Альпака Генрих любит убивать (повестушка в десяти главах с прологом)

Пролог

Пролог

heads up, we're in a dead club put your hands up and do your dipsy and dropsy The Kills

Чжинсок проснулся в ледяной койке госпиталя. Так ему казалось, по крайней мере. Одеяло под весом впитавшего за ночь пота прижало катком, и человек-промокашка лежит, зовёт, ползёт на стену. Целый мир явился незнакомый, деваться некуда, цикад пока ты не услышишь. Боязно поднять ресницы, щуриться лишь начинаешь, туда-сюда сужаешь-разжужаешь. Превращается в игру, хороший способ время потянуть и кажется что так, а мы его теряем? Чжинсок подумал, что оно горой стоит, не движется веками. Мерцающие сгустки за ресницами бегут, решил представить что-нибудь, нарисовать мечту. Былое вспомнить, самое нелепое и дорогое. Так бывает, когда ребёнком был или не старым. Жизнь не успела сделать всё, не нужно в ад с закрытыми глазами. Привет Германике, люблю. Чужие запахи танцуют, голоса за стенкой, ночь пришла. Непостижима, полна цветов густых. Наутро лебеди плывут и зимородок ловит рыбу. С трудом Чжинсок переворачивается на бок. Спиной к стене, и видит старика. Вспоминает, что ночью угостил бананом. Старческие жилистые руки сотрясали воздух. Раздетый плод сорвался на пол, отказался новый взять, обдул лишь мякоть. Чжинсок смотрел, испытывал щемящую неловкость и на секунду захотел ударить по чужим рукам. На следущее утро шум воды ворвался в ухо, зажурчал. Чжинсок открыл глаза, увидел женщину маленького роста. Тряпку половую полоскала, всю грязь в простую раковину сжимала с нечеловеческим упорством, оторвавшись только раз. Посмотрела в сторону окна и закричала. Вот она, настоящая, жёлтая, пушкинская осень... дааа! Чжинсок старался рано просыпаться и читать, когда все спят, сову он быстро обуздал. Будильник утром, пакетик чайный, хвойный мёд d'arbo, рассказов гениальных сборник. Сюрпризом Хиромичи подарил. Старьё, новьё, всё вперемешку. С трепетом лазурно-серый томик открывал. У лестничных пролётов тоже было, где читать. Уютная и тусклая зала вмещала место для кошек местных, для меня, больше здесь никто и не досужил. Несколько сидений, сплочённых в лавочку, два лифта. Стеклянная гостиная для приёмов пищи. В ней Чжинсок попробовал впервые сечку, что за крупа! В госпитале живёт кошачья семья. Семён диковинных красот, размеров. Хозяин заправляет так, что выколет глаза, съест уши. Whiskers выше всех похвал. Как у Хоакина Феникса в "I'm still here", не меньше. Семён нередко оставлял семью и уходил гулять. Бывало, мама с дочкой, чёрные, как ночь, запрыгивали на колени. Я продолжал читать и медленно спускать ладонь на тёплый шерстяной клубок, умноженный надвое. Болезнь Чжинсока истощила, щёки впали, страх. Незаметно в норму приходил и аппетит, на запах возвращался. Экзотический wishlist писал. Ожогин Миша, по паспорту Райхштат, солянку привозил и замороженную вишню, Пирог морковный... оказался вкусным. Ел как не в себя. Невидно ночью из палаты выходил, встречал карлиц двух симпатичных. Странствующий факир индийский мимо проходил, остановился... Девендра, заклинатель кобр, как звать тебя... сыграем в преферанс? Чего же... играли на канат, если Девендра проиграет. А в случае победы старца, Чжинсок зажмуривал глаза и говорил, о чём страдает. По виду старцу много тысяч лет, покрыт он сизой пудрой. Чалма худая из волос, несчастные глаза, конечно, бусы. Мешочек маленький висит, в нём все чужие души, бояться, полюбить...

