом Киндера. Парень сам себя так обозвал, Санди с Големом переглянулись и запрятали улыбки подальше.

Второе событие ― завоз новой техники ― случилось сразу после обеда. Хотя новой она была только для их свалки. В кучах добавилось семнадцать кухонных агрегатов разного назначения, три газонокосилки с выбитым блоком полива, шесть летательных аппаратов разной степени раздробленности и восемь покореженных автомобилей.

― Па-па-ра-у, па-па-ра, пи-пи-пу-у-а, па-па-пру-а-уа-а, па-пью-ур-рьи-у-у, ― приветствовал саксофон пополнение.

А Голем замер перед одной из машин.

― Это же студебекер, ― прошептал он благоговейно. ― «Диктатор» ― тысяча девятьсот тридцать седьмого года выпуска… Я о такой и мечтать не смел.

В каком сарае простоял этот раритет почти двести лет и почему отправился на свалку сказать никто не мог. Но Голем нашел Свою Машину. Именно так с большой буквы. Пусть у студебекера отсутствовали колеса, передок был сильно помят, а багажник не закрывался.

Звезда оказалась настоящей.

― Па-ре-и-и, па-ри-ик, пари-ик, па-пи-у-у, па-а-рьи-ик, пе-пе-пьи, па-ра-пье-и, пара, пье-и-и, пек, пе-ик, ― спел саксофон радуясь за друга.

― Классно играешь, ― заметил Киндер, ― тебе бы со сцены публику развлекать, а не железки ворочать. Кучу монет отгреб бы.

― Образование не позволяет, ― буркнул Санди. Играть расхотелось. Он на эту звезду тоже загадал. Да, видно, два желания зараз не исполняются.

― Да брось ты! Какое образование. В джаз-банды берут любого, кто умеет ритм словить правильно и с фантазией дружит. У тебя музыка фантазерская. Труба будто словами разговаривает.

― Не труба ― саксофон, ― поправил Санди. ― А насчет любого ― ерунда это. Я узнавал.

― Ага! Небось в симфонический оркестр нацелился. Туда и правда без консерватории не возьмут. Но… Слушай! Хочешь, я тебе прямо сейчас с десяток мест найду. Парни, что разбираются, тебя с руками и ногами отхватят. Ты им только сыграй.

Пальцы Киндера пробежались по планшету и над ним со свистом развернулись голограммы. Их было больше десяти.

Через месяц Санди, пройдя конкурсный отбор, был принят в «Скачущие звезды», джаз-банду гастролирующую по Европе. Он уходил со свалки сразу после обеда, чтобы успеть на поезд в Денвер, там он сядет на аэробус, летящий в Париж. Санди выбрал этот город, чтобы Голем смог увидеть огни, когда самолет полетит над свалкой.

― Возвращайся, сынок, если туго придется, ― проговорил Брам выволакивая на лицо улыбку. ― Здесь тебе будут рады.

― Спасибо, ― буркнул Сэнди. ― За все.

Их руки встретились в рукопожатии, встретились впервые за десять лет.

― Я знаю, что ты приедешь ко мне, если оживешь, ― Сэнди погладил крыло студебекера. ― А ты оживешь. В таких-то руках…

Он обнял Голема, но сказать ничего не смог, только стиснул так сильно как сумел. Бывший же солдат обнял его очень осторожно.

― Я знаю, что ты придешь, если не испортишься, ―проговорил он, когда долговязая фигура Санди скрылась в пылевом облаке, поднятом автобусом, что затормозил, подбирая пассажира.

― Я знаю, что ты вернешься, если… ― Брам не договорил, махнул рукой и ушел в шаттл. Там он вытащил из стола старую поблекшую фотографию, на которой смеющаяся женщина с коричневой кожей подбрасывала вверх мелкого долговязого пацанёнка. И долго смотрел на нее невидящим взглядом.

Если бы Санди мог заглянуть ему через плечо, он узнал бы в этой женщине свою мать.

О приказе и дружбе

О приказе и дружбе

Этот рейс не нравился Мэлу с самого начала. Все было подозрительным. И ночная загрузка, при которой присутствовали только суперкарго и капитан — остальная команда была отослана со словами: «Проваливайте куда подальше. И чтоб у корабля до рассвета не появлялись». И маршрут — в запечатанном конверте с приказом: «Вскрыть после завершения первого прыжка — к Эпсилон Эридана». И пожелание оставить в зоохранилище всех живых и полуживых личных любимцев. Даже своих птичек капитан не пожалел. А уж как с ними носился. Из летающих на корабле сейчас только дроздроиды. Но обслуга почти вся на месте. Почти.

В этом рейсе Мэл — простой стюард, а стюарда вся эта заморочка волновать не должна. Его должность — подай, принеси, убери. Занимайся своим делом и молчи в тряпочку. Не тронули его хозяйство и ладно. Черепашки и крысы на месте. Как и котики команды. А то, что слизней оставили на базе, казалось невеликой потерей. Поначалу…

Мэл, хромая, шел по коридору, пристально рассматривая пол, стены и двери — на черепашек он не полагался. Больно мелкие. Обычно сопатки — слизни-чистильщики — в коридорах по площади работают, а крысеботы остатки подчищают. И хлопот никаких. Но сопаток нет, и если пассажирам что не понравится, будет виноват он. Не проследил. Мэл неодобрительно покосился на влажную тряпку в руке, с детства он этим инструментом не пользовался.

Плохо, что о длительности полета никому поначалу ничего не сообщили. Биотряпок оказалось мало. Он уже перешел на ветошь. А обычная ткань… Эх! Будь он в прежней должности… Проклятая нога! Не вовремя этот перелом. Сидел бы сейчас в своем кресле первого пилота.

То, что предпочтения пассажиров — великая тайна, вообще ни в какие Черные дыры не лезет. Ему же пищевые автоматы в каждой каюте загружать. Семь человек команды — невелика работа. Обычно. А здесь еще десять нахлебников. И лишний раз к ним не войди. Мэл вздохнул: загрузка автоматов питания в каютах пассажиров превратилась в задачу со многими неизвестными. Почище удержания корабля на курсе при пересечении под углом метеоритного потока. Хорошо хоть мебель в пассажирских каютах самоочищающаяся. Капитан, к счастью, денег не пожалел. Одной заботой меньше. Только программу ввести надо поточнее, а то с этой новомодной полуживой мебелью хлопот не оберешься. А на нем и так весь корабельный зоокиберпарк. А то, что в сокращенном размере — даже хуже. Некоторым два раза на дню настройки надо менять. Радует, что психодиагносты не по его части, только если лапки помыть. Кошки эти сами по себе бегают. И слава космоангелам!

Одно утешало — деньги обещаны хорошие, все получат немало. Но… слишком много неприятных «но» в голове крутится.

И планетологи эти — наниматели-пассажиры — уж больно странные типы. Туда, где они оборудование разместили, даже роботов обслуги не всех можно запускать. Отобрали восемь крысеботов и трех дрозддроидов. Черепашкам в доступе отказано. И время на уборку на всё про всё — час: с восьми до девяти утра. Вот и обходись, как хочешь. А много ли крыса уберет?

Боль в плохо заживающем переломе превратила его в брюзгу. И на что, собственно, жалуется? Семь лет назад только бы обрадовался, что пассажиров всего десять.

Мэл оглянулся. И невольно сжался. По коридору шел один из этих — странных. Стюард лихорадочно начал протирать и без того блестящую створку двери. Явились на его голову! Когда б ни они, не пришлось бы ему тряпку в руки брать. Мог лишний месяц в отпуске погулять. Но капитан не захотел, чтобы на корабле чужак хозяйничал. Для пассажиров стюард нужен. Только вот не чувствовал Мэл себя этим самым стюардом. Отвык. И громадные слизняки-сопатки все быстро чистили. Командуй ими из каюты, ручки джойстика крути, кнопки нажимай — и все дела.

Да. Черепашки оказались плохой заменой слизням. Мэл заметил пятно на полу и, проводив взглядом пассажира, наклонился, разглядывая темную отметину. Так же, как и крысы. Эти пятна — их задача. Вздохнув, стюард мазнул тряпкой — свежее, отмылось легко. С вентиляцией крысы справляются, и то хорошо. Не хватало еще дипломированному пилоту по трубам с тряпкой ползать.

Осмотр подходил к концу. Можно до обеда успеть с врачом пяток партий в Нарда-мад сыграть. Осталось всего два коридора…

*****

Заметив шкурку апельсина, Мэл наклонился, но крысебот, шмыгнув под ногами, слизнул и проглотил добычу. Стюарт порадовался быстроте реакции своего персонала, но крыса замерла и, резко развернувшись, рванула по коридору. И совсем не в сторону блока утилизации. Заинтригованный Мэл поспешил следом. С трудом догнав крысебота, он попытался ухватить того за жесткий хвост. Если уж и ловить этих механических зверушек, то только за него. Другие части тела выделяют моющие средства, и хвататься за них не рекомендуется.

Хвост изогнулся и вывернулся из пальцев. Крыса — судя по окраске ярлычка под хвостом — из обслуги пассажирских кают, целеустремленно двигалась к выходу. Зачем?

Мэл помянул космических чертей и запустил в шустрого зверька тряпкой. Бросок вышел удачным. Крысебот запутался в мокрой материи, упал и не сразу смог подняться. Стюард тут же пожалел о своей меткости. Ломать ни в чем не повинное существо ему не хотелось. Не виноват робот обслуги в том, что эти наглые пришельцы вытворяют.

— Извини, друг. Я тебе лапку выправлю, — проговорил Мэл и со всей возможной скоростью двинулся за хромающим роботом. Схватив по пути со стены один из джойстиков управления, стюард выбрал нужную программу. Заминка и собственная больная нога привели к тому, что он опоздал. Дверь тамбура едва не закрылась перед его носом. Плохо то, что атмосфера Сони не предполагала шлюзования. Наружная створка открылась сразу, как только беглец дал ей команду. Мэл поднажал. Из корабля они с крысеботом выскочили почти одновременно. Но это ничего не дало.

О приказе и дружбе

Хромая, крыса запрыгала по трапу и нырнула в красноватую траву. Стюард безуспешно давил на кнопки. Крысебот не реагировал. Мэл выругался, но теперь более смачно, помянув не только космических чертей, но и перечислив всех их родственников до пятого колена.

Второго упущенного уборщика ему не простят. Придется компенсацию в общий котел вносить. Почему они бегут? Трава, мелкие кустики да камень. В округе ни металлов, годных им в пищу, ни азотнокислых соединений, которые притягивают этих тварюшек как магнит. Однако уже пятый робот обслуги слинял. Первые три исчезли, едва корабль сел на грунт. Вчера сбежал четвертый, посланный на очистку трапа. А теперь вот этот.

Интересно, что такого манящего есть на этой планете? Данные о ней в справочнике отсутствовали. Это Мэл проверил сразу, как только узнал конечный пункт маршрута. Вся информация — номер из кучи цифр и древних букв. Из любопытства проверил и по привычке — должен же пилот знать, куда он ведет корабль. А обнаружив, что на планете до них никто не бывал, решил, что именно поэтому планетологи сюда и летят. Но почему все так засекретили? В подобных рейсах Мэл участвовал. Но на Верену летела большая экспедиция, и «Рыскающая Белка» тогда была одним из вспомогательных грузовиков, везущих оборудование. Никакой секретности и полный штат роботов обслуги. Но именно тогда Мэл узнал, что такое сбой настройки.

