Алис

Закладка:

АЛИС

Фантастическая повесть

I

Палтов встал поздно. Всю ночь он проворочался в постели, тщетно стараясь заснуть, и только под утро забылся тяжелой дремотой. Первая мысль его была о вчерашнем происшествии. То, что произошло вчера, всецело занимало его, и он горел желанием поскорее поделиться с кем-нибудь из приятелей своими впечатлениями. Одевшись и почти не притронувшись к стакану жидкого и остывшего чаю, поданного ему на подносе горничной, он лениво и небрежно написал два необходимых деловых письма и рассеянно прочел телеграмму от своего московского поверенного, уведомлявшего, что ввод во владение крупным наследством, которое получал Палтов, должен состояться на днях и что, если он нуждается в деньгах, требуемая сумма может быть переведена немедленно.

В другое время Палтов порадовался бы такому известию, но теперь он остался к нему равнодушен. Он попробовал читать, но книга показалась ему не занимательной. Тогда он решил прогуляться до обеда. Но скоро вернулся и снова погрузился в размышления. Съев на скорую руку и без аппетита обычный ресторанный обед, он уселся в углу дивана и стал изыскивать способы, как бы рассеяться и прогнать от себя скуку.

В меблированных комнатах царила ненарушимая тишина. День был праздничный. Жильцы, по-видимому, разбрелись кто куда. Вдруг раздался звонок, и Палтов вздрогнул от неожиданности.

Вошел товарищ его Гординский и, молча поздоровавшись с ним, уселся рядом на диван.

И Палтов и Гординский кончали университет. Оба шли хорошо. Палтов аккуратно посещал лекции и с точностью записывал их. Гординский ленился, но перед экзаменами хватался за книги и наверстывал пропущенное. Они были большими друзьями, несмотря на очевидное несходство характеров.

Палтов, благовоспитанный, мягкий по натуре, чувствительный и склонный к мечтательности, и по внешности резко отличался от приятеля. Он был среднего роста, хорошо сложен, строен и ловок, мягкие пряди каштановых, шелковистых, тонких волос обрамляли его большой выпуклый лоб, имевший в себе что-то детское, лицо у него было красивое, матово-бледное, освещенное большими лучистыми карими глазами, с резко обозначенными бровями и с яркими пунцовыми губами, едва прикрытыми темными пушистыми усами. На лице его редко появлялась улыбка, но и тогда выражение его глаз оставалось серьезным, почти грустным. Он был из хорошей помещичьей семьи, получил порядочное домашнее воспитание, владел двумя иностранными языками и недурно играл на рояле.

Гординский был высок и сутуловат. В движениях и во всей фигуре его было что-то угловатое и неуклюжее. Тем не менее, он производил выгодное впечатление, и некрасивое, умное, добродушно-насмешливое лицо его с рыжеватыми усиками и бородкой, с острыми, несколько холодными серыми главами и горбатым польским носом — он происходил из польской семьи — могло нравиться.

Приятелей связывали художественные наклонности; оба были эстетики по натуре, идеалисты, поклонники прекрасного. Палтов обожал музыку. Гординский выше всего ставил живопись и мечтал о карьере художника.

Несколько минут прошло в глубоком молчании.

Гординский первый решился нарушить его.

— Изволите мечтать? — спросил он своим обычным насмешливым тоном, который он усвоил себе по отношению к приятелю.

— Если хочешь, да, мечтаю, — ответил с тихой улыбкой Палтов.

— Какая-нибудь прекрасная незнакомка похитила ваше сердце? — продолжал подсмеиваться Гординский.

— Вот именно, прекрасная и незнакомка, — согласился Палтов.

— Интересно, — протянул Гординский и прибавил: — разумеется, брюнетка, жгучие, темные глаза, смуглая кожа…

— А ты почем знаешь?

— Чудак-человек, потому, что тебя знаю.

— А вот и не угадал. Совсем не такая. И что за пошлость: глава, волосы. Глаза и волосы у всех есть — дело не в них.

— Ну, еще бы! Ты уж, конечно, разглядел душу своей богини, идеалист!

