Алексей Елисеевич Крученых

Алексей Кручёных. Поэмы. Фонетический роман. 1920–1940

Алексей Кручёных

Поэмы

Фонетический роман. 1920 – 1940

* * *

К читателям «Неизданного Кручёных»

Имя Алексея Кручёных (1886–1968) обычно связывают с ранними годами русского авангарда, с временем футуризма и кавказской заумной школы, хотя даже известная часть сочинений этогоgreatest non-poet,как его аттестовал в первом собрании стихов и трактатов Владимир Марков[1], выходит далеко за рамки мятежного десятилетия. Причём, по замечанию Николая Харджиева, «прочная репутация „заумника“ способствовала тому, что Кручёных попал в разряд „непонятных“, а потому малочитаемых авторов»[2]. Сегодня, разумеется, немыслимо говорить, что он отвергнут или позабыт, но только такой, «привычный» Кручёных (пусть и принимаемый иногда за своего рода алхимика или фальшивомонетчика) и остаётся меткой в культурной памяти и, в конечном счёте, приоритетным объектом внимания и изучения. А уже его деятельность двадцатых годов, отмеченная бегством от беспредметности, сотрудничеством с Лефом, а также популярными брошюрами, нередко осмысливается как начало безвозвратного падения поэта в длительный творческий кризис и чуть ли не как пролог к его уходу из поэзии.

И правда, совсем нетрудно поверить, что с наступлением других времён он просто перестал писать. К такому заключению, например, может прийти не очень внимательный читатель единственного в России собрания его поэзии, которое, как и издание Маркова, завершается 1930 годом, последним в его «печатной» карьере[3]. В предисловии к книге между тем даётся существенное пояснение: «Потом 38 лет отлучения от литературы, но не измены себе, не отказу от своих принципов. 38 лет творчества для себя и для тех, кто был рядом, вернее – с кем он был рядом»[4]. В свою очередь, из разных свидетельств о нём (особенно здесь выделяются циничные очерки Асеева и Вознесенского) сложилось общее мнение, что если Кручёных и не забросил прежние занятия, то они стали для него чем-то маловажным, эпизодическим, – что «грандиозарь» буквально переквалифицировался в библиографа, книжного старьёвщика и торговца чужими рукописями[5]. Наверняка не всем приходит в голову мысль, что этот непоэтический род деятельности был для него одним из немногих способов физического выживания. Ситуацию, в которой поэт оказался незадолго до смерти, предельно ясно охарактеризовал Борис Слуцкий:

Ко времени нашего знакомства Кручёных был на самом дне. Давным-давно выброшенный из печатной литературы в литографированные издания, давным-давно лишённый и литографии, он был забыт. Не знали даже, жив ли он.

Между тем он был жив и нуждался в одеянии и пропитании. Пусть самых приблизительных[6].

Словно в укор всем равнодушным или предвзятым суждениям в архивах продолжает храниться богатейший пласт сочинявшегося бывшим заумником «в стол». «Поздний» Кручёных ещё как существует – не повторяющий себя, но и действительно себе не изменивший (что, наверное, и есть самое важное), разве что порой разменивавший свой дар на полудомашние шутливые вирши или на малоудачные попытки писать «на злобу дня». В сущности, он сохранил верность и фундаментальному принципу своей поэтики, сформулированному в совместной с Хлебниковым книге-манифесте «Слово как таковое» (нет сомнений, что этот пункт предложил именно Кручёных): «Чтоб писалось туго и читалось туго, неудобнее смазных сапог или грузовика в гостиной»[7]. И заумь из его произведений на самом деле никуда не исчезла – осев в авторской поэтической памяти и став точкой отсчёта, возрождённая в необычной лексике «фонетических романов», она ушла в иные формы, обернувшись сюрреализмом «адских» текстов и абсурдизмом бытовых этюдов, графическими изломами и брутальной звукописью лирики, сюжетами об игре случая и новым словотворчеством. Это по-прежнему большой мастер, что не уставал доказывать собеседникам (в том числе Ахматовой) тот же Харджиев. И когда «всё сочинённое» Алексеем Кручёных будет собрано и издано, то вполне может стать очевидным, что его короткий «беспредметный» период был всего лишь ярчайшей предпосылкой к тем произведениям, которые он писал всю последующую жизнь.

* * *

Интерес к позднему наследию Кручёных возник, судя по всему, в конце семидесятых, когда в парижском альманахе «Ковчег» следом за эссе Владимира Казакова «Зудесник» было напечатано стихотворение 1940-х годов «Сон о Филонове»[8]. В начале восьмидесятых фрагмент одного из послевоенных текстов привёл в своих воспоминаниях об Асееве литературовед Дмитрий Молдавский[9]. Вскоре в альманахе «Neue Russische Literatur» (Зальцбург) появился сборный материал, подготовленный Розмари Циглер[10], а Сергей Сигей (С.В. Сигов) начал серию публикаций в своём с Ры Никоновой самодельном журнале «Транспонанс» (Ейск)[11]. Среди прочего в нём были воспроизведены вторая версия поэмы «Игра в аду» (1940) и циклы 1943–1945 годов – «Арабески из Гоголя» и «Слово о подвигах Гоголя»[12]. В 1986 году Сигей собрал тексты «Кручёныхиады» Феофана Буки – вереницы экспромтов Николая Харджиева, дополненной стихами самого Кручёных и их общими опусами, – и изготовил машинописную книжечку, которую семь лет спустя переиздала «Гилея»[13]. Чуть позже в вышедшем в Италии научном сборнике он опубликовал подборку стихов Кручёных и Павла Васильева (частично совместных), обращённых к Нине Голицыной[14]. В те же годы отдельные поздние вещи были напечатаны в разных периодических изданиях[15]; стихотворение середины 1930-х, адресованное бывшему участнику группы «41°» Игорю Терентьеву, добавил в его «Собрание сочинений» Марцио Марцадури[16]; три текста привёл в вышедшей в Германии первой биографии поэта Сергей Сухопаров, до этого сделавший ряд публикаций в украинской прессе[17]. В конце девяностых Нина Гурьянова обстоятельно прокомментировала и поместила в том с мемуарами Кручёных целый блок его стихов, в том числе два «гоголевских» цикла и около тридцати текстов из тетрадей «Борису Пастернаку» (1942)[18]. Уже в начале нашего столетия Евгений Арензон представил стихи из машинописного сборника «Московские встречи» (1943), включая интереснейшую автобиографическую поэму «Встречи с художниками»[19]. Наконец, в 2010-м сотрудниками Государственного музея В.В. Маяковского был репродуцирован рукописный сборник «Ночные каракули» (1932)[20].

П. Васильев. Пародия на О. Мандельштама. 1933. Запись и пометы рукой Кручёных, подпись П. Васильева (ГЛМ, фонд П. Васильева)

Здесь дан едва ли не полный обзор тех материалов, которые по крупицам выуживались из архивов в течение нескольких десятилетий. Этот довольно внушительный перечень, к сожалению, не только не охватывает написанного поэтом за

Пока намечено три-четыре выпуска «Неизданного Кручёных», но финальная точка в проекте не обозначена. План серии может быть расширен как более глубокими разысканиями, так и новыми идеями, которые, скорее всего, внесут коррективы и в её жанровые или временные границы. Не исключено, что наши «продукции» пополнятся образцами прозы, письмами, неизвестными ранними экспериментами или же, например, агитационными стихами, затерянными в азербайджанских советских газетах. Безусловно, в проекте смогут принять участие любые «друзья Кручёных», готовые поделиться такими открытиями. В заключение хочу поблагодарить Александра Умняшова, без чьей активной помощи эта работа вряд ли смогла бы продвинуться дальше самого общего замысла.

С. Кудрявцев

Поэмы

Козёл-американец

(Фантастическая поэма)

Потеплевший фарфор матовой девушки

Прикоснулся к щеке

Франта с бледным безусым лицом

И синевой вокруг губ,

Но, страстно целуя его в шею,

Она заметила щель,

И, не веря,

Что на любовнике маска,

Невеста тревожно спросила:

– Но… разве вы не настоящий?

Отчего же лицо у вас так плохо одето?

Или мне померещилось?.. —

А тот, визгливо подпрыгнув,

Завопил замороженной крысой:

– Это я! Это я!

Лесной царь Самочкин! —

И на эмали камина

Мелькнул короткий хвост

Под козлиным копытом,

Острым пируэтом

Исчезая в трубу!..

По запутанным переулкам

Восточного города

Вдоль старых башен

Скользнула дверь —

Поменявшись местом

С окном,

И ещё перескочили

Два этажа,

Загородившись

Длинными буквами.

– Не удивляйтесь, —

Сказал мне студент-технолог, —

Это реклама!

Ведь мы живём в Баку,

Самом американском городе!