Как потом выяснилось, у крысеботов это случалось чаще всего. Чинить — та еще морока. Но чтобы просто смыться — с таким Мэл еще не сталкивался. О побегах слышал, но считал это россказнями, корабельным фольклором. Ну, уходили. Один-два. Но чтобы пять за три дня — это чересчур.

Припадая на больную ногу, стюард спустился по трапу и зашарил взглядом в траве. Робот сидел тихо, вжавшись в каменистый грунт. Палец сильнее придавил кнопку. Без результата. Мэл попытался схватить крысу, но юркая машина извернулась всем телом и цапнула головным подборщиком за протянутую руку. Стюард невольно отпустил кнопку, и крысебот скрылся в кустах. Ну что за напасть?!

Мимо, сложив крылья, проскользнул дроздроид. Явно по заданию нанимателей, больше незачем. Странные они все же типы. Почти не разговаривают. Даже друг с другом. Стюард хмыкнул. Кто-то вспомнил бы легенды о мыслеречи, но не Мэл. Он — не такой дурак, образование получил хорошее. Без этого с родной планеты не улететь. И историю изучал, иначе стюардом стать не получилось бы. Пассажиров обслуживать — это не на заводе вкалывать. И не на отцовской ферме — с животными возится. А уж законы помнить так, чтобы ночью разбуди — заученное повторить без ошибки — нужно обязательно. Поэтому-то и знал, что с тех пор как сотни лет назад вышли из строя системы галактической связи и началась «Война непонимания», мыслеречь была под негласным запретом. Да и не учили никого этому. Только у любящих друг друга супругов такое иногда выходило. Но Мэл был пока не женат. Получить бесплатное разрешение не позволяла генетическая карта. Отец удружил — поработал на радиоактивной Элиане. За деньги купить, конечно, все можно. А если их нет? Сначала долги отца, потом оплата обучения на пилота. А еще эта глупая авария, лечение и вынужденное возвращение к старой должности. Но вот после этого рейса…

Мечты бесцеремонно прервали. Мэл резко обернулся, краем глаза уловив движение. Ярко-зеленый хвост был хорошо заметен в рыжей траве.

— Крис! И ты?

Хвост шевельнулся. Голова поднялась над камнем. Мигнули красным фотоэлементы.

— И ты туда же… — начал Мэл и обреченно махнул рукой. — Да валите вы все! А я-то тебя другом считал.

Этого крысебота Мэл подобрал в порту на Знанке. Явный результат чьих-то нездоровых наклонностей едва мог шевелить манипуляторами. Трое суток стюард выхаживал робота, меняя сломанные суставы и настраивая программу. После этого крысебот явно симпатизировал «врачу» и всегда крутился рядом. Мэл ему даже имя придумал. И вот теперь — шестой сбежавший.

*****

Котороб Бой, старший психоаналитик команды и любимый кот командира, возлежал на штурманском столе в рубке, расположившись поверх раскиданных распечаток. При этом выглядел так расслабленно и уморительно, что беспокоить его не хотелось. Задранные над головой лапы и умильная мордочка с полузакрытыми глазами кричали о довольстве и неге. Крысебот, с цифрами два и три на конце корабельного номера, заглянул в рубку и, не обнаружив людей, скользнул внутрь. Кот вздрогнул и приоткрыл один глаз. Но позу не изменил. Крыса подняла морду и пошевелила усами. Усы кота шевельнулись в ответ. Информация передана. И принята к сведению. Крысебот двинулся вдоль стены, за ним оставалась влажная полоска чистого пола. Кот потянулся, зевнул, перевернулся на живот, когти чуть слышно скребанули по пластику стола. Мощным прыжком Бой покинул ложе. При этом ни одна бумажка, ни одна пластинка с полетными данными даже не шевельнулись. Второй прыжок вынес котороба за дверь.

*****

За две недели с корабля ушли все крысеботы из двигательного и пассажирского отсеков. И двенадцать которобов: пополам — личные психодиагносты команды и планетологов. Но тех это не очень смутило. Когда суперкарго поинтересовался, ему мягко посоветовали не лезть не в свое дело. Они, мол, сами разберутся.

Остался только командирский Бой. Почему ушли, никто не понял. Версии были самые разные. От реальных — программного сбоя, к примеру, до совсем бредовых — типа «крыс, бегущих с тонущего корабля». Мэлов Джой ушел предпоследним. Тихо. Вылез утром из-под одеяла, потянулся, мигнул голубым глазом и выскользнул за дверь. Больше стюард его не видел. Потом Петер ему рассказал, что Джой с ним на вездеходе до пещеры доехал. Стюард хотел пойти его поискать, но подумал, что бесполезно. Никто своих не вернул. Хотя искали. Из планеты получилась ловушка для роботов обслуги и психодиагностов.

С уходом которобов версий поприбавилось, но Мэл не верил ни в одну — Крис из-за этого не ушел бы. Иногда, казалось, в высокой траве мелькал зеленый хвост, но другие крысы на глаза не попадались. Как и коты.

*****

В каюте командира они встретились случайно. Каждого привело туда какое-то дело. Мел вошел последним и услышал:

— Эти планетологи ищут следы предтеч. И мебиот.

Говорил командир.

Мэл тихонько присвистнул. Ну конечно! Это все объясняло. Следы предтеч искали все кому не лень. А мебиот… Этот камень-загадка стал самой желанной находкой из всего, оставленного прародителями. Из-за красоты, редкости и необычности форм. И как источник информации. Кому-то из умников удалось раскрыть один кристалл и считать записанное на нем. Теперь все с ума посходили. Но чтобы искать этот камушек, надо много чего знать. И о месте, где искать — тоже. А планетка пока даже официального имени не получила. Числилась в лоции под многозначным номером. Или многозначительным. Три шестерки издревле считались особым проклятием. Мэлу же она казалась спящей. Соней он ее и обозвал. Для простоты. А другие подхватили. Но «планетологи»… Мэл с трудом сдержался, чтоб не сплюнуть, похоже знали.

Суперкарго взглянул на вошедшего и усмехнулся:

— Нашли маловато. Груз притащили один раз. Два ящика. Заявили — с породой, — он был немногословен. Привычка иметь дело с деньгами и грузами и не болтать лишнего, сказывалась. Или воспитание было такое?

— Мебиот в сейф заныкали бы, — механик обычно предпочитал отмалчиваться, а тут не выдержал, — а эти принайтовали в трюме у всех на виду.

Суперкарго скептически ухмыльнулся и шагнул к двери. Кривая улыбка сделала его изуродованное лицо еще страшнее. Запахло апельсинами.

— А роботов из своих кают убрали, — пробормотал Мэл, освобождая дорогу, — первой-то исчезла их обслуга.

— Нет. Первым смылся двенадцатый. Из медблока, — врач крутил в руках датчик диагноста и говорил, не отрывая глаз от его экрана. — Вспомните, едва сели на эту… Соню.

— Правильно, — поддержал его штурман, — у той зверушки в функциях было заложено определение и поиск кристаллических структур. Сам на Дезе ее перепрограммировал. Когда там алмазы нашли…

— Спортили машинку, — механик потер подбородок, и на нем осталась темная полоска от вечно грязных рук. — И не только ее. Ласочку мою … тоже… того. А она… Эх! — он шмыгнул носом и отвернулся.

— А мой, когда уходил, — задумчиво протянул Петер, второй пилот и механик-водитель грузовых каров, — мне носом в подбородок ткнулся. Будто прощался. А я не понял. Шуганул его. А он с вездехода спрыгнул и в кусты. Только рыжий хвост мелькнул.

— Не о том речь, — прервал воспоминания и сожаления командир. — Что делать будем? Известно же, как с лишними свидетелями обходятся. Ваши предложения?

— Известно-то — известно, — пробормотал механик, — но коли выберут всех порешить… Мы-то что сможем?

— Без нас они не улетят. И новую команду набрать не получится. В ловушку добровольно кто полезет? — врач отложил диагност и взглянул на командира.

«Явно у них об этом речь уже была», — подумал Мел.

— Давайте, дождемся, когда они все с корабля уйдут, и поднимем его на орбиту. А оттуда свои требования объявим.

— И в первом же порту нас арестуют. По обвинению в вымогательстве, — суперкарго усмехнулся. Он стоял у приоткрытой двери, взгляд его блуждал по коридору. — Хорошо, если пиратами не объявят. Надо по-другому.

— А как? — спросил Мэл. — Они наниматели. Все равно правыми будут. В договоре, наверно, все прописали. Знали же, зачем летят.

— Буду думать, — сказал командир.

*****

Низкие своды пещеры нависали, заставляя вжимать голову в плечи. Потолок ненадежен. Может обвалиться в самый неподходящий момент. Надо бы поставить генератор с воздушными подпорками.

Оглянувшись, планетолог заметил движение в дальнем конце тоннеля, куда не доставал свет ламп, установленных при входе. Связной дроздроид спланировал на плечо. Сигнал поступил на вшитый под кожу приемник и был сразу передан в мозг. Та же мыслеречь, но позволяющая понимать всех, в том числе и кхм!.. разных зверушек.

Лейтенант докладывал, что подготовка помещений под пост слежения и жилые отсеки закончена. Отлично! Значит, задачу группы можно считать выполненной. Псевдопланетолог, а на самом деле полковник отдела безопасности при Службе контроля и предотвращения, отправленный на планету 362КВ34-666 подготовить ее для особого использования, вздрогнул, заметив свечение, зародившееся над ближайшим камнем. Не любил он таких «явлений». Белый котороб зло сверкнул алым глазом. Майор был способен транслировать не только мыслеречь, но и мыслеобраз.

— Вы лишили меня сработанной команды, — прозвучало в мозгу. Полковник поморщился — не хватало еще разборок между конкурирующими службами.

— У меня приказ — обеспечить охрану и функционирование объекта всеми доступными способами.

Мысль, появившаяся в ответ, несла все оттенки недовольства. Призрачный кот, восседавший на камне как на троне, презрительно дернул кожей на спине и остервенело забил хвостом.

— Привезли бы своих. Зачем моих сюда загнали?

— У меня не было возможности. У вас осталось пятнадцать крысеботов и два дроздроида…

— Все, кроме троих — безмозглые тварюшки. Хоть старшину Смирнова верните.

— Хорошо, — полковник решил уступить, — но вам надо забрать его отсюда, сам дойти до корабля он не успеет. А если крысебот вернется с нами… Согласитесь, это будет выглядеть странно.

— Заберу.

****

Капитан «Рыскающей Белки» собрал команду в своей каюте в тот день, когда исчез Бой. Шесть человек внимательно слушали то, что придумал их командир. Он начал издалека:

— Вы все изучали историю. Знаете и о Войне Непонимания, и о Веках Разделения. И двухсот лет не прошло, как снова в Большой космос вышли. Если бы тот катер с Новотерры не наткнулся на астероид со складом предтеч, так бы и летали внутри одной звездной системы. А Соня может оказаться вроде того склада.