I

В другом крыле, в палате одиночной, умирал Нияс. Лежачий и худой до слёз,

все косточки на пересчёт. Чжинсок сдружился с ним, часто навещал и мало что запомнил. Щемило сердце каждый раз. За что так, Божа? Бережно переворачивал, всё тело в пролежнях и синяках. Как не сломать созданье божье? Утка для нужды, тряпочка для тела, пел неумело по любви.

Нияс просил не уходить во время сна. Сиди со мною рядом и дальше напевай... как скажешь. Переложили на каталку, повезли. Оторопелыми, глубокими глазами смотрел он на меня и на сестёр, голова упала. Говори, не молчи. Последняя минута, что тут скажешь. Чжинсок... ты... тоже из Кентау... вырвалось последнее, что он сказал.

В газель втащили тело. Чжинсок оцепенел, прижался к ней щекою мокрой. Семёна голос, но другой взлетел по лестничным пролётам лай глухой. Эхо пронеслось по всем ступенькам. Вниз спустилось и опять наверх. Обратно вниз и через дверцу к трупу.

II

В одной из комнат женских Еужения спала.

Манерная, притом суровая. Прищуром мерила всегда людей, приблуд всех, кроме кошек. Не ела, champagne пила, питалась, может ночью? Чжинсока ночью позвала гулять по холоду вдоль окон. Что хочешь ты узнать? Будет больно? Ты юн, я уже стара, бежать мне скоро. Люби как есть, как можешь, это не секрет, бойся Бога. Не предавай, вернёт тебе он амулет из крови. Наутро убежала Женя. Пошёл на помощь пеленать. Потяжелела - страсть. Вес затроился, скрипело тело.

Из лёгких вышел воздух, почудился, как голос. Обернуть средь бела дня чёрной плёнкой. Закрыть глаза, всё ценное ушло искать прибежище иное.

III

Обход врача Татьяны Викторовны Жук. Чжинсока полюбила сразу. Увидела покорность в потерянных глазах. В палате четверо лежало. Кимчи-бой, старик

с бананом, двое у окна без признаков сменялись смертью, сдувались в никуда.

Был армянин однажды, рослый, громкий. На рынке пятачок держал. Родня его лишь раз пришла, после заболела. Айва, хурма, инжир, винограда гроздья. Один парниша в спорт играл, таблетки прятал. На что расчитывал - загадка. Татьяна Викторовна заглянула в ящик тумбы, а там песочница из капсул, кругляшей мастей всех и цветов игральных. Чжинсок под капельницей слушал позади, чуть дальше. Со всеми потрохами вместе ты не стоишь как они... это было громко.

IV

Иногда Чжинсок ходил гулять, отвлечься. Не думать о смертях, упасть в сугроб, позариться на воздух. Смотреть по сторонам. Вдруг Генриха увидеть, заглянуть в глаза и заключить pari. По легенде в первый и последний день зимы возможно. По осени шиповник собирать, поиски желанной встречи невозможны. Напевать себе под нос, дойти до станции глухой. Собак бродячих на перроне подразнить, подумать что свободный.

V

Чжинсок наутро вспомнил, напомнила сестра. Завтра юбилей у мамы, напиши, пока. Уколола пустоту, что сказать ещё легально. Оставлю без ответа, я молчу. Плёнку всех невзгод память промотала вспять. Чжинсок звонит сказать, что жив, здоров... напрасно, оказалось зря.

Мне стыдно за тебя, соседям не могу смотреть в глаза... мама, о чём ты, это я... в ответ холодные и незнакомые слова. Боюсь писать их, оставлять навечно. Как всё былое, разве что трамвай с кассетой оставляю здесь, как неживой листок с куста из детства.

VI

Будущее, оно так близко из сейчас. Тогда одни лишь горы, солнце не достать. Пришла, казалось, дружба, даже больше. Но время стёрло всё и обесценило за нас. Проверку на дорогах не прошла. А было так возможно смотреть вдвоём по сторонам, ловить на ощупь звёзды. Оля потеряла море-океан, Чжинсок - стакан с пролитым кофе.

VII

Чжинсок ввалился в сон, поднял глаза. Увидел чью-то спину. Позже выяснил, попа огромного. Болит ужасно голова, мой левый бок скулит, что это не кровать, но что-то очень твёрдое... ебать, доска, как поп огромная. С чего же тесно так... прижат к попу индийцами, хоть не такие тучные и пахнут лучше. За что я здесь, как вижу, виноват. Догадываюсь, прихожу в сознание. Пытался сквозь границу пробежать и результаты получил печальные. Вспомнил беляши, что в минске покупал, такие вкусные! Режет тело мелкими укусами, сандит уверенно. Неприятно щиплет, вырвался из строя обречённого. Комнатушка и ведро вонючее. Защекотало, зачесалось враз, одежда грязная. Зуд ковшом накрыл без памяти. Скоблю без остановки, вши у зверя одинокого. Под ногти рабацягі забежали несмышлённые. Бедалаги спят восточные... виндалу ели дней дцать дцать назад, бездольные. В ус не дуют, не храпят, одни достоинства. Смотрю на них из лужи крови. Хватит, спать пора, нет... лучше умереть так. Мокрый нос в Чжинсока втёрся. Генрих кружит щёки спящего. Просыпайся, выпадай. Настойліва просила Vicugna pacos. Чжинсок воспрял, увидел бога вне времени, пространства.

VIII

Иволга не птица, хотела только стать. Уловками, залогами с распиской.

Хиромичи столько лет подряд верил, слёзы вытирал. Любил, прощал, себя не помня.

Ніж у серці после покаяния, стужа в проводах, ложь бездарная. Поддержка лишь была нужна и понимание. Руку помощи, закрыв глаза, должна была ты дать. Так поступает друг. Оставила лишь чёрное отчаяние.

IX

Выбрать нам на ужин не слишком грустное, без слёз кино. Маму поберечь сегодня.

"Grand Budapest Hotel" на стульях в самый раз... Мюррей, Нортон, Тильда, Файнс, Харви Кейтель, Сирша Ронан. Безупречный каст. Открываю дверь пакетам. Взяли, как в последний раз. Форели стейки Хири приготовил. Мама, как всегда, коньяк. Адольфу вишни, голубики. Пусть потешится дитя. Купили шторы, счёт хозяйки. Анна, ты была добра. Не знала, что вдвоём мы поселенцы. В один приезд поехали на Селигер. В Москве стояла блядская жара. Торфянники нещадно поливали. Футболки и трусы в шкафах спасали. На озере вам жарили угря, на камеру в лесу снимали. Холодильник лужу дал, сама себя рожала, с тряпкой умирал. Однажды маму на фильму водили. Уже одиннадцатый год и новый Ларс фон Триер. Slow motion, Кирстен Данст, два Скарсгарда и две Шарлотты. "Меланхолия" немного маму подавила. Красоту увидела, взяла. Темнело на Стромынке, обсуждали ленту. Про ягоды поспорили. Уверен был, Жюстин и Клэр чорную парэчку собирали. Мама, что другую, тоже тёмную. Такая мелочь в сердце точно.

Lost heaven днём и ночью,

хочу вернуть назад.

X

Хиромичи в гости приезжал. Наверх здесь не пускали. Обшарпанные стулья вдоль

окна, худая дверь рычала. Сидели час, свыше больно. Как это пережить, а ты уже. Просто смотришь. Вспоминаешь песни, не спетые на сцене, только для меня. Проклинаю и люблю, схожу с ума нередко. Прости мои грехи, я буду крепким. Теперь пока до самого конца, до встречи в морге. Никто не знал, не должен был. Таро в помойку с головой хозяйки. Тревожность только нарастала сквозь года, часть жизни безымянной. Вокруг царила красота, заложница финала. Не денешься ты никуда, как оказалось. Жизнь съела не края, всего лишь сердце. Стою ссутулившись у стенки, глухая немота. Запах гнили нецветущей, не должна. Очнись, теперь так будет. Упадок тканей, сдвиг лица. Ноги, руки закрутились. Я на уроке макраме кручёных нитей не из шерсти, хлопка... тела божьего певца.

Прощай, до встречи навсегда.