Здесь ничего не жалеют,

Чтоб выдержать СЛОГ,

И в Девичьей башне,

Тёмной, старинной,

Где Ханума спасалась

От ласки степного отца

В чёрном лекарстве моря, —

Устроен весёленький дом

И серная баня.

А вот поглядите:

В нарывно-зелёном лице персиянки[23]

Под чадрой

Зреют кровавые веки —

Вполне современный шпинат! —

И, подумав, добавил:

– А ещё Вы увидите

Козью дочку —

Вся история ея нацарапана на пяточке

Персидскими вензелями,

Но их трудно прочесть —

Надо в совершенстве изучить фехтование! —

В это время

Перебежала улицу винтовая лестница,

А за нею

Из-под моста

Выкатился бочкою

Чёрный лохматый бугор.

Вглядевшись, я разобрал,

Что это толстый козёл,

До того жирный,

Что копыта терялись

На уровне живота.

А за толстяком

Шагало

Стадо чёрных и серых коз.

Докатившись до перекрёстка,

Козёл поднялся на дыбы

И стал танцевать

Священный танец

Фаллических жертвоприношений.

Две чёрных козы,

Вытянувшись на задних ногах,

Стройные,

Точно одетые в трико

Амазонки,

Разнузданно[24] вторили его пляске.

Изнемогавший козёл простонал:

– Я треснул, как эти древние камни,

Лбом проламывая путь в Чадростан![25] —

В неистовстве упавший наземь,

Козёл распорол ногами

Свой круглый живот

И сел,

Разрывая копытами нутро.

Горячий ком[26] подкатил под бок.

«Козёл-американец». Страница рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

Дамы, зачёсанные в бинокли,

Любовавшись зрелищем,

Вскрикнули:

– Фи, какой гадкий козлюн! —

И, разомлелые от воспоминаний,

Перегнулись с балкона на мостовую.

На каменной челюсти[27] здания

Осталась только одна,

С ужасом смотревшая

На вылезавшие из лобика дочурки

Молочные рожки.

А муж её,

Мутно-бледный аристократ

С треугольником красного носа,

Схватив ребёнка,

Вздёрнул, как белого паяца,

И стал им вертеть.

С хохотом вскочил на черепичную крышу

Старого готического дома,

Размахивая дочкой.

А она удлинялась[28]

То серым полотенцем,

То воздушною кисеёй,

Касаясь земли,

И голова стала

Как чёрный

Перекошенный молоток.

Отец кричал,

Злостно прищемив

Своё лицо к даме

И указывая на парной трупик:

– В последний раз плюю на всех,

Вот моя навечная месть!

Целуй теперь своего ублюдка[29],

Козлячая любяшка!..[30]

1920–21 г.

Иоганн Протеза

Помни о войне!

Вы думаете, – я натуральный?

Ты-ся-ча чер-тей!

Я – Иоганн Протеза!..

Всё тело – в деревяшках,

я облицован медью,

а скрепы – проволока и сталь!

Я по утрам скребусь песком,

и начищаюсь мелом

и смазываюсь маслом,

как наган!

Подпрыгиваю,

сияю весь,

как на

тромбон!..

Отто Дикс. Военные калеки. Офорт. 1920

Прислушайтесь, —

не пьяный негр чечётку чешет, —

то весело суставчики мои звенят!

Шарниры, гайки – первый сорт,

в груди все рёбрышки – отличнейшей чеканки,

курю и пью я через шланг —

в работе фабрик специальных

нет изъянки!

III

Погладьте:

я хорошо зачерепашен,

не мёрзнут руки – камышовые клещи,

не знают пальцы ревматизма,

мясцо лишь на щеках

стервец-мороз клюёт

то ласковей, то крепче!..

Смотрите —

на визжащем ролике

Кузькиной подскокой

качусь по тротуару

в плоском тазике,

и, словно гильотина,

вскользну по цементу

в молящуюся церковь.

Там под мычание оргáна

зажмуриваю глаза

и масляно примериваю,

смакуя,

ту массу мяса

свиней в сметане

для наслойки на себя.

Вылезают от ужаса

и студенеют глазюшки

у женщин —

телес постельных,

и мужчины

судорожно,

как перед дуэлью,

запахивают воротники…

Смеюсь…

Зачем я бегал за врагом,

когда он тут,

перед отгрызенным войною носом?

Зажму,

зашаркаю вставными челюстями,

чтобы не впиться в икры

и —

задний ход!

Я уезжаю громко,

напрягая все пружины.

Смотрю в плевательницу,

оправляю волосы

и —

вскачь домой

в сундук.

Когда ж развинчиваюсь на ночь,

снимаю

кости по порядку,

скулу и ухо – в формалин,

устраиваю локти.

Со мною остаётся голова

– а в ней восьмушка мозга —

желудка два отростка,

кусочек лёгкого,

печёночный пупок

и сердце —

тикалка

на часовой цепочке…

1924 г.

Иоганн Протеза в баре

В электро —

горчичном

фонтане

призмы сцен,

флаконом

зорко

кисти разорвав,

тушью Попи —

Марианна

мёртвый чуб!

Рисуй жирафою:

в улыбок марле

ломаешь руки

на эстраде

и в шевелюры

шарикоподшипником

зрачок пролезь!

Ноги

кривую саблю

добросила

к проигранно —

слезящейся серьге!

У позвонков играй подвязкою.

Колючей проволокой

локти

в крик!

В шелках

до горечи

сечёшься бёдрами —

припадочное банджо!..

____

Глазатый визг…

Захлёбнут зал

глотком восторга…

– Бис! —

Сквозь страх свечей

хлыстом

просвистнет соло!

Всему возможная

ошпаришь

зелёным завитком!

Затылок о колени

при-со-во-куп-ляй

шарф!

Плашмя

зашляпной плахой

ресничьей шпилькой

прокрюгочь!

…шарф

в жирах

под ноги

куафёр

шарк!..

И —

взбесишься под люстру!

Утопленницей света

повисла

на софите

и —

за потолок

зашарь ногой —

расширенный прыжок…

…

А в братской яме

загорожен

душевно нюнит

в поношенном экстазе

мотив Гавайи

недосыпающий оркестр…

крысиным всписком,

тискóм,

доской тоски

притиснутый

в зашлюзь…

Подошвой шаришь

среди гостей башмачномордых,

двýпýзых,

о, Марианна,

черногубка,

чечётки Мадонна —

– даёшь парижанку!..

Эрст класс

клац!..

Зря,

скрипя колёсами,

к тебе навстречу

– пламя скипидара

в кровь —

привскоком,

как сочный окорок,

залакированною ножкой

пляшу на стойке

в шумихах дымов

и ядовитых смесей

среди эротических растух

над обелисками

залысенных

пропоиц!

Я вызов шлю

ногастым кавалерам —

кто исступлённее,

захлёбнее

забьётся

К А М Б А Л О Й

влюблённости

до сковородок!?!

III

О, мой добрый Рейн!

Я вечно верен тебе…

За волны твои

виноградникам твоих берегов

отдал

настоящие

руки

и ноги!

Что ещё предложить

тебе,

Марианне…

Марихен?!

Смотри, моя родинка,

булыгой черепов

и золотом

выброшенная

на скатерть,

дымящую шампанским

и шпорой

поцелуев!

Смотри,

овечка,

сбрившая брови

по заказу

Квазимодо мод, —

вот пляшет

моё никелированное

сердце

на цепи!

К щиколотке

привяжи его,

к браслету

на танцующей ноге!

Зелёною фисташкою

пляши в упор,

бей

в лоб!

Я здесь,

на верхней вахте,

не выпалю ни слова!

Смотри —

бодрый рыцарь

твёрдо верен

Тебе

до конца —

умру,

не отступлю!..

Иоганн Протеза в Октябре

[Косым][31] кульком

жестяных обрезков

на досКХе[32]

самоКХатХе

я выезжаю[33] по делам

сквозь мокростелицу

в осенний мрак…

Со дна —

лязг всех дней —

курам грусть…

…

Без верёвки

вислый упокойник

мокросмертью за-ше-лё-пан-ный

Р Ы О М Ю Р

зарубки скрыл…

…

Тяжелы налипшие клешни

коростой лапки – врозь…

Тащусь

тоской

за пенсией в три пенса

… – Ы-Ы! назло в другой конец

пррогррохочу!

…

От острой охлёстки

укроюсь к другу.

Мокротной плесенью

взгребусь по лестнице

к безногому геноссе Шнайсу,

пропрыгну дверь.

тот

остатком горла

за люстренный

крючок

висит,

крутясь култышками,

железнокрестый

Густавхен Шнайс —

мир мёртвому…

…

А в далёком

потолке,

мокростюмкою

кап-коп,

хлепа-хлёп —

доильих слёзок всхлип…

…

Из болота на паркет

руку вы-до-ишь,

пальцы вы-со-сешь,

вы-вя-знул, сел —

опять утоп…

У-у-у-у…

на у-у-улицу-у —

скачусь —

ты-ся-ча ко-сты-лей в затрещину!..