— Еще транспортник рядом со Званкой нашли, — вспомнил Петер, — с прыжковыми двигателями и базой по их ремонту.

— Верно. Предтечи для потомков подарочек оставили. А потомки лохами не были, быстренько все это к делу приспособили, — невесело рассмеялся штурман.

Мэл промолчал, хотя многое мог порассказать. В том числе и о зверушках. Он давно общался с крысеботами, сопатками и черепашками. И чувствовал — они тоже наследство предтеч. Замаскированное под новые разработки. Хотя, кто знает? Потомки тоже не топором струганы.

Другие наперебой вспоминали, как искали следы предков. Только суперкарго молчал. Странный он все-таки тип. Если бы не шрам, его лицо поразило бы своей красотой любого, да и сейчас женщины вились вокруг него стайками. Элиот Сейнок не очень-то обращал на них внимания. Когда он появился в команде «Рыскающей Белки», дела у них пошли — лучше не придумаешь. Может этому его молчанию есть причина? Мел тоже предпочел не лезть с идеями о роботах обслуги. Уборщики всех видов, связные роботы в виде различных птиц, собаки-охранники, коты-психодиагносты и аналитики давно стали таким привычным атрибутом каждого дома, офиса, корабля, что упоминать их рядом с предтечами было смешно. Кто поверит тому, что эти зверушки имеют отношение к искателям или к мифическим предкам?

— А недавно считали информацию с мебиота, — усмехнулся командир. — Второй раз легче будет. То, что кристаллы на Соне нашли, я точно знаю. Но мы к этому, понятно, отношения иметь не будем, — командир замолчал, облизнул губы, посмотрел на стол под обзорным экраном, где так любил лежать Бой, и медленно проговорил: — Вспомните, что сталось с тем парнем, что на первый склад предтеч наткнулся.

— Он забыл! — воскликнул врач и продолжил спокойнее. — Забыл, на каком астероиде из роя подобрал все то, что обнаружили в грузовом отсеке его корабля. Память ему так подчистили, что никаких сведений из его мозга добыть не удалось. Беднягу чуть до сумасшествия не довели, пытаясь восстановить маршрут.

— Я думаю, и нам надо согласиться на стирание информации.

— А если… — начал Мэл.

— Не если, — грубо оборвал его командир, — помнишь, что с экипажем того транспортника стало. Когда они болтать начали о том, что их на странный корабль навели. Ловушка была подстроена так грамотно, что до последнего момента ищущие подсказчиков и не подозревали, чем для них этот поиск закончится. Как бы и для нас эта планета ловушкой не случилась. Смертельной.

— Да и о тех, кто захоронку с мебиотами сыскал, никто больше не слыхал, — погладил затылок механик.

— И не видал, — добавил штурман.

Все молча переглянулись. Исчезать никому не хотелось.

— Если предложат стирание — надо соглашаться, — заметил суперкарго.

— Предложат, куда денутся, — уверенно сказал врач, — я думаю, и о подменном блоке уже позаботились. Не убийцы же они, в конце концов.

— Да, на убийц не похожи, — пробормотал Петер.

«Как будто он знает, как настоящие убийцы выглядят», — подумал Мэл.

— Так и решим, — подвел итог командир. — Слушайте приказ. За лишней информацией не гоняться. Куда не просят — не лезть. Выполнять все пожелания нанимателей беспрекословно. А когда на обратный курс ляжем… — он чуть замешкался, — надеюсь, все обойдется. Предложат «глушилки», глотаем без пререканий. А вот если не предложат… Тогда я сам им предложу.

Мэл с командиром был согласен. Чем меньше знаешь, тем спокойнее. И безопаснее. Деньги им посулили немалые, а если и за пропавших роботов заплатят… Хотя крысебота с зеленым хвостом он на деньги не променял бы.

Бой вернулся за несколько часов до отлета, таща в зубах одного из крысеботов. Это был не Крис.

*****

Мэл проверял покрытие на стартовом зеркале, когда услышал писк. Крис сидел в траве и прижимал к пушистому животу-щетке блестящий камешек. Положив его к ногам Мэла, крысебот отбежал в сторону, взобрался на камень и пропищал:

– Ни-и-ико-ому ни-и-и хас-с-скас-с-сывай.

Мэл опешил. Не мог Крис разговаривать. Не было у крысеботов такой функции. Стюард оглянулся. И планетологи, и команда были на «Рыскающей Белке» — готовились к старту. Снаружи — только он. Нагнулся, подбирая сияющую искорку, и шепотом спросил:

— Вы вернетесь?

– Ни-и-ит. Ни-ильс-с-си.

— «Рыскающая Белка» погибнет? — слетело с губ.

Крысебот соскочил с камня и пискнул:

— Ни-и-ит. Ни-и бой-с-си.

Мел взглянул на подарок. Удивленно моргнул и поднял руку, разглядывая камешек в лучах заходящего светила.

Между его пальцами горел оранжево-лиловым огнем мебиот — величайшая драгоценность Ойкумены.

— Ни-и пхили-и-итай сю-у-да — похи-и-ибни-ишь, — услышал Мэл тихий писк, больше похожий на шипение.

******

— Я понимаю ваше недовольство, майор, — полковник провожал взглядом маленькую, подёрнутую серой дымкой планету, медленно сползающую за край обзорного экрана. Смешное имя ей придумали люди из экипажа — Соня. Впрочем, она действительно спит. Пока. — Ваш рапорт будет передан по инстанции, но, скорее всего, мое решение будет одобрено.

Тот, к кому он обращался, нервно дернул спиной и, не поворачиваясь, бросил.

— Вы знаете, что превысили полномочия.

Все-таки эти которобы делались слишком похожими на древних земных котов, невольно испытываешь смущение, когда тебе предъявляет претензии обычная с виду кошка. Хотя всем такой образ психодиагностов пришелся по нраву. Наверное, сохранил человек, давно потерявший связь с прародиной, что-то такое, что делает его столь похожим на предков. Которобы — психодиагносты и рободоги — личные охранники — очень популярны. Цену на них специально держали невысокой. Полковник Службы контроля и предотвращения усмехнулся и проговорил извиняющимся тоном:

— Майор, я не сделал ничего, сверх приказа.

— Теперь эту планету будут считать проклятой. Ловушкой для роботов обслуги.

— Вот и хорошо. По крайней мере, лет на десять мы застрахованы.

— Возможно. Но имело ли смысл на десять лет исключать из игры опытных оперативников?

— Смена будет прислана раньше. Ваши люди скоро вернутся в строй.

— Но не в мою команду.

— Вы знаете правила, майор.

Кот в раздражении несколько раз перебросил хвост из стороны в сторону, демонстративно смахнув на пол лежащие рядом распечатки. Полковник слышал о несдержанности майора всякое и ожидал гораздо большего. Один офицер из проверяющей группы, говорят, недели две провел в регенераторе, залечивая повреждения кожных покровов после общения с этим которобом. Но может, это еще не все? Пальцы полковника непроизвольно сжались на жестких поручнях кресла. Котороб вытянул переднюю лапу и с остервенением несколько раз прошелся по ней языком. Так демонстративно вытирают руку после рукопожатия, если…

— Сколько мы будем нянчиться с этими людьми?

— О чем вы, майор? Они вернутся домой, получив компенсацию за потерянных роботов, а корабль с информацией о маршруте будет уничтожен.

— Я не об экипаже «Рыскающей Белки». С ними — ясно. Я говорю о тех жалких подобиях прежних людей, которые населяют наши планеты.

Майор хмыкнул и слегка расслабился. Откинулся на спинку, а кресло среагировало, обволакивая тело ласковой мягкостью, шелковистая кожа скользнула под распрямившиеся пальцы.

— Мы виноваты перед ними, майор. Они оказались брошенными, разобщенными. Одинокими на изолированных планетах. В той мясорубке, что возникла из-за непонимания и глупости, погибло больше девяноста процентов населения Галактики. На некоторых планетах осталось и того меньше. Помните Хросику…

— Помню. Я не об этом. И мы, и они были в равных условиях. Почему мы сумели?

— В наших рядах с самого начала были лучшие, а в других местах лучшие погибли первыми, приняв на себя главный удар. И теперь нам надо вернуть человечеству прежние позиции. Или хотя бы не потерять все, – полковник замолчал и нервно потер подбородок.

— Вы о гамморитах? Они не опасны. Их цивилизация не приемлет насилия.

— О скайлопах, о гамморитах… Я ведь работал с ними. В их кодексе не все так однозначно. И о лёкенах.

— Скайлопам не подойдут наши планеты, а лёкены… иногда обычные люди более опасны — хвост котороба опять заходил из стороны в строну.

— Все звезды Галактики мне в свидетели! — полковник с силой ударил по поручню, на что тот отозвался успокаивающим поглаживанием. По креслу прошла волна релаксационного массажа. — Я тоже хочу избавиться от роли няньки при великовозрастном дитяте. Но наши потомки не больно хотят взрослеть. Их игры слишком опасны. И они лучше поищут предтеч… или бога. Чтобы было на кого все свалить, — псевдопланетолог хлебнул из бокала, стоящего на столике рядом с креслом, и поморщился. Кислятина. Даже вино разучились делать, как надо.

— Полковник, вы забываете о стремлении людей разгадывать загадки. Они будут биться о стену под названием «мебиот», пока ее не пробьют, — кожа на спине кота снова презрительно дернулась. — А этот стюард…

— Ваш лейтенант поступил очень необдуманно.

— Он поступил правильно. Парня надо было либо убить, либо закрыть ему рот. Крайчик выбрал наилучший из возможных вариантов.

Майор не счел нужным упоминать о том, что лейтенант никогда бы не позволил стереть человека, ставшего его другом, но полковник распознал непроизнесенное.

— Только учитывая его послужной список, я не отправил докладную в Дисциплинарный отдел, — заметив бешеное метание хвоста, полковник решил не нагнетать обстановку. — Успокойтесь, майор, я знаю — лейтенанту здорово досталось на Знанке. Он прикрыл свою группу.

— Вы подвергаете сомнению действия Службы внешней разведки?

— Нет! Что вы! — полковник не хотел сердить майора. Учитывая его возможности и… кхм!.. связи.

— Не мельтешите, полковник. Все учтено. Дальше дело за дипломатами и психологами.

О приказе и дружбе

*****

Мэл катал во рту таблетку «глушилки» и разглядывал оранжевый камешек, последний подарок друга. Да, друга. Крис не безмозглая машинка для уборки труднодоступных мест, он нечто более сложное. И это существо почтило его своей дружбой и доверием. Не оправдать это доверие означало нарушить древний закон. Настолько древний, что никто уже не мог вспомнить, когда он возник: «Только тот твой истинный друг, на кого ты можешь положиться как на себя. И в беде, и в радости».

Пусть эти предтечи и их искатели убираются в Черную Дыру со своими тайнами. Он никому не расскажет, что видел Криса. И не покажет его подарка. А деньги на лечение отцовского наследства он заработает. Рано или поздно.

Хотя… кому нужна эта женитьба!

*****

— Идем к Вирсавии, — буркнул Стиф Аллен — капитан «Нежданной Радости», — штурману рассчитать прыжковую серию, пилоту после третьего прыжка выйти на точку с координатами 38-16-40.