— А ты — циник! Тебе было бы только тело! Больше ничего не нужно.

— Ах, милейший Борис Петрович, да ведь тело-то футляр души, и если я вижу, что футляр хорош, могу я предполагать, что заключенная в нем душа драгоценность?

— Ну, уж если ты так заинтересовался футляром, ты вряд ли сумеешь оценить то, что в нем находится, или, яснее сказать, тебя можно всегда надуть, подсунув тебе дрянную безделку в красивой коробке.

— Тэк-с, а вас надуть нельзя и потому вы не сомневаетесь насчет вашей красавицы, так как узнали ее душу и уверены, с такой душой она не может быть некрасива.

— Как ты надоел мне! Душа, душа! Я говорю про индивидуальность. Впрочем, я не хочу больше говорить с тобой об этом предмете. Хочешь чаю?

— Желаю. Но не соблаговолите ли сообщить некоторые подробности о вашем предмете?

— Да ведь тебе покажется мое приключение самым обыкновенным, и ты только расхолодишь меня.

— Заранее даю слово считать это приключение самым необыкновенным из всех, когда-либо тобою испытанных.

Палтов позвонил, приказал вошедшей девушке подать самовар и, сев снова на прежнее место, начал:

— Вот что со мной случилось вчера. Поехал я вечером от нечего делать в Зоологический сад. Погода отличная, народу собралось много. В саду светло, как днем, хорошеньких пропасть, толпа такая нарядная, празднично настроенная. Но мне было скучно. Потолкался-потолкался, однако вижу, мне не веселее, а еще хуже стало. Поеду-ка, думаю, лучше домой. Вышел я из саду и тихонько иду себе. Ехать мне не хотелось, и я решил пройтись. Но не успело это решение окончательно созреть в моей голове, как поравнялся я с дремавшим извозчиком. Он вдруг встрепенулся и сказал:

— По пути, барин. Довезу, недорого возьму.

— Да может быть, не по пути? — говорю я.

Извозчик повеселел и, усмехаясь, сказал:

— По пути, верно знаю, по пути. Садитесь, сделайте милость.

Я сел. Красноватый свет фонарей полосами падал на мостовую и освещал толстые стволы деревьев и зеленые перекладины барьера. Позади раздался звучный топот копыт и мимо меня пронеслась легкая коляска на резинах с парой горячих коней. Красивая молодая барышня мельком взглянула на меня. От меня не ускользнула ее насмешливая улыбка, и я успел разглядеть тонкую и стройную фигуру незнакомки.

— Вот, догони! — вырвалось у меня невольно, и я указал извозчику на удалявшийся экипаж. Тот принялся нахлестывать свою клячу, но я скоро догадался, что на ней далеко не уедешь. Мысленно я обозвал себя мальчишкой и приказал извозчику не гнать лошадь. В самом деле, не глупо ли было преследовать неизвестную особу. Если это порядочная девушка — я уверен, что она девушка, — это ни к чему бы не повело, если нет, — это повело бы к тому, что мне было отлично известно и что в данный момент не представлялось мне вовсе заманчивым. Так рассуждал я. Но представь, в конце аллеи, ведущей к Троицкому мосту, я вдруг замечаю у фонаря экипаж моей незнакомки. Едва я поравнялся с ней, она обернула ко мне смелое и прекрасное лицо и с властным оттенком в голосе сказала, похлопывая затянутой в перчатку ручкой по сиденью своей коляски:

Закладка:

— А если?..

— Я скажу, что у меня гости. Впрочем, во всяком случае, так рано он не вернется.

— Нет, — сказала Алис, — я зайти к вам не могу. Я напишу вам.

— И опять пришлете девочку? — спросил Палтов.

— Какую девочку? — удивилась Алис.

— Ту, которая приносила мне записку в Петербурге!

— Ах, да! Не знаю. Может быть, ее.

— Значит, эта девочка всегда с вами?

— Нет. Но не все ли равно? Она служит у моих знакомых.

— А старуха?