За мной, геноссе,

рота протез.

Густавы, Фрицы,

Карлы, карлики,

калтушным табуном

облавой хлынем

на чистенький

Рейхстаг

на Фатербанк…

– Эй, вы, ногатые,

где косточки мои.

Я ссыпал вам их на проценты…

Плакаты прессыдемоклятой

в глаза размазывали мне

тысячи на сто,

показывая ноги новые живей живых.

К чертям култышку,

Даёшь С В О Ю

жиром утоптанную ляжку…

…

Молчишь…

Трясёшься салом сейфа,

онкольной лихорадкой

марку в прах…

Довольно нам духлятины,

пришёл расчёт

монетой и кровью,

долларным животом —

ножом, ножом– жвах…

Хватайте кассы,

за каску Гинденбрюха

в слизь…

парадом

по желобам развесим

жёлтых депутатов,

национал-фашистов

и жирных шиберов

с дымящимся брюшком —

пускай коптят

кор-р-ронационной

плошкой

на бракосочетанье

фельдмаршал-президента

с республикою

сдохшей…

«Рассыпая[34] пышно бисер…»

Рассыпая[34] пышно бисер[35],

иду, возвышая свиней до себя!

Задравши голову —

по городу громкому

посреди[36] автомобилей.

И каждый лучший друг —

чушачий брат,

меня старается

подкараулить,

подкузьмить исподтишка[37]:

– Доверь до завтра,

мой милейший,

для подсмотра —

портрет смазливого соперника,

четырнадцать с полтиной

и самого себя

вполне душевно —

всё будет

возмещено

вчистýю[38],

в срок! —

– Верно?

Я ж нынче важный человек, —

ди-рек-тор

искусственных подмостков! —

Однако —

завтра – нет

и послезавтра – нет.

Сплошная ложь!

Директор

малокровной крысой смылся…

Второй уж год…[39]

А тут ещё

свиные[40] рыла

уставились со всех восьми сторон

и хрюкают цветливо

из уголка

и с потолка,

и шепчет лучшая подруга,

разогретая на вине:

– Приди к восьми,

я буду ждать

в единственном числе! —

Семиэтажно задыхаясь, —

горло глоткáми,

взлетаю, —

а там —

голодной щукой,

щурясь,

на сковородке наркотина

трепещет

юркий шахматист.

Ещё уездный Мефистофелюс

в насморке

лежит вразвалку,

пожимая

Юнонкин

белый бюст,

и обещает раскопать

издание в роскошном переплёте.

А лишь вчера

на этом же ковре

Юнушка со мной…

Ещё подушка

не оправилась.

О пакость,

о горе!..

Где мера мерзости преблюдеяния?![41]

Вы скажете:

– Всё это мелочи,

всё это суета! —

Но из-за этих мелочишек

погибли жалостно

и Лермонтов,

и Пушкин,

и Спартак!

(Я не хочу сказать,

что я издохну

на дуэли.)

И вот —

от сердца отлегло,

закусываю добрыми вестями!

Хвост дудкой,

и резво

кровь

бежит наоборот

от радости,

и локон трубочкой дымит.

Мои друзья —

на полный вес,

а мефистольный

поросёнок

летит с седьмого этажа

в нижеуказанное место —

в муру![42]

Директор

– кожаные брючки, —

услужливо[43]

вернул мне ордер сердца[44]

и четырнадцать рублей с полтиной

срочно – с автографом,

признавшись трогательно:

«Да, я чушка,

но это ничего

не означает,

тебе я предан

ос-но-ва-тель-но!»

А хрюкавшие гости

от неё

разогнаны

на все четыре части

и выброшены с потолка,

по лестницам

тормашкой

зрык.

Теперь,

приятными

приятелями окружённый,

на ковре

торжественно полёживаю

в отдохновенье

и грею плечи

около подруги

той, что 3-й год

была единственной, —

недостижимой —

достижимой и возможной.

И в комнату

проглядывает

бархатными лапками

благорасположенный

ко всем

(сановник) Скорпион.

Игра в аду

Варианты

«Игра в аду. Поэма вторая». Начальная страница черновой рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

Мои поэмы будут бесконечны,

как самая изменщица игра,

и предаюся им легко, беспечно,

дымя до бледного утра.

Но, может быть, совсем не ладно?

Не надо делать так,

и, может быть, в награду

промолвят: он – большой чудак!

Наверно шутка очень остра…

Ещё не кончена игра,

и всем желаю я добра.

Опять[45] небрежно трепля дролю,

разятся чёрные средь склепов-зал,

сердца поют под канифолью,

азартом пышен карнавал.

Здесь дышат известью, горчицей,

нависли гроздья жаб, мокриц,

зверьё с железною ключицей,

венки из привидений, ведьм и небылиц.

Нетопыри торчат взамен гвоздей,

растёт крапива вместо роз,

и средь карбункулов-углей

коптят двух демонов всерьёз.

Чавкали залы сотней зубов

во всю ширину челюстей,

жевали одетых и без пиджаков —

косматых, горячих и жирных гостей…

Сама игра – не очень многословна,

игра – почти для дураков,

но режет быстро, поголовно:

«Даю – беру» – и труп готов.

Для страсти нет

убийства кажутся добром,

слизь, вонь и ругань – праздник,

ребёнок ставится ребром.

Зел-драк/дракон тут смеялся

над всякими клятвами,

готовя старинный

весёлый сюрприз —

клятвопреступника лапой

за тонкие лядвия

шершавою цапнул

и долго внимательно грыз.

Глянь – ведьма старая, как плесень,

и слизь по ней скользит змеёй,

но всё ж она – партнёр прелестный,

она игрок желанный и лихой.

Обман и шулерство взяла от мужа,

а ложь и глупость – от сестёр.

Противник всё же лезет в лужу,

хотя давно лицо и зубы стёр.

Пищит микроб, ещё ребёнок,

и голосок, как паутинка, тонок:

– Пылинки пыль, тень тени я,

а всё ж хочу лихой добычи,

иначе как, когда кругом землетрясение

и золото мешками в ноздри тычут.

Пускай микроб, пускай ребёнок,

хочу вина, хочу девчонок,

глаза мои – колючие растения! —

И рассмеялись старики —

клокочут чрева бурдюки,

микроба

в чан

упрятали щелчки.

Тут нищий предлагал свою собаку,

полушки, кружку, костыли,

чтобы нюхнуть поближе драку

и слышать, как трещат рубли.

Не удалась желанная нюхара,

как кастаньет щемят плевки,

и отпихнули прочь нахала —

упал он в лужу, окунув очки.

У всех занятие одно —

тащить червонцы из хриплого горла,

другие промыслы заброшены давно,

тащить упорно, с мясом, с кровью.

Самим себе признаются едва ль —

уйди ты, звонких рыжиков коваль, —

одно роднее золота и ближе:

обман и ложь, отсюда до Парижа.

Блудница жалобней мышонка:

– Меня в залог за три рубля —

но все молчат… Зачем дешёвка?!

Кровавых беркутов не тянет конопля.

Не надо им сиропных наслаждений,

не надо пудры и помады на лице,

горят подагрою колени,

а сердце – плавится в свинце.

Стихи не посланы прекрасной даме,

духи же с нефтью плавают в канаве…

Здесь дети продают отца,

любовники – верную подругу,

горят два обручальные кольца —

супруг на карту тащит тёщу и супругу.

Жена у мужа утащила брюки

и самые нежные части,

в тоске предсмертной затрещали руки,

и всё она поставила на счастье.

Всех ослепил стоверстный крик,

он эхом растерзал Содом Гоморру —

жене отрезали язык,

хребет и руки – на дрова в комору.

Толстел усмешкой ростовщик:

– Вот дурачьё, всё верит в случай! —

Но через час к столу прилип,

а через три – торчит на крючьях.

Вопил он, как предсмертный лебедь:

– Ещё, ещё разок по банку!

Ещё силён мой дебет-кредит! —

Увы! Огонь поджаривал поганку.

Он весь загажен нечистотами,

клоаку Цербер растворил —

моча и желчь летят потоками,

как в половодье щедрый Нил…

Игра нервней, чем скарлатина,

нарывы в ней и сто укусов,

мильоны жизней проглотила,

она страшнее всех турусов, —

Пахали землю, сеяли овёс,

с тоскою ждали урожая,

а тут циклон, шипя, пронёсся

и ниву вмиг в корню похаял…

Кряхтит старик: иду на всё!

Съедает всех гниющим взглядом,

но вот фортуны колесо

пред ним вильнуло плоским задом.

По раскалённой сковородке

идёт с улыбкой крысьей Чаплин.