Последние слова наконец-то выглядели приказом. Мэл ухмыльнулся, благо этой улыбки никто не заметил, и легко коснулся штурвала. Голова Кыси подсунулась под локоть. Тихое мурлыканье призывало успокоиться. Но спокойствия не было. Давно уже не было. С тех пор как пришлось расстаться с «Рыскающей Белкой». Тот корабль был своим, а этот… как и два предыдущие…

Да отправляйся все в Черную Дыру! Три года прошло — пора выкинуть из головы крысебота с зеленым хвостом и все, что с ним связано. Не желал Мэл повторения той истории. Потому держался подальше от полетов на новые планеты, а они посыпались в последние годы, как сыплются камешки из метеоритного потока. И от роботов обслуги. А память не отпускает, свербит, как заноза в… пониже спины.

«Рыскающую Белку» было жалко до слез, но корабль восстановлению не подлежал, техническая экспертиза выявила усталость металла и программный сбой. Перепрошивка и замена силового каркаса ничего бы не дали — только зря потратились бы. Капитан принял решение, и вся команда его поддержала. Кроме Мэла, но его мнение в тот момент не учитывалось. «Нервный срыв в связи с перенапряжением из-за невозможности выполнять работу с должным качеством и завышенных требований к себе» — так было записано в медицинском заключении. Всё объяснили потерей роботов обслуги. И комплексом вины, возникшим из-за этого. Но Мэл-то знал правду.

Голова Кыси ткнулась подмышку, надо отбросить посторонние мысли. Особенно такие. Воспоминания о последнем рейсе «Рыскающей Белки» его психодиагносту не нравились. Мэл никому не рассказал, что «глушилка» на него не подействовала, но от этой кошки не спрячешься. И не закроешься.

*****

Пилот смотрел на подернутую серой дымкой планету и внутренне усмехался. Точка с координатами 38-16-40! Стоило ли гнать из мыслей воспоминания, если вот они — на экране. Соня медленно смещалась в левый верхний угол, заметно увеличиваясь в размерах. Пальцы Мэла касались сенсоров, корабль двигался, послушный выверенным движениям пилота. Цифры координат Мэлу ничего не сказали. В прошлый раз не он вел корабль. Координаты знали штурман и командир.

— Что? Не ожидал? — в голосе Аллена издевка прослеживалась без труда. — Помнишь, где стояла «Рыскающая Белка» четыре года назад?

Мэл не смог сдержать кивок. Он не забыл. Как и многое другое, что легко забыли другие.

— Посадишь «Радость» как можно ближе к той точке. Но не на плато. В низину.

Мэл хотел возразить, вспомнив о болоте, но сдержался. Командиру виднее. И ни к чему выказывать излишнюю осведомленность. И так наболтал лишнего. Два месяца назад, когда врач «Нежданной Радости» предложил избавление от ночных кошмаров, подаренных «глушилкой», да еще так задушевно, обрадовался. Смутило только одно — психодиагносты помешали испробовать новую методику вывода из депрессивного состояния. Кысю в медотсек не пустили.

Этот Вэрен не новую, а специальную методику использовал. Типа «Поиска Правды», что к нарушившим закон применяют. С фиксацией взгляда и коварными вопросиками ни о чем. Всю душу вынул. Гад! Но о Крисе Мэл ему ничего не сказал. И как только удержался?

— Мне долго ждать?! — окрик командира вывел из оцепенения, заставляя отбросить воспоминания. Что случилось — то случилось. Напрасно он, получается, не попробовал сеанс с «глушилкой» повторить, как в госпитале предлагали, и с психодиагностами отказывался дело иметь. Только в этом году Кысю к себе допустил. Глянулась ему эта кошечка.

Мысли-воспоминания не отступали, а руки делали привычную работу. Корабль снижался.

****

Серебристый силуэт мелькнул над плато. Тень пронеслась по горным склонам и замерла у розового озера. Корабль опускался на планету. Настороженно подняла мордочки к небу тройка крысеботов, сидевшая на камнях рядом с темным отверстием пещеры. Замер на скале котороб, разглядывая небо, где медленно расходился инверсионный след, оставленный промчавшимся кораблем.

*****

— Ты укажешь место, где ваши пассажиры производили бурение?

— Нет!

Допрос длился больше десяти часов, и с каждым разом это «Нет!» звучало все тише. Силы Мэла уходили. Как и надежда остаться в живых.

Сначала были мягкие убеждения. Увещевания даже — ведь так легко откликнуться на предложение хорошей должности, на круизном лайнере, где оплата пилота не чета заштатному грузовику и в разы больше, чем на «искателе удачи». Вроде «Нежданной радости»… или «Рыскающей белки», чей случайный фрахт привел его…

А вот об этом лучше не вспоминать. Не думать! Кто знает этого докторишку. Блокиратор боли он на Мэле уже испробовал. Только Мэл не подозревал, что этот блокиратор — хуже наркоза. Когда действие прекращается, а причина боли осталась. Как та игла под ногтем.

И увещевал так заботливо. Только от Мэла, мол, зависит, в каком виде боль вернется.

— Ну что ты упираешься, — в голосе командира заботливые нотки отсутствовали. — Кто тебе эти планетологи? Денег они тебе не платили. Я проверил. Даже счета из госпиталя ты из своей доли за корабль оплачивал.

— Потому, что — гордый, — пояснил врач, — ему предлагали использовать страховку. Надо было только подробно описать, как уходили роботы, а он орал: «Не помню!»

— Не гордый — глупый, — рассмеялся штурман.

При допросе в медотсеке корабля постоянно присутствовала эта троица. Сначала был еще суперкарго, но быстро ушел, заявив: «Это не для моих слабых нервов».

Мэл тоже ушел бы — его нервы еще слабее. Только кто ему позволит? Другая половина экипажа «Нежданной Радости» была, похоже, не в курсе происходящего. Мэлу так хотелось думать. Хотелось надеяться, что остается шанс на спасение. Героем он не был. Просто этот Стиф Аллен (называть его командиром Мэл уже не хотел) сразу сказал, что знает, зачем оставлены роботы обслуги, и собирается их всех уничтожить. Если бы не это… врач, когда расспрашивал, о таком даже не заикнулся.

— Точно — глупый, — согласился Аллен. — Я бы его еще понял, если бы среди тех планетологов красотка какая затесалась. Но там одни мужики были.

— А может, он того. Из этих… разноцветных, — в голосе штурмана звучала неприкрытая гадливость.

— Нет. Я бы знал, — расхохотался командир. — Хотя насчет девушек он не очень шустр.

— Нет у него девушки, — пробормотал врач, — я проверял. Он только Кысю к себе подпускает.

— А что? — загорелся идеей штурман. — Если мы эту Кысю… Я сейчас!

Мэл внутренне сжался. В его мыслях возникла серая с белой грудкой ласковая киска. Как она заботливо мурлыкала, сворачиваясь на его груди… Как тыкалась носом под подбородок. А они её… её!

— Отставить! Все психодиагносты на особом учете. Нам потом не отмыться. Пусть спит. Найдем другие способы, — последние слова Аллена прозвучали очень зловеще.

Если предыдущие десять часов называть пыткой, то последующее за словами командира… Через полчаса Мэл понял, что тогда с ним обходились почти ласково. Подумаешь! Шевеление иголок, загнанных под ногти на ногах! Или легкие касания массажера, включенного в виброрежим… пусть после этого мышцы ныли, как после силовых упражнений или как после генеральной уборки на отцовской ферме. А инфракрасный облучатель можно счесть ласковым весенним солнышком, если бы не оставляемые им пузыри ожогов. Бить Аллен умел…

Мэл трижды терял сознание. Врач обливал его водой, вводил в вену какой-то препарат, и избиение продолжалось. Удары наносились в самые больные места и отдавались в мозгу похоронным колокольным звоном. Мэл уже плохо понимал, о чем его спрашивают. И согласился с тем, что планетологи — это предтечи, а мебиот они должны были спрятать на «Рыскающей Белке» и скрытно переправить в центр Галактики. Туда, где обитали. Он даже согласился показать дорогу. К этому их месту обитания. Лишь в самой глубине сознания зрели мысли о ловушке.

Он не сказал, где планетологи рыли шурфы. Хотя карта висела в тамбуре перед выходом и за две недели прочно закрепилась в памяти. Не сказал потому, что каждый раз, приходя в себя после очередного удара и ожидая следующий, видел изломанное тельце Криса. Руки снова ощущали слабое, прерывчатое биение механического сердечка…

Тонкие лапки протягивали мебиот…

*****

«Корабль на поверхности», — доложил дозорный, и лейтенант внутренне подобрался.

«Наконец-то!» — мысль родилась и увяла как неправильная. Их должны были предупредить заранее. Значит, это не тот корабль. Но, может, стоит воспользоваться ситуацией. У них все готово. Почти. Кроме подрыва. Взрывчатку должны доставить перед началом операции. Или… Возможно, выбора у них не будет.

— Капитан! — позвал он. Экран показал Брониславу, быстрыми прыжками летящую вверх по склону.

— Это — не наш корабль, — мысли капитана читались с трудом. Слишком много волнения для командира заградотряда, — надо принять меры.

— Уничтожаем? — лапа котороба (в котором Мэл признал бы своего Джоя), легла на пусковую кнопку. Секунд десять, и от незваного гостя ничего не останется.

— Нет! Там моя сестра!

Джой понял причину волнения, почти паники, капитана.

— Надо доложить на базу, — предложил он.

— Нет. Капитан Кольцова утверждает, что ситуация под контролем. Которобов отключили, но у нее стоит блок. И еще… — Бронислава замолчала и как-то странно взглянула на Джоя, а потом быстро проговорила, — …там — Мэл.

Сердце Джоя сжалось. Крис не смог скрыть от друга и командира то, что отдал Мэлу пустой бракованный мебиот. И Крис сказал этому парню: «Не возвращайся — погибнешь». А он вернулся.

— Делаем так… — хвост котороба нервно дернулся.

*****

Свежий ветер холодил ссадины на лице. Перед глазами по сиреневому небу плыли серые облака. Вездеход, кренясь, двигался по неровной тропе. При каждом наклоне тело скользило по влажному и липкому настилу, голова стукалась о металлические ящики. Аллен или суперкарго позаботились о таре. Есть куда прятать найденный мебиот. Хорошо так позаботились. Килограммов на сто рассчитывают, не меньше. Но он им расчеты поломает…

В горле застрял комок, мешающий дышать. Мэл закашлялся, но сил выплюнуть гадость, вылетевшую из горла, не хватило. Он вытер губы о плечо и скосил глаза. Ярко-красный мазок, оставшийся там, ему не понравился. «Гады, — подумал он, — повредили что-то внутри. Надо в госпиталь…» И тут же одернул себя: какой госпиталь? Прожить бы еще часиков пять. Ему хватит. Два часа до пещеры. Про нее он рассказал — Верэну, когда тот проверял, что пилот после «глушилки» помнит. В пещеру ушел Джой. Его первый котороб. Веселый, игривый Джой… он так любил забавляться с хозяйской рукой. Мэлу это нравилось — настроение сразу поднималось. И еще он смешно подпрыгивал и кувыркался, играя с собственной тенью. Джой тоже будет уничтожен. Как и Крис. Если Мэл не сможет выполнить задумку. Сможет! Лишь бы сил хватило…

Он потерял сознание. От резкого толчка ящики сдвинулись с места, и угол одного въехал в живот. Тонкая майка и домашние брюки – всё, что на тот момент прикрывало тело — не защитили. Приводили Мэла в чувство, поливая водой, очнулся он от холода. В пещере. Когда Аллен его ударил. Правда, на этот раз обошелся простой затрещиной.

— Показывай, что обещал! — гремело в ушах. Голос Верэна резонировал, в мозг впивались сотни маленьких иголок «Показывай! Показывай! Показывай!» Или пиявок… Они вытягивали разум. Мэл даже не мог понять, куда его притащили. А надо бы попасть в зал, где стоят воздушные подпорки… Там слабый свод. Так сказал руководитель планетологов, когда Мэл помогал ему устанавливать генератор… Если обесточить генератор… Только Криса предупредить бы. И Джоя…

— Большой зал, — выдавил Мэл.

— Идиот! — врач прижал ногой руку рядом с большим пальцем. Тело Мэла изогнулось дугой от сумасшедшей боли. — Мы прошли уже три больших зала. Который?

Пилот понял, что второго такого приступа ему не выдержать.

— Во втором надо… — он закашлялся, и с трудом договорил, — надо свернуть. Направо. Подняться по карнизу. Там…

Штурман взвалил его на плечо. Болтаясь, как куль, вниз головой, Мэл сдерживал стоны. И копил силы. Это было трудно. Каждое неосторожное движение носильщика причиняло боль. А тот не осторожничал. И было очень холодно.

— Похоже, пришли, — сказал штурман и дал телу Мэла сползти со своего плеча. Хорошо хоть не сбросил. В зале горели лампы, установленные планетологами три года назад.

— Мебиот нашли здесь? — врач склонился над Мэлом, готовясь повторить болевой прием.

— Вроде, действительно, здесь, — проговорил суперкарго, скользя лучом фонарика по темным углам пещеры. — Вон там! — Световое пятно замерло на металлическом круге. — Очень похоже на дверь. Или щит. Как при входе в спецхранилище.

— Похоже, мы там и есть, — довольный смех командира причинил боль, и Мэл вздрогнул, стряхивая оцепенение.

— Ян, сможешь открыть? — спросил Аллен суперкарго.

— Даже пробовать не буду. Такое не вскроешь. Я лучше придумал, — суперкарго жестом фокусника извлек из кармана джойстик. — С «Рыскающей Белки». Сейчас включу «Зов», все зверушки прибегут и этот сейф нам откроют.

«Не прибегут и не откроют, — подумал Мэл, вспомнив, как безрезультатно давил на кнопки похожего джойстика. — А если прибегут, то только из любопытства».

— Стив, Ян, смотрите, что я нашел! — из дальнего конца пещеры бежал штурман, в руках его, переливаясь оранжевым и лиловым, сверкали мебиоты. Не добежав нескольких шагов, он споткнулся о кинувшегося под ноги крысебота и упал. Камни раскатились по полу, и вся троица бросилась их собирать. И врач не сильно отстал от других.

Надо пользоваться моментом, решил Мэл и, собравшись с силами, заорал:

— Крис! Джой! Уходите!!! Они вас убьют!

Четверка мучителей отвлеклась от рассыпанного по полу богатства и развернулась к Мэлу.

— А ведь он нам больше не нужен, — проговорил штурман, вытаскивая из кармана складной нож.

— Да! Только мешать будет! — воскликнул суперкарго.

— Может, лучше из бластера — меньше следов, — скривился командир.

— Или укольчик… — предложение врача показалось Мэлу самым лучшим. Но с ним не посоветовались.

— Нет! Этот гад над нами почти двенадцать часов издевался. Он будет умирать медленно. Умирать и любоваться, как мы достанем мебиот, — на штурмана страшно было смотреть. Глаза его горели, взлохмаченные волосы стояли дыбом, а руки ласково оглаживали нож. Лезвие выскочило с громким щелчком.

— Весь! — заорал штурман и взмахнул ножом. Сталь сверкнула в луче фонаря. Оранжевым и лиловым. Штурман шел к нему, расшвыривая ногами лежащие на дороге мебиоты, а Мэл отползал. Отползал, казалось бы, в страхе. Но путь его должен был закончиться у генератора, обеспечивающего работу воздушных подпорок потолка пещеры. А штурман шел и орал:

— Весь! А не эти жалкие крохи. Он будет умирать и смотреть, как мы уничтожаем его разлюбезных роботов. — С этими словами сияющее лезвие вонзилось в живот Мэлу. И он с облегчением подумал, что у него будет не меньше получаса. Ему хватит. Только бы нож в ране штурман оставил. Будет чем кабель, идущий от блока питания, перерезать.

Нож в ране остался. Только штурман его еще крутанул. Боль была адской. Мелу показалось, что он не выдержит и потеряет сознание. Обошлось. И холод куда-то ушел. А со зрением творилось непонятное. Ему мерещились тени которобов и рободогов (последних на планете быть не могло), они окружали людей, теснили к выходу. И еще он слышал голоса:

— Ничего не выходит, — сетовал суперкарго.

— Надо было взрывчатку захватить, — орал штурман.

— Кто бы нас выпустил из космопорта со взрывчаткой на борту? — ехидно вопрошал Аллен.

— Химией надо, — предлагал врач, — есть средства.

— Ты должен доползти, — шептал Крис.

И Мэл полз.

А потом, собравшись с силами и прикусив губу, чтобы не застонать, вытащил из раны нож и начал пилить кабель. Он был над головой, только нож выскальзывал из влажных пальцев. Перепилил. Острый у штурмана нож… После, зажав рану рукой, смотрел, как расширяется трещина на потолке, и снова слушал голоса.

Крис и Джой уговаривали его потерпеть. А Аллен с командой спорили: ждать крысеботов или вернуться на корабль и поискать там что-нибудь, чем можно вскрыть сейф.

А затем потолок начал рушиться.

Камни падали совсем рядом. Один ударил по голове, а другой упал на живот. И Мел потерял сознание.

— Потерпи чуть-чуть — сейчас боль уйдет.

И боль ушла. Мэл приоткрыл глаза, где-то далеко горела лампа. Света хватало, чтобы разглядеть крысебота с зеленым хвостом.

— Я умираю, — слизывая соленую кровь с губ, прошептал Мэл.

— Нет. Есть еще минут десять. Ты можешь успеть стать таким как я, — услышал он в ответ.

— Крысеботом из обслуги?

— Да. Мы это редко кому предлагаем. Подходящих почти нет. Но ты — другой.

— А «которобом» не получиться? — попытался рассмеяться Мэл и закашлялся, во рту опять стало солоно.

— Лорик мог бы подойти, но его в эту щель не протолкнуть. Кыся пригнала двух крысеботов с «Нежданной Радости», они сюда пролезут, — услышал Мэл мысль Криса. — Мы можем перенести твое сознание в одну из этих машинок. Выберешь — в какую.

— Не надо Лорика, — становиться психодиагностом штурмана Мэлу не хотелось, — хорошо хоть в слизня не превращаете…

В маленьком отверстии сверкнули красные глаза-фотоэлементы. Или это пилоту показалось.

О приказе и дружбе

— Мы — только крысеботы, которобы и рободоги. Дроздроиды — редко.

— А вы сами… — попытался спросить он и закашлялся, а потом выдавил, — …люди?

— Молчи — ты теряешь силы и…, — разве в мыслях можно передать стон? — Сколько крови. Не умирай, Мэл! Лежи тихо. Просто думай, о чем хочешь спросить.

— Мыслеречь? Да? — подумал Мэл.

— Да.

Оказывается, это так просто. А он-то раньше считал… Он много чего раньше неправильно считал. И просчитывался. Вот и с этим рейсом. А может, и со всей своей жизнью? Все, что он делал прежде — бессмысленное мельтешение. Единственный стоящий поступок — спасение Криса. Тогда на Знанке… И сейчас.

— Ты лучше со мной не возись. Сам выбирайся. На «Нежданной Радости» рядом с входным тамбуром есть… — Мэл прервался, пережидая приступ боли и подбирая правильные слова-мысли, — …есть воздуховод. Между ним и стенкой коридора щель — не только крысебот, но и… котороб поместится. И не один.

— Котороб — это хорошо, — засмеялся Крис. И Мэлу совсем расхотелось умирать. Перерезая кабель, питающий генератор воздушных подпорок, был готов к немедленной смерти. Но сейчас…

— Они уже здесь, — маленькие лапки пробежались по животу, огибая зажатую рукой рану, — сорок четвертый и сто двенадцатый.

— Сто двенадцатый к рубке прикреплен и вентиляцию в каютах чистил, — подумал Мэл. Что делал сорок четвертый на корабле, пилот вспомнить не мог.

— Значит — сто двенадцатый. Ты нам сильно поможешь, если будешь в рубке. — Умирающему показалось, или он уловил в мыслях Криса радость. А потом услышал: — Но если выберешь — просто переждать. До замены тела. Не тушуйся — я пойму. Сам, после того, что на Знанке случилось, хотел все бросить. Тело новое мне уже подготовили. Если бы ты меня к майору Стасову не принес — так бы и вышло.

«Майор Стасов — это Бой», – внезапно понял Мэл и закашлялся. В горло хлынуло противное, кисло-соленое. Он попытался сглотнуть… Не получилось. Кисло-соленая волна выплеснулась наружу. А вместе с ней мысль:

— Вы и есть предтечи? Вы можете менять тела… Вы — боги?!

— Нет. Не боги, — мысли Криса смеялись, — просто умеем то, что вы разучились делать. Или не смогли научиться.

— А сколько ждать? Этой замены… Нет! Я не против… подождать. И помочь… Но…

Мэл прервал фразу. Уж больно беспомощной она получалась. И молящей. Впрочем, это и была мольба. О жизни.

— По-разному. Старшине Смирнову восемнадцать лет подходящего тела подыскать не могут.

— Переноси, — слизнув с губ сгустки крови, выдохнул Мэл, — умирать не хочется…

*****

— Этот обвал нам все карты спутал! — Аллен саданул кулаком по подлокотнику кресла.

— Пятнадцать камней — совсем неплохой улов, — возразил ему суперкарго, — и, похоже, девять из них с записью.

— А без пилота ты справишься? — ехидно спросил врач, ерзая на сиденье, будто оттуда торчали шипы. — Лет пятнадцать пилотские джойстики в руках не держал.

— Справлюсь, — буркнул командир. — Ты лучше заключение о смерти сочиняй.

— А что тут сочинять, — отмахнулся врач, — парень под обвал попал. Когда сунулся, куда не надо. Видно, умом повредился, вспомнив, как он здесь всех роботов обслуги в Черную Дыру отправил.

— Может, напрасно мы тело пилота бросили? — спросил суперкарго. — Если найдет кто…

— Не найдет, — рассмеялся штурман. — Я его промывочной жидкостью залил и камнями присыпал. Месяца через два даже косточки не останется.

— Чего ты туда поперся? — командир дернулся в кресле так, что ремни безопасности тревожно взвизгнули. — Лишние следы нам ни к чему.