— Старуха? Какой вы любопытный. Старуха — моя старая нянька.

— И тоже всегда с вами?

— Ну, конечно. Но что вам за дело до всего этого?

— Как странно, — сказал Палтов, — что я встретился с вами именно в тот момент, когда думал о вас.

— Да, действительно странно, — согласилась Алис.

— Ведь я тоже шла и думала о вас.

— Вы шутите?

— Ничуть. Я даже докажу вам это. Я думала о вас не только несколько минут тому назад, но целый день. Утром я посылала в адресный стол, чтобы узнать, где вы живете. Я уверена была, что вы уже приехали в Москву.

— Не может быть! — воскликнул Палтов.

— Я ведь вам сказала, что докажу, — сказала Алис.

— Справка адресного стола у меня в кармане.

Она действительно вынула из кармана скомканный бланк адресного стола и подала его Палтову. Тот с изумлением поглядел на него, внимательно прочел свой собственный адрес и сказал:

— Но, послушайте, вы, значит, хотели меня видеть?

— Я непременно хотела вас видеть, — загадочно произнесла Алис.

Бульвар кончился.

— Позвольте мне проводить вас до дому, — сказал Палтов.

— Не надо.

— Почему же?

— Нет, пожалуйста, не надо. Теперь идите домой. Я хотела сегодня написать вам, но сегодня уж не нужно, так как мы уже виделись, а на днях я вам дам о себе знать. Может быть, я попрошу вас прийти ко мне. Вы придете?

— Приду, — ответил Палтов.

— Вы не трус?

— Нет, насколько я знаю. Почему вы это спрашиваете?

— А помните, в тот раз? Вы испугались. Вы убежали, не простившись.

— У меня закружилась голова.

— Нет, вы испугались.

— Не вспоминайте об этом, Алис.

— Вам неприятно?

— Да. В той обстановке, которая окружала вас тогда, было что-то зловещее. Я действительно испугался, только не за себя, а за вас. Какая это птица там закричала?

— Птица? Не знаю, это вам показалось. Но не будем говорить об этом. Во всяком случае, вы придете. Прощайте.

Она протянула ему руку, кивнула головой и быстро перешла на другую сторону улицы.

Палтов несколько времени стоял и следил за ней. Он видел, как ее стройная фигура скрылась за первым углом. Тогда он направился домой.

Эта встреча с Алис взволновала его, и он долго не мог заснуть и все думал о ней, о том, что скоро ее увидит. Она казалась ему такой обаятельной и прекрасной, а окружавшая ее таинственность так привлекала и интриговала его, что он совершенно забыл и панну Эмилию, и свое намерение поехать гостить к Гординскому.

Он заснул только под утро беспокойным и тревожным сном, но и то ненадолго. Его разбудил Гординский, вернувшийся, по обыкновению, в кураже и тотчас начавший ему рассказывать о своих похождениях.

Палтов рассеянно слушал его.

— Э, брат, да ты, я вижу, спишь совсем, — сказал Гординский. — И что у тебя за манера такая: сидит человек, как медведь в берлоге.

Палтов взглянул на приятеля и подумал:

«Рассказать ему или не говорить?»

И тотчас же решил ничего не говорить.

Долго еще рассказывал, рассуждал и напевал куплеты Гординский. Наконец он успокоился и заснул.

Палтов взглянул на часы. Был седьмой час. Он решил встать и одеться. Гординский крепко спал. В меблированных комнатах было тихо, и ничто мешало Палтову думать об Алис. В восемь часов он, по привычке, велел подать самовар и налил себе стакан чаю, но и не дотронулся до него. Ему попалась на глаза книга, оставшаяся раскрытой со вчерашнего дня, и он принялся перелистывать ее.

— Эге, да ты, как подобает скромному юноше, давно уже встал и за книжкой сидишь? — сказал Гординский. — Голубчик, налей мне чайку, смерть не хочется вставать.

Палтов налил ему стакан чаю, поставил его перед ним на стул и присел в ногах приятеля на диван.

— Послушай, Гординский, — сказал он, — а ты когда же думаешь ехать?