О, как мила его походка —

текут небрежно крови капли.

Пиджак давно он проиграл,

усы, манишку, трость,

и сквозь разодранный рукав

торчит искусанная кость.

Его не встретит бывшая слепая —

её купил лихой кудряш-арап,

а неудачник, в уголку рыдая,

напрасно изучает карты крап…

На воздухе проточном

сидит мудрец в обличии восточном,

мечтает жадно под кусточком:

Я б поверил – веры нет,

я б играл – монеты нет,

я б любил – охоты нет,

я бы умер – смерти нет, —

Так живу совсем пустой,

говорят, что я святой.

Мот проиграл все деньги и здоровье,

смеясь, идёт на страшный суд —

пускай их благородья

овцу плешивую стригут.

Он приготовился к ответу,

пускай там говорит чёрт-сын и чёрт-отец:

– Скажи, подлец, где спрятал ты монету? —

Он плюнет в рожу – и конец!

«Нет, я не божий муравей,

ищите дураков, да посмирней!»

…

На возвышенье, посредине залы,

играли три купца-миллиардера

и молча долго наслаждались —

им не страшны фортуна и химера.

Но вдруг пришли мгновения тугие —

пузанчику отпиливают пятки.

– Вот пустяки, куплю другие,

и – никакого беспорядка! —

В минуту проиграешь тыщу,

в секунду подработаешь мильон,

пускай бедняк со страху свищет,

навек застыл купец-наполеон.

От этих идолов

игроцкая толпа

бежит в испарине

испугана, слепа…

Проклятая игра, крапива, карты,

не помогал ни тот, ни этот амулет,

кой чёрт вчера накаркал —

уплыли нос и глаз

под хохот всех примет.

Гусар, скорей лети на пику —

в том горькое твоё житьё, —

не выручал ни тот, ни этот прикуп,

гусар, лети, сквозь грудь копьё…

Бессонница сожгла разбухшие глаза,

давно не охлаждал их ливень и роса,

рот развёрст и дышит тяжко,

придавит грудь колючая упряжка…

Сквозь выстрел, визги пьяных крыс,

под скрежет ножниц, шелест бритвы,

ты станешь быстро гол

под вздохи зависти палитры.

С проклятьем, визгами и стоном

банкир со злости подавился грыжею,

уже он в внутренностях тонет,

кряхтя: – Прощай, прощай, мой милый рыжик! —

Здесь бессильны тигр и лев,

всех губит гаденький обман,

напрасно лев, побагровев,

как тюря рушится всей тушею в капкан.

Ему обрежут хвост и гриву

под хохот слизистый гиен,

а тело выкинут в крапиву,

сие – труха, шикарный тлен.

В углу сидел монах-тихоня,

он изучал капризный крап

и думал, что его никто не тронет,

вдруг все загоготали: – Вот арап!

Тащи сюда свиную тушу,

она пригодна на обед! —

Мольбы и слёз никто не слушал —

Прекрасный вышел из него рулет.

Четыре хари по углам

козой весёлой строят рожи,

забыты Чаплин и бедлам,

удар смертельный не тревожит.

И пошла пыхтеть кривая,

себя песней подгоняя:

– Что-то в доме заскользило

и пошло переть волной —

дама пик торчит на вилах,

то в кек-вок пошёл святой.

Ты игрушка, слаще яда,

нам не надо лимонада,

так что аду очень рады —

он нам вроде водопада.

Выпал с тучи снова взлёт —

так живёт тут весь народ.

Говорят, что этот номер

Лучше всяких самогонов.

Часто в щепы позвоночник,

сердце в судоргах – капут!

Ты не бойся мой дружочек,

хоть со смертью, но живут…

Поёт задумчивый философ,

на длинный опершися посох:

– Рукою дамы пик

стрелялся десять раз

и снова оживал.

О, ярость игр,

о, смерти карнавал,

о, бирюзовый ножик!

Я опущусь в страстей подвал,

пойду поставлю свою кожу! —

…

Глядишь: от счастья – прямо в яму,

мелькает рябью тошный свет,

судьба зубастая наяривает,

впотьмах хихикает скелет.

Ужимки нежные – идите к шуту!

Два игрока всех прытью поразили:

схватились за ножи, через минуту

их головы кусаются в корзине.

Эй, смотри: над денег кучею

завопил игрок падучею,

всех, как люэсом, потрёс,

откусил соседу нос.

Лезут в ставень, точно воры,

хохот, слёзы, кутерьма,

край ума, трещат заборы,

выстрел быстро сник впотьмах.

– Мы – цари тут, мы – бароны,

кто нам может здесь грозить?! —

И закаркали вороны:

– Пляска Вита, ливизит! —

Завопило в печке глухо,

по углам раздался кряк,

с визгом замерла краюха:

среди них

стоит

С Т О Л Б Н Я К.

Неизвестный художник. Игра в карты. Нач. 1920-х гг. (РГАЛИ, фонд Л. Брик и В. Катаняна)

1940 г.

Темнота косматая

[Фонетический уголовный роман]

«Темнота косматая». Первая страница черновой машинописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

[I]

Канава, крапива,

лысый бугор,

мокрые пни.

Осень… мосень… плевки…

Скушно парню[46] Гавриле —

двор кувырком,

на губе волдырь, —

злостно в отцовской избе,

пылью забитой

сырой домовине —

гробу.

Холостяцкая жисть

да без бабьего сугрёва.

День деньскущий

ворчком колготись…

Как дятел, один,

долби носом стенку,

цепом на току,

лопатой в овине, —

два зерна выудишь…

А ночь лихая, пустопорожняя,

постель ледóвая —

без сладкой баранки

брюхо холодит.

О-бок братнины сапожищи

опостылые молотятся.

Скука кусливая

неспячая.

Всё обрыдло.

Заморозился, стекле[е]т парень…

А тут ещё

утром студёным

злость на Маруську-вертуху

до помутнения…

После сивухи вчерашней

мозги топором разрубило.

После жары двуштофной

в холод бросает, сосёт.

В виске – волдырь.

– Эй, сейчас же, сегодня, сегодня.

Завтра забуду.

Завтра хоть в прорубь. —

Занудил,

от злости зубами зацокал:

– Отец, эй, тятька.

Делитца хоцу.

Нынце – и дело концу.

Завтра мне поздно,

завтра хоть в омут…

Со злости

холодным зубом цок…

А меньшой – коротыш

Тимошка-повторыш

братнину дудку воротит:

– Делицца хоцу. —

Большак Гаврила,

злыдень заматерелый,

З Н У Д И Т,

рука сама скачет по столу:

– Избу, зеребца – пца-пца-пца,

да телёноцка зирненького.

А исцо хоцу постельное лопотьё,

да матрацное.

Зы-ни-ца пора молодцу —

цу-цу-цу.

Заноза Гаврила

аж почернел,

облупленным глазом

из-под бурьяна водит.

Отец-землероб,

серячок[47] середняцкого звания.

Щупленький,

усы седенькие

с бородёнкой мохнатенькой —

как крылышки трепыхаются.

– Ой! сыночек мой,

стой.

Не враз – поломается.

Дай помереть покойно,

дай обрядиться покойнику.

Я разделу не помеха.

Я что?

Голубчики мои,

голуби сизокрылые.

Я разве могу?

Летайте по воле,

я всей душой.

Да вот… деньжатишечки слабышат —

сами знаете.

Ох, кабы вот Галька,

Гальку, сестриху вашу, говорю, её —

толстосумиху, её,

кабы раздобрить её,

а сам я – пустель-пустельга, —

сами знаете.

Что ты сказал – ась?

Как будто кто постучал? —

Старичок-мякишан вышел.

…

Гаврила сам не свой —

всё червонцы сердце зимят[48].

– Вот и Маруськи третий день не видать.

Распушила хвост —

не хотит лыки драть

с бедняком.

Ей бы Фёдор Толстогуб —

у него новёшенькая,

по-господскому —

в колхозном

новом

дому

толем крытая изба. —

Пальтишко с лавки сгрёб,

а оттуда

неведомо как

на ноги грохнул топор, —

новенький сапожок порезал.

– У-у. Всё через тебя, стервь.

Ужо, погоди.

Тимоха, слышь:

Галька третьева дни

в городе лаковые туфли со скрипом

за 4 цервяка купила —

мне не могла помоць?

Ишь, трепохвостка.

Всё пойдёт прахом.

Я ей не запобуду,

цто без Маруськи

вцера просидел,

цервонец профукал.

Слышь, Тимоха,

ты у меня смотри.

Возьми нож и тряпицу.

Цуть цто —

я ей молоцкое горло рас-кра-сю.

Пулей плюну

в ейное вшивое темя.

Как псица,

будет она по полу

кровь жлокотать…

Живо, Тимоха, пошли.