— Хотел проверить, нельзя ли до сейфа добраться.

— Ну и?! — возгласы врача и суперкарго слились в один. А командир только презрительно вздернул губу. Он, в отличие от штурмана, выскочившего из зала первым, уходил последним и видел, сколько камня там рухнуло. Считай, от зала остался крохотный закуток. С телом пилота в нем.

Кыся, сиротливо лежащая на пустом кресле, вздрогнула, просыпаясь. Белочка прыгнула и властно прижала лапой дернувшийся хвост, тоскливое мяуканье оборвалось, едва начавшись. Кыся села и начала остервенело мыть спину. Выдернув хвост из под лапы командирского котороба, она прилизала вздыбленную шерстку и, свернувшись клубочком, улеглась на прежнем месте. Никого она не пустит на хозяйское кресло. Будет ждать. Пока он не вернется.

Губы штурмана сложились в презрительную улыбку, а глаза командира пристально разглядывали котороба убитого пилота.

— Белочка, иди сюда, — Аллен поманил свою киску и, ласково почесав ее под подбородком, шепнул: — Как только доберемся до Скалии, напомни мне отправить котороба Мэла на перепрошивку. Потом продадим.

— Не проще ли свернуть шею и выкинуть на Соне? — чуткое ухо доктора не пропустило полезную информацию. — Пусть бы с хозяином вместе догнивала.

— А пятнадцать тысяч кредов тоже на Соне выбросить? — так же тихо ответил Аллен. — Нет. Безопаснее продать кошку, подчистив ей память.

— Ты прав, — расхохотался суперкарго. На слух он тоже не жаловался, или задействовал распиханные им по всему кораблю и в том числе рядом с командирским креслом звукоуловители. — Нечего этой кошке без дела болтаться. Лишних денег не бывает.

Штурман покосился на Кысю и понимающе хмыкнул. У него на этого котороба были другие планы. Но до Скалии не близко — он успеет потешиться вволю.

*****

Два котороба и девять крысеботов, не входящих в обслугу «Нежданной Радости», пережидали взлет, прицепившись магнитными захватами к трубе воздуховода. Было тесно, пришлось скорчиться, вжимаясь в узкую щель. Корабль трясло, труба вибрировала, норовя сбросить седоков. Крысебот, чей номер заканчивался цифрами 112, сидел под воздуховодом и презрительно дергал лапой при каждом рывке. А подборщик другого — с зеленым хвостом — то и дело раздвигала улыбка.

Операция «Мебиот» переходила в следующую фазу.

*****

— Майор, вам предписывается забрать со станции «Молли-6» десять крысеботов и трех которобов. Они в шахте топливоподачи в седьмом секторе, отсек восемнадцать.

— Капитан! Как вы себе это представляете?! Мне до нее как до центра Галактики и совсем не по пути. Как я своему челу объясню, что ему надо, наплевав на груз и полетную карту, лететь на эту «Молли»?

— Не хотите, не надо. У меня, конечно, найдется корабль, которому и по пути, и лететь ближе. Но я считал, что вы, как лицо заинтересованное…

— Стоп! С этого места поподробнее. В чем таком я заинтересован?

— Из этих тринадцати — одиннадцать из вашей старой группы.

— Та-ак. А еще двое?

— Котороб из группы капитана Кольцовой, ему грозила пиратская перепрошивка, и совсем зеленый крысебот. Всех надо доставить на Учебную вместе с их грузом.

— Они еще и с грузом… А, понял. Мебиот?

— Да. У них — четыре кристалла.

— Ерунда. Доставлю. Их кто-то пасет?

— Ищут только котороба с «Нежданной Радости». Он объявлен дефектным. Но не сильно суетятся. Страхуют два рободога. Ты их знаешь – Стиф и Женечка, на связи дроздроид — позывной «Потешка».

— Буду через трое суток. Конец связи.

*****

— Какой-то странный этот крысебот из новой партии — лезет во все дырки, — сопровождая взглядом подборщика, шустро снующего по прогулочной палубе, проговорил Ральф Амудсен, — крайний будто.

— Наверно, безопасники на него свою программу поставили. Сам знаешь, кого везем, — Елизар Громов, его друг и такой же стюард, мотнул головой в сторону верхней — элитной палубы, — помнишь, как нас проверяли перед отлетом.

Трудно не запомнить. Из-за этой проверки круизный лайнер «Прекрасная Галатея» покинул космопорт на сорок две минуты позже. Для компании «Галактик Извоз» это было нонсенсом, а учитывая ранг пассажиров, могло привести к скандалу. Обошлось — всем хотелось взглянуть на такую одиозную личность, как Элмс Стевер.

— Да! Я думал, из меня душу вынут, — Ральф оглянулся, проверяя: не идет ли кто по коридору, — я ведь… забыл, что внучатый племянник моей бабушки сейчас на Алматее живет.

— И в анкете не отметил? Ну, ты даешь! Нашел, о чем забыть. С Альматеей — если дипломаты не подсуетятся — вот-вот война начнется, — Елизар в свою очередь оглянулся и, склонившись к уху напарника, прошептал: — Я что слышал… Тот тип, что наверху… Он вроде как способ придумал конфликт на «нет» свести, а наши вояки… Им же, знаешь…

— Знаю! Но болтать об этом… не хочу.

— Ну да! Ты же в «черных псах» до ранения служил! Понятно, — задумчивый взгляд Елизара лучше всяких слов говорил о подозрениях стюарда. Он бросил пробный камень: — А как ты думаешь, сколько заплатят…

— Сколько нужно! — усмехнулся Амудсен и еще раз оглянулся.

— А-а-а… — протянул Елизар. Следующие его слова могли услышать только самые чуткие уши.

Тихо переговариваясь, стюарды (или уже партнеры?) двигались по коридору. Внешне все выглядело безобидно. Если бы не цепкие взгляды Ральфа, бросаемые им в боковые проходы. И настороженно легкая походка Елизара.

Крысебот, чей номер заканчивался на сто двенадцать, неслышной тенью скользнул следом. Его задание на этот полет: не допустить провокации на борту лайнера. Особенно в отношении лица, упомянутого в разговоре.

Правда, это — задание всей группы, но Мэлу казалось, что от него тоже может что-то зависеть. Или хотелось надеяться.

*****

— Не надо делать из… мухи слона, — полковник смотрел на сержанта-крысебота и едва сдерживал улыбку. Первое дело — понятно, на подвиги потянуло. — Почему вы считаете, что разговор шел о вербовке?

Крысебот крутанулся под рентгеновским взглядом рободога и передал:

— Бывший десантник говорил, что знает, кому надо убрать Элмса Стевера.

— Стевера надо убрать многим. Я навскидку назову человек десять, и четверо из них имеют выход на «Рейнджеров». И троих нечеловеков. Но я учту ваш доклад. Идите, работайте.

Крысебот замер на пороге, усы шевельнулись. Как у настоящей крысы, которая оценивает обстановку. Коротенькие лапки вынесли механическое существо с человеческим эго из тамбура в коридор, идущий вдоль кают верхней элитной палубы. Если бы рободоги умели смеяться, Тайсон расхохотался бы. А так оскаленная пасть наводила на мысли об угрозе. Всякому, кто сунется на охраняемую территорию. Сержант видит призраков. Для первого задания — естественно.

Полковник Джек Тайсон не думал, что Стевера ликвидируют так скоро — он еще не отыграл свою роль. Для некоторых его смерть сейчас и здесь будет невыгодна. А для многих нужна, как звезде — корона. Из золота. Или как рыбе — зонтик. Так говорил один его друг.

Кличка «Тайсон», выгравированная на ошейнике, подходила этому рободогу, чье тело копировало представителя древней собачьей породы — боксера. Весь он — порыв, движение и желание вцепиться в глотку врага крепкими челюстями. Но мало кому известно, что это — его настоящая фамилия. И планы полковника Тайсона не должны быть нарушены из-за фантазий неоперившегося новичка. Стевер сначала должен выступить в Совете, а вот потом пусть хоть все звезды Галактики послетают с орбит. Рободог мысленно усмехнулся, по этому типу никто не заплачет, но если выступление не состоится…

— Тайсон! — глава секьюрити Стевера выглянул из каюты и пристально осмотрел маленький тамбур. Жирное тело протиснулось в приоткрытую дверь. Рободог мысленно усмехнулся: нашел же Стевер себе охранничков. Один другого краше! Этот хоть просто — толстый, двое годятся только для охраны скамеек в прогулочной зоне. Остальные чуть лучше, но на первые роли их никто не допустит — в настоящем деле первый раз. Не новички. Нет. Новичков не наняли бы, но охрана гламурных красоток и папенькиных дочек никогда и никому навыков не добавляла. Кроме очень специфических.

Стал к ноге. Мысли — мыслями, но изображать служебное рвение надо. Долг и статус обязывают. Полковник шел рядом со своим начальни… чком и пытался принять приказ. Но разобрать не получалось. Дакс бубнил себе под нос что-то невразумительное, Джек на слух не жаловался, однако понять смог не много: Стеверс должен идти куда-то очень далеко. Лишь в этом случае жизнь Рамуальда Дакса вернется на нормальный курс, а не будет трепыхаться вокруг оси Вселенной, как потерявший управление фрегат заградотряда. Присутствовали в этой бубниловке и совсем странные выражения касательно внутреннего устройства половых органов скайлопа, что показалось Тайсону странным. Он общался со скайлопами и ничего такого не заметил. И вообще, при чем здесь скайлопы?

И куда ведет его Дакс?

Оказалось, в грузовой отсек.

— Проверь чемоданы Стевера и багаж сопровождающих лиц, — последовал приказ. — У нашего подшефного — паранойя. Он считает, что ему подсунули или бомбу, или наркотики, или еще что похлеще. Хотя похлеще бомбы, с моей точки зрения, может быть только второй Стеверс, — Дакс расхохотался. Жирное тело противно заколыхалось. А ведь когда-то Ромуальд Дакс был очень неплохим рейнджером. Что делают с человеком годы спокойной и беззаботной жизни?!

— Вернешься, когда убедишься, что все в норме.

— Полковник, — пришло по мыслесвязи, — меня отослали на прогулочную палубу, искать ту выпендрюшную финтифлюшку. Которая — из модного дамского журнальчика. Стеверс желает дать ей интервью.

— Объект без охраны?!

— Но вы же в тамбуре.

— Нет.

— Вызываю Анджея. До его прихода побегаю по ближайшим коридорам. За дверь меня уже выставили.

Если Стеверс в своей каюте один — ничего страшного не произойдет. А если не один? Дакс туда вернется не скоро. На ту парочку надежда слабая. Опять, скорее всего, режутся в Нарда-мад, а о подопечном и думать забыли. Мэл?

Сейчас этот подборщик… слухов ближе всех к охраняемому периметру.

*****

Крысебот, внутри маленького тельца которого пряталось эго Мэла, с недоумением смотрел в спину человеку, идущему по коридору. Он видел его второй раз, но поначалу решил — примерещилось. Нечего было суперкарго с «Рыскающей Белки» делать на элитной палубе круизного лайнера. Ни денег, ни власти у него для этого не было. А если были, с какой стати он почти четыре года мотался по Ойкумене, помогая команде маленького кораблика получать невеликие барыши?