— Домой-то? — переспросил Гординский. — Голубчик, да на какие пенензы ехать? Вчера я просвистал все, что у меня было.

— Как это глупо, — сказал Палтов.

— Разумеется, глупо, но ведь, черт возьми, не всем же быть умниками. Умные вещи ужасно скучны.

— Поезжай скорее, — сказал Палтов, — я дам тебе денег на дорогу.

— А ты?

— Я останусь.

— Неужели надумал переехать к тетушке?

— К тетушке или нет, но мне еще нельзя уехать из Москвы, — уклончиво ответил Палтов.

— Как это нельзя?

— Нельзя. Ты знаешь, у меня дела. Адвокат говорит, что надо исполнить еще какие-то формальности.

— Врет все твой адвокат. Смотри, объегорит он тебя.

— Ну, что за вздор! он человек с репутацией. Серьезно, Гординский, поезжай скорей домой. Подумай, там ждут тебя с таким нетерпением, а ты здесь кутишь, расстраиваешь свое здоровье, тратишь деньги. Согласись, это нехорошо.

— Чудак-человек! Да ведь я ради тебя сижу в Москве.

— Ну, вот я и прошу ради меня не сидеть.

— Да что ты пристал ко мне? Ну, уеду. Не сейчас же мне торопиться на поезд? И что тебе вздумалось? Ужасно на тебя не похоже.

В дверь просунулась голова горничной.

— Можно взять самовар? — спросила она.

— Можно, — ответил Гординский.

— А вас там посыльный ждет, — обратилась горничная к Палтову. — Ведь вас Борис Петрович звать?

— Посыльный? — необыкновенно оживился Палтов. — Где же он?

— Там. Его сюда позвать?

— Пожалуйста, позовите. Ила нет, я сам.

И Палтов выбежал из комнаты.

— Это еще что за послание? — иронически осведомился Гординский, когда Палтов вернулся.

Палтов распечатал конверт, вынул оттуда небольшой клочок бумаги, на котором торопливым беспорядочным почерком было написано: «Сегодня в то же время, там же, где вчера». Подписи никакой не было.

Палтов с недоумением вертел клочок в руках. Бумага была серая, очевидно, оторванная на скорую руку от чего попало. Почерк показался ему совсем незнакомым. Но он но сомневался, что эта записка была от Алис. Пока он рассматривал ее и сетовал на Алис за ее страсть к мистификациям, Гординский вскочил с дивана, осторожно подкрался к нему сзади и, заглянув через плечо, прочел то, что было написано.

— Поздравляю! — воскликнул он. — То-то ты такой тихоней смотришь. Сидит и никуда ехать не хочет. Я думал, он это из скромности, а вот что оказывается.

Закладка:

— Это свинство! — с досадой сказал Палтов.

— Что это свинство?

— Читать чужие письма.

— Скажите пожалуйста! Да разве это письмо? Это, голубчик мой, в лавочке какой-нибудь Иван Сидоров для безграмотной дамы в платочке написал. Судя по посланию, Дульцинея твоя не из важных.

— Перестань, пожалуйста, болтать глупости, — сказал Палтов: — это ты способен заводить знакомства с безграмотными горничными.

— Боже мой, какой гонор, подумаешь! — возразил Гординский. — Только вот что, друг любезный: герцогини могут быть безграмотными и даже, кажется, им полагается быть безграмотными, но зато уж никогда герцогиня не напишет любовной записочки на такой бумаге и не пошлет ее в таком конверте, да еще через посыльного.

— А почем ты знаешь? — возразил Палтов. — Может быть, герцогине нужно, чтобы вот такой дурак, как ты, именно не подумал, что она герцогиня, а принял бы ее за горничную.