Цыц. —

Злой, как сто голодущих крыс,

всю дорогу Гаврила цюцюкал,

за ним Тимошка

дадакал со страху.

А вот и изба.

У забора куры чернухи

в мусоре копошатся, кудахтают,

кукают.

– Кыш на забор,

Сирин кура зловещая – кэгу-у. —

Гаврила задрожал.

– Сгинь, окаянная.

Я тебе голову сверну,

горло заверцу узлом.

Цур меня, цур…

– —

А у Гальки на перинах

сухота мяхкота —

в избёнке вдовихиной.

– Кура, кишь.

Утя-тя-тя,

тега-тега – гусынька,

цыпляточки – цив-цив,

звяк-звяк – замочек

с бала-ла-ечкой…

А у Гальки вдовихи-молочницы

в сундуке

с серебряными ложками

да кавказскими застёжками

аккуратно червяки

белобумажненькие

притулилися…

Девочка-пятизимовочка

на лавочке,

чулочки да бареточки

коричневые, новёшенькие.

– Кушай, дочуша, сладкий кусочек мой.

Вот молочко да пеночка,

на булочку – сметаночку,

яичко, огурчик.

Да репочку с медком

не хочешь ли? —

Девочка кушала. Лучший кусок —

рыжему Мишке плюшевому слюнявила.

…

– Здравствуй, сестриха. —

Сапогами в четыре ноги

по полу об лавку бот-бот-бут.

– Здравствуй, сестрица,

принимай гостей. —

сбуркнул Гаврила.

– Здравствуй, сестриха,

мамай гостей. —

поддакнул Тимоха.

Сели.

А за пазухой,

под колодою тёплой,

самопал-машинка у старшего.

А за поясом у гашника

широкий нож

у меньшóго.

– А ну, садитесь, присаживайтесь.

Что-й так рано? Что за дела?

Молочка не налить ли парного аль топлёного?

Калитушки-ватрушки тёплые

с творожком —

за заедкой веселее

разговоры разговаривать. —

Гаврилу аж возмутило —

сивуха с молоком не сестрицы,

сразу потянуло его на отрыжку.

– Спасибо, пасибочки.

Кушать – сыты.

За делом пришли. —

– Делом пришли. —

дадакнул поддака.

– Слысь, сестрица, говори по-цестному:

тоцно ли, цто у тебя

полон цундук цервяков —

ась?

– Тоцно цундуцок, ась? —

– Мы к тебе за помосцью присли. —

– Помосцью пришли. —

Галька словно учухала,

извнутри затрепыхалася:

– Да что вы, расчумелися?

Чего выдумали?

Что за деньги?

Что за сундучок?

Грех тебе, братинька,

ах, тех, тех,

и тебе, Тимоша,

грех, грех, грех.

Меня? Вдовочку? Бедняжечку?

Под поклёп подводить?

Я? Богачиха. Я. – Вот смех.

Грех тебе, братик,

грех, грех, грех. —

А в голове лихорадкой:

– Бумажечки – хруст, хруст,

кура – кыш.

Утя-тя-тя,

тега-тега – гусынька,

звяк-цвяк замочек

пустола-ла-лаечка. —

Гаврила-большак талдычит:

– Слышь, сестрица, цто говорю, —

Я тебя попросцу:

Денег дай,

делицца охота.

Добром говорю… не серди.

А не то… жисть свою

ах-ахнем —

– Ях-ахнем. —

Девочка

с лавочки

вертьком:

– Ай, боюсь, боюсь.

Мамынька-а-а-а. —

Под подушку забилась.

А Галька не своя-то,

тычется, затравленная,

лихорадит дрожь.

Глянула в окно,

глянула на гостя —

а в нём пулька блестит.

– Да, бра-ти-ти-ки-ки.

Ро-ди-ди-ди-мень-ки-ки.

Лихорадка – трень трень.

Ой, винюсь,

ой, трясусь.

В кладовушке

боковушке

сутёмненькой

200 последних рублей,

сами посмотрите. —

Вся дробью рассыпалась.

– Сундучок мой в коморе

укромненький.

Коли так – берите сами,

Вот вам клю-чи-ки-ки. —

Встали враз.

В ногу ступили.

Тупо протопали

4 сапожища.

Щёлк. Звяк. Спёртый дух,

ух, ух.

Галька за братьями

дубовый засов задвинула,

накинула платок —

и – айда

бегом

за ми-ли-ци-оне-ром.

Девочка растерялася,

под подушку головой:

– Ой, мамонька-а-а. —

Хрипотком-шепотком:

– Ой, родименькая,

О—, страшно…

…

Отец-старичок ждёт,

ожидает старичок,

трепыхаются старые крылышки —

заждался старикашечка.

Подпоясал зипунок,

тихонечко идёт.

Осторожненько

порожек дочкин

пе-ре-сту-па-ет.

Глазки-блудяшки

зырк-зырк.

Внучка из-под подушки,

от слёз распухшая:

– Ой, дединька-а-а.

О—, мамонька-а-а.

Боюсь. —

Ящеркой под одеяло

верть.

– Здравствуй, вну-че-чка.

Лапочка, птичечка – хи-хи-хи,

девочка, – угу-гуменьки —

ну, что ты прячешься.

Чего. —

Пушехвостым котом

замурлыкал любячный дед

с любопытинкой:

– Мур-мур-мур.

Лю-лю-шеньки.

Ай чего содеялось,

Машенька.

Мамонька где.

– Ой, боюсь.

Дя-дя-дя-деньки

ма-ма-монь-ку-у

у-у-у-вели.

Ой, боюсь…

На столе

белёсым ребром,

хлебным мякишем

испачканный,

выщербленный

старый нож —

ж-ж-ж-ш-ш.

Старые руки неловкие, тряские,

пушиночку из-под подушки тащут.

В голове мысли болотом пучатся:

– Увели Гальку, убили,

а тут ещё свидетелька.

Доносчица.

Пропадут мои парни,

ребятишечки —

чур-чур-чур. —

Крутится девочка, только пищит,

ножик боком скользит по горлышку,

тычется в спинку, царапает грудь —

будь не будь.

– Уть-уть-уть,

тега-тега-тег,

куда-куда-куда. —

Во дворе кура кричит

с перепугу…

За стенкой

в скрыне-кладовке

вздох, хрррип, бряк…

А старикан разводит

по белой кожице липкий ручеёк,

мочит коричневый чулок и башмачок,

тонок комарий несносный крик —

старается старик

ик-ик-ик…

В горле захлюпало

и перегнул внучку —

куйк, крух…

Шептун-трясун приборматывает:

– Для души…

Угоднички, угоднички…

Глуши, глуши…

Господи, бывало всяко.

Господи, помилуй.

Душный нож…

Яко Исаака… —

Проскулил пакостник…

Рукомойник заржавел от рыжей жижи.

Вымытый ножик на стол аккуратненько.

Вздохнул,

потряс бородёнкой,

слезою летучею брызнул,

на иконы перекрестился,

огонёк поправил.

– Ныне отпущаеши

новопреставленную

младенца Марию. —

Незаметно вышел.

А баран – бэ, бэ, бэх.

Кура – кыш, – кыш,

Утя-тя, тя.

Цыпляточки —

цив, цив, цив…

Старик утомлённый

согнулся, подобрался,

с крыльца спускается,

мёдом-известью забелённый.

…

– Где? Куда? Посветите, гражданочка.

Так говорите и заявляете – покушение

на ограбление с угрозами жизни.

Расследуем по порядку. —

А Галька возле кровати:

– А-а-а-а-ах.

Дочка моя, кровнушка,

Не ды-шит.

О.-О.-о.-о.-о. —

Милиционер встрепенулся:

– Ого-го-го. Убийство налицо…

Зверское преступление уголовного характера —

не менее, как на десять с изоляцией.

При всех смягчающих вину… —

А Галька к дочке припала,

свежий трупик тетешкает, заливается:

– Ох ты, дочка моя.

Кровнушка, отзовися.

О-о-о —

Исполнительный милиционер бумажный портфель положил.

– Вещественное доказательство на месте преступления и, так сказать, орудие убийства – со следами крови, вымытый столовый нож, – за-пи-шем.

Галька над дочкой задухается:

– Цветочек мой,

птичка ласкова,

кровиночка.

Уби-ли-и-и-и…

Они, они, лиходеи мои.

Сама заперла их,

ворог их выпустил.

Сила окаянная засов отворила…

Но строго глядит протокольщик:

– Гражданка, засов цел,

задвинут, на месте.

Что вы скажете? —

Галька выпучилась.

– Как, как. Ка-а-а-к. —

– Так вы утверждаете, гражданочка, что убийцы, будучи вами заперты на засов и, тем не менее, не повредя такового, всё же привели в исполнение преступные свои намерения. – Запишем.

– Ох, не пойму.

В толк не возьму.