Элиот Сейнок скрылся за поворотом, а Мэл вернулся к уборке, которую и не прекращал. Наблюдение не мешало елозить животом по стыку пола и стены. Он двигался за огромным слизняком, подчищая оставшиеся огрехи. Не позволяло массивное туловище вычистить все щели и углы. А самоочищающие новинки на лайнерах такого класса не использовали. В каютах полы — из ценных пород настоящего дерева, в коридоре пластик дерево только изображал. Хороший пластик. Не намного дешевле природного материала. У второй стены двигался другой крысебот — безмозглая тварюшка.

До конца зоны обслуживания оставался один поворот и узкий проход к лифтовой шахте. Там уже плавно скользили две черепашки, распыляя свою начинку. Запах раздражал чувствительные рецепторы, и механические связки непроизвольно сократились, готовые послать тело подбирать мусор. Требования пассажиров иногда были очень экзотическими. Кому, интересно, понадобилось, чтобы из коридора разило апельсиновыми корками? Он встречал только одного человека, который не просто любил этот аромат, он постоянно так пах. Аромат свежего апельсина сопровождал Элиота Сейнока повсюду.

— Сержант Русин, — пришло по мыслесвязи, — срочно, по кротовой норе пройдите в каюту Стеверса и проследите за обстановкой. В случае угрозы… Любой! — полковник умел выделять отдельные слова-мысли, делая их особо значимыми, — вызывайте подмогу. Там рядом с вами два бездельника дуются в Нарда-мад, и Фредди рыскает по ближайшим коридорам.

— А Анджей… — начал формировать мысль Мэл.

— Анджея не могу дозваться. Наверно, со своими людьми в обходе по большому кольцу. Приступайте к выполнению немедленно.

Бросив напарнику короткий приказ: «Остальное — твое». Мэл юркнул в ближайшее ответвление кротовой норы.

Удобная вещь — эти кротовые норы, на всех пассажирских кораблях они есть. Даже на маленьких — таких как «Рыскающая Белка». По ним черепашки и крысеботы легко попадали в любую каюту. Главное — не просчитаться в поворотах.

Мэл скользнул вдоль стены под кресло. Кресло отреагировало и подставило ему дно. Крысебот автоматически включил режим чистки биопокрытия. Псевдоживая мебель довольно заурчала. Давненько ее не ублажали таким образом — грязи скопилось прилично.

Тело елозило в узком пространстве, а глаза рыскали по комнате. Судя по ногам — тут находилось два человека. Первый — из хозяев каюты, судя по тапкам — сел в кресло, под которое заныкался Мэл. Второй стоял у стола на другом конце гостиной — крысебот вылез в центре апартаментов. И попал в ловушку. Начнешь выбираться — заметят.

Хорошо хоть местный котороб его не почуял. У Стевера котороб очень странный, непохожий на других. Сержант слышал о нем от Анджея, одного из трех рободогов, охраняющих депутата первой ложи Галактического Парламента, представителя партии Народного Волеизъявления, научного сотрудника Академии внешних связей при Совете Окуймены, доктора каких-то там наук и прочая, прочая, прочая. Перечисление титулов могло занять минут пять. Анджей рассказал, что перед началом операции Дульсинею пытались заменить на одну из сотрудниц отдела психподдержки. Не получилось — Стевер не дал.

— Вы считаете, что мне лучше не появляться в Совете? — Мэл вздрогнул не только от звука. Говорил точно Элиот. Эти бархатистые интонации ни с чем не спутаешь.

— Да. Ты должен держаться от меня подальше. Иначе весь наш план рухнет.

— Ваш план. Я был против. В Совете выступать рано.

— Да понял я про отсутствие доказательств! Но ты же сам сказал — Стеверу поверят, а тебя никто не будет слушать. С доказательствами или без них, Депутат Галактического Парламента легко получит доступ к трибуне и объявит на всю Ойкумену, что гаммориты не позволят напасть на территории, которые считают своими, пусть даже эти планеты заселены людьми. А лёкены…

— Лёкены — особая раса. У нас свой кодекс на каждую ситуацию. Нельзя объявить, что я — лёкен, и отойти в сторону. Ты знаешь, почему я лишен права официально выступать от имени своего народа…

Мэл замер и упустил часть фразы. Сейнок — лёкен?! Вот это новость. Правда, красота его лица, уродливый шрам не мог ее скрыть, и необыкновенная удачливость в торговых делах… Об этом стоило подумать в спокойной обстановке. Не сейчас.

Кресло недовольно толкнуло замершего крысебота, которому не следовало прерывать чистку. И Мэл быстро заелозил боком по внутренней стороне ножки, пока сидящий в кресле человек не почувствовал недовольство мебели.

О приказе и дружбе

С кем говорит Сейнок? Неужели с самим Стевером? А кто еще может быть в этом люксе? Если Мэл не напутал с поворотами и попал туда, куда шел, собеседником может быть только Элмс Стевер. А если напутал?

— Брось. Мы уже говорили об этом. Именно твое сходство с лёкеном делает нежелательным твое появление в Совете. Безразлично, есть у тебя право на это выступление или нет. И сюда тебе лучше не приходить. Слишком это сложно, удалять рободогов с их датчиками и начальника охраны, который, невзирая на карикатурный облик, растерял не все прежние навыки.

— Я должен был сказать о…

— Все это я и так знал. У нас будет полно времени на Новотерре. Совет соберется только в начале следующего месяца. В поместье тебя разместят в гостевом домике, куда я смогу прийти в любой момент. Я был против твоего появления на борту «Прекрасной Галатеи» и…

Внимание Мэла делилось между настырной мебелью, изгибавшейся в надежде получить дополнительный массаж, и разговором Элиота и Стевера. Стевер ли это? На «Галатее» летели четыре депутата. А в люксе размещались еще секретарь, два охранника и камердинер. Любой из них мог устроиться в гостиной, если хозяин принимает ванну или спит. И обувь будет домашней.

— Ваш отказ от психодиагноста вызвал раздражение и неуместный интерес.

— Психодиагност — вон там, на диване валяется. В другом — не нуждаюсь.

— Разве бывают лысые психодиагносты?

— Ха! Аллергия на кошачью шерсть — великая вещь. Эта киска, якобы, изготовлена по спецзаказу. Личный подарок одного из поклонников. Попробуй, опровергни наличие дарителя, желающего сохранить инкогнито.

— А он есть?

Хохот был настолько громким, что заставил вздрогнуть даже кресло.

— Да! Я обманываю? — даже Мэл, не получивший специального образования, понял: говорящий врет.

— Я вам верю, — сказал Сейнок.

— Вот ты себя и подставил. Настоящий лёкен ложь почует сразу. Но ты прав, я — не вру. Только даритель тот был хвостат и четвероног. Он сумел добиться взаимности от моей прежней киски. Одного котенка я не утопил, потому что он был очень похож на свою мамочку. А уж потом заменить старую кошку на новую — плевое дело. Психодиагносты ведь не стареют и не умирают. А Дульси была уже старушкой.

Котороба Стевера зовут Дульсинеей. Но имя это последнее время стало очень популярным.

Мэл не знал, что и подумать. У него недостаточно опыта. Он не может даже запись разговора подполковнику предъявить. Нет в этом теле такой функции. Его дело — следить за порядком. Любым. И докладывать о нештатной ситуации, ни во что не вмешиваясь и не привлекая внимания.

— Помните, Совету потребуется нечто весомее слов. Пусть даже самого Стевера.

— Ты сам сказал — корабль придет через неделю. Времени хватит с лихвой. А теперь уходи. Охрана вот-вот появится. Особенно я опасаюсь собачек – способны унюхать любую мелочь. Я говорил толстяку, что Дульсинея не переносит собак, но он рогом уперся. Действуем, как договорились, коды доступа отдашь на завтраке. И больше встречаться не будем. До поместья.

— Хорошо, — ответил Элиот. Его ботинки исчезли из поля зрения крысебота. Хозяин домашних туфель встал и, прихрамывая, направился к выходу. Мэл извернулся и переполз к соседней ножке, но не успел заметить, куда пошел бывший суперкарго. Туфли дошли до выхода из гостиной. Шаркнула, открываясь, дверь, и на пороге возникла еще одна пара ног. Обувку Мэл узнал легко, сам когда-то в такой ходил.

— Прибери тут. Завтра — генеральная уборка, а сейчас проветри и пыль смахни.

Домашние туфли исчезли. Включив очиститель воздуха, который громко загудел, уничтожая запах апельсинов, стюард набрал на джойстике команду для крысеботов. Мэл почувствовал, как его сервомоторы дернулись в ответ, и с трудом сдержал попытку механического тельца повиноваться команде. Незачем ему первому выскакивать. Вот придет его напарник или кто еще из обслуги, тогда и он вылезет.

*****

Он опять сидел перед полковником, и морда Тайсона имела прежнее скучающее выражение.

За время, прошедшее после встречи в гостиной Стевера, Мэл добрался до информатория, нашел в списках пассажиров Элиота Сейнока и успел заглянуть в его обиталище, пока хозяин ужинал. Но не нашел причин его появления в люксе Стевера. А когда сказал, что бывший сослуживец оказался лёкеном, полковник просто расхохотался. Потом снизошел до объяснений — нервная природа и сверхинтуиция не позволяют лёкенам вести дела с людьми. Не выдерживает эта раса человеческого вранья. В лучшем случае, впадают в депрессию. А в худшем — гибнут. Большинство считает, что лёкены людей презирают. На самом деле — просто не могут общаться. С предтечами же у них отношения особые. До объяснений полковник не снизошел, бросил, дорастете до капитана — узнаете.

Мел не сумел передать свои ощущения от подслушанного разговора, используя мыслеречь. Чувствовал — зачем-то Сейнок Стеверу очень нужен и, в то же время, страшно мешает.

— Сержант, услышанное вами, может быть, важно. А может быть, и нет. Так вышло, что у нас в группе нет котороба, чтобы проанализировать ситуацию с точки зрения психотипа Стевера и этого вашего суперкарго. Не будем дергаться. Наша задача: не допустить провокаций в отношении Стевера и обеспечить его безопасность.

— А если он врет, и Сейнок это чувствует.

— В чем его вранье? То, что он знает способ предотвратить конфликт между Алматеей и тремя планетами системы Ригеля? Знает. Иначе не стремился бы выступить в Совете. А то, что вы услышали о гамморитах… Вряд ли они способны остановить нападение. Больно лакомый кусочек эти три планеты. Не нам решать, есть аналитики и дипломаты. Все! Вам пора вернуться к своим обязанностям. Идите, сержант.

Мэл работал и думал. Командир попросту отмахнулся. А он чуял, что подслушанный разговор имеет особый, не разгаданный ими смысл. Смерть Стевера сулит выгоду одним и горе другим. Война, которая нависла над Ойкуменой, сравнивалась с ночью, что поглотит мир и отбросит все народы в бездну прошлого. Повторится Война непонимания. Мир только начал приходить в себя, поверил в то, что у цивилизации людей есть будущее. А тут снова…

Но война даст шанс военным и оружейным корпорациям. На славу и обогащение.