— Ну, это другое дело, — согласился Гординский. — Только на что же я герцогине? Откуда ей подозревать мое присутствие? Ведь она имеет дело только с тобой, а в твоих глазах, я полагаю, и герцогине выгоднее быть все-таки герцогиней. Или, быть может, ты был настолько добр, что рассказал своей герцогине, что есть у тебя такой добрый друг Гординский, который чрезвычайно тебя любит и готов за тебя в огонь и в воду…

— Ничего я не рассказывал, — перебил его Палтов. — И что у тебя за манера тотчас же постараться всему придать пошлый оттенок? Вот хотел сказать тебе, от кого эта записка, а теперь не скажу.

— Скажи, голубчик, пожалуйста.

— Нет, не скажу. И не скажу еще потому, что ты тотчас же расхолодишь меня. Ты любишь все ординарное, обыкновенное, понятное, объяснимое, словом, то, что встречается на каждом шагу, в чем нет ничего удивительного и что, пожалуй, не заслуживает большого внимания. Словом, в тебе нет ничего романического.

— А ты? Не правда ли, ты как раз наоборот?

— Да. Меня привлекает все таинственное, загадочное. Я верю в предчувствия, в судьбу, терпеть не могу пошлости… и… и, пожалуйста, оставь меня в покое.

— А помнишь Алис? — вдруг спросил Гординский.

Палтов, присевший перед тем опять на диван, вскочил, как ужаленный.

— Почему ты вспомнил ее?! — вскричал он.

— Да что ж тут удивительного? Потому и вспомнил, что тоже было что-то таинственное, загадочное, необъяснимое и непонятное, как ты говоришь, а кончилось все…

— Да ведь ты не знаешь, чем кончилось?

— Да совсем ничем не кончилось. Ну, и слава Богу! Потому что я тогда же увидел, что эта история до добра не доведет. А кстати, ты не встречал ее потом в Петербурге?

— В Петербурге не встречал, — рассеянно ответил Палтов.

— Ну, а в Москве, очевидно, не встретишь, раз она живет в Петербурге. Да что говорить о ней? Ты, кажется, сам забыл про нее.

— Нет я не забыл, — серьезно возразил Палтов. — Знаешь, эта женщина произвела на меня неотразимое впечатление.

— Постой, — сказал Гординский, — ты тогда ничего не скрыл от меня?

— Почему тебе это нужно знать?

— Так, у меня свои соображения.

— Ну, если хочешь, я видел ее еще раз.

— У нее.

— Да.

— Как же она тебе показалась?

— Она показалась мне очень несчастной.

— Ну вот! — воскликнул Гординский. — Так я и знал. Это самое опасное. Слава Богу, что мы тогда уехали из Петербурга.

— Довольно об этом, — прервал Палтов. — Как ты собираешься провести нынешний день?

— Ты, кажется, предлагал мне третьего дня ехать к твоей тетке. Если хочешь, поедем.

— Сегодня не могу, — сказал Палтов.

— Ах да, ведь у тебя, по-видимому, rendez-vous. Ну, тогда я не знаю, что делать. Опять закачусь куда-нибудь.

— Нет, — сказал Палтов, — вечером ты, пожалуйста, не уходи никуда. Может быть, ты мне будешь нужен, у меня есть какое-то предчувствие.

— Что с тобой, Борис? Ты на себя не похож. Скажи мне, пожалуйста, от кого эта записка?

— Теперь не скажу, потом ты узнаешь. Я ведь верю тебе, Гординский, и знаю, что ты мой друг. Так ты вечером дома?

— Непременно.

Весь этот день Палтов нетерпеливо ждал назначенного часа и, не выдержав, отправился на Тверской бульвар, гораздо раньше, чем предполагал. Он дошел до скамейки, на которой сидел вчера, опустился на нее и напряженно рассматривал гуляющих, не замечая времени и думая только об одном.

Так прошло около часа. Вдруг сзади кто-то слегка коснулся его плеча. Он обернулся и увидал того самого господина, который накануне провожал Алис. Палтов встал и приблизился к нему.

«Отчего она не пришла сама»? — мелькнуло у него в голове.

— А Алис? Мадемуазель? — обратился он с вопросом к господину.

— Она не совсем здорова, — проговорил тот. — Но вы, может быть, будете так добры навестить ее? Это близко, в двух шагах.