Всё нутро оборвалось —

умираю.

Дочка моя

ясненькая…

А в кладовочке за стеной

сапожный дух скрыт,

мышиный стук, скрип,

туп-тук-туп —

мышата в мешке вертятся.

«Хотя по букве закона не разрешается изменение обстановки преступления впредь до прибытия следственных властей, но за всем тем полагаю, что странное положение непотревоженного, ненарушенного, неповреждённо-сохранного засова, с одной стороны, не говорит в пользу правильности предварительных показаний матери потерпевшей жертвы, а потому полага…

Эй, граждане,

Выходи и приступай как понятые.

Именем закона РСФСР.

Я, нижеподписавшийся милиционер

Н-ского участка – Н-ского района

Р-ского округа,

засов от-кры-ваю-у».

– У-у-ух, ух-ух. —

На двух крюках

от окороков

(срезав верёвки прокопчённые широким ножом меньшего, Тимошки) смирно висели братаны,

сапогами по-кру-чи-ваясь,

каблуками по стенке постукиваясь.

– Ась?

– Гражданка, по обвинению в тройном убийстве, как, с одной стороны, ваших единокровных братьев через повешение, так, и с другой – единоутробной дочери вашей, а также, за ложное показание и введение в заблуждение местной власти путём заведомого оговора покойных своих родственников, якобы покушавшихся на вас, а также зверски зарезавших вашу жертву, т. е. малолетнего единоутробного ребёнка, —

по совокупности,

объявляю

вас

ар-ре-сто-ван-ной.

Райсуд всё разберёт,

Вяжите. —

А братаны,

уже посиневшие,

мутно-белёсыми глазами

на помертвевшую Гальку

пучатся…

От ворот

за двором

по селу

гуд идёт:

– Гу-у-у!

…Всё-то он,

он – о-о-он, шептун, кислослов,

потаённый злодей,

подстрекала.

Он сыночков, и дочку, и внучку

в гроб вколотил —

о-о-он!..

Возле трупов охал народ.

Из толпы замертво

бескровный старик вывалился,

об пол

дрожью

закотыхался.

– Сыны мои.

Внучка.

Дочка.

Всех-то я пережил,

окаянный.

Темнота ты наша колючая,

Слепень забирущая…

А я не могу, не могу

– схороните меня тут… —

Когтями за сынков вцепился,

дёготь с сапог сдирает.

А Галька

бескровным платком

над дочкиным тельцем

белеется,

никнет…

М. Синякова. Рисунок из рукописи «уголовного романа» «Разбойник Ванька-Каин и Сонька-маникюрщица» (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

Комментарии и примечания

Козёл-американец

(Фантастическая поэма)

Публ. по авт. рук. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 1–12). Судя по составленной Кручёных библиографии «Книги будетлян» (1932), поэма впервые была опубл. в вып. IX серии «Мятеж», напечатанном на гектографе в 1920 г. в Баку, см.:Кручёных А.К истории рус. футуризма: Воспоминания и документы / Вступ. ст., подг. текста и коммент. Н. Гурьяновой. М.: Гилея, 2006. С. 209–210. Нам известно лишь рукописное изд. «Козла-американца» с обл. А. Родченко, сделанное печатными буквами под копирку, – без выходных данных, с датировкой текста 1920–1921 гг., дополненное тремя ст-ниями (оно имеется в РГБ и РНБ, а также значится в списке изд. Кручёных в кн.:Сухопаров С.М.Алексей Кручёных. Судьба будетлянина / Ред. и предисл. В. Казака. München: Otto Zagner, 1992. С. 155). Как можно полагать, изд. появилось в Москве в последние месяцы 1921 г. (Кручёных переехал туда из Баку в авг.) или в нач. 1922 г., т. е. в тот период, когда вышло несколько его кн. с Родченко. В библиографии самого Кручёных это изд. не указано, а в сб. «Заумники», выпущенном им в кон. 1921 г., он упоминает только две общие с художником продукции, изготовленные в сент., – «Заумь» и «Цоцу», см.:Кручёных А., Петников Г., Хлебников В.Заумники. [М.]: Б. и., 1921 (на обл. 1922). С. 24. Спустя почти десятилетие начальные страницы поэмы в обновлённой редакции были опубл. в стеклографированном изд.: Неизданный Хлебников. Вып. XVI. Хлебников в Баку / Ред. и примеч. А. Кручёных. М.: Изд. «Группы друзей Хлебникова», 1930. С. 13–14 (дана отсылка к вып. IX «Мятежа», датированному 1921 г., и добавлено: «В дальнейшем появляется косматый чёрный козёл, с которым происходит много странных историй»).

Карандашный текст архивной тетради по начертанию букв и расположению строк идентичен московскому изд., однако в ней отсутствует заключительное четверостишие «Шлюстра шипит

Самом американском городе!..– в этих словах, очевидно, отразилось восприятие Баку того времени как вполне современного и благоустроенного города. Разбогатевший во время нефтяного бума и во многом заново отстроенный, он считался самой «европейской» столицей Закавказья. В годы независимости Азербайджана (1918–1920), которые успел застать Кручёных, развернулась дальнейшая его европеизация.

И в Девичьей башне…– Девичья башня была возведена в Баку не позднее XII в. на выступе прибрежной скалы. В XVII–XIX вв. служила маяком. Имеется в виду легенда о дочери местного правителя: девушка бросилась с башни в море, чтобы избежать любовных притязаний собственного отца. Тот же сюжет описан в поэме азерб. поэта Дж. Джаббарлы «Девичья башня» (1923–1924).

В это время…– далее вычеркн. фрагмент с авт. правкой:

В гору подымался

С тяжёлою ношей человек

И вертел умывальник [вар-т: будильник], кричавший:

– П-р-родаю недоносков!

Подкидыши хорошие!

В белых чепчиках из Парижа (всё очень просто).

Делаю припарки берем[енн]ым [вар-т: зачавшим] от козла. —

И из раздутой устрицы

– Три арш[ина] в обхвате —

Падали наземь,

Болтая пупком (чуть [нрзб.])

Сморщенные [вар-т: сухие] и костлявые тéльца

В ближнюю лужу румян.

Фаллических жертвоприношений…– здесь содержится аллюзия на античные фаллические культы, а также, возможно, на древнеевр. обряд отпущения козла. В поэме могли найти отражение исследования Н. Евреинова, режиссёра и теоретика театра, близкого к рус. футуристам и к тифлисским заумникам. Одной из первых публ. на эту тему был его очерк «Происхождение драмы. Первобытная трагедия и роль козла в истории её возникновения» (1921).

Лбом проламывая путь в Чадростан!..– далее вычеркн. фрагмент из монолога козла (этому дано авт. пояснение на об. предыдущего л.: «Довольно этих 2 строк, раз устал!..»):

С окаменелых кресел

Нависли старухи и дамы,

Сочно жующие спелый [вар-т: сочный] Косяк!

Я землю пророю под ними насквозь

Бросить под ноги чугунный огонь!

Козёл распорол ногами // Свой круглый живот…– тот же мотив повторяется в «уголовном романе» Кручёных, написанном в 1924 г.:

Угодай лезвием

расстегнул свой живот —

оттуда —

гофрою

проглоченный муж

верхом

на кружочке кишки.

(См.:Кручёных А.Разбойник Ванька-Каин и Сонька-маникюрщица (Уголовный роман) // Леф. 1924. № 2 (6). С. 26.)

Иоганн Протеза

Публ. по маш. с авт. правкой, включённой в сб. Кручёных «Шатры звучарей: Сб. стихов. 1922–32 гг. Москва» (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 4–7). Впервые текст был опубл. в 1925 г. в 7-м номере ж. «Леф» (с. 30–32) под назв. «1914–24 гг. (Вольный перевод с немецкого)», без эпигр. Черн. вар-т поэмы носит то же назв., но подзаг. отсутствует (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 19–20).

Н. Харджиев охарактеризовал этот «антимилитаристский памфлет» как «конгениальную стиховую параллель „жестоким“ гротескам Жоржа Гросса», см.:Харджиев Н.И.От Маяковского до Кручёных: Избр. работы о рус. футуризме / Сост. С. Кудрявцева. М: Гилея, 2006. С. 397. В. Терёхина, в свою очередь, назвала лефовскую публ. вольным пер. антивоенной баллады нем. поэта-экспрессиониста И. Голля «Иоганн Протеза», см.:Терёхина В.Отношение к немецкому экспрессионизму в советской печати и на страницах журнала «Леф» // Le Rapport à l'étranger dans la littérature et les arts soviétiques. Paris, 2012. P. 120. Однако следующая после лефовской версия текста, вошедшая в сб. стихов 1931 г. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 113–116) и получившая назв. «Иоганн Протеза», сопровождается подзаг.: «Вольный перевод из Иоганна Бехера» (имеется в виду нем. писатель и поэт-экспрессионист Иоганнес Роберт Бехер, 1891–1958).