Если Стеверу известно, как предотвратить войну, он будет сильно мешать всем и сразу. А если это известно Элиоту Сейноку, а Стевер просто…

Мысль была странной. Откуда Сейноку знать что-то такое? А откуда это знать Стеверу? Не может все сводиться к простому желанию гамморитов уберечь свои планеты. Подаренные людям! Или может?

Крысебот замер рядом с каютой бывшего суперкарго и огляделся. Обычный коридор, ничего особенного. С одной стороны входные двери в каюты, расстояние между ними метров пять, на другой — рекламные постеры. Простые, с мощностью осветительной лампы. В двух шагах от каюты Сейнока — массивный люк мусоросборника, а почти напротив — информационное табло. Напряжение на нем больше шести киловольт. Под табло — едва заметная щель: выход из кротовой норы. В голове у Мэла начал выстраиваться план-схема. Теперь он не допустит смерти Элиота.

Их не связывала дружба, но искра симпатии, в эту дружбу способная перерасти, была, и Мэлу не хотелось, чтобы Элиот погиб. Его никто не защищает. Как говорил отставной полковник, ведущий занятия по единоборствам: «Старый друг — лучше новых двух!»

Если в силах крысебота помешать убийству…

Нет! Элиот даже не человек, а Мэлу есть что терять. Сейчас он может сказать, что живет. А не существует, как другие, мечущиеся по жизни в поисках денег, удовольствий и развлечений. Те, для которых работа – лямка бурлака. Кто такой бурлак, Мэл не помнил, но так говорил дед, и это слово отпечаталось в памяти как символ тяжелого труда, от которого не избавиться никаким способом. Он попытался вырваться из привычного круговорота дней, сбежав с фермы, а потом — став пилотом. И понял, что это — та же лямка. Только более привлекательная. И он почти распрощался с ней и с жизнью на Соне… Готов ли он рискнуть новой жизнью. Хочет ли он свое первое задание превратить в последнее. И ради кого?

В соседнем коридоре чуть слышно свистнул слизень, подзывая ближайшего крысебота — видно, наткнулся на пятно или твердые отходы, которые убрать не в состоянии. У слизней всасыватель слабый, только и может пыль собрать да лишнюю влагу за собой подсушить. Маленькие лапки понесли тело крысебота на зов, а Мэл усмехнулся. Что он вообразил? Его задание настолько незначительно, что присутствие или отсутствие одного крысебота ничего не изменят.

Приказ — он обязателен для исполнения, его нарушение грозит потерей статуса, а вместе с ним и мундира. А мундир — это новое тело и облик. У него нет другого, и вряд ли скоро будет. Поэтому сейчас ему всеми силами надо цепляться за имеющееся. Да и кто он такой, чтобы встать на пути убийц? Ни клыков, ни когтей. Все оружие — головной подборщик, им даже не куснуть, и моющие средства. Простая крыса из обслуги. Которую никто не замечает. Не замечает! Вот этим стоит воспользоваться.

*****

Обрывок бумажки — обычной, без защитного слоя и золотистой виньетки с инициалами владельца, но очень дорогой — натуральной, привлек внимание Тайсона, когда он почти завершил обход охраняемого периметра. Придавив клочок лапой, рободог прочел: «...ужина ЭС убрать, ге… орка должна …шена до …та». Записку порвали, но текст можно было прочитать, используя метод экстраполяции. Полковник владел этим методом в совершенстве. У него получилось: «После ужина ЭС убрать, ге…неральная уб…орка должна быть завер…шена до рассве…та». Кто был настолько неаккуратен, чтобы разбрасываться такой информацией? Скорее всего, на бумаге имелась и более подробная инструкция, но текст, не имеющий привязок по размеру листа, был утрачен полностью. Обрывок случайно не долетел до мусоросборника?

Информация, попавшая к полковнику, тотчас была передана подчиненным. Вместе с приказом: «После ужина до отбоя тревоги всей группе быть рядом с люксом!»

Получив сообщение, Мэл задумался: все подготовлено, почти, не хватает маленького штришка. Точного и незаметного. Без него весь план срывается. Находясь у люкса, он не сможет нарисовать этот штрих. А нарушив приказ, лишится… всего.

На Учебной его ждут Кыся и Крис…

Элиот Сейнок — даже не друг. Знакомый, сослуживец — не более. Но он ближе, чем остальные.

Приказ или дружба, которая дружбой так и не стала?

Ужин закончился, Стеверс вернулся в каюту, и Мэл понял, что настала пора решать. Либо он бездумно следует приказу, либо спасает того, кто ему небезразличен. Вопреки приказу, но во имя дружбы. Эфемерной. Готов ли он потерять дело и жизнь?

Когда охрана Стевера пеленала нападавших, Мэл сидел далеко от люкса в кротовой норе. Наружу торчали одни лишь тоненькие усики-антены. Ими он принял приказ: «Отбой!» Его никто не искал. Пока. Всем хватало своих проблем, что такое маленький подборщик, призванный следить за порядком. Крошечный бездушный винтик в отлаженном механизме громадного корабля. Бесконечно малая величина в огромной организации, управляющей миром людей из-за кулис, тайно и незаметно.

Зря он лазал на дно мусоросборника за обрывком записки. И приказ нарушил. Стажировка накрылась противометеоритным шатром, неразрушимым и шумоизолирующим. Предтечи очень ревностно относились к долгу. И к приказу. Вместе с маленьким телом уйдет и жизнь. Мэлу не было жалко своей прежней жизни. Она уже давно стала пустой и бесполезной. Метания и борьба с обстоятельствами. И погоня за вечно ускользающими деньгами. А вот та, что началась два года назад… Да чего уж жалеть о чужом. Не его это жизнь. Но дело закончить надо. Последнее же!

А Дакс не мог понять, почему нападавшие так глупо подставились.

Ильмар Кент, бывший майор «черных псов» — элиты космодесанта, глава особого отдела при президенте компании «Пушки индастрил» подергал слишком сильно затянутые наручники. Он искал ошибку в своих действиях и не находил. Весь план был рассчитан и выверен до минуты и до метра. Но их ждали. Будто кто-то сообщил охране о дне и минуте нападения.

Перед носом Мэла лежал, уткнувшись разбитой головой в люк мусоросборника, Ральф Амудсен, бывший сержант «черных псов». А рядом врач «Прекрасной Галатеи» пытался привести в сознание Елизара Громова, кисти которого были почти до костей сожжены ударом электрического тока, и гадал, как стюард мог подставиться под напряжение шесть тысяч вольт.

У них все бы вышло, если бы Ральф не поскользнулся. Как его угораздило врезаться головой в ящик мусоросборника!? И почему информационное табло рухнуло при этом на Елизара? Хорошо хоть охрана коридора быстро среагировала на аварийный сигнал. Жизнь незадачливых убийц еще можно спасти. А то, что это — убийцы, сомнений ни у кого не было. Слишком кричащей была их экипировка.

Мэл всегда отличался умением так построить траекторию движения корабля, что тот оказывался в нужное время в нужном месте.

И моющее средство он пролил там, где надо.

Никому не пришло в голову сравнить подчерк Стевера и каракули на клочке бумаги. Даже Тайсону.

*****

Но были одни очень внимательные уши и мозг под стать лучшему корабельному вычислителю. Едва коридор перед каютой Сейнока опустел, ее хозяин оказался у кротовой норы. От этих глаз не спрятаться.

Тонкие усики антенн шевельнулись, принимая сигнал, которому невозможно сопротивляться. Мэл выполз и даже услужливо подставил хвост, но его подхватили на руки. Элиот прижал крысебота к груди и быстро прикрыл воротом халата. Взгляд мазнул по коридору, и бывший суперкарго «Рыскающей Белки» скрылся в своей каюте.

«Я тебя спрячу и от врагов, и от друзей», — услышал Мэл тихий шепот.

А Стевер расхаживал по каюте и предвкушал, как очень скоро останется единственным владельцем и полным хозяином информации о намереньях гамморитов и лёкенов. Он-то найдет, как ее лучше использовать! Посмотрим, кто больше заплатит…

******

— Я ничего не понимаю, — поза Тайсона выдавала крайнюю степень растерянности и недовольства. Морда опущена до самого пола, глаза виновато скошены в сторону, лапы хоть и напряжены, но это — демонстрация готовности к действию, а не сама готовность. — Откуда взялась эта проклятая записка? Кент клянется и Черной Дырой, и космическими чертями со всеми их родственниками, что внутри группы он не допускал никакой переписки и со стороны никаких приказов на бумаге не получал. Приказ был отдан в момент отправления группы с Алматеи. Прибыл в запечатанной, самоуничтожающейся после вскрытия и прочтения капсуле. Что она и сделала у него на глазах. И в приказе ничего не сообщалось о месте и времени акции. Кент должен был определить сам и обеспечить выполнение миссии без осечек. Он и определил. Если бы не та записка, у люкса Стевера была бы только пара играющих в Марда-го, или как ее там, охранников и салага Анджей.

— И еще один салага — Мэл — внутри номера, — донесла мыслеречь тихий ответ. Громадный слизень развернулся в проходе и медленно пополз обратно. Тайсон стал перед ним.

— Его там не было! Несмотря на мой приказ. Ты как хочешь, старшина. Знаю, что этот крысеныш ходит у тебя в любимчиках, но я уже составил докладную записку, и по возвращении сержант простым дисциплинарным взысканием не отделается. Сам знаешь, что бывает за нарушение приказа. В лучшем случае, побегает по Учебной еще два годика в щенячьей шкурке, а в худшем…

— Видел я такие листочки, как тот обрывок, — не слушая возмущенную отповедь, неторопливо вымыслил старшина и наставник группы Энрико Верреро.

— Где?! — от удивления полковник выгавкал это слово вслух.

— В каюте Стевера, — слизень остановился, крошечные бусинки фотоэлементов уставились в почти живые собачьи глаза Тайсона, — в папке с личными бумагами нашего парламентария.

— Ты хочешь сказать, что записку писал Стевер?

— Скажи-ка мне, полковник, зачем тебе нос?

Вопрос так огорошил Тайсона, что тот невольно коснулся лапой указанной части своей морды. Жест естественный для кошки, но очень странный для собаки.

— Ты нюхал, чем пахнет записка.

— Предательством она пахнет, — буркнул Тайсон. — Кто-то в окружении Стевера работает на противоположный лагерь.

— Нечистотами она пахнет, — старшина не старался скрыть насмешку, — отходами всех мастей и моющими средствами. Поясняю для непонятливых — пахнет записка выгребной ямой, а выгреб ее оттуда крысебот.

— Ты хочешь сказать, что записку подбросил мне Мэл? Но зачем? Почему просто не доложил о том, что видел и слышал?

Слизень остановился, фотоэлементы рассыпали красные блики по блестящему полу. Дёрнулись складки кожи, и подполковник уловил мысль:

— А как ты реагировал на его доклады? Думаешь, он готов был подставиться еще раз? Эх, полковник, заформализовался ты совсем, как я погляжу. Сержант-то далеко не мальчик, и период юношеских амбиций у него давно закончился.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — Тайсон лег, и морда его оказалась совсем рядом с тупым носом слизня. — Зачем Стеверу приказывать такое? И кому?

— А что? На «Прекрасной Галатее» не найдется больше ни одного человека с инициалами ЭС?

— Тысяча космических чертей мне в глотку!!!