Палтову показались странным и манера, с которой держался этот господин, и лицо его, в котором было что-то фальшивое, и то, что он тотчас же пошел вперед, сделав Палтову знак следовать за собой. Палтов попробовал было поравняться с ним опять, но господин ускорил шаги. Раза два он обернулся к Палтову, как будто боясь, что тот отстанет от него или не пойдет за ним.

Они сошли с бульвара и повернули за тот угол, за которым накануне скрылась Алис, потом снова повернули за угол. Палтов, плохо знавший Москву, скоро совершенно потерял способность ориентироваться. Вдруг он увидал, как господин шмыгнул под ворота мрачного каменного дома. Палтов последовал за ним и увидел перед собой узкую, темную лестницу.

Господин шел вперед. По мере того, как они поднимались, лестница становилась все темнее и темнее. Палтов едва различал ступеньки. Наконец они остановились у двери на площадке. Господин протянул руку, дотронулся до пуговицы электрического звонка и быстро отступил в темный угол. Палтов вдруг очутился перед раскрытой дверью, которая бесшумно отворилась. Свеча тускло освещала маленькую переднюю. Палтов нерешительно вступил в нее и тотчас же инстинктивно обернулся назад, ища своего чичероне. Но того не было. Он точно провалился сквозь землю.

«Как это все странно! — подумал Палтов. — Туда ли уж я попал?»

В ту же минуту дверь сзади вдруг с шумом захлопнулась. Очевидно было, что кто-то затворил ее с площадки. Почти тотчас же послышались легкие и быстрые шаги, и в передней появилась знакомая Палтову девочка с черными, дико горящими глазами и сердитым, испуганным лицом. Она сняла с посетителя шинель и проговорила:

— Пожалуйте в гостиную. Барышня сейчас выйдут.

Палтов вошел и сел на первый попавшийся стул. На столе перед диваном горела лампа. Но комната была так велика, что едва освещалась ею. Углы тонули во мраке, и сразу нельзя было составить понятия об обстановке. Несомненно было одно, что комната загромождена мебелью и вещами. Палтов недолго ждал. Он вдруг увидел в дверях следующей, неосвещенной комнаты Алис. Она медленно и неслышно подошла к Палтову, который вскочил при ее появлении и невольно сделал несколько шагов ей навстречу. На ней был широкий белый капот из мягкой шерстяной материи. Густые, пышные волосы ее были распущены и схвачены на затылке широким пунцовым бархатным бантом. Лицо ее горело, а глаза странно блестели. Она протянула Палтову обе руки. Он почувствовал, что они влажны, а взглянув пристальнее на Алис, убедился, что она действительно больна. Она шаталась от слабости и казалась похудевшей.

Закладка:

— Черт знает что такое! — волновался Гординский. — Да отчего же ты мне ничего не сказал?

— Ну, мало ли отчего не сказал. Однако, как же нам поступить?

— Непременно надо добыть лекарство и хоть для виду положить им деньги. Я уж что-нибудь придумаю. Вот что, я сейчас уезжаю.

— Куда ты?

— Нет, ты, пожалуйста, не мешай! Я заявлю кому следует. А во-вторых, ты дай мне чек, и я получу в банке двадцать пять тысяч. А там мы что-нибудь придумаем. Главное, срок-то короткий, — завтра, в 9 часов вечера, что тут успеешь сделать.

— А знаешь что, Гординский, — уныло и с отвращением сказал Палтов, — махнем на них рукой. Противоядия у них, наверно, нет, просто меня отравили. Я вот вспомнил, что ел там апельсин. В этом апельсине и был яд.

— И зачем ты ел апельсин? — с отчаянием вскричал Гординский. — Я не могу оставить этого дела.

— Как знаешь, мне все равно.

IV

В воздухе была разлита вечерняя прохлада. Было тихо и ясно. На западе, постепенно переходя в палевые тона, бледнела розовая полоса зари. Тверской бульвар был переполнен гуляющими. Было воскресенье. На эстраде лихо разыгрывал банальные, всем известные пьесы военный оркестр. Все скамейки были заняты, и толпа гуляющих непрерывно сновала мимо эстрады.

По одной из боковых дорожек, не спеша, шел Гординский. В нескольких шагах за ним следовал другой молодой человек, тоже студент. По-видимому, между ним и Гординским существовало какое-то тайное соглашение. Время от времени они обменивались друг с другом беглым выразительным взглядом. В кармане Гординского лежала пачка кредитных билетов, обернутая в носовой платок и перевязанная красной лентой.

Он посмотрел на часы. Было без пяти девять. Скамейка, на которую, следуя инструкциям, следовало положить деньги, была вся занята. Но это обстоятельство нисколько не смутило ни Гординского, ни его спутника — переодетого сыщика. Не успели они приблизиться к ней, как один из сидевших поднялся, и Гординский тотчас же на свободное место положил белый узелок. Никто из сидевших на скамейке не выразил недоумения, так как это тоже были или переодетые полицейские, или сыщики, которые действовали по заранее выработанному плану. Предполагалось, что как только неизвестный, которому поручено было овладеть пакетом с деньгами, подойдет к скамейке и протянет к нему руку, он тотчас же будет арестован. Что же касается обещанного противоядия, в него не слишком-то верили служители общественной безопасности. Гординский, хотя и был противного мнения, не рассчитывая на свои силы, положился вполне на полицейских. Прошло уж минут двадцать, а пакет все лежал, не привлекая ничьего внимания. Музыка по-прежнему гремела на эстраде, толпа по-прежнему сновала взад и вперед.

Начинало темнеть. Вдруг над головами кучки, собравшейся у скамейки, зашуршали листья. Гординский поднял голову и увидел большого старого ворона. Он сидел как раз над пакетом. Глаза его были устремлены на красную ленту. Они глядели умно, как у человека, и блестели синеватыми металлическими точками. Гординского заинтересовала эта птица. Он указал на нее кой-кому из присутствовавших. Ворон сидел так низко, что, поднявшись на цыпочки, его можно было достать рукой. Но он, по-видимому, не боялся людей. Он сидел совершенно спокойно, не шевелясь и, казалось, наблюдал гуляющих. Вдруг он резко каркнул. Все невольно закинули головы.

В эту минуту произошло что-то необычайное. Ворон вдруг камнем упал вниз и, прежде чем присутствующие сообразили, что случилось, он уже поднялся высоко к верху, унося перевязанный красною лентою пакет.

С секунду все были в каком-то оцепенении. Потом все сразу вскочили и стали следить за птицей. Кто-то сказал, что не худо бы принести ружье. Ворон, между тем, поднимался все выше и выше. По-видимому, ему отлично известна была дорога. Он хорошо понимал, что должен обмануть бдительность своих преследователей. Он быстро уносился вперед, не меняя раз принятого направления, и потом сразу, в виду наблюдавших, исчез, точно вдруг упал на землю.

Гординский и сыщики были в отчаянии. Отыскать ворона было невозможно. Не было сомнения, что ворон был отлично выдрессирован, что где-нибудь его поджидал человек, который перехватил у него пакет. Таким образом, все концы канули в воду. Гординский рвал на себе волосы от отчаяния. В сыскном отделении его утешали, говорили ему, что нет такого дела и такого преступления, которое бы рано или поздно не раскрылось, но все эти утешения только выводили его из себя.

Мысль о том, что деньги унесены, и что Палтов умирает и, может быть, умрет, не давала ему покоя.

— Никакого у них нет противоядия, — говорил он себе. — Ах, мошенники!

Вся полиция была поднята на ноги, но найти ничего не удавалось. Сведения, сообщенные Гординсским и Палтовым об Алис и об инженере Девильсоне, были слишком неполны, и полиции так и не удавалось напасть на руководящую нить. Впрочем, одно время все думали, что такою руководящею нитью явится инженер Девильсон. Почтенного инженера хотя и потревожили, но ничего не нашли. Инженер был человек бедный, семейный, он действительно был электротехник и механик. Жил он в грязной и сырой квартире, в которой сдавалась одна комната окнами на двор. Но комната эта совершенно не была похожа на ту, которую описывал Палтов. Когда инженера спросили, не знает ли он такой особы, которая носила бы имя Алис, то инженер ответил, что такой особы он не знает, что очень может быть, что такая особа и снимала у него когда-нибудь комнату, так как он по недостатку в средствах пускает к себе жильцов и случалось, что у него снимали комнату и «эти» дамы, но в лицо он ни одной из них не помнит и никогда ни с одной из них даже не говорил, потому что хозяйством у него заведует жена, которая теперь уехала к родственникам на дачу. Когда ему рассказали о железном рыцаре, то он очень удивился и даже, кажется, хорошенько не понял, зачем это говорить и при чем тут железный рыцарь.

Что же касается антиквария Девильсона, то ни о каком таком антикварии он не имел понятия. Он показал, что братьев у него нет, и что, во всяком случае, если Девильсон этот и существует, то он ему совершенно не знаком.

Допросили дворников, просмотрели домовые книги, но так-таки ничего и не добились.

Все эти сыски и допросы были произведены немедленно, так сказать, по горячим следам, но Гординского это нимало не занимало. Теперь он думал не о двадцати пяти тысячах, а о том, будет ли прислано противоядие Палтову, который опять начинал себя чувствовать хуже.

«Сдержат или нет эти мошенники слово? — думал Гординский. — Наплевать на двадцать пять тысяч».

Закладка:

Так прошло с неделю. Палтов не поправлялся. Профессор испробовал над ним все средства. Гординский был мрачен и озлоблен. В один вечер он вышел на улицу подышать свежим воздухом, решившись оставить Палтова на несколько минут.

Мысли его неотступно вертелись вокруг способов спасти Палтова. Он шел, задумавшись и до такой степени погруженный в себя, что не замечал ничего. Вдруг мимо него прошел человек, который сильно толкнул его. Гординский не обратил было на него внимания, но рука его нащупала в кармане пальто какой-то холодный предмет. Он вынул его и увидел, что это была маленькая никелированная коробочка. Он с удивлением рассматривал ее. Потом он обернулся, ища глазами человека, который толкнул его, но ни спереди, ни сзади не было никого, кто бы мог внушить подозрение. У Гординского сразу явилась мысль, что это должно быть обещанное противоядие, но он боялся поверить этому, чтобы после жестоко не разочароваться. Он тотчас же вернулся домой и раскрыл коробочку. В ней лежал, обернутый в маленький листок тонкой почтовой бумаги, плоский хрустальный флакончик с прозрачною ярко-красною жидкостью. На листочке было написано: «Благодарю. Посылаю обещанное. Ежедневно принимать одну каплю в рюмке холодной воды».

Гординский пришел в неописанный восторг. Он как-то сразу уверовал в целебность лекарства.

— Ты теперь спасен, брат! — восклицая он.

Палтов начал аккуратно принимать противоядие и быстро поправлялся. Гординский показал жидкость лечившему Палтова профессору. Тот совершенно не мог сказать, что это такое. Он попросил было у Палтова хоть каплю для того, чтобы произвести химический анализ и показать ее специалистам, но Гординский решительно отказал.

— Черт их знает, — говорил он, — почем знать, быть может, от этой одной капли зависит спасение Палтова. А ну, как они тут рассчитаны так, чтобы ни больше, ни меньше. Нет, уж я рисковать не хочу.

Через неделю Палтов поправился. Он даже посвежел и поздоровел. В один прекрасный вечер приятели выехали из Москвы в имение Гординского.

Полиции так и не удалось напасть на след ловких шантажистов, и дело это, вначале наделавшее шуму, мало-помалу заглохло.

Тест книги публикуется по первоизданию (СПб.: Кн. склад «Родина», 1894 // Собрание романов, повестей и рассказов. Ежемесячное приложение к иллюстрированному журналу «Родина» № 4 за 1894 год) с исправлением ряда устаревших особенностей орфографии и пунктуации. В оформлении обложки использована работа М. Чюрлениса.