Публ. версия поэмы, по всей видимости, является наиболее поздней (текст полностью совпадает с предыдущей версией, но указание на пер. из И. Бехера зачёркн.). Произведение является первым из трёх текстов Кручёных, в центре которых находится собирательный образ нем. солдата, инвалида Первой мировой войны, следующие два до сих пор известны не были (см. далее в наст. изд.). В предисл. к кн. Кручёных поэт Борис Несмелов писал: «Сейчас он готовит цикл поэм „Иоганн Протеза“, один из самых ярких литературных протестов против войны, этой фабрики механизированных обрубков человеческого мяса…», см.:Несмелов Б.Предисловие // Кручёных А. Разбойник Ванька-Каин и Сонька-маникюрщица: Уголовный роман. М.: Изд. Всерос. союза поэтов, 1925. С. 4.

Иоганн Протеза в баре

Публ. по авт. рук. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 22–29). Текст относится к сер. 1920-х гг.

Тушь Попи́– возможно, от poppy(англ.),т. е. мак, маковый, красный цвет.

Куафёр(отфр.coiffeur,устар.) – парикмахер.

Эрст класс(нем.erste Klasse) – первый класс.

Иоганн Протеза в Октябре

Публ. по маш. с авт. правкой (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 31–33). Текст относится к сер. 1920-х гг.

Онкольный(отангл.on call, т. е. «до востребования») – вид банковского кредита.

Гинденбрюх– имеется в виду Пауль фон Гинденбург (1847–1934), рейхспрезидент Германии с 1925 по 1934 г.

Шибер (жарг., устар.)– крупный спекулянт.

«Рассыпая пышно бисер…»

Публ. по авт. рук. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 17–23). Тетрадь датирована 1927 г. Автором внесена карандашная правка, не все коммент. на полях нам удалось разобрать.

…и грею плечи около подруги…– эти строки, вероятно, являются отзвуком начальной строфы известного ст-ния Кручёных, опубл. в сб. «Поросята» (совм. с Зиной В., 1914):

Я жрец я разленился

к чему всё строить из земли

в покои неги удалился

лежу и греюсь близ свиньи.

Игра в аду. Варианты

Публ. по маш. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 67–78). Существует также черн. рук. поэмы с подзаг. «Поэма вторая» (зачёркн. «bis»), датированная 21 авг. 1940 г. (там же… Л. 52–66). Текст впервые был опубл. С. Сигеем в самиздатском журн. «Транспонанс»

Публ. вар-т поэмы слегка отличается от версии «Транспонанса», т. к. содержит мелкую карандашную правку, внесённую автором, очевидно, в 1940-е гг. (на это, в частности, указывает запись на 1-м л. рук., датированная 3 февр. 1944 г.). В нём изменён подзаг. – такая его версия, как кажется, подчёркивает бóльшую связь текста 1940 г. с первой «Игрой в аду».

Известно, что Кручёных был заядлым картёжником, см.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников / Сост., вступ. ст., подг. текста и коммент. С. Сухопарова. München: Otto Zagner, 1994. С. 63, 80, 86, 89, 93, 101–102, 199–200. Стихии азартной игры посвящено несколько его произведений разных лет: «В игорном доме» (1913), «Игрок (по Достоевскому)» (нач. 1930-х), «Триптих игроцкий» (1930-е – 1940-е), «Игрок. Поэма игры» (1945), «Безумие игроков» (1950–1953) и др. Тема карт отражена также в его заметке «Германн и Германия» (1944).

Дроля (диал.)– любимый человек, возлюбленная.

Зел-драк/дракон– здесь автор, скорее всего, оставил читателям право выбора между двумя вар-тами нач. строки. По мнению С. Сигея, «зел-драк» это озаумленное слово «дракон», см.: Транспонанс. № 22. С. 135.

Лядвия (церк. – слав.)– бёдра, ляжки.

Рыжик (жарг.)– червонец, десятирублёвая золотая монета.

…горят два обручальные кольца…– речь, очевидно, идёт о проигрыше колец. Как отмечает С. Сигей, «гореть» на арго означает «проиграть», «попасться», см.: Транспонанс. № 22. С. 137.

Камора,комора(диал.)– чулан, кладовая.

Кек-вок– имеется в виду кекуок (англ.cakewalk), популярный в кон. XIX – нач. XX в. афроамер. бальный танец.

Люэс (устар.)– сифилис.

Пляска Вита(пляска святого Витта) – неврологическое заболевание, одна из разновидностей гиперкинеза.Ливизит,правильно: люизит (англ.lewisite) – боевое отравляющее вещество кожно-нарывного действия, созданное в 1904 г. В этих строках можно увидеть отсылку к фрагменту произведения Кручёных «Аэро-крепость»:

Ровно в восемь – стрелка восемь! —

Из-за облака карниза

Ахнул, сбросил,

Эпилепсий, левисита,

Газа корчей, жога, пляски Витта

И безумства 10.000 килограмм!..

(См.: Леф. 1923. № 4. С. 40.)

В кратком предисловии к этому тексту сказано: «В Америке изобретен новый газ луисит (ливисит); от действия этого газа поражаются дыхательные пути, кожа покрывается нарывами и появляется обильное слезотечение…», см.: Там же. См. также фантастический роман И. Бехера «Люизит, или Единственная справедливая война» (1926), в рус. пер.:Бехер И.Р.Грядущая война, или (CHCI = CH)3 As (люизит): Роман / Пер. с нем. под ред. Д. Выгодского. Л.: Прибой, 1926.

Темнота косматая

[Фонетический уголовный роман]

Публ. по маш. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 13–31), одной из двух известных нам редакций произведения. Каждая из маш. имеет свою авт. правку и, судя по коммент. на полях, обе планировались к дальнейшей доработке. Вторая маш. (л. 32–51; далее – «версия Б») отличается от первой рядом деталей. Между ними есть и пунктуационные разночт. – в частности, в публ. версии отсутствует большинство восклицательных знаков в репликах персонажей, проставленных в версии Б. Наиболее существенные правки в публ. версии, а также основные расхождения её базового текста с версией Б отмечены в примеч. Сравнение версий также позволило сделать небольшие уточнения в тексте. Существует неполная черн. маш. произведения (там же. Ед. хр. 3. Л. 62–65) – загл. в ней отсутствует, но перед текстом вписано от руки: «Фонетический уголовный роман».

Набросок этой вещи можно обнаружить в тетради 1930 г. (там же. Ед. хр. 49. Л. 40–41). В свою очередь, она указана в содержании сб. текстов 1931 гг. (там же. Ед. хр. 10. Л. 105, 119), планировавшегося Кручёных к изд. В «Темноте косматой» автор продолжил раскрытие темы «патологически-будничной стороны убийства», заявленной в «уголовном романе» «Дунька-Рубиха» (см.:Кручёных А.На борьбу с хулиганством в литературе. М.: Изд. автора, 1926. С. 23), обратившись к «деревенскому» материалу, с которым работал во второй пол. 1920-х гг. (см., напр., его пьесу «Хулиганы в деревне» 1927 г.).

Канава, крапива…– в версии Б вместо этой строки даётся семь строк:

До звона в ушах

Стонет,

непрожёванной жестянкою шелестит

небесный шкелет,

бескровное небо

бескрайне скрипит.

Крапива, плакучий кустарник…

А ночь лихая, пустопорожняя…– в версии Б далее следует строка: без сердечного ёжева. Здесь она вычеркн., в коммент. на полях автор отметил, что это, по сути, повтор 13-й строки.

О-бок (диал.)– совсем рядом.

Заморозился…– здесь, вероятно, в значении «застыл». Рядом со строкой дописано именно это слово.

Большак (устар.)– старший брат. В версии Б за этой строкой следует строка: занозила (здесь она вычеркн.).

Лопотьё (диал.)– здесь: бельё.

Не враз – поломается…– в версии Б в этом месте две строки (здесь «не залазь» вычеркн., и строки объединены):

Не враз.

Не залазь – поломается.

Дай помереть покойно, // дай обрядиться покойнику…– эти строки добавлены на полях.

Фёдор Толстогуб– это имя отсылает, конечно, к Фёдору Сологубу, одному из основных представителей рус. символизма. Творчество писателя оказало сильное влияние на ранние стихи Кручёных, однако в футуристические годы Сологуб стал объектом его нападок (см.:Красицкий С.О Кручёных // Кручёных А. Стихотворения, поэмы, романы, опера / Вступ. ст., сост., подг. текста, примеч. С.Р. Красицкого. СПб.: Академ. проект, 2001. С. 10).

…по-господскому – // в колхозном // новом // дому…– эти строки добавлены на полях.

…новенький сапожок порезал…– в версии Б. далее следует строка: потолок будто валится.

Червяк (жарг.)– червонец, десятирублёвая купюра.

Жлокотать– от жлоктать(диал.),т. е. жадно пить, лакать.

Колода– здесь, вероятно, имеется в виду колода карт. См. дальше слово «пулька» из картёжной терминологии.

Гашник (прост.)– шнурок, подвязывающий верхнюю часть штанов.

Пулька(устар.,отфр.poule – ставка) – выигрыш в карточной игре, здесь: денежный куш.

Увели Гальку, убили, // а тут ещё свидетелька…– в версии Б вместо этих строк одна строка: Вот ещё свидетелька!

…никнет…– в версии Б последняя строка текста отсутствует.

Примечания

См.:Markov V.Kručenych, Russia's greatest non-poet // Кручёных А.Е. Избранное / Kručenych A.E. Selected works / Ed. and with an introd. by V. Markov. München: Wilhelm Fink, 1973.

См.:Харджиев Н.И.От Маяковского до Кручёных: Избр. работы о рус. футуризме / Сост. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2006. С. 388.

См.:Кручёных А.Стихотворения, поэмы, романы, опера / Вступ. ст., сост., подг. текста, примеч. С.Р. Красицкого. СПб.: Академ. проект, 2001.

См.: Там же. С. 34.

См.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников / Сост., вступ. ст., подг. текста и коммент. С. Сухопарова. München: Otto Zagner, 1994. С. 70–83, 87–92, 99–100, 133–136, 165 и др.

См.: Там же. С. 174.

См.:Кручёных А., Хлебников В.Слово как таковое. [М.]: Типо-лит. т./д. «Я. Данкин и Я. Хомутов», [1913]. С. 3.

См.: Ковчег: Лит. журн. Париж. 1978. № 1. С. 44. Н. Гурьянова, перепечатавшая этот текст, полагает, что Казаков и был его публикатором, см.: Память теперь многое разворачивает: Из лит. наследия Кручёных / Сост., послесл., публ. текстов и комм. Н. Гурьяновой. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1999. С. 414.

См.:Молдавский Дм.Притяжение сказки: Воспоминания о Н. Асееве, С. Городецком и А. Прокофьеве. М.: Правда, 1980. С. 5. Впоследствии вышел его очерк о встрече с Кручёных, где были процит. уже четыре ст-ния (два объединены в одно), см.:Молдавский Дм.Алексей Кручёных // Нева. 1986. № 11. С. 204–205.

См.:Кручёных А.Е.Из неопубл. стихотворений // Neue Russische Literatur. 4–5. 1983. S. 83–95.

См.: Транспонанс. № 16 (1983). С. 99–116; № 21 (1984). С. 84–85; № 22 (1984). С. 99–138; № 24 (1984). С. 125–132; № 25 (1984). С. 160–189.

Позднее «Арабески из Гоголя» были переизд. Сигеем на типографской основе (см.:Кручёных А.Арабески из Гоголя / Предисл., подг. текста и шрифтовая аранжировка С. Сигея. Ейск: Отдел живописи и графики Ейского ист. – краевед. музея, 1992), а «Игра в аду» и оба «гоголевских» цикла были напечатаны крохотными тиражами в изд-ве М. Евзлина (см.:Кручёных А.Игра в аду. Поэма вторая / Подг. текста, словесные иллюстры и послесл. С. Сигея. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001;Кручёных А.Слово о подвигах Гоголя. Арабески из Гоголя / Подг. текста, илл. и послесл. С. Сигея. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001).

См.:Феофан Бука.Кручёныхиада / Предисл. С. Сигея. М.: Гилея, 1993. Исправленный и дополненный автором текст этого изд. опубл. в кн.:Харджиев Н.От Маяковского до Кручёных. С. 410–493.

См.:Сигов С.Фирма по изготовлению стихов // Рус. лит. авангард: Мат-лы и исслед. / Под ред. М. Марцадури, Д. Рицци и М. Евзлина. Тренто: Ун-т Тренто, 1990. С. 215–225.

См.: День поэзии. 1986. М.: Сов. писатель, 1986. С. 125–126 (публ. С.М. Сухопарова);Сигов С.В.Алексей Кручёных и другие // Приазовские степи. Ейск. 1987. № 50. 28 мар.;Айги Г.Да, тот самый Кручёных, или Неизвестнейший из знаменитейших // В мире книг. 1989. № 4. С. 51–56;Пушкин А.К.«Мирсконца» (Из архива А.Е. Кручёных: стихи, воспоминания, письма Б.Л. Пастернака) // Встречи с прошлым. Вып. 7. М.: Сов. Россия, 1990. С. 500–505, 512, 513, 518.

См.:Терентьев И.Собр. соч. / Сост., подг. текста, биогр. справка, вступ. ст. и коммент. М. Марцадури и Т. Никольской. Bologna: S. Francesco, 1988. С. 467–469. Более точная версия текста была опубл. в кн.: Терентьевский сб. 1996 / Под ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 1996. С. 305–311. Первоначально ст-ние появилось в итал. пер. в кн.: Dada russo: L'avanguardia fuori della Rivoluzione / Trad., comm. e note di M. Marzaduri. Bologna: Il cavaliere azzurro, 1984. P. 255–258.

См.:Сухопаров С.М.Алексей Кручёных. Судьба будетлянина / Ред. и предисл. В. Казака. München: Otto Zagner, 1992. С. 128, 131, 132. Из его публ. в периодике прежде всего надо упомянуть большой материал об отношениях Кручёных и Б. Пастернака, где приводится их стихотворная переписка:Сухопаров С.«Дорогий Альошо!..» (Борис Пастернак і Олексій Кручоних) // Укрводбудівець. Каховка. 1987. № 96–99; 1988. № 1, 2, 4–7, 11, 14, 15, 17, 18 (на укр. яз.).

См.: Память теперь многое разворачивает. С. 261–309.

См.:Кручёных А.Стихи из машинописного собр. 1943 г. «Московские встречи» / Публ. и предисл. Е. Арензона // Футурум АРТ. 2002. № 1 (4). С. 16–30.

См.: Взорваль. Футуристическая кн. в собр. московских коллекционеров М.Л. Либермана и И.Н. Розанова: Альбом-каталог / Сост. Д.В. Карпова, Е.А. Пономарёвой. М.: Контакт-культура, 2010. С. 140–151.

См.:Хачатурян Л.В.Жизнь после Лефа. Рабочие тетради Алексея Кручёных 1927–1930 годов // Рус. литература. 2023. № 4. С. 230–235.

Поэт Лев Озеров писал: «Он никогда не паясничал, хотя что-то озорное жило в нём. Что-то детское. Это был ребёнок, дитя. Игрун. До старости лет. Он не взрослел. С годами это озорство стало заметным. Бедствовал и озорничал» (см.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников. С. 145). Об одной из таких выходок рассказала дочь поэта Якова Шведова (речь идёт о 1950-х годах): «Наверное, он был человек озорной. Сейчас, по истечении стольких лет, мне так кажется потому, что проходя мимо нас, детей, игравших во дворе, или при встрече с ним на лестничной площадке нашего дома, он ещё глубже засовывал руки в карманы, поднимал плечи, сводил брови и крякал. Да как крякал! Это производило на нас, малышей, жуткое впечатление. При виде нашего испуга глаза его начинали смеяться, и он ещё раз крякал, но уже не „угрожающе“, а удовлетворённо» (см.: Там же. С. 130–131).

Варианты: зазывающей потаскушки; попрошайки.

Вариант: залихватски.

Строка сопровождается коммент. на полях: Страна, богатая чадрами!! Увы.

Вариант: буйвол.

Вариант: губе.

Вариант: вытягивалась.

Варианты: свою дочурку; чернавку.

Вариант: чертяшка.

Слово вычеркн., на полях рядом с ним несколько нрзб. и зачёркн. слов.

Вариант: подносике.

Вариант: выбегаю.

Вариант: Ковыряя.

Вверху л. вписано: Все шипят к[а]к змеи.

Вариант: поперёк.

Вариант: из-под колеса.

Вверху л. вписано: У-у-у, подколёсная змея.

Вариант: месяц.

Вариант: собачьи.

Внизу страницы вписано карандашом: Мне батюшка всё объяснил: что есть блюд, что преблюдеяние. Лесков.

Коммент. на об. предыдущего л.: Моя вера в директора оказалась не пустой.

Варианты: услужливо окрысившись; шарообразно улыбаясь.

Коммент. на об. предыдущего л.: Преподнёс драму [нрзб.], нашумевшую в «Зарницах», «Тебе посвящается» – посвящение.

Вариант: В тепле.

Варианты: неверку последнему; единичнику недоверке.

Вариант: темнячок. Рядом на полях – нрзб. коммент. или недоработанная вставка.

Вариант: знобят.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге