Адвент календарь

Лыжню

01.12#След

Они выскочили из электрички на пустую морозную платформу. Оба в смешных шапках, счастливые, с лыжами, палками; в рюкзаке термос и колбаса с хлебом. Она не умела совсем ехать, выбивалась из сил, лупила палкой по сугробам, смеялась, плакала, но упорно шла за ним по следу. Ёлки кругом стояли огромные и в снегах. На привале он убирал с её лица заледеневшие волосы, целовал высохшие слёзы и кормил бутербродами. Она пила чай из крышки и глупо улыбалась. Возвращались продрогшие по своему же следу в сумерках. В электричке она дремала на его худом плече, и пахучий мандарин он ел один, наполняя воздух вокруг Новым годом.

***

Берёзы, обмётанные ледяным дождём, звенели веточками. Он тяжело дышал, пробираясь по оплывшей, замёрзшей колее. Снегокат с дочкой, прицепленный к нему, хрумкая, взрезал корку широченным лыжами. Жена длинно вышагивала позади, обивая палкой сосули с кустов. Дочь радостно понукала: папа, быстрее, мама догоняет. Потом на пустынной горке дочь с диким визгом съезжала вниз. Отдуваясь, затаскивалась, румяная, наверх и счастливо улыбалась родителям дошкольно-щербатым ртом. Покатая поляна пестрила тройным снегокатным следом.

***

Он гнал обеих по жёсткой трассе – холодно, не стойте. Дочь ныла подростковым нытьём, жена вторила раздражённо: надоел со своими лыжами и снегом, и ведь надо в такой мороз, кто их, лыжи эти любит тут кроме тебя; чтоб ещё когда, да ни в жизнь! Он уговаривал, давайте, давайте, вон же белые кучи, шапки на деревьях – как же это всё да без нас, традиция ведь. Пропуская мимо ушей чужое слово "никогда". Дочь оступалась, жена оскальзывалась – лыжи не цеплялись за почти что лёд и не оставляли следа.

После финиша он засовывал в чехлы разбросанные возле машины лыжи и палки; дочь и жена сидели в салоне с включённой печкой, уткнувшись в телефоны.

***

Снег валил стеной. Он вылез из вагона и почти тут же весь покрылся белым. Спустился с платформы, пряча лицо в воротник. Электричка свистнула и уехала, оставляя после себя только подвывание ветра. Он вдохнул плотный воздух, встал на лыжи и пошёл в серо-белую муть, исчезая во вьюжном пространстве. На одинокий след падали частые снежинки.

***

Солнце топило глянцевую белизну. Вокруг деревьев голубели глубокие полукружия. Двое месили целину, на лыжи налипло, и они не скользили. Первый, маленький шагал мелко, но часто; расхристанный и без шапки, он радостно улыбался этому миру. Второй шёл длинно, но медленно, тяжело дышал и постоянно искал глазами первого, его маленькую худую спину.

На поляне маленький остановился и упал спиной в снег, зажмурившись от лучей солнца, лившихся ему прямо в лицо.

– Дед, я больше не могу, – сказал он.

Второй, дотащившись до маленького, залёг в снега рядом и выдохнул.

– Я тоже.

Они двигали руками, оставляя "ангельский" двойной след. Потом счастливо смеялись, а порозовевшие в уже весеннем воздухе веточки берёз махали над ними ласково.

Праздник урожая

02.12#Боги подземного мира

Пахло дымами, в вечернем небе бледнели перистые облака, с деревьев падали листья и яблоки. За столом в беседке среди сада сидели люди. На столе лежал пронзённый шампурами шашлык, в мисках теснилась сочная кинза и грудились горкой огромные помидоры. Вокруг беседки на газоне там и тут виднелись холмики взрыхлённой глины.

– Ну, братья, я отлучусь. Отдыхайте, – сказал Пашка и отлучился.

Илюша шепнул мне: "Пойдём, вот оно, начинается!" – ему впервой, он наслышан, ему интересно.

– Видел я это десять раз уже, – отмахнулся я.

И продолжил отдыхать.

Илюша потопал за Павлом, для него, молокососа, Игоревичем.

Нет, не соврал я – раз десять точно был. И это я ещё пропускал.

Пашка собирал весь отдел в сентябре на удивительный для нашей очень средней полосы урожай: яблок вагон всегда, груши тележка, помидоры без парника – Волгоградские позавидуют, даже персики с арбузами вызревали.

И пусть он чудак, Пашка наш Безродный (фамилия такая; происхождения он рабоче-крестьянского вполне определённого; без отца, правда, рос, но матушка была, вот только недавно почила), но добрый человек, и работник хороший. Вот и в гости к себе регулярно приглашал – радушный. И одинокий.

Под завывания: "Земля в иллюминаторе. Земля в иллюминаторе. Видна…", Пашка выкладывал вокруг кротовьих кучек самые лучшие кусочки со стола. С работы обязательно предметы: гаечку там, винтик, документации кусок, конденсатор, алюминия обрезок. "Не кроты это, подземные боги!", – пояснял давно, мотая неухоженной бородой. Боготворишь, и от них благодать: вот персик, а вот арбуз.

Зимой усыпанье, зимой своего рода пост. В холодный сезон Пашка существовал тихо, почти безмолвно, а весной расцветал, задирал бороду в космос, раскидывал руки в стороны, кричал: "Братцы, хорошо-то как!", и таскал с работы дары.

Зазвенела, задрожав долгим звоном, рында.

– Поехали.

Чокнулись.

В воздухе реяли Пашкины заунывные напевы (на "рокоте космодрома" он натурально рычал, получалось: "не рррррокот космдрррома"), Илюша снимал на телефон, в восторге изучал норки, превращённые в храмы, и рвал с веток плоды.

Мы отдыхали.

***

А к Новому году Пашка уволился. В конторе небо словно упало. Ошарашенное начальство и шокированные коллеги даже поуговаривать толком не смогли, пробурчали невнятно: "Условия получше может?". Он решительно бородой мотнул, улыбочку лукавую (и добрую!) спрятав в ней – решено бесповоротно! До свидания, буду в сердце хранить! Адьос.

Илюша вослед брякнул: "Решил кротослужению себя посветить всего", и ухмыльнулся. Мы пристыдили, он "а чо такова?". Кстати, покатился Илюшенька с этого момента под карьерную горку и вскоре тоже убыл из отдела в неизвестном направлении. К весне с Пашкиным увольнением свыклись, но забыть, конечно, не забыли – кругом чувствовалось его отсутствие.

А летом просочился слух: женился Безродный. Да ну! – не поверил никто. Пока в сентябре не пришло всем приглашение на праздник урожая. И приписка "с женой заодно познакомитесь".

***

Даже запахи витали не те: вместо шашлычного, пловный; вместо дымов и яблок – кошеная трава и лаванда. Да и плов был сделан по-бакински: курица, сухофруктики, рис. И всё отдельно. М-да. Помидоры – мохитос? Пашк, говорю, завёл популярные сорта? Смутился и пробурчал – магазинные. А сам стоит без бороды совсем.

Ого.

Яблоки не падали – не было яблок. Парник с огурцами стоял пустой. Персика дерево отсутствовало. От рынды только опора. И, главное, кучек нет.

Пашка, наш интерес и недоумение заметив, сказал – боготворить кого-то одного надобно. И не под землёй, а на поверхности. И улыбнулся неуверенно бритым лицом. И где же богиня твоя, спросили мы – не смогла, ответил, командировка неожиданная. Ну да, ну да… И так тоскливо стало, что и плов этот полувеганский в рот не полез. Хоть бы "Землян", завёл.

Сидели, мучились, Пашка про дела спрашивал рабочие. Сам же на вопросы отвечал уклончиво, не отвечал и вовсе, можно сказать. Ну, да бог ему судья, подумалось мне. И мы засобирались. Пашка опешил: а чай? а самовар? (о, и самовар появился, раньше чайник прямо на решётку поверх мангала ставили; чёрный такой закопчённый). Не-не, бормотали мы, бочком-бочком двигая к калитке. И тут Илюша (кто ж его притащил-то, чёрт), паршивец, из дома вышел. С шубой. Давится, смешно ему: это, спрашивает, кротовая?

Пашка побелел с лица, плечи обвисли, руки плетьми болтаются, подошёл, шубу у Илюши забрал и в доме скрылся. Я подзатыльник недоумку хотел отвесить, но сдержался. А он стал напевать: "За столом сидели. Мужики и ели", тут уж не вышло спокойным мне быть, отвесил. Развопился он, а я в машину сел. Поехал. Слишком трезвый и слишком грустный.

Дома дочурку усадил, говорю, мульт неурочный будем глядеть. Про Krtekа.

Роза ветров

03.12#Обгоняя снегопад

В город Снегопесоцк суховей приходил с запада, мороз с востока, дождь с севера, а снегопад с юга.

В городе Снегопесоцке жил мальчик Роберт. К мальчику Роберту приходили за погодой. Что будет: ветер ли горячий, ливни ли косые, туманы непроглядные или снега по пояс?

Роберт вздыхал ходокам, откладывал тетрадь с уроками, обращал своё лицо на запад, восток, север и юг, прикрывая глаза, и слушал. Слышал: хрусь-хрусь – песчинка к песчинке в бархане подкатывает; дзинь-дзинь – льдинка к льдинке в озерце у донышка прилегает; кап-кап – дождинка с дождинкой под небом сливается; тщщ-тщщ – снежинка к снежинке в тучке прилипает. Далеко-далеко, тихо-тихо, тоненько-тоненько, долго-долго. Слушал-слышал Роберт и отвечал ходокам: "Облачно с прояснением, по области местами возможен кратковременный дождь". Ходоки кланялись в пол, благодарили и убирались восвояси. Роберт возвращался к тетрадям и учебникам, а потом бежал во двор играть с друзьями в казаков-разбойников. Или в футбол. Или кидать палку в жестянку из-под сгущёнки и называть это "банки". Пока не появлялись во дворе сутулые фигуры новые просителей предсказаний. Они уводили Роберта от казаков, разбойников и киданий по банке.

В один погожий выходной Роберт с друзьями склонился над горсткой пороха –­ колдовали над приготовлением небольшого пиротехнического бабаха. Наколдовав, они разбежались в ожидании взрыва. Но в окно вывесилась Робертова мама и позвала его домой – требовался очередной прогноз. Роберт вылез из укрытия и поплёлся домой. Бахнуло, он замер. Друзья восторженно заверещали, спина его дрогнула, Роберт обернулся, но суровый окрик: "Роберт! Тебя люди ждут", заставил идти прежним курсом. Дома мать сказала: "Вот и дождались – берут на радио. Будешь всему Снегопесоцку говорить". И стоял дяденька в костюме, и протягивал руку для рукопожатия, улыбаясь требовательно. Ах, так, подумал Роберт. И крикнул:

– Ах, так! – и побежал на улицу, по улице, навстречу ветру, по городу Снегопесоцку между севером и югом, западом и востоком, закрыв уши и крича: Нет! Не буду! Не хочу!

А слух Роберта против воли его проникали: кап-кап, дзинь-дзинь, тщщ-тщщ, хрусь-хрусь…

Остановился, выбежав из города. Огибая окраины, здесь текла река Пста, подмывая берега, на которых, роняя смолу, росли вековые сосны. Роберт залез к ним на толстый сук. Глаза его были мокрыми. Слезинки падали на ветку и, мешаясь со смолой, застывали.

На город надвигались три грозных тучи с запада, севера и востока. Южная снегопадная громадина отстала, увязнув в змеючих поворотах реки Пста. Темень надвинулась на Роберта в его ветвистом убежище, глаза его высохли, кулаки сжались.

Он глядел на миллионы снежинок, увивающихся по руслу Псты, а в ушах его гремели потоки ливня, вой песочного ветра и гул туманного вала, находящие на город за его спиной.

– Мама! – пискнул Роберт, скатываясь с дерева и кидаясь бегом обратно в город.

Южная туча, прожевав, наконец, излучины реки, нависла за тоненькой спиной мальчика, нагоняя.

Сверкали пятки, развивались вихры. Роберт торопился.

***

День будет спокойным. Ветер слабый, переменных направлений. Без осадков.

Роберт отбарабанил в микрофон, снял наушники и побежал вон из студии. За дверями его ждала мама.

Они шли по тихим, солнечным улицам города, ели мороженое и смеялись.

Войны, землетрясения и эпидемии Роберт предсказывать не умел.

Морозова

04.12#Сон в белую ночь

– Мальчики, вы дураки, – сказала Даша. И запыхтела сердито.

Я пожал плечами, чего дураки, простой же финт. Ну не самый, но не так что бы очень. Но может и не надо, она права. Гарик, завидев на моём лице сомнения, хрюкнул и сказал:

– Ха-ха! Заднюю?

Я руку протянул, он сжал своей клешнёй, к Даше повернулись – разбей. Она нос свой вздёрнутый ещё больше вздёрнула и вышла из кухни. Гарик рубанул левой.

– Собираемся?

– Пошли.

И мы стали одеваться.

Первомай, за окном сугробы в рост, небо светлое, а на часах полночь – потому что Заполярье, Хибины, Кировск. Тут в мае так. Меня сюда в прошлом году Гарик притащил на майские, я влюбился в это всё. Ну да, ну да, кивали местные: на расстоянии – такое оно как-то лучше любится.

Тогда же здесь и с Дашкой познакомились. Оба. Так год и дружим на троих.

Я как-то сказал Гарику: "Замутишь? Я подвинусь", он хмыкнул: "Ты чо, братан, мы ж с ней друганы!", я сказал: "Ну, тогда я". Лицо у него лицо сразу сделалось злое, мордой своей мне прямо в нос сунулся: "Ромик, даже не думай!". Я удивился, но смолчал. Потом подумал, чего ж теперь из-за девчонки ругаться? Да и Дашка клёвая, на фиг ей мы сдались, что один, что второй по отдельности? У неё ухажёров пол института ейного. А мы ей как два старших брата, ясен перец. И вот на лыжах опять же – хорошо нам? Хорошо. У неё своя спаленка, у нас своя, на кухне треплемся полночи, а с утра на гору. Ну, выделывались, конечно, друг перед дружкой немного. Она наше соперничество терпеть не могла, пресекала. А какое соперничество? Гарик (ой, ну Лёха он, Лёша для Дашки и матушки его; но Лёха Гарин это ж Гарик, чего тут) с детства по горам жарит, а я пятый год всего. Где он, где я. У меня дрова десятилетней выдержки, у него росселя из Франции последнего сезона. Костюмчик с мембранной, а у меня комбез из "Декатлона" дубовый.

Короче, трюк такой: дропаешь (скальный или просто снежный уступ – с него прыгаешь), в полёте разворот на триста шестьдесят, и привет, приземление. Сто раз делали. Ну только с закрытыми (завязанными) глазами. Поэтому сон трюк и называется.

Вначале Даша задумалась: красиво… сфотать и выложить с подписью. А как узнала, что мы всерьёз, сразу и дураки.

Когда ботами загрохотали, обуваясь, вышла из своей (ну как своей – хата съёмная, двухкомнатная, до горки пять минут) комнаты – одетая. Тоже с нами, получается. И молча стала обуваться. Мы с Гариком обменялись взглядами – гут? Гут.

Подъёмники не работают, ножками вверх. Шли медленно, тихо было, солнце то ли только зашло, то ли скоро встанет. Не так, конечно, как днём, но видно. Снег ещё как бы подсвечивает, без него темнее бы было. Лыжи Дашкины нёс то я, то Гарик. Она, конечно, взъярилась внизу: мол, если девочка, то не могу, да? Но быстро задышала, останавливаться стала и отдала лыжки-то. Гарик тоже вскоре пары пускать стал – он высокий, рыхловатый такой, тяжеловатый, в снег проваливается. Но терпел, полз. А я темп взял, топ-топ, выше линии леса уже, карликовые берёзки позади, город внизу темнеет. Белые пупыри Хибин глянцево поблёскивают в долгом рассвете.

Доползли, выдохнули, выпили чаю. Вот она Морозова ущелье-щель (не мы назвали, мы облюбовали – у Дашки фамилия Морозова), там этот дроп пристрелянный. Даша съехала аккуратно, рядом встала, штатифчик с камерой наладила.

А мы дропнем. Сделаем, так сказать, сон.

На цуефа скинулись. Мне первому выпало. Даша стоит, ждёт – света уже нормально было, но не знаю, чего там у неё выйдет, зерно или размытость. В рацию ещё разок спросила: "Может не надо?"

– Дашк, нормально, чего ты? – ответил я. Мне и правда нормально было.

Прикинул ещё раз: невысоко, метра два, дальше пухляк, чуть нами же разбитый, но, если чего – мягко. Гарик завязал мне повязку на глазах, я надел шлем и поехал. Темно, а спокойно. Лыжи – продолжение ног, снег мягкий без подлянок, считаю раз-два-три – сейчас. Время замедлилось, носками лыж чую – заехал на скальничек. Сгруппировался, толкнулся – вжух! отрыв, разворот. Раз-два отсчитал, касание, присед, мягонько. Стоп.

Стою, жду. Дашка должна повязку снять – всё по-честному. Слышу, верещит: классные кадры, красавчик и всё такое. И уже ближе: "Но всё равно дурак". Сняла повязку, чмокнула в щёку. И глаза радостные смотрят.

В рацию скомандовали Гарику. Повязку сам наденет, ладно.

И он поехал. Заехал на дроп, оттолкнулся (красиво чертяка всё делал), мощно вертанул, приземлился и… подъехал к нам довольный. Повязки на его глазах не было.

Я подумал, ну и ок. И чёрт бы с ней, с повязкой.

– Лёша, это … это… Это вот прямо фу! – Дашка даже не стала камеру забирать, просто лыжи повернула и вниз поехала.

Гарик крикнул:

– Стой!..

И за ней рванул.

Я собирал барахло и думал, может и правда, я дурак? Ладно. Надо догонять, мирить их… ещё и мне достанется.

Складывал всё, думал. А на щеке таял Дашкин поцелуй

***

– Ромик, а это обязательно?

– Да нет, конечно.

– Гарик, ау. Мы договорились.

– Ну да, ну да, пятнадцать лет надо отметить. Но именно эта щель-то зачем? У тебя и фамилия давно другая.

– Сорок лет ума нет. А, Ром?

А я не хотел отвечать, я был рад что они выбрались-таки снова сюда. И что опять белые ночи. И что я им тут такие закоулки покажу, за эти пятнадцать лет мной излазанные. Расскажу, как тут летом купаться, чтобы комары не съели, и какая клюква на болотах. Но в голову лезло, что у Варьки Дашкины глаза, а ямка на подбородке – Гарикова. Что она третий класс заканчивает, и я отдал её знакомым детским инструкторам, и на учебном склоне она кричала: "Мама, я еду!", а Гарик самодовольно ухмылялся. И сейчас она спит одна в гостинице, а родителей я затащил вот сюда… зачем-то. Я достал повязку и сказал:

– Даш, завяжи.

Она растерянно улыбнулась, а Гарик сразу и весь целиком как-то окривел.

– А, ну ладно. Сам тогда.

Я завязал глаза и поехал.

Красный единорожек

05.12#Мармелад

Среди белых вечноцветущих садов и зелёных вечнотучных полей, перед высокими горами, омываемый прозрачной ледниковой рекой раскинулся городок Тихий. В городке люди живут негромко, по-доброму, дышат воздухами и шагают вперёд осторожно, но с улыбкой.

На улице Фруктовой городка Тихого стоит магазинчик под названием "Мармелад Полада". Главный и единственный в нём сотрудник – усатый Полад, вечный горец, молчаливый гигант с дымящейся трубкой во рту. Какого только мармелада у него нет: жёлтый, параллелепипедами, дынный – для успехов в учёбе; зелёный, круглый, яблочный – на свадьбу; широкие листы тёмных цветов – для семейного торжества и хорошей памяти; от насморка – длинные оранжевые цитрусовые стручки с кислинкой. Имелось у него и немного баночек с жидким заморским мармеладом. Местные воротили нос, называли джемом и обходили стороной, но всегда находились приезжие, они брали "для бутербродиков и мечтаний". Все цвета радуги, все фруктовые и цвточные ароматы, все настроения весны и солнечного лета имелись у Полада в лавке.

Открывая магазин, он заводил на подоконнике патефон. С пластинки дудел задумчивый дудук, и Полад выкладывал ящики и коробки с товаром.

Первой всегда приходила маленькая Ева. Она здоровалась и клала на прилавок монету. Тихо, стесняясь, говорила ангельским голоском из раза в раз одно и то же:

– Я знаю, их не бывает, но… Дяденька Полад, дайте мне, пожалуйста, красных единорогов. Пусть они мне приснятся. – И поднимала голубые, шаловливые глаза. Белые волосы подсвечивались подымающимся солнцем.

Полад копался в ящике "для хороших сновидений" и доставал пару красных единорогов. Блестящих, больших, в сахарной пудре. Из горной клубники, предгорного барбариса и капельки экстракта бурых водорослей Далёкого моря. Маленькая Ева благодарила и убегала, прижимая к груди кулёк со сладостями. День разгорался, начиналась круговерть: заходили ребята перед школой взять разноцветки для поведения и усидчивости, убегали, галдя и шурша бумагой; тянулись пенсионеры – в бордовые клюквенные цилиндрики Полад добавлял крошку жгучего перца, старики после приёма внутрь распрямляли спины и свистели вослед длинноногим девицам, бабули игриво касались усов Полада и упархивали, хихикая; в обед забегала молодёжь и солидные дяденьки, брали мармелад в виде замочков (для любовных удач), жёлто-полосатые конусы для успешной работы; метатели ядер и копий для иммунитета и мышц набирали прозрачные голубоватые черничные сосули.

Ближе к вечеру Полад закрывался, останавливал песнь дудука и удалялся на кухню варить новые мармелады.

Умиротворение приходило в городок, где у почти каждого в кармашке, сумочке или рюкзачке в бумажной обёртке лежал кусочек мармелада из лавки Полада.

***

В предгорьях часто находят нефть – тяжёлые граниты выдавливают из подземелий чёрное золото. Вот и недалеко от Тихого изыскали жидкую черноту неглубокого залегания – закрутилась карусель добычи. По шоссе вокруг Тихого стали всё чаще громыхать тяжелые грузовики, за холмом закипела работа.

Городок отреагировал на исторические, ландшафтные и экологические изменения местности спокойно, по-тихому.

"И не такое переживали", – комментировали тихончане бурное строительство. И даже молодёжь не соблазнялась завиральными лозунгами лучшей жизни, футуристичными условиями и радужными перспективами. "Мы лучше меньше, да тише", – искренне отвергали парни и девушки заманчивые предложения пришлых охотников за рабочими руками (и головами тоже). И шли в сады, на пастбища, в школы и библиотеки.

А на улице Фруктовой, почти что напротив мармеладов Полада открылся магазинчик "Фантастические лакомства от Толстого Джо". Яркий, в вензелях и кривулинах, с неоновыми названиями и картинками. За прилавком стоял толстый дядька в полосатых штанах по имени Джо. Он зазывал, устраивал акции и привлекал низкими ценами. Тихончане виновато опускали глаза и бормотали, отходя с кульками от ящичков Полада: "Мы только попробовать", переходили улицу и тут же попадали в круговерть толстяковых заманиваний. Поладовские кульки становились всё меньше.

В полдень, когда покупатели ненадолго иссякали, толстый Джо, дрынькая широкими подтяжками на пузе, заходил к Поладу. Полад переворачивал пластинку и садился на плетёный стул. Пил кофе и курил трубку. Длинные его усы торчали в стороны.

– Халоу.

Полад манерно кивал.

– Погода... шарман!

Полад пожимал плечами.

– Нефть! – поднимал толстый палец толстый Джо. – Красиво! Вкусно! ароматно! Де-ше-во!

Полад отпивал кофе.

Толстый Джо хватал чёрную, ежевичную мармеладку (хорошо для похудания), откусывал, морщился:

– Бледно! Пусто! Дорого! – кидал недоеденную "ежевичку" в урну и удалялся к себе.

Полад дымил трубкой, пил кофе.

***

За холмом вскоре закачались нефтесосы, появились трубы с дымами. Заколебался постепенно и городок Тихий. Молодёжь всё чаще захаживала в рабочий посёлок, и всё чаще задерживалась там: сначала на танцах, потом в кино, на испытательном сроке, на постоянной ставке. Старики заводились от буйного теперь телевидения (появилось много новых каналов), мужчины становились деловыми и переезжали в офисы, детишки клянчили у родителей каждую неделю новые игрушки, которые регулярно завозили в новый "Детский мир". Все тихончане жевали долгоиграющее нефтяное лакомство от Толстого Джо. С каждым укусом нефтяные соки всё сильнее сливались с тихой (когда-то) кровью горожан.

– От тех мармеладок единороги не приходят, – тихо отвечала Ева на незаданный Поладом вопрос. Давала монетку и забирала единорожиков.

Полад провожал взглядом тоненькую фигурку в платишке с золотистым ворохом вокруг головы, шевелил усами и шёл в лавку варить кофе. Времени для кофе и трубки у него теперь было просто завались.

***

Ветер гнал мусор, оставшийся после ночных гулянок, отходили чадящие, переполненные автобусы в рабочий посёлок, поля за городом зарастали сорняком, заброшенные в садах деревья были погрызены дикими зайцами, в городе готовился митинг за переименование. Призывы "Сильному городу сильное название. Громкий – наше будущее!" были расклеены по всем улицам. Такой же листок был прилеплен и к свежезаколоченной лавке Полада.

Возле входа стоял грузовик, Полад ставил в кузов ящики.

Усатый Джон, стоя на пороге своего магазинчика, наблюдал Поладову капитуляцию с умеренным торжеством. У него забот был полон рот: резиновых мармеладок прежний ассортимент теперь был ни к чему; обновлённому городу и его жителям требовались новые вкусовые впечатления. Яркие стаканчики и красочные пакетики стояли наготове, готовые вместить в себя свежие пластмассовые деликатесы. Обновил Толстый Джо и название, магазин убыстрённого питания назывался теперь: "Громко и вкусно".

Не доходя до магазинчика Полада, на дороге стояла Ева, зажав в кулачке монетку. Щёки её были мокрыми.

Полад поставил последний ящик. Ева, швырнув в сторону грузовика монету, повернулась и побежала прочь. Полад обернулся на стук башмачков – золотистое облачко таяло в пасмурном пространстве узкой улочки.

Он осмотрел загруженный кузов, проверил, крепко ли заколочен магазин, и, подумав, вынул из ящика мармеладку. Перешёл улицу и вложил её в пухлую ладонь Толстого Джо. Потом вернулся к машине, сел в кабину. Хлопнула дверь, заурчал двигатель.

Толстый Джо приблизил к глазам ладонь, разглядывая. Разглядел красного единорога. Скривился, примерился метнуть единорожика в мусорку, но передумал, сунул мармеладку в рот и, медленно жуя, замахал рукой удаляющемуся грузовику: "Бай-бай".

Канадский синдром

06.12#Под кленовым сиропом

"Какой красивый мальчик", – говаривали тётки, видевшие хоть раз Владика Кругового. Он сжимал кулаки от злости и всеми силами повышал уровень своей вредности. Только вредность, которую он воспитывал в себе, была немного своеобразной.

Потому что отец такой. Красавец и балагур. И душа компании. И бабник. Этого простить до конца Владик папе не мог. Хотя тот и брал к себе на выходные, и проводил с ним эти дни без остатка. И отчим вроде в порядке – в отцы не набивался, не ругал, не воспитывал, если что, помогал; мать жила спокойно, слёзы не лила, грязью родителя Владикова не поливала. Всё чинно, благородно. И хотя отец женщинами своими перед сыном не светил, оберегал от лишнего, следы виднелись и имелись постоянно. Женщин многих, женщин разных.

Не буду таким, решил Владик ещё дошкольником. А школьником начал тренировать характер и воспитывать в себе повышенную вредность. Началось с хоккея.

Пусть в конце восьмидесятых слава внутри страны (но не в мире) сборной по хоккею несколько померкла, но встреча с канадцами, причём с сильнейшими (тут тебе и Грецки, и Лемье…), а у наших Ларионов, Фёдоров, Крутов, Каменский и Фетисов – это вывеска. И сердца мужских (и некоторых женских) болельщиков разбередила, приникли они к экранам во время ночных трансляций из Канады. И старший Круговой тоже приник. Тут как раз и случилось нигилистическое обострение у Владика. Сели рядом, уставились в экран. Владик болел за канадцев.

Канадцы проиграли, Владик ходил насупленный оба дня, отец, устав его развлекать и не найдя причины оскучнения сына, списал на избалованность и капризность. Сгрузил сынка обратно матушке со словами: "Что-то обурел братец кролик". Но Владика обнял, прощаясь на неделю: "Не грусти, "Аврора" обязательно стрельнет!" (Владик неистово рисовал крейсер с неизменным выстрелом к грядущему семидесятилетию Октября).

И пошло-поехало. Владик залип на Канаде. Пялился в атлас, вычитывал в энциклопедии. Мог рассказать без запинки про парк Банф, зачитывался Джеком Лондоном, но исключительно северными "сагами", знал про Доусон всё. Доклад на географии из раздела "Великие реки Мира" сделал о Юконе (отличный, кстати, доклад). Вместо крейсера "Аврора" выводил кленовый лист. В девяностые включил в сферу познаний и политику, мог упомянуть походя имя тамошнего премьера – Кретьен – и лез в драку, если кто хихикал. При этом вовсе не мечтал в той стране жить, он даже не был Канадофилом, он стал Канадоведом на почве воспитания вредности.

Кто-то болел за "Спартак", кто-то за сборную по художественной гимнастике, некоторые не могли без бега по утрам и Дюма по вечерам, другие ждали с нетерпением "Поля чудес" и "Просто Марию", Владик был повёрнут на всём, что имело отношение к Канаде. Он научился гнать сироп из клёна, сожалея, что тут у нас не Сахарный Клён, а всего лишь Остролистный, нотки и оттенки вкуса не те.

Повзрослев, уже студентом, Владик отца уже не винил, тем более что тот женился, и родился у Владика братишка. Владик его полюбил, часто навещал и с ним возился. Но Канада сидела в нём растопыристым глубоко вросшим клёном. Вот только первопричина быть врединой давно была позабыта, и Владик забултыхался по довольно прямой дорожке, уготованной судьбой, на остролистной Канадской привязи под кленовым сиропом.

Вот подсядет к нему на переменке девочка, с просьбой о помощи по сопромату, например, а он вздохнёт и забубнит привычно, что-нибудь вроде: "В провинции Саскачеван в декабре может быть плюс пятнадцать, а через день минус тридцать. Это ли не признак того, что Великие Равнины Северной Америки начинаются именно на юге Канады…". Бухтел утомлённой шарманкой. А девочка смотрела в рот, кивала и бормотала "Ага…", "Да ты что..." и подвигалась ближе.

Владик двигал губой, замолкал и на полях тетради пририсовал к точёному кленовому листу очередной телефончик.

***

Ого, подумал Владик. И покосился на сидящую с ним девушку: "Да я же по уши". И тут же одёрнул ­– разве в первый раз? Хм…

Зато в первый раз в финале чемпионата Мира в новейшей истории Россия играла в хоккей с Канадой. Таня сказала – сегодня такой хоккей! Приходи. И он пришёл. И вдруг понял, что вот-вот сейчас изменит Канаде, что болеть он будет не вопреки Тане, а совсем даже вместе с ней – за Россию. Он так поразился этому осознанию, что совершенно не обратил внимания на то, как Таня схватила его за руку – наши проигрывали. Тут отдался всецело болению и Владик. В овертайме уже оба орали, а когда Ковальчук забросил золотую шайбу, дико прыгали, пока соседи не забарабанили снизу.

Утром, уйдя от Тани, Владик удивлённо оглядывал улицы и людей – вы что? Вы просто идёте?! Когда тут же бешеный май, птицы как дураки орут, деревьев не видно за цветами, а клёны кудрявые! Люди, вы что? Это же вот оно всё!!! И он заорал, выдирая из души канадский клён, спрыгивая с сиропной колеи.

Через год, когда они давно уже съехались и подумывали о свадьбе, Таня сказала, что наделала нового рецепта пирожки (она много и успешно кулинарила). Владик с порога учуял запахи.

– Кленовый пекан называется

Владик кашлянул.

– Что?

– Ну там пекан, орех такой. Но я без него. Главное – кленовый сироп.

Владик старательно улыбался, жевал наверняка очень вкусные пирожки, не чувствуя ничего, кроме того, что канадский клён с ворохом прошлого, казалось, вырванный и загубленный, казалось, намертво, вновь расправлял в нём свои липкие остролистные крылья

Булава или жизнь

07.12#Аниматор

Конечно, его бесило. Ещё с театралки. Само прозвище. А если кто вспоминал анекдот "из какого места, я не скажу", он рвался бить морды.

Ну и что, что к тридцати годам румяная физия, усики лишь пробивались, а борода не росла, хоть убей. Подумаешь. Росточком уродился, убиться теперь? Мышц бугры вмиг вырастали, пусть спичечный коробок поднимать только, и чего жиром заплыть или на диету сесть? Пошли бы вы… Ещё скажите фамилию поменять. Козлы… Попов и попов, не попович же!

Он пнул доспехи и надувного коня, конь отъехал, ткнул стеллаж, оттуда статуэтка – "Лучшая роль второго плана" какого-то дремучего года. Это за "Бредущих под дождём". Тьфу… Мысль рванула в обратку. Никто не просил её, а она рванула.

В Москву из Еката вовремя попал, вписался удачно в мюзикловый бум, фактунорность, музыкальность и пластичность оказались нужны. Сначала подсвечник в "Красавице и Чудовище", потом предводитель массовки в "Призраке оперы", потом ещё и ещё. И вот вторая главная в "Бредущих"… Он тогда громыхнул. А потом мюзиклов резко стало мало. А в тех, что остались – своя обойма актёрская. В неё попасть не сумел. Две-три роли в рекламе – деньги эти он проедал до сих пор, пробавляясь аниматорством. И да, на "Алёшу" брали чаще всего. Дети его любили. А он…

А он уговаривал свою совесть. Вот если бы она не оговорилась, что вот у него же и фамилия такая, он ещё может и подумал бы. А тут придётся на кастинг ехать. Он же не соскочил, как последний там всякий. Он замену подобрал, всё по закону.

А он заболел. Может актёр (ха-ха, актёр… аниматор!) заболеть? Ну и вот.

Глубже, дальше коня. Булаву эту. Взял куртку. Бегом, успеет. Телефон отключить, а то эта мамаша ещё начнёт названивать. Как раз там мероприятие вот-вот начнётся. Да не, нормик будет. Пусть богатырь несколько мелковат, горбонос, тёмен и кучеряв словно Пушкин, а мамаша писала, что сыночка засматривается мультом, а вы прямо вылитый, он полгода назад ещё запланировал – ничего. Кисель - актёр больших и малых, он им покажет "Алёшу" южных кровей. Животики надорвёте. Телефон мамаши в чёрный список и бегом на метро.

***

Когда он выходил на "бой" с очередным малышом, который, задыхаясь от предвкушения, декламировал: "Я – Илья Муромец из города Мурома", а Алёша, пританцовывая на надувном коне, покручивая булавой, грозно отвечал: "Я - Алёша Попович! А из кого места, я не скажу…", мелюзга падала от хохота. Алёша с тоской думал, какой он дурак, и что на такой кастинг два раза не зовут, что бабки кончаются, и что возвращаться ему с позором домой в обратно в Екат. Но какой-то мелкий шибал его же булавой по затылку, сбивая бутафорский шлем. Алёша валился в грязь лицом и тихо и счастливо хихикал.

Нет, папенька

08.12#Родственник

И Жанна плакала.

Врубала "И снова седая ночь", падала на кровать и ревела. За стеной мать делала озабоченное лицо, а отец, устремив взгляд в потолок, задумчиво говорил: "Есть всё же у них необходимая и достаточная лиричность", мать неизменно соглашалась и чуть позже прокрадывалась в комнату дочери – успокаивать.

Парни к ней липли, это да. Жанна не возражала. Ещё в четырнадцать у неё была такая грудь, что русичка, главная краса среди учителок, оступалась на слове, если взгляд падал на Жанну. Поклонники, учитывая такого папеньку, попадались соответствующие – брутальные псевдорокеры и прочие, косящие под маргиналов, типаны. Папенька же хоть и был фронтменом популярной рок-команды (нет ли здесь оксюморона?), взглядов был строгих и некоторую вертихвостоковость дочери не привествовал. Мать была домохозяиста, мужа боготворила, дочь жалела (почему? Да хотя бы и просто так по природе своей жалельной) и больше всего заботилась, чтобы дома был мир и порядок. Где-то возле совершеннолетия, Жанна стала приводить ухажёров домой – знакомиться. Она и не знала, что можно по-другому, такого воспитания был человек. После очередного знакомства папенька обязательно как бы между делом ронял что-нибудь вроде: "Как там родственник после вчерашнего?". И вроде как выносил вердикт. Жанна кривилась и шла в комнату реветь под Шатунова. Нет, она сначала думала – ну и пожалуйста! Мыслила о себе в романтических фантазиях как о Джульетте и Маше Троекуровой или даже почему-то как об Анне Карениной. Но слово отца, словно колдовская печать пригвождала эту, безусловно, непрочную детскую ещё влюблённость, и та послушно выветривалась без следа. Парню давался от ворот поворот. Попутно на него выливались Жаннины гнев и раздражение, однозначным адресом которых был отец.

Отец же истерики дочери воспринимал спокойно, предпочитая анализировать музыкальные её пристрастия, а не любовные увлечения и линии поведения. "Родственники" вылетали из его рта неосознанно, лишь как прикидочная оценка перспектив.

Жанна порой его стеснялась (моложавый, с длинным хвостом, в косухе, руки в татуировках – у других-то папаши с чемоданчиками и галстуками), но и гордилось втайне. Как бы нехотя дарила одноклассникам пластинки (без автографов) и говорила, что предпочитает Ван Клиберна, а не этот орный грохот (про Юру Шатунова она благоразумно утаивала). По запросу доставала бесплатные билеты на концерты. И на шушукания о главном хите: "Песня-то про Жанку…", шипела как кошка: "Дурачина! Мне тогда семь лет было! И песни им Марго пишет!".

В Гнесинке она несколько заматерела, каждого встречного поперечного домой не таскала. Вернее, никого не таскала. Да и музыка (данные у неё были наследственные и приобретённые – "Седая ночь" – тоже) отнимала многое от неё для себя.

Ближе к выпуску из института в её жизни появился Саша.

***

Не смотрите, что он в очках и похож на ботана, уговаривала сама себя Жанна, расписывая плюсы и занавешивая минусы Саши. Он спортивен (шли серой июньской ночью по бульварам, он вдруг прыг на сук и заболтался сосиской, подтянулся разок-другой), умён (тут однозначно), и безумно в неё влюблён (видно же за километр). Из хорошей семьи, квартира на ул. Красина, дача и машина – упакованные.

Что скажет папенька?

Маме цветы, папе крепкое рукопожатие, пятки вместе, кивок: "Александр". "Очень приятно", – услышал Саша, поднял глаза и замер истуканом. "Раздевайтесь, проходите", – пригласили родители на кухоньку малогабаритный квартирки (потому что настоящий рокер) в Бибирево.

– Ты что?! – зашипел истукан Саша.

Жанна удивилась.

– Чегой-то?

– Ты почему не сказала, что у тебя отец – Георгий Жаринов?!

– Подумаешь… – хмыкнула Жанна. – И чего теперь? Всё? Любовь прошла, завяли помидоры, мы-с только с потомками Чайковского…

– Ты совсем, что ли? Я вырос же на них… А тут… За одним столом... – заикался шёпотом Санёк.

Жанна разглядывала его с интересом. Он начинал её нравится. Нет, он, конечно, ей и так нравился, стала бы она третий месяц с ним водиться. Но где-то в глубине (где-то очень, конечно, глубоко) в душе внутренний голос твердил: хватит этих влюблённостей, тут всё перспективно, ровно и хорошо ­­– то есть вроде как расчётливый ход, тут не до любовных симпатий.

И папеньке мы скажем твёрдое нет – вот так-то. Если что.

– Аа! Всё-таки сандалики?.. – продолжила насмешничать она, несколько замирая от волнения – а ежели натурально сбежит?

Саша возмущённо тряхнул гривой (был он волосат и кудряв). Одёрнул пиджачок (при параде, только что без галстука) и маршем пошагал на кухню.

Жанна усмехнулась и плавно (она всё делала плавно) поплыла следом.

Знакомство состоялось.

***

Через год они поженились. На свадьбе группа отца бахнула и Мендельсона, и "Седую ночь"; матушки (обе) всплакнули, а вся приглашённая аристократически-музыкальная тусовка прыгала, подпевала и делала руками козу под главные хиты Жаринова. И вот тут впервые за год Жанна поняла, что отец так и не произнёс порочащее словечко "Родственник" – всё "Сашок" да "Сашок". И вместо целований под горькое горько, она задумчиво села (похудевшая, и от этого ещё более прекрасная в белом коротком платьишке) и махнула стопарь.

Толпа перестала орать и затянула тихонько "Не для меня", любимую отцову песнь.

***

Когда народился Петька, Жанна всё ждала ужасов раннего материнства, но сын был удивительно тих, покладист и как все карапузы, замечательно прекрасен. Ел, спал и всякое другое делал по часам; зубы и колики переживал стоически, лишь тихо похныкивая и попукивая от напряжений.

Саша сыном гордился, убаюкивал и стриг крошечные ноготочки, бабушки и дедушки помогали. Не жизнь, малина. Жанна затосковала. Собственно, со свадьбы весь её наружный оптимизм и держался на том самом глубокодушевном расчёте; а отсутствие препятствий напрягало. Покуривала тайком и копалась в себе. И в вещах мужа. Зацепиться в ровном счастливом течении жизни было не за что. Сашка становился тошнотворен в своей надёжности и заботливости. Для скандального выплеска не хватало импульса.

На годовщину малыша пришла толпа друзей, Жанна, руки сунув в карманы треников, пропустила в комнату, Саша размашисто поправил очки и объявил для непонятливых: "Вот он, наш родственник!". Жанна хватанула ртом воздух, покраснела, побелела, сказала друзьям: "В другой раз". Вытолкала всех в дверь и потащила Сашу в спальню. Родственник спал, мирно пуская пузыри. Недостающее звено было найдено.

Бабаманя

09.12#Не оглядывайся!

Вот теперь-то он наглядится. Смотри, глаза не обмозоль.

Андрюша Дерюгин сидел на каменном выступе, постукивал веслом себя по шлему на бедовой башке и пялился, бормоча проклятия, на порог-водопад Бабаманю.

Река Юлисевайоки падала бурными талыми водами с трёх метров высоты в узкий, но короткий каньончик. Название реки, конечно, упростили: парни называли Юлькой, девчонки – Севкой. Ни Юль, ни Сев, правда, в коллективе не было. Зато были соперничество, пререкания с руководами и судьями, борьба за места: пройти связку порогов Конец Света – Бабаманя – Буковки супа с лучшим временем. Категория: каяки, катамараны-двойки, катамараны-четвёрки. Слёт был масштабный, людей понаехало из пяти городов.

Андрюша думал, что он мастер. С отцом на катамаранах с детства по диким рекам Сибири. На каяке изъездил до дыр всю Вуоксу – от Питера рукой подать, на выходные вместо дачи. Но сейчас он, безлошадный, запрятался на уступчике под порогом, потому что – что? Оглянулся… Тьфу!

Как он клёво сделал Конец Света, как феерично прыгнул эту Бабуманю – народ заулюлюкал, заорал, он слышал и через грохот воды. На видосиках и фотках должно хорошо получиться. А получилось – вот.

Он всё перебирал и перебирал в голове свой позор, постукивая веслом. Если уж так хотелось на камеру, что на шлеме поснимать, ну развернись, идиота кусок, одно движение весла – и снимай! Нет, нам же надо скорее к Буковкам, мы ж на лучшее время чешем! Вот и кушайте, не обляпайтесь – оглянулся, а каяк вёрткий, лёгкий, каждое движение ловит. Андрюша – хлобысь, на воду лёг, весло за берег зацепилось, встать на воду обратно никак, юбка сдёрнулась, каяк дальше усвистал, а Андрюша тут, на бережку. Хорошо, уступчик с выемкой в стене каньона, никто не видел позора. Снизу-то страховщики каяк выловят, сообразят, что он где-то тут, скинут фал, вытащат. Но как же неохота к людям сейчас. Лучше сгореть. Или лучше в тёплый душ, домой. На вертолёте. На ракете. Через телепорт.

Холодно.

И идиот.

Он прокрутил в башке снова "Не оглядывайся!" – это ж Саныч крикнул, отцов дружбан, главный тут из оргов. И отец всегда талдычил: "Сделал и сделал, дальше шуруй, чем сзади выглядывать. А если там сразу следующий? А?! О! Поэтому только вперёд и смотри!".

А ему так нравилось обозреть порог снизу – вроде как на поверженного врага смотришь.

И везде так!

В школе: Андрюшечка, не вертись, учитель тут, на доску внимание, пожаааалуйста, своё обрати. А?

Лёгкой атлетикой когда занимался, тренер тоже всегда орал: Дерюгин! Что тебе там позади интересного?! Андрюша не понимал, а чего такого? А вдруг кто рванёт, надо ж караулить. Но терпел. Терпел, но перед финишем обязательно оглядывался. Побеждал, а тренер в крик: "Оболдуй! Секунды две профукал с твоими оглядываниями… А мог на рекорд... Твою ж…".

Может они правы все?

Вода гремела, лилась. Под ёлками ещё снега кучи – май тут, в северной Карелии самая вода. Холодно.

Гидрик хоть и семёрка, а чего-то подрагивается уже. Наверху шум – каяк выловили, засуетились. Ищут, наверное.

…не-не, не полезу, не отвечу. Скажу, орал, не услышали. Посижу… Не оглядывайся! Ха! А Пухлая?.. нет, конечно, никакая она не пухлая… Потом и оглянулся, что не Пухлая, потому и побежал догонять... Не Пухлая она, дерзкая…

Она тоже сейчас там вскоре стартовать должна. Встретил-то её возле клуба, когда заявку оформлял. Оказалось, дочь Саныча. Маша Пухонникова. Тоже гоняет. На Кавказе привыкла, на Белой. А Андрюша либо север, либо восток. Не пересекались. Как вот оглянулся, закрутилось. Но недолго музыка играла. Брякнул свысока, что девки на корабле (в походе, на катамаране, у костра) беда. И для слюнтяев. Брови вскинула, фыркнула и ушла. Не оглядываясь.

Чего они там разорались-то так? Не зовут, а будто… Будто случилось чего ещё. Крики будто приближались. Андрей, повинуясь внутренней дрожи (не от холода, от предчувствия), поднялся на ноги, в гидрике зачавкало, юбка заколыхалась. Вгляделся в порог – пролетел листиком оранжевый каяк. Следом сверху – буль, человек! Самосплавом. Красный жилет в бурунах, в "бочке" замололо, выплюнуло – голова уже висит. Шлем в шахматку такой, красно-белый… Машка! Он прыгнул со своего уступа, в два гребка доплыл, перевернул, мощно толкнулся, вытащил. Нахлебалась. Сейчас-то не облажайся, умоляю. Искусственное – ды! – ха! – ни! –е!.

Забулькала, закашлялась. Открыла глаза.

– Дерюгин, ты достал, – пробормотала первым делом.

Он улыбался, нависая. Она поморщилась, обозрела ситуацию. Заработала мысль. Нахмурилась.

– А. Спасибо. – Села, обняла колени. Задрожала. Он обнял. Она слабо пихнула локтем. – В рацию забубнили: каяк есть, его нет. Забегали.

– А ты такая – и слава богу.

Она кивнула.

– Так и сказала.

Потом повернулась. Лица их стали так близко-близко, шлемами – тук, стукнулись. И сказала тихо-тихо:

– Прыгнула в каяк и…

– И в Конце Света тебя замололо.

– Я ж говорю, завидуешь. Потому что я лучше тебя.

Он гмыкнул.

– Нет, дурачина, я идеально прыгнула. И в Бабуманю зашла чётенько. Только коза эта крашенная… – Она скривила лицо и старушечьим голосом: – Настенька…

Он гмыкнул посильнее – шлемы их уже разомкнулись.

– Завопила. Я и оглянулась. Меня кувырнуло в момент. Ну, а дальше ты знаешь.

Наконец, на другом берегу, напротив, на скале из зарослей показался кто-то и ребят.

-Алё, голубки! Вас вытаскивать вообще? – И исчез.

Они сидели, смотрели на воду.

– Так чего, оглядываться или нет?

Она дрогнула плечом – кто его знает.

Сверху к ним спустилась верёвка.

Он обвязал её, как учили, дёрнул. Страховку потащили наверх вместе с Машей. Исчезая за уступом, упираясь в него ногам, она обернулась вниз.

– Когда как, наверное. – И улыбнулась.

Он, задрав лицо, спросил:

– Что?

– Иногда нужно и оглянуться.

И последним прыжком исчезла за скалой.

Уроки грузинского

10.12#Удобная женщина/Оксюморон, или Ярослав был прав!

Бляха, простите, муха.

Вслух помыслила Лали. Муж Серёжа, не отвлекаясь от ноутбука, хрюкнул, поправил очки, погладил бородку.

Во внимании, он всегда во внимании. Но итить вашу душу, это форменный писец, мои дорогие. Вот оно третье октября, неделя осталось, ага, и вот тут… Тётя Оля, это она.

Лали встала, подошла к зеркалу – куда ещё в таком вот случае ходят. Нормик, как девочки из бухгалтерии говорят. Они же: "Лали Георгиевна, вы как Моника Беллуччи". Комплимент так комплимент. Лали на это отвечала, двигая тонкой бровью: "Девочки, Мельдиани – не итальянская фамилия, а грузинская. К тому же я с двадцати лет Смирнова".

Это тётя Оля, однозначно. Подумала ещё раз. Вслух.

– Что тётя Оля? – спросил Серёжа.

– Вот с какого она мне "тётя Оля"? Лет на десять всего меня старше…

– У неё "тётяолинная сущность" – сама говорила. И чего она?

– Ну, да… эта сущность, доброго ей здоровья, сюрприз коллективу нарушила. Сенька, как пить дать, придумал.

– Сам Арсений Львович?

Лали закурила. Подумала про Сеньку.

Мечта, а не секретарь. Иногда просто чуть более, чем секретарь. Энергичный. Инициативный. Чересчур.

– Ну, а кто ещё?

Серёжа вылез из-за ноутбука, подсел к жене на диван:

– Жорик, что случилось?

Обнял, Лали прижалась, дым в сторону.

– В кабинете утром нашла фигуру. В полный рост. На юбилей. "Удобная женщина Лали Георгиевна". – Закашлялась.

– Какая-какая? – Серёжа уже был готов ржать, знаю я эту гримасу.

– Удобная!

– Экий оксюморон.

Он у меня, конечно, бизнесмен лютый, но культурный. То ли мне благодаря, то ли я благодаря ему. Куда я без него. Сколько он от меня натерпелся, и когда я дома-то… Вот и сейчас – треснуть бы его. А он ржёт. Сенечка, конечно, переплюнул сам себя. Удобная! Я для них… Я в лепёшку! Сколько благодарностей нашему родд… тьфу, перинатальному центру (никак не привыкну), и лично директору Лали Г. Смирновой – мне Серёжа регулярно зачитывает из сети. На восьмое марта грузовик присылает забрать всё. За третьим-четвёртым приходят мамашеньки… А они – удобная! Хнык…

– Ярик был прав.

– Неожиданно. В чём, интересно?

Ярик шустрый, мы его до конца и не вырастили, как ускакал из гнезда, в Питер, всё сам. Горжусь негодником. Сыночка. Хнык ещё раз.

– В том, что не надо всего этого.

– Всего? – Серёжа насторожился. – Этого?

– Мать, говорит, забей. Сбеги от всех, пережди, без тебя перебесятся, потом ты такая – хоба! А они уже устали, перегорели, подарки поднесут и свалят. Все эта, говорит, твоя бухгалтерия, акушерки. Гинекологи, снабженцы, терапевты, водители. И мамки, бесконечно благодарные бесконечные мамки...

– Так и сказал?

– Так и сказал.

Серёжа задумался. У него ж там в голове чик-чик, счетоводство. Ресторан, количество человеков, этому приглашение, тому позвонить, контейнер под подарочки. А тут я такая, в белом…

– В Ушгули хочу.

У него веко дёрнулось. Серёженька, прости, милый. Такая удобная у тебя почти пятидесятилетняя жена. Нет, ну надо такую пакость написать.

– Когда?

– Вчера.

– Хорошо.

Стерва я. А не стыдно. Правда, Серёжа вообще не виноват. Наверное. Ну и пусть.

Он пересел обратно за ноутбук.

– Жорик, а чего не в Тбилиси?

– Хочу напомнить, что графский род…

– Может, княжеский?

– Ну, княжеский, да… – Лали вытянула стройные ноги (в тапочках) откинула манерно руку, в профиль повернулась, Серёжа из-за ноута выглянул. – Годится?

– Вполне.

– Так вот, Мельдани из Верхней Сванетии, где никому и никогда никто не подчинялся.

Опять эта гримаса.

– Что ты ржёшь? – И кинула в него подушкой. Не попала.

– Готово. Завтра в Тбилиси, там на местный пересядем.

– На кукурузник?! – вскинулась Лали. Серёжа подивился, сколько ещё в ней девичей подвижности и гибкости. "Удобная" – хихи.

– "Бомбардье".

– Эх, чёрт. – Откинулась обратно в подушки.

***

Верхушку Тетнульди побелило, а Ушбу не видно, за спиной она. Деревья позолотило. А запахи… чувствуется, что ближе к космосу. Так бы и сидела: веранда, горы, кофе. Сулгуни. Мчади. Лучший день рождения. Ушгули подождёт. Горы и тут, в Местиа почти родные. Сигаретку.

– Серёж, я тебе рассказывала, что отец привозил нас в Терскол, а оттуда мы шли через перевал Бечо сюда, и никаких тебе границ, и мы шли, и…

– Сто раз.

– Люблю тебя.

– Гугу.

– Что?!

– И я тебя. Что ещё может быть?

– Мало ли, сам же сказал, что я не удобная.

– Да? Вообще, некая правда в этом…

Я поискала рукой рядом с креслом, каменюки не нашлось, я махнула рукой и прикрыла глаза. Из тени поддувал прохладный, осенний уже ветерок, но солнце светило тепло, и во мне разливалась климатическая гармония. Ах, да. Вот ещё – тыц колонку. Песня.

– Жорик, может, нам надо было в Тушетию? – это он про "Чито-гврито". Знаток. Ха!

– Серёженька, я Бубу слушаю не поэтому…

– Да?

– Да. Это печаль по моему советскому детству.

Стучит чем-то. Открыла глаза. Стоит, русотуристо: палки в руках, шорты с карманами, бандана.

– Поди ж ты…

– Сам иди.

– Лали Георгиевна, нас ждут подвиги.

– Серёнь, отвянь. Я сегодня пропущу.

И тишина. Ушёл. Правда, что ли? Я обзрела верандовые окрестности. Наш снятый домик имел перед собой некоторое количество травы. Не газон, лужок. Сын хозяев приходил вчера, покосил на ровные полосочки. Серёжа в шортах, горных ботах посреди этого сена, с палками.

– Ой…

Чего это он там ойкает?

Калитка отворилась, и вся эта шобла, от которой я сбежала из Москвы, ввалилась во двор.

– Серёжа, я тебе бороду выщиплю! – пробормотала я.

– Жорик, мамой клянусь, не я…

Возглавлял митинг Ярик, сыночка наш ненаглядный. Ах ты, иуда. Ничего, я тебя породила, я тебя и… (ой, папироску спрятать, чтобы не увидел)

– Мать! – заорал он. Как он соответствовал этим горам, Ярослав Смирнов. Лалиевич, злые языки его называли, потому что черняв и горбонос (курносый, любимый мой бородач! зато у него твои голубые глаза). Я засмотрелась, забыла даже, что его пора убивать. – Папан тут ни при чём. Это всё я! Ты! Он! Она!

Они все заорали: "Вместе – целая страна. Вместе – дружная семья, в слове «мы» – сто тысяч «я». Большеглазых, озорных, чёрных, рыжих и льняных, грустных и веселых. В городах и селах!", – и девчонки из бухгалтерии, и студенты мои любимые давно уже они кандидаты всяких там медицинских наук, и главврач с бандой, и Людка лучший гинеколог страны со свитой. Арсений Львович, собственной, куда без него. И мамки, мамки, мамки… И даже Тётю Олю притащили, вон лыбится (со шваброй?!). В голове моей защёлкали циферки: чтобы всю эту толпу сюда затащить (а кто там работать остался?!), сколько ж они из бюджета центра на представительские скрысили…

– Серый, они смерти моей хотят!

– Мать! – продолжал орать сыночка. – Папан не в курсе! Он просто не умеет заметать следы!

Серёжа растерянно улыбался, толпа обступала его со всех сторон.

– Мать! – Ну правильно, давай, топи меня, пусть весь город знает. – Ты не удобная. Ты любимая! И не бухти, каждый из этих человеков прискакал в эту Тмутаракань за свой счёт! По любви!

Ой, подумаешь. Вот если бы мы до Ушгули доковыляли, тогда б…, думала я, всхлипывая (последний раз я плакала, когда Ярослав сказал мне: "Ты лучшая женщина на свете! После Марины Валерьевны из садика").

– Мать, вставай. Выдвигаемся.

– Куда? – продолжала поплакивать я, глядя как эти все дураки шумят, галдят и всячески рады.

– В Ушгул. Не волнуйся, Сеня всё устроил. Комфортабельные Делики ждут всю тусовку. Поехали!

Я подумала, что прибью их чуток попозже, глядя, как эта разношёрстная удивительная толпа под воздействием Ярика и Арсения дисциплинированно распределилась по микроавтобусам повышенной проходимости.

К вечеру чудом, простите, не заблевал все транспорты, по уши наевшись ущелий, горных рек и заоблачных вершин главного Кавказского хребта, мы выпали в Жибиани (тут, в этой деревушке общины Ушгули сохранилась родовая башня Мельдиани).

– Скорее, мать! – Ярик был по-прежнему бодр и гармоничен среди средневекового пейзажа. Потянул меня за руку, мы рванули почти бегом. Следом пыхтел Серёжа, остальная труппа безнадёжно отстала.

Я не помнила почти ничего – лет тридцать прошло. Башни, похожие друг на друга, горы – великие громадины, домики из прошлой жизни, шумная Ингури. Ну разве что вот этот ржавый трактор… Или вот там женщина курила?

– Гляди!

А Сенька тут, успел, паршивец. Шустрый. Лыбится. На башне табличка. С грузинскими крокозябрами – вот чего-чего, а буковки эти я и на смертном одре прочитаю без запинки.

Лали прищурилась, разбирая картвельскую вязь.

"მოხერხებული ქალი ლალი მელდანი აქ ყოფილა"*

– Маймуно виришвило! – зарычала она. – Сенька, я тебя убью. Ярик, а потом тебя. Серёжик, любовь моя, приготовься!

* – здесь бывала удобная женщина Лали Мельдиани (груз.)

На выход

11.12#Простейший лабиринт/Лосось в зарослях черники

Трамвай показал корму с красными огнями, звякнул и поехал дальше по маршруту номер пятьдесят. За путями Ленинградский вокзал стоял в прямых линиях и ночных огнях.

Анатолий сунул руки в карманы и сел на скамейку. Металлическая поверхность захолодила зад. Поблуждав взглядом по безлюдной остановке, Анатолий залип на схеме маршрутов. Ничего себе, какой лабиринт. Встал, стал пальцем водить, попадая из раза в раз в тупик.

Застукал подъезжающий трамвай. На трамвае было написано "Это беспилотный трамвай", вместо номера маршрута – "Тест". Но остановился, двери открыл. А вот почему бы и нет. Анатолий зашёл. Подумал, куда, интересно, по лабиринту это автоматическое транспортное средство завезёт. Очень символично-с.

Всегда ведь так, как сегодня, да, Толик, спросил он себя. И себе же кивнул утвердительно.

На выходные в Питер? А чего б не развеяться одинокому мужчине в самом расцвете на выходных? "Вы проходите или нет?", – спросила проводница. Он поводил так паспортом задумчиво в воздухе и сунул его в карман (карман оттопырился, туда только что был отправлен кошель и телефон, тоже задумчиво), шаркнул ножкой, кивнул: "В другой раз". Потому что что? Ну приедет, ну "Эрмитаж", ну Невский туда-сюда, мосты, рюмочная "Я перезвоню", грустная гостиница во дворе-колодце, низкое небо надо головой, очередь на "Аврору", поезд последним вагоном смотрит в сторону Москвы. Тупиковое развитие времени-пространства. Привет. И зачем?..

Или вот театры. Когда бывшая жена ещё не была бывшей и даже вообще женой, таскала Анатолия на выставки, в театры – культурно его образовывала ("технократ ты ограниченный", выдала характеристику). Заходили, садились, звонок один-второй-третий. Темнеет, занавес открывается. И что? Потуги, гримасы, реплики, прыг-скок и кривляние. В антракте шампанское и пирожное картошка. После: как тебе, милый друг, постановочка и игра, а вот эта или тот, а? Привет! Никакого просвета. Дотянул до свадьбы, а после сбежал. Ответвление было забористое, ход витиеватый, но всё одно – тупичок, надо назад. В поисках выхода.

А взять хоккей. Идёшь, идёшь по арене вверх, вниз, налево, направо, хоба! Трибуны: шум, тарарам, девки пляшут. Потом парни рубятся, лёд крошится, шайба по бортам грохает, зрители в экстазе, а всё одно – ноль-ноль. Ну или там пять-ноль. Разницы нет. Ушёл. Развлечение? Эмоциональный такой отросточек? А всё глухая стена. Назад…

В военкомате – думал, вот оно! Вот она, жизнь (смерть?)! А там сказали, вы ж в глухом запасе: зрение -– раз, лишний вес – два, возраст – три, опыта отсутствие – четыре. Потом считать подустали, развернули, по плечу похлопали и пинка. Друзья тогда покрутили пальцем возле головы. Но Анатолий всегда проходил по разряду "странный".

А чего странный? Он в спорте вот в шахматах неплохо выступал, рейтинг 2174, а потом глянул со стороны – ну куда это? Предел и потолок. Смысл? Бросил шахматы.

На работе пыжился: дайте этот проект, тот, и тут парням помогу! Сверхурочил, график суточный сбился, утром с работы, вечером на работу. Программировал на коленке, на кухне, в кровати, в парке, столовой и автобусе. Премию заслужил (две!), на корпоративе наградили медалькой. Повысили – руководитель группы. Привет? Привет. Работу не бросил, но пыл поумерил – смысл? Из руководов разжаловали, переместили в рядовые. Опять назад, в основной ход этого грёбаного лабиринта.

Друзья, кстати, в отпуск как-то взяли. Поехали, говорят, на Белом море остров Вангуев есть, там рыбалка – закачаешься. Пожал плечами. В детстве уклеек таскал. Можно. Метал с со скалы блесну, сосны шумели, скалы скрипели, гречка с тушёнкой, чай с дымом, палатка, туалет, простите, в кустиках, зубы солёной водой. Подцепил, удилище согнулось, потянул, вытащил. Други заорали – новичкам (Анатолию слышалось "дуракам) везёт! Здоровенная сёмга прыгала в зарослях черники. Анатолий смотрел, часто моргая, на рыбу в чернильных пятнах; эти прыгали вместе с лососем, как дикари. Запросился назад, вызвали катер, уехал в Москву. Привет…

***

По вагону каталась бутылка с жёлтой этикеткой "777" (вот, значит, какой "тест"!) – "Три топора", вспомнил Анатолий. Отец так называл. Вот может, если бы отец был... Но где… давно уж нет. "Пойми, Толямба, жизнь – простейшая штуковина! Берёшь её – и жрёшь от души! Ам-ам!". Простейшая, значит. Лабиринт этот. Хренов.

Трамвай пустой, разогнался, на красный проскочил. Анатолий глянул опасливо – человек-то там на контроле сидит в кабине, даже двое. Засуетились, покрикивают. Анатолий покрепче поручни обхватил. Трынь. Бамс. В зад тому самому пятидесятому номеру въехал. С рельс сошёл, дверки открылись. Эти двое выскочили, орут. Анатолий шишку потёр (головой-таки приложился слегка), огляделся: схема маршрутов на стене трамвая порвалась, окошки треснули. Выбрался наружу.

Выскочил из наезженной колеи лабиринта, подумалось.

– Жрёшь. Ам-ам. Зачем обходить тупики, если можно… –– Хмыкнул и побежал на вокзал.

"Красная стрела" ещё стояла. Прыжком в последний вагон – прыг. Девушку аккуратно в сторону.

– Мужчина, вы куда?! – возмутилась красивая.

– К вам, – сказал глупость и не устыдился. Лыбился.

Поезд дёрнулся и поехал.

Проводница закрыла дверь и сказала с укоризной:

– Пойдёмте…

И телефончик надо взять, подумал бодро Анатолий. Похлопал себя по карманам: наверняка штраф там всякий, паспорт надо, наверное, деньги; может и не высадят в Твери, а если и высадят, пусть (улыбнулся шире). В карманах ничего не находилось, оттопыренный карман был уже неоттопырен. Улыбаться Анатолий постепенно перестал. Обшарил себя, рюкзак, приник к окошку – где-то там, возле беспилотного трамвая валялась и карточка, и телефон, и паспорт…

За лабиринтом начиналась полоса препятствий.

Хаджимэ

12.12#Жизнь на Марсе/Раскраска

– Я не поеду, – сказала жена.

Речь шла о Максе. Макс смотрел в окно.

Как всегда, смотрел в окно. А если:

– Макс, порисуй.

Сын пересел за стол, достал карандаши и стал рисовать. Что-то. Можно уточнить:

– "Аврору", пожалуйста.

И вот уже у него получается крейсер. А если…

– Павлов, перестань, – это вновь жена.

– Да-да, я понял. Ты не поедешь.

Я навис над сыном. Из-под карандаша выходил крейсер "Аврора". И был он как… живой. То ли объём, то ли выстрел, то ли патрули в бушлатах… живой, в общем.

А на финал жена не поедет. Чемпионат Москвы по каратэ. Вроде как стресс. А чего переживать, Макс всё сделает на раз-два. Вернее, на ичи-ни. Сан. Я это знал наверняка.

– Давай, Карандаш, поехали.

Последний штрих и пошёл собираться.

А мама не поедет. Нервы.

Тогда это всё и произошло от нервов.

Макс рос, а Ира всё меньше улыбалась, всё больше барабанила по столу пальцами, всё чаще молчала. В пять сыновьих лет звякнул звоночек: "Максиму надо развиваться". Чего? – говорю. Он мелкий ещё. Пусть "пол – это лава", пусть пока на обоях рисует, лего лепит и в жуков-пожарников палочкой тычет. А она в стену куда-то: этот вот младше, а уже читает; тот кролем плавает, а там вот двойняшки гамбит разучили. Максиму тоже надо. И добавляет, Макса трогая (тот ржёт, не в курсе про перспективы): рыхлый он, а мог бы на турнике висеть. Отстань, говорю, от мальчиша. В порядке у него всё. И уходил с ним гулять, в сугробах норы рыть или в чапаевцев на диване рубиться. Спиной чувствовал – бесится.

Шесть стукнуло, я согласился – футбол? Ладно. Она прямо очень хотела, рисовала перспективы, поясняла: раз у неё щиколотка тоооененькая (это правда), то и мальчику футбол хорошо дастся (поди ж ты, разбирается). Макс насупился: не хочу, не буду. Она: "Макс, ты идёшь на футбол. Всё, разговор окончен". Гляжу, у него губа вкривь пошла, глаза мокрые. Я сказал: "Да ладно, Чебаркуль, попинаешь мяч, побегаешь с пацанами. Надоест – уйдёшь". Сын буркнул: "Тогда чипики!". Я: "Раз в неделю". Уговорился. А Ира шипит: "Ты мне всего ребёнка испортишь". Ладно, говорю, чего ты.

Стал Макс ходить. Но не футболист он. Дурачится, по мячу не попадает. От борьбы уклоняется, стоит, когда все бегают… Ира посмотрела разок, кулаки сжала, уехала домой. И больше тренировки не посещала, зато вечерами компостировала нам мозг и подсовывала Максу мяч – давай, улучшай координацию.

Записала на математику, робототехнику, калиграфия пером дикого гуся… Макс сказал зло: "Я не пойду". Глаза опустил, уши красные, но не плачет. Я присел, в лицо к нему заглядываю. А она уже орёт, берегов не видя: "Ты будешь ходить! Человеком чтобы быть, а не чуркой! Ты должен стать лучшим!". Наорала и сама испугалась. Губу закусила.

А Макс затих. Не плакал. Не перечил.

Стал лучшим. Куда не пойдёт, везде первый: самые умные мозги, быстрые ноги, умелые руки… Говорили, не хотите сдать ГТО? – Пожалуйста, золото. Подтягиваться – нате. Быстрые шашки или медленные – какие надо? Двузначные в уме перемножает легко – если попросят. Самбо – раскидал там всех (тренер попросил). Паяльником тычет, провода лудятся, лампочка горит.

Только самому Максу было это всё ровно. Ничего. Неинтересно. По барабану. Скажут – делает. Она поначалу пыталась радоваться, улыбалась через силу, фотки с грамотами и успехами выкладывала. Как-то сказала: "Максимочка, нарисуй маму", – сын уселся, нарисовывает. Она заглянула, отшатнулась. Всхлипнула. А там – сходство. Мурашки по телу и спрятаться охота. Такой там мамин взгляд Максик изобразил. Больше не приставала, отстранилась. Только, укладывая спать, гладила по голове, а глаза были испуганными.

А я наоборот: делай то, делай это, пойдём туда – вперёд! Лишь бы не сидел, в окно не глядел безучастно.

А она раздражённо это вот: "Перестань".

Говорил ей, объяснял: пойми, он как на Марсе живёт. Под крошечным куполом, вокруг безжизненное тупое пространство. Его шпыняешь, и он пространство расширяет, раскрашивает...

Я и правда так думал.

– Я не поеду, – повторила. Вроде будто и нам не советовала.

А Максик стоял со своим огромным, для каратэ (защита, шлем) рюкзаком – готовый. Ох ты ж, малыш мой.

***

Макс аккуратно всех побеждал, ваза-ири сплошные. Поклонится, выйдет. Чик-чик. На подлые выпады: дзёдан, чудан. Сам в атаку – тэтцуэ. Готово, давайте следующего. Иппон, иппон – всё ближе к финалу.

На соседних площадках орали: "Убей его!". Я морщился, а Макс рубал одного за другим.

Финальный соперник вышел, встал перед сыном. Восемь лет?! Вы серьёзно?! У него усы, вон, уже пробиваются. И свита при нём та самая, что орала на весь зал: "Убей его!". Алё!

А Максу что Голиаф, что Брюс Ли – до фонаря. Поклонился и в стойку, кумитэ-дачи.

Хаджимэ!

Ну, нет. Такой нам хоккей не нужен, мы домой. Я попёр к татами, всех отпихнул, вылезаю. Реф, здоровый мужик, громадина, кричит "Ямэ!" (остановить бой!). И эти: "Э, судья, что за дела, убери её!". Я кроме Макса не вижу ничего, думаю, чего вы, дурики, кого "её"? Упёрся в спину рефа, выглядываю. А там мама наша Макса схватила, он вцепился, обхватил ручонками, голова в шлеме на плече повесилась. Она бодро так, на каблуках цок-цок к болелам этим буйным подошла: "Себя убейте, чучела!" и плюнула им под ноги. Они отпрыгнули и заткнулись. Ира поцокола в установившейся тишине на выход.

Макса тяжеленого тащит и приговаривает: "…а чего хочешь? Чипиков хочешь? А хочешь в окно смотреть? Хочешь? А в потолок… А?". Я за ними шурую. А Макс на меня поглядывает, улыбается и палец мне большой показывает. Подмигивает. Ну, думаю, нормально, с Марса назад прилетели. Поживём ещё.

Вектор Вити Талалы (Дурыкин-1)

13.12#Сезон ошибок/День медведя

Витя Талала думал.

О векторе его мыслей нельзя было сказать что-то конкретное. Возможно, любой помысел Вити имел на своём окончании образ Светки Спицы (косичка, голенастая фигура, пухлые губы, выговаривающие "Труля-ля, что скажешь?"), но скорее всего, думал он о том, что посёлок их Дурыкин, и правда, почти что остров, чудной и особенный. Что рождало в нём, в Вите Талала некоторое чувство гордости и патриотизма. Он лежал с соломинкой в рту, с руками под головой. Над ним и соснами шли небольшие облака; ветер шумел в хвое. Пахло смолой – день был почти что жаркий. Это время в посёлке называлось сезон смолы. Вот, пожалуй, и мысленный вектор приобрёл чёткое направление – Витю достала сезонность Дурыкина.

Местные пожимали плечами – всегда так было, ну и что? Витин дед усмехался, говорил: "Ну, мы ж дурыкинцы, чего с нас взять".

Глухомань, на большую землю одна дорога. Лесопилка, школа, больница, училище. Население жизнью было вполне довольно, численность населения считалась стабильной. Покой посёлка, считал дед, обеспечивался как раз сезонностью.

На большой земле слух-то ходил, наведывались сюда и краеведы, и исследователи, и туристы. В соответствующий, туристический сезон. Во всё остальное время приезжие люди не задерживались: замокали в сезон дождей, увязали по уши в грязи в осенне-зимний, кашляли в дымный, в кроличий не знали, куда деваться от пушистиков, в пирожковый бежали от зажировки, в задумчивый помирали от скуки, в купальный оказывались в шубах и валенках, потому как местные лезли в воду в крещенские морозы. Да, кроме вот что осенне-зимнего сезона, вся остальная круговерть могла произойти и летом, и зимой, и в Новый год, и на День победы, на Ивана Купалу и на первое сентября.

Что-то такое замирало в воздухе вокруг и внутри Дурыкина, и каждый житель от мала до велика, ощущал, что вот, смена сезонов. Зачастую сезоны накладывались друг на друга, переходы были плавными, но каждый дурыкинец мог, посмотрев на небо, вдохнув воздуха с черёмуховыми, например, ароматами, оценив поклёвку плотвы ("косо сегодня берёт…"), услышав нечёткий ток дятловой долбёжки, сделать однозначное предсказание – быть, скажем, сезону дарения. Не самый плохой, кстати, вариант.

На вопрос неместных: Как можно так жить? Если всю неделю у вас сезон падающей утки?! Отвечали: Неплохо живём, запасаем утку. – А если скажем, сезон уныния? – Подумаешь, погрустить хорошенько тоже надо иногда. – А вот этот – сезон ошибок? – Ну, тут да, тут лучше… как это у евреев по субботам? – Шаббат? – Ага, вот оне – тут лучше лечь и лежать. Ошибка может выйти. А уже ежели работа какая – тут точно лучше обождать. Себе дороже. – А если неделю?! – Ну что ж… бывало и такое… ничего, уткой-то мы запаслись. – А дети?! – Так этим только дай поваляться. Накануне уж всяко: или сезон игры, или сезон уроков, а то и вареньевый сезон – намаются, отдыхают.

И Витя Талала ещё в семь лет сказал: Хватит! Не хочу сиднем сидеть. Хочу играть. Рыбу удить. В шалаше сидеть (это-то, наверное, в самый раз). Из лука стрелять. Снежками кидаться. Уроки хочу учить (что?!).

Думали, вода какая-то ударила в голову. Ершистый, в деда, кто-то говорил; другие – кризис семи лет.

А Витя ерепенился: Любой не хочу! Хочу когда смола, купаться, а когда купания, хочу малину собирать!

Друзья-ровесники шли в кино, по чернику, рыбу ловить – по сезону себя вести, как и заведено в Дурыкине. "Ну, нет!", – противился Витя Талала. Вот даже если не хотелось, а шёл за грибами в "обеденный сезон", грибов не находил, был покусан комарами, ходил назло голодный. В дождливый сезон купался и валялся затем с температурой в жару. Когда лыбились все послушно, ходил нахмуренный и рассказывал страшилки, только в улыбательный сезон в ответ хихикали даже детсадовские малыши.

К пятнадцати годам Витя в своём протесте немного подустал. Этим летом сезон ошибок подзачастил, и Вите доставалось: рваный порез от рубки дров; писал Светке стихи, исчеркал счёт за электричество; траву косил – оказалось, то рожь была.

Облака шли, Витя думал.

Но, пожалуй, не стал спотыкаться о такие мелочи, подумаешь, порез. Да только Спица сказала недавно: Труля-ля, знаешь, поговаривают, из-за тебя так часто по лавкам валяться приходится… – Что?! – Да-да. Раньше раз-два в год, после пахоты денёк-другой отдохнуть, самое то… или зимой в морозы – удачно. А тут беспрерывно. Дрова не допилены, мокнут; трава не кошена, коровы не доены… Говорят, Витюша разворошил протестами своими. Слышишь, Пампарам? Угомонись. Всех подставляешь. Скоро есть такими темпами некогда будет.

И Светка повела носом. Витя и сам чуял, на подходе ошибки.

***

Подсчитал, всё ли не забыл: нет, вот первая – это уклейка в сезон борьбы, вот кошака погладил в сезон тополиного пуха. Шрам от топора – свеженькое… Список был длинный, на целую тетрадку.

Витя сидел на крыльце, вставало солнце. Посёлок замер в бездействии. Витя начинал новый сезон с работы над ошибками.

На печи (Дурыкин-2)

14.12#Зажировка

Межсезонье в Дурыкине затянулось.

Потянулись гуси-лебеди на юг, пожелтел лист, и небо стало прозрачным. Но сказать, что началась настоящая осень в посёлке, было нельзя. Светка Спица по-прежнему загорала на пляже возле реки в своём маленьком купальнике и не делала при этом никакого геройства – было жарко. Коты орали по ночам, собаки выли на луну, неубранный картофель вновь пророс и успел зацвести. Дурыкинцы нервничали.

Брались то за одно, то за другое. Хватались за сбор шишки или просто лежали на собранных стогах, смотрели на вроде бы осенние прозрачные звёзды. Жгли траву и с надеждой смотрели на дым – дым шёл вверх, но радости это не приносило. Пускали круги по воде, прислушивались к шелесту крыльев по ночам, вдыхали ароматы и пытались нащупать наступающий сезон зажировки. Сезон не нащупывался.

Светка же Спица, не скрывая, радовалась. На что была лояльна, даже можно сказать, патриотична по отношению к порядкам родного посёлка – Витю Талалу, дружка своего ненаглядного даже пропесочила разок за бунтарство его, как многие считали, никчёмное – а зажировочный сезон она терпеть не могла. А ведь сама тонкая, длинная, ноги – километровые, холодца поддон может слупить, и хоть бы что. Не в коня корм. А на зажировке словно укорачивалась, уплощалась, расширялась. Ревела по вечерам и ждала, когда уже кончится всё. Соседка Катерина Липская ("жаба жирная") в такие дни смотрела на мучения Светки с удовлетворением. Она-то зажировочный период переживала на ура. Её бабуля не могла нарадоваться, внученька ела как не в себя, округлялась незаметно, но уверенно. И, конечно, в другие времена она завидовала голенастой Светке (к тому же она была влюблена в буйного Витю Талалу).

Ещё радовался ненаступлению зажировочного периода в Дурыкине кот Светки Ванилий. Худой и полосатый, орастый и задиристый, он всегда говорил ласковое "мяв" хозяйке и приносил ей мышек. В сезон он тяжелел и округлялся, в пушистом его теле разливалась благодать, но нервозность хозяйки мешала насладиться этим состоянием. Ведь он был эмпатическим котом.

Ну и Витя, верный поклонник Светки, тот тоже не грустил. Но и безмятежным назвать его тоже было нельзя – для его спокойствия, казалось, не нашлось бы никаких условий в природе. Поэтому и сейчас он не давал ей прохода, то заставляя читать "Тарзана" (она воротила нос: "Трамп-пам-пам, вот чего такой недалёкий?"), то мастерил воздушного змея на подъём человека и называл это "кайтом", то придумывал рецепт кабанятины в глине. Светка на всё говорила "фи" и шла загорать на пляж в ещё меньшем купальнике.

А лист всё падал и не кончался, гуси-лебеди летели и летели, но никак не пролетали, воздух всё прозрачнел, но не холодал. Светка загорела уже дочерна, перечитала всего "Тарзана", испробовала и лосятину в пальмовых листьях. И вот шла себе, шла да остановилась посреди посёлка, закусила губу, руки в боки и по сторонам – зырк. А односельчане уже чего только не запасли, чем только не занимались: у кого сено вываливалось из гаража, у кого печка была накалена, будто тридцать градусов, кто ёлку нарядил. И все, все пытались хоть как-то зажироваться, но излишки (казалось бы) потреблённых калорий не откладывались на боках даже у Катерины Липской (и вроде бы она даже схуднула).

Правильная сезонность не устанавливалась.

– Достало, – раздражённо бросила куда-то в редеющие облака Светка.

– Пошли на перегонки плавать, – оценил эту реплику по-своему, подъехавший на одноколёсном велосипеде Талала.

– Я, мой Лалашенька, пойду на печи лежать, – объявила Светка.

Витя с велика тут же и упал.

И Светка легла. Ванилий тут как тут, мышку к ногам и на живот к ней лёг. Родители переполошились, бросили картошку сажать, переключились на переживания семейные: "Доча, заболела?", она побурчала невнятное и перевернулась на бок. Ванилий, спрогнозировав начало манёвра, привстал и как акробат на шаре перебрав ногами, удержался поверх Светки. Правда, удовольствия он при этом не испытал, о чём и не забыл сказать, повернувшись к хозяйке задом.

Слух по посёлку пронёсся мигом: виданное ли дело, человек заболел. А тем более красавица Светка Спица. Ведь для болений в Дурыкине существовал сезон больничных, и, кому надо, тот прихваровал в отведённые дни. В другое же время посельчане пыхали здоровьем и жили по сто лет. В дом к Спицам набилось толпа, советовали наперебой. Залезал на печь и врач, вылез, пожав плечами – сплин, хандра. Депрессия? Непонятно. Разошлись, взволнованные новыми сельскими неладами, под вечер.

Как стемнело, в печную трубу свалился Талала. Был он чёрен – то ли от ночи, то ли от сажи.

Зашептал громко:

– Спокойно, Толстая! Я – Талала!

– Отвали, Лалаласик. Я в печали…

– Да хорош, я раскусил. Это протест! Годный, кстати.

– Не… не работает. Худею только…

Витя подлез, нагло хватанул за бок, Светка ойкнула и пихнул ненаглядного в бок.

– Офанарел?!

– Да, худа как жаба…

– Кавалер!

– Так чего лежишь тогда? – Он поскучнел. Похищение не выходило, протеста нет, скукота.

Светка села, обхватила колени. Ванилий, в глубоком сне потерял бдительность и с мявом обрушился на печь. Но хозяйка тут же сграбастала его на руки, и он, передумав обижаться, заурчал и вновь задремал.

– Не нравится мне всё. Зажировка бесит, но уж лучше так, чем все словно тренькнулись.

– А! Я давно говорил, что надо сезонность эту прекращать! И нас уже двое! – Витя обхватил её и потряс вместе с котом.

Светка открыла рот, возразить что-то хотела. Но подумала, плечом двинула – вроде как да, на Витину мельницу воды налила. Ну и пусть…

Лился лунный свет в окно, шелестел дыханием Ванилий, молчали и Витя со Светкой. И каждый из них, и каждый житель Дурыкина слышал, как дрогнуло застоявшееся пространство межсезонья, как начали двигаться воздухи в новый сезон. В новый, название которому – независимый.

Табуретный союз

15.12#Табурет

Я летел. В полёте думал.

Что может я научился летать (во сне же регулярно, а?); что по приземлении треснусь башкой и коленками, а санки к чертям; что хоть б никто из взрослых не видел; что Гришаня красавчик, табуретку притащил, у нас теперь самый клёвый трамплин на весь двор. И соседние дворы тоже.

Хлобысь. Я всё-таки долетел. Колени – бздынь, на зубах – солёное.

– Вау! Дэнчик!

Пацаны прибежали, стали измерять. Я, прихрамывая, подтащился к ним. Санки, чуть покорёженные, приволоклись за мной.

– Четыре метра! – У нас был "сантиметр". Я распрямил плечи, сплюнул розовым и сказал: "Подумаешь...". А дыра в штанах всё-таки образовалось. И от матери я получу.

Мы кинулись накидывать на табуретку ещё больше снега, потому как я своим высоким полётом снег-то ободрал. Да, без табуретки мы бы пулялись по-детсадовски, как эти все, возле пятьдесят первого дома – горка у них побольше, да только трамплины все кочечные.

А наверху стояла Морозова из пятьдесят первого. Смотрела. Завидно, наверное.

– Морозова, вали отсюдова! – закричал Гриша и первым кинул в неё снежком.

Она ретировалась под градом снежков, но успела крикнуть, что все мы тут козлы.

Конечно, они, из пятьдесят первого, потом и стырили. Состоялась драка. Мы им наваляли и артефакт свой возвернули взад. "Видели, Морозова из подъезда смотрела?", – сказал Гриша. Но мы с Кириллом были вполне удовлетворены победой и до девчонок нам дела не было.

К весне подросли сугробы, и мы изъяли табурет со склона – увлеклись рытьём нор. Кирилл притащил сапёрку, мы же рыли какими-то совками, реквизированными у малышни; пригодились и разделочные доски, с кухонь стащенные. Сугробы были нормулечные, в рост. Пещеры, ходами соединённые, выходили знатные. Табуретку ставили для укрепления сводов, сверху подсыпали, пока не слежалось – табурет держал крышу четвероногим атлантом.

Но подгадила нашему строительству Кириллова бабка. Заголосила, что завалит нас там всех, иродов, и со своей тявкающей жучкой-вонючкой на поводке полезла всей огроменной тушей на наши бастионы. Кирилыч бросился: "Ба, не надо!". У нас слёзы на глазах – неделю рыли! А она внука за шкирман, всё порушила и потащила его домой. Ещё и за лопатку отцову (взял без спросу) втащила. "Это Олька нас скрысила!", – шипел Гриша, подразумевая связь между катастрофой и Морозовой. С чего он взял, бабка у Кирюхи сама по себе жабистая и всегда мешала нам жить.

Мы погрустили мальца, но там уж весна попёрла, всё одно – растаяло. Ручейки там всякие, потом "сифа", футбик… Табурет стоял в тенёчке, не отсвечивал.

А по осени, после каникул, Гриша нагенерировал новое: "Поцы! Нам надо тарзанку!"

Рядом с нашей горкой дуб могучий раскинулся, суки в стороны разлапистые, подходящие. Канат (шланг на самом деле) утянули из пожарного шкафа в подъезде, не у себя, а, само собой, в пятьдесят первом. В процессе нас чуть не спалила Морозова.

Спускалась по лестнице. Мы замерли. Гришка побледнел и сказал дурным каким-то голосом: "Кому скажешь, пристукну", она хмыкнула и сказала: "Очень надо", и дальше пошла. А нам стало стыдно, но пожарный шланг ("рукав" – говорил Гришаня, у него старший брательник в пожарке учился) мы всё равно утянули. Я, как рекордсмен полётов и больше всех подтягивающийся на турнике, был отправлен на сук, завязывать. Снизу привинтили палку.

– Надо табуретку! – завопил Гриша.

Точняк, иначе тарзанилось невысоко. Вдавил, врыли на пригорке и сигали с неё.

О, это был аттракцион. Взмывали выше дуба. Желудок к шее, и назад, в пятки. Мозоли на руках натёрли.

Взрослые чего-то там бурчали издалека. Но с репрессиями никто не лез. Хотя и дерево мы гробили, и шею себе свернуть могли – пожалуйста. Башкой или хребтом об землю – хрясь! Само собой, нас это мало заботило. Вернее, у меня-то лично сердечко ёкало, но перед пацанами я бы фиг об этом сказал. И с ором закладывал очередную дугу.

В один из дней мы застукали Ольгу. Идём из школы, а она раскачивается. И высоко залетает! Даже у меня так не получалось. Увидела нас, остановилась, спрыгнула изящненько – скок. Стоит, насупилась. Мы рты раскрыли, то ли от красоты, то ли от наглости.

– Пусть качается, – разрешил Гриша.

Мы с Кириллом в непонятках переглянулись, но не при девчонке же ругаться.

Само собой, прикрыла лавочку опять бабка Кирюхи. Вольготная жизнь была, пока хворь неё длилась, но тут она оклемалась и пошла наводить порядки. Приходим, она стоит на табуретке: вырыла, вытащила, поставила под канат и режет, режет ножницами. Простыми не смогла, жаба! Секатор притащила. Кирюха опять метнулся – Ба! А всё, пополам тарзаночка. Капут.

Через год табурет перекочевал на хоккейную коробку. Коробка давно своё изначальное предназначение утратила: ворот не было, борта местами прогорели, сетку ободрали. Вот в уголке и пристроились – в картишки. Два на два, Ольга с Гришкой, мы с Кириллом.

Пацанва приходила из её двора. Мы сшибались стенка на стенку (Ольга выступала за нас, и махалась не хуже парней), а потом Гришка хватал табуретку за ноги и со страшным криком "ААА" разгонял всю шоблу. Они позорно бежали, выкрикивая в адрес Ольги нехорошие слова.

Были уже в старших классах, когда Гришкино семейство собралось переезжать.

Он сказал:

– Давайте табурет разберём, крышку тут закопаем, под дубом. Ножку мне, ножку Дэну, и Кирюхе.

– А четвёртую? – спросил я.

Он покраснел:

– Морозовой.

Мы разобрали, он отнёс. Мы спросили: "Взяла?". Он кивнул и опять покраснел.

***

Приехал, как померла бабка Кирилыча (я уже в инсте учился). Мы тогда первый раз откапали табурет, воткнули по углам каждый свою ножку. Заявилась и молчаливая Морозова, пристроила и свою. Гришка смотрел на неё, краснел, а мы курили и вспоминали бабку. Поговорили, ножки обратно разобрали и разошлись.

Через несколько лет они уже приезжали вдвоём, втыкали вместе, и Ольга имела Гришкину фамилию. Мы ржали, вспоминали и расходились. У нас с Кирюхой в руках по ножке и пара у них.

А потом ещё время прошло, и на очередное табуреткование Гришка приехал один, мрачный. Кинул ножку свою, сказал: "Всё, финита" и ушёл, мы в спину: "Ау! Ты куда?! А Ольга", он рукой махнул, даже не обернулся. Мы с Кириллом стояли, курили, молчали, но не расходились. Появилась Ольга, нам улыбнулась несмело, увидела – две нокжи на местах, а третья валяется. Ахнула, своей треснула с размаху и убежала. Мы ещё покурили.

"Ну, ладно. Кажись, всё", – сказал Кирилл, руку мне пожал и тоже свалил. Ножку не стал свою забирать.

Я за инструментом сходил, сколотил всё назад и под дубок вкопал поглубже.

***

Вросла, заросла, подгнила, но среди кустиков ещё виднеется.

Мы с сыном иногда заходим. Он спрашивает: пап чего это.

– Трамплин, – отвечаю я.

Сестра

16.12#Провода

На море я уже был. Мне понравилось. Первый раз я был маленький совсем, вот как Дашка сейчас, не запомнил ничего. А второй – перед школой. Было жарко, черешня и абрикосы. И много моря. Мы тоже были в Крыму, только в Ялте. Но тоже ехали на троллейбусе. Только вот Дашки не было. И у родителей я был один.

Вон она на соседнем кресле с мамой чего-то всё щебечет, щебечет. Сейчас родители устанут её развлекать, и мама скажет: "Мишук, возьми Дашу". Ага, как чего надо, так сразу: "Мишук", а обычно: "Михаил, ты уже взрослый", "Михаил, она маленькая, а ты-то, ты!", "Михаил, сестра зовёт, ты что, не слышишь?", и всё в таком духе. Ну, вот, она и сама завела: "Мифа, Мифа".

Троллейбус гудел, заползал на перевал; вокруг росли не очень большие горы, дорога была утыкана кипарисами, и провода уходили вниз, к Симферополю. Я сидел на последнем сидении и смотрел назад на провода, и они казались мне мной и Дашкой. Рядом, но не пересекаются. Отец мне объяснял, что параллельные прямые никогда не пересекаются, и в школе нам ещё рано об этом.

В общем, в этот раз на море мне совсем не хотелось.

Мне на даче с бабушками, дедушкой и тёть Инной было вполне себе зашибись. Дашку нянчили все подряд, а меня только кормили, ну и немного огород на меня вешали. Совсем чуть, если честно. Зато друзей навалом. У нас и камера от БелАЗа была, мы впятером на ней плавали на пруду; и утром за карасями ходили, с дедушкой потом их коптили; и свой штаб у нас был на кукурузном поле; и воздушного змея собственноручного сделанного запускали; и таскали у злого Иваныча вишню, а у него овчарка в слюне. И Дашке принесёшь вишни, она довольная, руки и физия в соке все, сидит лопает. И никто не говорит Михаил то, Михаил это. И поначалу-то я верил тёть Инне, когда она вздыхала и говорила: "Ох, Мишуткин, как я вам завидую: море, волны, пляж, шашлык, танцы, ночи тёмные…". Про ночи с танцами мне было не очень интересно, но море казалось вполне себе зашибенным вариантом для каникул.

Провода всё убегали и убегали, троллейбус гудел и ехал.

– Ну, иди уже. – Я не стал дожидаться назидательных "михаилов" и взял Дашку к себе на колени. Родители сразу такие заулыбались, противно даже стало. А Дашка начала тыкать пальцем во всё подряд за окном, бормотать, спрашивать и выдумывать свои соплюшечные истории. Я крепко держал её и думал, что две недели каникул псу под хвост.

***

Вообще, на море ничего. Даже пансионатный завтрак съедобный, особенно мне понравился творог, не знал, что это может вкусно. Хотя, конечно, шашлык на набережной, он получше. Но мы его пока два раза всего ели. А вот столовки, то – столовки. Но у мамы для подкармливания палка колбасы имелась. Конечно, веселья не так, чтобы много: утром на пляж, днём на обед, вечером с пляжа. Обгорели, конечно, ай. Зато купаться – шик и блеск. Да просто волна набегает – можно долго смотреть. Или вот Дашку затаскиваешь в волну, подбрасываешь, она вопит радостно. "Гек Финн" опять же со мной, я его второй раз перечитываю. Вот только … в глаза как попадутся провода фонарные возле пляжа, так настроение портилось. Сразу в ушах: "Михаил, покупайся с Дашей", "Михаил, хватит лежать, помоги лучше", "Михаил, ты всю черешню съешь, оставь сестре". И Дашка становилась сразу противной, и после обеда из-за неё тащиться в горку в номер, у неё же сон! И сразу считаешь дни, сколько тут ещё околачиваться.

***

Накануне духота стояла, прямо придавило всех. Мать с отцом отдувались, пили не вино, а пустую газировку, Дашка ныла и была вся пунцовая. А ночью кааак бахнет! Я подскочил смотреть – люблю грозу. Особенно ночью. Я к окну, отец дрыхнет, мать с Дашкой в другой комнате зашевелилась, вскочила – окна закрывать. А там льёт стеной. Тут и отец подошёл:

– Стихия!

И стояли мы рядом, из окна надувало свежестью, долетали брызги, а мы смотрели, и я чуть пригибался от вспышек молний и грохота грома, а отец стоял ровно, его рука лежала на моём плече, и мне было хорошо.

Но тут появилась мама, захлопнула окно:

– Стоите, ага. Простудитесь!

И в окне болтались провода на ветру, и стало мне обратно тоскливо, я лёг в кровать и накрылся подушкой

***

На подходе к пляжу тропинка вьётся среди кипарисов, моря не видно, только при выходе на набережную открывается. Но зато слышно. И сегодня было слышно очень сильно. Прямо шум-тарарам.

– Ого. Штормяга, – сказала отец заинтересовано.

А мама занервничала:

– Может, сегодня тогда в парк, на аттракционы?

Дашка ничего не сказала, ей было всё до фонаря – она нянчилась со своей куклой, прилаживая ей в волосы хвоинки и шишку.

Аттракционы – заманчиво, конечно. Но соглашаться с мамой не хотелось, кроме того шторм – это и поинтереснее, наверное, будет.

– Пойдёмте! Посмотрим. – Я потянул их вниз.

– Согласен. Что мы, сюда приехали на качельках кататься? – усмехнулся отец, и я опять вспомнил ночь, гроза, мы стоим…

Пляжа почти не было. Вернее, осталась узкая полоска. Волны бахали, мне казалось, в три меня. Бурые от грязи и водорослей. Ветер ещё дул, но солнце поднималось и, в общем, становилось жарко, поэтому народ-то был – жался возле бетонной стены, с настороженностью посматривая на море, которое не собиралось успокаиваться и нет-нет, да перемахивало через намытый бруствер, замачивая лежаки и всякие покрывала с полотенцами.

– Красота! – хмурился-улыбался отец, размахивая руками – словно разминался перед купанием.

– Не вздумай!

– В смысле?

– Не лезь туда, слышишь? Знаю я…

– Лесь, хочу напомнить, что у меня первый разряд…

– А, ну давай, давай. Покажи всем…

Они начали свою обычную перепалку, я отошёл, уселся на мокрый вал и смотрел, как набегает обессиленная уже почти волна на мои ноги. Бух и пшш – камушки побежали… Бух! Пшш… Шум воды очень хорошо заглушал родительскую ссору и другие звуки. Я пялился в волны и мне даже не думалось ни о чём.

У Дашки такие трусики были – с бантиками, жёлтые, и панама розовая. И вот это розово-жёлтое с бантиками в моё зрение сбоку влезло. Где-то там, где волна ещё мощная выплёскивается. Я медленно туда повернулся – Дашка, глупында безнадзорная пока родичи очень увлечены друг другом – полезла куклу купать. Дальше я не очень всё помню. Вроде как автоматически кинулся, успел её схватить, она может и вопила чего – не слышал. Нас обоих грохнуло, камушками в этой круговерти заколотило, я ногами оттолкнулся, на воздух, там мутно увидел – кипеш на берегу, и пока следующая волна находила, я упёрся в дно и сестру со всей дури выпнул руками подальше.

***

Нахлебался я порядочно, а вытащил меня, конечно, отец. Мне потом рассказали. Дашка чуток только испугалась, поревела малёк и уже через пять минут играла как ни в чём и всё спрашивала: "када Мифа прошнётся?" – это меня откачивали.

Ну, думаю, капец мне пришёл, сейчас начнётся: Михаил то, это, недосмотрел, ещё и сам чуть не потонул. Но я лежал у мамы на коленях, а мама гладила меня по волосам и плакала.

– Мам, ну чего ты. Я от неё теперь ни на шаг, клянусь.

А отец сидел спиной и кидал в волны камешки.

***

Через неделю мы возвращались домой.

Троллейбус гудел, забираясь по серпантину, а я развлекал Дашку – пересказывал "Гека Финна", так, чтобы ей было понятно. Она смеялась в неподходящих местах, но я думал, пусть, она же ещё мелкая.

За троликом тянулись два провода, и я понял, что они вообще-то соединяются. Через троллейбус.

Сестра 2

17.12#Тапочки

Я крикнул с порога:

– Систер, я пришёл!

Но к ней в комнату, конечно, сразу не поломился, первым делом с матушкой, с папенькой – муа, муа, поцеловались, обнялись. Они смотрели на сыночку (на меня), словно я Фёдор Конюхов, совершил кругосветный подвиг, и меня не было с год. А ведь я заезжал две недели тому назад. Просто так. На борщ. Сегодня меня тоже, кажется, покормят. Ох.

Родители "обнимали" меня теперь уже просто взглядами: сын-то совсем взрослый! Гм.

Уж скоро два года, как я живу один, а они всё… ну вот таким вот взглядами "обнимают". Работаю, денег не прошу, наоборот, сам с подарками – вроде как молодец. Гм, ещё раз. Подозреваю, что матушка вынашивает мечты о том, чтобы меня на ком-нибудь женить. Но на деле и словах ничего такого, тут врать не буду, домыслы мои. Хотя вот что-то новое чудится в её глазах – надежда? Или что-то подозревает?

Ладно, сначала дело.

Боты стояли внушительные. Нынешний наш хахель, как минимум, большеногий. Ну и что, Дашка у меня тоже не мелкая. Позвонила загодя, умница, знает, могут быть планы, спросила, смогу ли заскочить. Я сразу – смотрины? Она – ага, запуталась совсем, всё сопляки/хлюпики/хамы/петушары/тупари/ботаны. Но, может, глаз замылился?.. Ещё бы не замылился, говорю, ты ж там первая краса. Фыркнула, даже в трубку было слышно. Приду, говорю. Обмозгуем вместе твоего кавалера.

Маменьке с папенькой сделал знак, мол, я туда сначала, мама вздохнула тяжело (Чего вздыхать? На мехмат без блата, да ещё девчонка; не матерится, не курит – вроде бы; ну да, внешность яркая, липнут всякие). Папа-то руки выставил, давай-давай, не мешаем. Маму под локоток и на кухню – там меня ждали, судя по запаху, фирменные котлетки. Ну или ещё что-то фирменное.

Тук-тук, можно?

– Да заходи уже! – ответила сестра.

Сидит, Дашуля моя, на диване, ногу подогнула, задумчивая такая.

– Александр. Михаил, – кивками представила, словно развела нас по углам ринга.

Рассматривать этого Александра я не стал, и так было понятно всё – Дашка дала ему клоунские мои тапочки: шарик меховой на мыске, белый тапок, красный тапок. Верный знак – не очень кавалер, но последнее слово за мной. Мол, могу дать парню шанс. По факту такое один раз было – я сказал: Умняга! Надёжный и уже бабло зашибает. Она: "О'кей", и валандалась с ним ещё месяцок, но потом футбольнула: "Зануда". Ну а что. Имеет право.

Александра – большой такой, боты не обманули. Вскочил руку стиснул – ай! Роста не меньше моего, только шире во все стороны раза в два. Улыбочка. И пошёл декламировать вагон какой-то информации, всё больше о музычке; но я не очень был внимателен, могу ошибаться насчёт нюансов. Я с Дашкой рядом примостился. А этот выступает, ходит в тапочках, руками машет, люстру один раз задел: "ой", – сказал, прихватил лапищей, остановил качание.

– Как жизнь? – спросил я вполголоса Дашку.

– На скалолазание начала ходить.

Я покосился. Ну а что. Бокс у нас уже был, шахматы и полумарафоны. Футбол – но это не точно.

(Александр расхаживал, на очереди был рассказ об фестивале в Самаре. Или Саратове?..)

– Чего-то поправилась, гляжу?

Пихнула меня в бок.

– Я прекрасна во всех измерениях.

– А я ничего и не говорил измерения прекрасности. Лишь вот метрологический интерес, массо-габаритные хара…

– Завязывай. Девушки не любят обсуждения их масс.

– Да?

– Да.

– На днюху придёшь ко мне?

Теперь покосилась она.

– Всегда думала, что у тебя ДэРэ в августе.

За окном шумел май, запахи там, птичий ор, другие всякие весенние штучки.

– Так и есть. Двадцать восьмого.

– Спасибо, запишу. А что, твой всегдашний сбор ботанов ожидается?

– Всегдашний. И Владик будет.

– О, ну тогда всё. Нельзя не пойти. Шлыки?

Я кивнул.

(Теперь шла лекция об особенностях русского рэпа – у русского рэпа, дела, кажется, обстояли неплохо)

– Соки-воды. Природа, палатки.

Даже боком почувствовал, как скривилось красивое сестрино лицо:

– От таких предложений не отказываются.

Я встал.

– А как насчёт "Кино" и "Наутилусов"? – это я уже Александру, он перешёл с рэпа на критику отечественного рока.

– Хихи! И хаха! Скажу я тебе на это! Пережитки, массовая глупь и старьё, рифмы кровь-любовь без единого нормального хита.

У сестрёнки выгнулась бровь – помнит, как орали мы вместе "алюминиевые огурцы" и завывали душевно "я хочу быть с тобой". Она только в первый класс ходила, мы номер на новогодний утренник готовили, и соседи тогда долбили по батарее ­– репетировали мы, не жалея громкости.

Ладно, думаю. Тапочки-то тебе в самый раз.

– Приятно было, и всего! – пожал я ему, резко замолкшему, лапищу. – Дашулик, береги руки. Тапки – во! – Показал ей палец. Подумал, что Александр даже фирменных котлеток не получит. Дашка вяло махнула ладошкой.

– Ма, па! Я убежал!

Они выскочили как на пожар:

– А обед?.. А...

– У меня футбик вечером! – соврал я. Я спешил на свидание. Но родичам знать об этом совсем необязательно.

***

До августа что-то мы с Дашкой мало виделись. Я к ним заезжал, конечно, но у неё сессия. И вообще, кто на первом курсе дома бывает весной и летом? Ну и вот. Разок в кино её вытаскивал, гуляли. Доказывала мне, что эта муть "После прочтения сжечь" о чём-то. Я говорил: "Э…". Книжки какие-то мне советовала, я обещал почитать – но вряд ли. Ржал, когда она с каменным лицом про молодого препода на экзамене рассказывала ("типичный задрот, дорвался до власти, комплексы свои изливает"): она в мини, одна сплошная провокация, тот уже ручки потирал, думал пару ей чуть ли на пороге аудитории вручить. А у неё от зубов отлетало, он полез в бутылку, так и вытащил бы из неё сверх первого курса всё, пока проф, который главным на экзамени был, сказал, довольно девочку мучить, заслуженная "пять" – "Этого кондрашка хватила, когда его бедром задела. Козла".

"Ты опасная, систер. Тебя нельзя к людям выпускать", она кивнула, прижалась ко мне, говорит: "Хнык-хнык, я бедная и несчастная". И захихикала коварно. А я не решился ей рассказать про Алину. Ладно, в августе, там уж обязательно.

Так-то Дашка с детства проявляла внимание к моим потенциальным пассиям: А эта как? А у тебя с ней было что-то? Ха, вот эта симпатичная. Фотки класса разглядывая или с каких-то там сэйшенов. Я отбрыкивался. Мол, я ого-го мачо, стыдно как-то перед ней было, что я, махина старший брат, по девкам-то не очень специалист. Думал, что моё реноме пострадает. Я ж авторитет.

Но сейчас мне кровь из носу хотелось поделиться с Дашкой. Я ж влюблён был по уши, мне ж орать об этом хотелось. А кому, с кем, куда, как не к Дашке? Парни-то что – "Клёвая тёлка, чо".

***

День рождения в конце августа даже в детстве неплохо – уроков нет, а друзья все на месте. И сейчас удобно: в лес, с мясом, с гитарой. Комаров уже нет, но и не холодно (ну, дождики разве что).

К Алине в тачку мы вместе прыгнули: Это систер, это Алина. И воды в рот набрал. Дашка посмотрела на меня удивлённо и в окошко отвернулась, а Алина то на неё (в зеркало) с интересом, то на меня насмешливо.

В лесу-то суматоха, все при деле. Дашка включилась: резала, мыла, смеялась. Парней-то её присутствие маленько шибануло, они как-то не знали, что у меня такая сестра. Нет, что сестра имеется, в курсе были, но что это целая Дашка… Подруги их напряглись, конечно, и это сестрёнка ещё прилично себя вела (молодец). Владик только с Дашкой ровно, будто и ему она сестрица. Она пигалица совсем была, он часто тогда гостил; попой вертела перед ним, вздыхала громко, а я пенделя выписывал, чтобы не мешалась. А он подыгрывал: "Ау, Дашк, а детей у нас сколько будет?", она: "Владик, я вам рожу не меньше пятерых. Такие гены надо передавать активно", откуда она про гены тогда взяла, не знаю. А и я теперь про них не очень-то. Но сейчас у Владика булочница какая-то из Крыма в башке, других никого не видит, тем более уж мелкую. Тут в принципе для него табу.

Вечером костёр, песенки. Дашке я отдельную палатку построил, спальничек расстелил. Спи, говорю, дорогая сестрица. Ага, говорит, прямо побежала, детское время ещё, бразер. Мы с Алиной уж ушли, а она всё пела там чего-то, девчонок даже расшевелила (парни-то те, хоть "белые розы" готовы были за ней гундосить), прям звезда пикника. А я на следующий день всё ждал, чего скажет, искал глазами её глаза, а она ноль реакций – тут же праздник, ура, ура, отстань, с днём рождения тебя, кстати ("Квантовую механику" Боума подарила, добрая девочка). Даже Алина уже шепнула: "Оставь сестру в покое, потом спросишь диагноз", и я покраснел. Думал, обиделась. Но она лишь в щёку чмокнула.

***

И ещё месяц прошёл, у Дашки уже учёба вовсю, какие-то опять парни мелькали – матушка рассказывала – у меня проект первый серьёзный, Алина опять же. Но не выдержал, говорю: систер, пошли гулять.

На лавке уселись. Время такое – моё любимое, Дашка же фыркала – осень, чего может быть хорошего.

– Похудела?

Она кивнула.

– Что нового? Томми Ли какого-нибудь завела? Самбо? Рэгби? Вышивание по выходным?

Она помотала головой.

Ого, думаю. Случилось чего-то, а я где был?

За руку её взял, сказал:

– Дашк, чего?

Она отвернулась.

– Алина твоя.

Ну вот. Дождался. Сердце тут-тук.

Но думаю, чего уж теперь. Это ж утопия, чтобы в семье все всех любили, а особенно невестку (ого, это я вот так уже даже созрел? А Алину я спросил?), а та в ответ всех. Ничего, что уж тут. Подрастёт, поймёт.

– Чего Алина? – тупо спросил я. Будто не понятно, чего.

Дашка повернулась, затараторила:

– Да клёвая она, вот чего. И мне понравилась. И я с ней даже переписываюсь!

У меня отлегло, я заулыбался гордо так: вот он какой я молодец. Ну, по-дурацки, в общем, заулыбался.

– Ого!

– Да чего ого, Миша?! Там же видно наперёд!.. Я бы… не знаю, косу свою отдала, чтобы у меня такая подружка была, но блин!

– Блин? – опять отупел я. Запутался от перепадов.

– Блин, – снова поникла она. – Всё. Больше ничего не скажу. И так дура будто ревнивая.

И догуливали мы молча.

А через неделю Алина сказала: всё зашибись, ты клёвый, но я тебя недостойна, поэтому чао, привет, ауфидерзейн.

Я от эдакой пошлости чихать начал. Вали, пчхи, думаю. Зло, конечно. Апчхи.

Домой приплёлся, возле двери Дашка стоит.

– Прости, – сказала.

Да ты-то чего, всё ты права была

Домой зашли, она из рюкзака чего-то достала. Кинула. Тапочки те самые, с помпоном, белый и красный.

– Тебе нужнее.

И мы об заржали. Громко так. Пока соседи по батарее не заколотили.

Оврагинг

18.12#Сжатие пространства

Ненавижу.

Эти педали. Этот руль-гнутую палку. Цепь и обвес Shimano Deore ­– не кот чихнул – тоже ненавижу. Оврагинг – вверх-вниз, вверх-вниз – тьфу! Нет, чтобы по дорогам ровным.

Колени скрипят, в глазах мушки, в голове глупости. Хочется упасть прямо набок – кувырк.

– Дениска! Давай-давай, чик-чик, прыг-прыг! – Заливался Владик. Железный он, что ли, чёрт бородатый. Привстал, крутит топталки свои, бодрячок.

– В ж..пу иди.

– Я тебя тоже люблю. А гляди-ка, пространство-таки расширилось, а? – И обернулся: морда довольная, в шлеме и очках (прозрачных, от ветерка). Яркая ветровочка, штанишки тоже такие, клоунские немного. Красавчик, а ведь тоже – сорок уже с чем-то там.

– Сжалось! Сжалось, дурья твоя башка! – сказал, и всё, последнее дыхание выдул.

Остановился, на руль локти, на руки голову. Пых-пых.

Слышу, этот рядом, водичку пьёт. Бульк-бульк.

Это старое наше с ним развлечение: "Соточка выходного дня". Полноценный оврагинг, а ещё если и вот такое небо, ветви голые, то вообще в самый раз упороться. Всё, как Владик любит.

– Влад. – Я почти отдышался.

– Ась?

– Хренась! – разозлился я. – Скажи, на фига надо это всё?

Он плечами пожал, ещё водички глотнул. А стоять-то просто так – озябнешь. Глухое предзимье, деревья чёрные, только хвоя кое-где мутно зеленеет.

– Так это… изменяем пространство.

– Иии… – Это я так вместо матерщины запищал, отучаюсь. Даже в безлюдном месте (Владик не в счёт). – Что?!

– Изменяем про… – Владик снял очки и заглянул, длинно так, мне в лицо – Дэнчик, а чего такое?

– Ничего. Изменяет он… много наизменял?

Он очки обратно надел, кивнул довольно, вытянул руку в перчатке, пальцы растопырил и начал:

– За двадцать лет я: окончил инст с красным дипломом – раз, внедрил адаптивный шумодав – три, женился на Катерине – четыре, народил…

Ну пошло… Варьку, Таньку. Ванююшу. Дом, дерево – сделано. С парашютом – прыг. Десять тысяч овражных километров разменял.

Вверх-вниз мы оба, только у него расширяется пространство, а у меня вот – сжатие. Вечное.

– Сколько-сколько? – переспросил я.

Он посмотрел на навигатор – уточнил, педантишка.

– Десять и двести пятьдесят шесть. С половинкой.

Я присвистнул.

– Прямо Армстронг

– А хто это? Музыкант?

– Дубина ты. А ещё велосипедист. – Покачал головой я.

– Ну и пусть.

Ничем его не прошибить.

– Поехали. – Я толкнулся, и всё во мне заскрипело.

Это мы ещё студентами были. Просто катались, а потом хором: А давай сотню! И дали. С тех пор каждый месяц с апреля по октябрь, чтобы сотня была, вынь да положь. По буеракам, вкривь и вкось дороги грунтовые, тропочки. Через Клинско-Дмитровскую гряду, чтоб пересечёнка – "оврагинг" конкретный.

Берёзоньки пошли, рощица. Владик до вперёд заедет, то отстанет, фоткает там ещё, неугомонный. А, вниз тропочка, отдохнём.

По осени первый раз когда поехали, он это начал: Вроде всё знакомое, а как без листиков меняется, а?

Да, говорю, то, чего не было видно, теперь и вдалеке рассмотреть можно – пространство сужается.

Э, нет, брат, говорит, наоборот! Рассупонилось всё, открылось, во все стороны видать – расширилось.

Да чего ж ты лепишь-то, тютя! Очевидно, что крутишь-крутишь эти грёбанные педали, а деревья эти тебе одно за одним навстречу, летят, летят. Всё близко, тесно!

Сам ты тютя, Дэнчик! Ветер нам в спину, обгоняем шар земной – просторно, летим!

Так и орали друг другу, задыхиваясь – брали очередной подъём.

Куда ж он прёт-то, а! Раздвигатель этот купоросный!

Тягун пошёл, всё, теперь мне точно каюк. А Владик наверху стоит, поджидает.

Рожу эту светящуюся охота в грязь, которую намесили, сунуть, чтоб не светился.

По кривой заехал кое-как, велик толканул – а там шимано деоре, замечу – он обижено звякнув, в ёлки завалился. Посмотрел я на колёса эти в небо смотрящие, продышался маленько, и меня понесло.

– Ты достал, понял? Почему мы с тобой… вот… одинаково, а у тебя… – Я руку поднял и подвиги его, пальцами загнутыми обозначенные, перечислил. – Мне … сорок… с чем-то. А у меня там, – пальцем большим назад ткнул, Влад туда заглянул – там грачи ещё не улетели, клевали озимые. Сырость какая-то в воздухе висела. – Что?..

– Ну… у тебя мама, у тебя папа. Ты дисер защитил, у тебя студенты всякие. Студентки…

– К чёрту! Они на меня жалобы строчат, ты в курсе? Видеть эти рожи тупые не могу, заяву вчера накатал…

Владик очки снял, вылупился.

– Ого-огошеньки. Я думал, для тебя институт – это жизнь.

– Жизнь, ага. Повесится охота от такой жизни, – уже тихо сказал я. Пар вышел, и я видел себя каким-то уродом конченным.

Стояли молчали, с высоты клинско-дмитровской гряды просматривали дали. Дали просматривались плохо. Пространство оно такое, переменное.

– Катерина детей забрала, – сказал вдруг Владик.

Туда-сюда, вверх-вниз, сдвигается, раздвигается… Что?

– Куда забрала? К маме, что ли? Ну, ясен пень, у тебя ж "соточка". Чего ей ещё делать.

– Не, совсем забрала. Сказала, раз в две недели можно навещать.

Я смотрел на грачей, думал, озимые они, наверное, не едят. Там червяки вероятно, потеплело – вылезли.

– Чего? – Медленно-медленно слова, которые никак не могли быть Владовыми словами, проникали в мой мозг. Вдалеке серела дорога, по дороге проехала машина.

– Ну чего, подала на развод, детей к себе всех.

Иии – это я и в мыслях пропищал-выматерился, чтобы привыкать.

– Что за бред такой тухляцкий? Владик, какой развод, какое "к себе"? Я у вас летом на даче был, я ж никак не мог понять, как можно столько счастья в одно лицо… ну то есть в пять…

Он стоял с глупой улыбой (Ты чего ж лыбишься, дурик, когда Вселенная рухнула, солнце сгорело, а реки вспять пошли?)

– Ладно, стоп. Сейчас давай вместе поедем. Я ей скажу, я ей … не знаю, там разберёмся. – Я ногу на седло закинул, нога скрипнула.

– Брось, Дэнчик.

– Как это, брось? Ты что… У тебя баба, что ли, другая? – Я ногу обратно поставил. Больно, чёрт, чего-то я там себе натёр. Думаю, ах ты, змеюка! Даже от меня утаил.

– Нет. Нет никаких баб.

В мозг проникла боль, количество глупости в голове увеличилось многократно.

– Погодь. А! Это она хахеля нашла? – Скулы заныли. А кулаки зачесались. Как мы за Катюху, ещё студентами были! К ней некий Гагик клеился, а потом когда она от ворот поворот ему дала, с кунаками своими нарисовался. Трое их было, жирнючие. Положили мы их. Катерина одного сама потом сумочкой добивала.

– Нет. Не нашла.

И стоит, дубина.

– Ну значит, дуры вы оба. Охренеть можно, пальцы он мне тут загибал, стоял. Поехали, чего встал. Деменция у вас у обоих ранняя. Ничего. Вправим сейчас. Поехали, говорю.

Я вскочил в педали (хрусь), поднажал. Владик за мной: "Дэнчик, постой. Куда ты?". А догнать не может. Ха!

Деревья тёмные по бокам, туман клочками повылез. Пространство сжалось.

Да щас. Щас мы тебя подраздвинем.

Грачи тяжело поднимались и улетали с полей в дали.

О красоте и звуках

19.12#Нездоровый интерес

Самые красивые из животных – лошади. И, может, ещё кошки и дельфины с касатками. И изюбри. Ну, осётры или рыба-пила. А ещё вот "павлиний глаз", и фламинго, и беркут. Панда большая и малая…

Тут стоящий рядом мужик цыкнул зубом, и весь ход мыслей Лопатина о красоте животных рассыпался. Он потряс головой и посмотрел на мужика. Тот цыкнул ещё раз и продолжил тупо глядеть в окно вагона (там, в темноте туннеля, змеились провода).

Кто-то недавно… Ну не кто-то, Наташа это (как-то много Наташи последнее время, подумал Лопатин) пояснила: "Мисофония – это называется, дорогой Саша". Она Сашей (Алексом, Аликом, Саньком и Сан-Санычем) его называла единственная из коллег, хотя он давно привык, что Лопатин он для всех. Он был такой… лопатин какой-то весь.

А мисофония эта к дару (проклятию?..) его антидот. Если б не раздражающие вечно звуки, ни одного дела бы не провернул, отвлекался бы на всё подряд.

Он вышел на "Невском" и почесал в Академию. Он не прима балета, но … Но Николай Максимыч без него как без рук. Лопатин и швец, и жнец: тут сеть настроить, закупить оборудование, а вот свет не горит – и всё с готовностью, с энтузиазмом, с интересом к работе.

Маленький Саша проявил себя ещё в садике. Устроили "день наоборот": мальчики игрались в куклы, девочки в солдатиков, манку ели левой рукой и на обед, спать ложились ногами на подушку, резвились и совершали разрешённые сегодня глупости. Детишки были довольны. А Саша самую нарядную куклу – хвать! Состроил дом из подручных материалов, раздел, одел. День "наоборот" закончился, настал следующий, и ещё один, но Саша не остановился. Дома накроил одежонок, начал шить (в шесть-то лет), делал причёске, в садике знакомил с остальным кукольным активом. Воспитательницы зашептались. Саша принёс из дома жестянки – для посуды и разного там. Воспитательницы дали сигнал – какой-то нездоровый интерес у мальчика к куклам. А родители пожали плечами, а мама отчеканила с ударениями: это не нездоровый, а как раз наоборот – здоровый интерес. Такой здоровенный, знаете ли. Огроменный. Всеобъемлющий. Мальчик вдумчивый, имеет ко всему серьёзный подход. Если уж заразился, то всё – вперёд, до конца (тут вопросики, конечно, имелись), широким катком пройдётся, изучит базу и матчасть, воплотит на практике. Отстаньте от мальчика.

Так и повелось. Цепляло вроде как случайно, но на самом деле в основании всего лежала красота. Чаще всего совпадало с нуждами взрослеющего и воспитываемого организма – удобно. Вот, скажем, математика – пожалуйста! Циферки сами по себе, даже при обычной записи их в тетради в линеечку – гармония и завершённость линии, а уж преобразования, получаемые сложением и другими, положенные цифрам, действиями – так и вовсе волшебство. Или гитара (тут изящество и простота вполне очевидны) – не просто бренчать. Лопатин-школьник копнул вглубь, искал истинный музыкальный слух: лез ко всем с наушником плеера – "Что слышишь?" (играла группа "Кино"), а потом: "А что слушаешь?". И однажды был бит, потому как опять же кто-то поставил тот ещё садиковский диагноз – нездоровый какой-то интерес. К мальчикам. То, что он приставал со своим "Кино" случайным образом, независимо от пола, во внимание не бралось.

И параллельно в нём жила та самая мисофония.

***

Зацепился Сашок взглядом за снежинки на варежке – поразила ажурная симметрия. И быстренько утянула его в паутину гляциологии. Таскал из морозильника лед под микроскоп, изучал слои, копал шурфы в приподъездных сугробах. Отец стоял рядом, поглядывал, губой двигал: Во даёт! И шмыгал, шмыгал носом без конца. А потом достал яблоко из кармана и прямо там, в сугробах: хруп! Хруп! ХРУП! И Сашок из своего интереса вывалился. Снег побросал и пробурчал: "Пошли домой". Отец плечами пожал и хруп-хруп, яблоко дожевал: "Пойдём".

К институту Лопатин подошёл подготовленным, заряженным. Не распылялся. Катком катил. Отрубая всякие поползновения заинтересованности иным, кроме выбранной темы (колебательные процессы и процессорные колебания). Вот, например, девушка. Стихи? Весь серебряный век на зубок; попутно изучил правила стихосложения, красоту (хм..) рифм и наплёл своих, в тетрадочку, девушка сказала: "ах", и упала к его ногам, хрустнув изящной коленкой. Интерес иссяк мигом.

Студенческая сборная по регби гремела в Лиге, Лопатин изогнул бровь: мм, какая геометрия в мяче интересная. И вот он из длинной жерди с костлявыми плечами превратился в мускулистого (заодно изучил тренировочный процесс "до отказа") воина без страха, рвущего газон и соперников. Но тренер имел привычку пить энергетики из банки – хц-ЧПОК! И Саша, споткнувшись было, продолжил вгрызаться в граниты низкочастотных колебаний стохастических процессов; попутно отвлёкся ненадолго на программирование, но чарующие блок-схемы алгоритмов вывалились из интересов по звуку дурацкого клацанья клавиатуры.

Так вот в системе сдержек и противовесов Лопатин попал в конце концов в Академию балета (наверное, совсем случайностью назвать это было нельзя, в балете много имелось красоты). Только для несведущих его "нездоровый интерес" был из разряда "заставь дурака богу молиться", а опытный работодатель мог извлечь из Лопатина немалую пользу. Сам Лопатин не противился такому использованию себя и научился погружаться в новые проекты с затычками в ушах, чтобы никакой подлый звук не прекратил то самое движение катком.

Но к сорока годам в Лопатине раздражение звуками всё плотнее мешалось с чувством прекрасного, и вместе с этим его вовлечённостью во что бы то ни было. Уровень интереса падал всё ниже. Но репутация и накатанные пути пока помогали ему справляться с многочисленными задачами в Академии. Тем более, когда у тебя такая сноровистая помощница Наташа.

***

Стрельнула пушка в Петропавловской крепости, подвинула мешанину, царившую в последнее время внутри Лопатина, на новый уровень. А ведь мне сегодня сорок лет, подумал Лопатин и, побросав текущие дела, вышел на улицу.

В голове шумело, каждый звук дёргал нервы, откуда-то снизу (от пяток, что ли?) взрастало опустошение, и ничто теперь не вызывало в нём нездорового интереса. И здорового интереса тоже. Вообще никакого интереса. Дома, машины, по радио новости (белый шум?), девушки голоногие (Что это? – Лето, Лопатин! Жара! Лимонады, пески Сестрорецка, и ночи белые на сочную траву ложатся) – ровно, плоско, один сплошной раздражающий – кррдщц.

– Санчелло, угости меня мороженым. – Наташа тут как тут, тоже вышла подышать. Сказала и потащила его, всё ещё мускулистого (интереса не было, привычка осталась – он занимался), сама невысокая и худенькая, в парк.

Лопатин смотрел в сторону, думал, что поедание мороженого таит в себе множество неприятных звуков. Но нет, Наташа ела аккуратно и тихо. Облака по небу шли белые и тоже какие-то безмолвные. Лопатин огляделся, будто впервые увидел (услышал?) всё: деревья стояли нарядные, в листьях, листья шуршали ласково, дети бегали голубоглазые и смеялись счастливо, и не один гадский скрежещущий звук не проникал в опустевшую душу.

– Наташа, – сказал он. Ему понравилось, он повторил: – Наташа.

– А?

– Самые красивые животные – лошади?

Она кивнула, лизнула мороженое.

– Кошки тоже ничего.

– И беркуты.

– Олени.

– Дельфины.

– Павлиний глаз!

В Лопатине вновь заворочался интерес. Ну и пусть, подумал он, откусывая с хрустом от стаканчика.

Трезвая Бетельгейзе

20.12#Виски

Девки ­– дуры. А я больше всех.

Думала Алина, стоя на вокзале. Электрички всё не было. И бросить бы всё, не начиная, но она знала себя хорошо и понимала, что выпьет это всё до дна. Хи-хи, каламбур – она посмотрела на банку в руке. В банке была какая-то бормотуха с мудрёным заголовком. Раньше такое называлось "отвёртка".

Заморосило, и она накинула капюшон. Так, ещё раз, начала перебирать в уме она. Сегодня "отвёртка" в электричке. Следом "Лыхны" в Лазаревском. Пивас – это кафе под мостом, на Ленинградке. Шампанское в Сестрорецке. Она покачала головой, представляя, как это будет выглядеть со стороны.

Основные алкогольные вехи их с девками двадцатилетней дружбы.

Ася, Тася, Вася и Алина – так их звали знакомые. Ася, Таисия и Василиса, и правда, были на одно лицо: блондинистые, высокие и шебутные. Даже Алина их иногда путала. Все они трое как-то и жили синхронно. А если говорить честно, то и одинаково (но такое определение жизни подруг Алина гнала прочь, не хотела выглядеть даже в собственных глазах завидующей грымзой).

Повыскакивали замуж, но мужья у них были все разные: у Васьки "бешеный армянин" (так-то он заботливый и надёжный, Артёмка, подумаешь, немного вспыльчивый); Ася с Димочкой душа в душу (толстый добродушный увалень и зарабатывает прилично); у Василисы, у той какие-то переменчивые, но как подозревала Алина, очень прочные отношения с Вадиком. Такой весь он красавчик с обложки, вылитый бабник; Василиса делала ему скандалы, уезжала к маме, всячески угрожала, вот-вот они хотели разбежаться, но сходились обратно в ещё более крепком союзе.

Детей у троих получилась уйма – целых шесть (всем по паре, как по заказу). И Алина замечательно со всеми ладила; они радостно вопили: "Алина!" (никаких там "тёть"), когда она являлась перед ними. И Алина всех нежно любила в ответ, дарила подарки и поцелуйчики, но сказать, что б она плакала по ночам от хотения замуж и детей, было нельзя. Вроде и не чайлдфри, но вроде и так хорошо. Вот, например, вейк на Пироговке за катером, кайт в ноябре и мае в Египте, а зимой целый трип сноубордический (комбез такой вот розовенький, а шлем коричневенький, с черепушками): начинала в Шерегеше, продолжала в Красной Поляне и заканчивала на Эльбрусе уже в апреле. Заработки позволяли, а времени у неё было просто завались.

***

Васька, всё-таки пошебутнее, она позвонила. Или Таська? А, точно это Ася была. Говорит двадцать лет знакомства, надо отметить. Ого, подумала, Алина, цедых двадцать! И не просто, говорила Ася (Тася или Василиса) закутить, каждая должна явиться с сюрпризом. Алина тогда сказала: "Окай", а подумала: детсад, какой ещё сюрприз. И отхлебнула чаю. А студентками они бы – чай?! Ха! И поняла, что сюрприз будет. Накидала план: "отвёртка" в электричке, а пиво в кафе под мостом возле универа, Лазаревское и "Лыхны" – обязательно (за ценой не постоим, день туда, сразу назад – сделаем), в Питер за шампанским – давно не была, в самый раз. Фоточку отсюда, видосик оттуда, оформить в презенташку – вуаля! Ловите, девоньки.

***

А сейчас под серым дождиком казалось всё дурью и детской забавой (ничего себе забава – сгонять в Сочи и Питер за неделю). И она стеклянно смотрела на рельсы, ждала и вспоминала.

Ехали они тогда на новогодний сходняк к малознакомым парням. Ася (или Васька, в крайнем случае, Тася) где-то с одним из них перецепилась: "Приличные мальчики, в очёчках".

С вечеринки той они с хохотом сбежали, хотя дача оказалась и впрять приличная, мальчики тоже вполне, но от "отвёртки" в электричке подруги оказались с мальчуганами на разных уровнях восприятия действительности. Бой курантов слушали по мобильнику в электричке. Ржали.

Подошла электричка, Алина села, воровато поозиралась и вскрыла банку.

***

В Сочи лило, и стояла духота. Таксист заломил цену, потом стоял в пробке. Бутылка "Лыхны" на мокрой гальке в Лазаревском казалось наградой. Видосик, тут галочку. Алина улыбнулась. Это начинало ей нравиться.

Тогда тоже было неплохо (ещё бы, в таком-то возрасте).

Все парни в радиусе километра сворачивали шеи и состязались в дуболомстве подкатов. Ася, Тася и Вася водили свору за собой на поводке, а Алина загорала, купалась и всех отшивала. Потому что перед отъездом она познакомилась с Максом.

***

Давно тут не была, на Ленинградке. Под мостом оказалась обычное "Кофе с тобой" или что-то такое, ничего в Алине не ёкнуло, а пиво пришлось цедить из-под полы, и потом ругаться с администрацией. Да и пошли вы.

Сбегали сюда с пар. Хохотали, Тася (Ася или Васька?) тащила всех на Красную Площадь, добирались уже за полночь и на подходах имели разговоры с милицейскими патрулями. Патруль оставался с номерами телефонов.

В июне между экзаменами в белоночный Питер, у Васьки (Или Аськи? Точно, у Таисии) там тётка и клёвый брат (двоюродный), а стояла жара, уехали на пляжи Сетрорецка, обалдели там от просторов и ветра и ни в какой Эрмитаж не попали. Пробка от шампанского улетала в небо вместе с волейбольным мячом, и Алина успела лишь на крейсер "Аврора" перед поездом – мечта детства.

Алина вышла из Ленинградского вокзала с очередной "галочкой" и фото, видеоматералами.

Остаётся виски.

***

Она подумала тогда, о, божечки, какая же я молодец, что не надела юбчонку. Но всё равно сказала ему:

– Первым давай.

Он пожал плечами и полез по лестнице на крышу первым. Она посмотрела, подумала, что задница у него норм. Как и весь целиком, и в частностях. Эх.

На крыше было темно, он уселся на рубероид, а она спросила:

– Что, и оркестр будет?

– Не… – улыбнулся, покачал кудрявой головой.

– Может, шампанское?

– Не. – И снова эти кудри разлетаются, зарыться бы в них, неделю же не видела.

– Тогда я пошла? – И уселась рядом. Прижалась.

Он ткнул в необъятное и чернющее небо:

– Вон, Бетельгейзе.

– Гм, – сказала она.

– Возможно, её уже нет.

– Гм?

– Поэтому вот.

Это был вискарик.

Пили из горла по очереди. Молчали.

И тогда она поняла, что нет и никогда. Что если с ним (с кем ещё?), то это туда, по пути Бетельгейзе. У неё, у Алины по-другому не получится.

– Максик, милый, почему так? – спросила она.

Он дрогнул плечом, поставил бутылку и ушёл.

Она тогда позвонила Аське (Таисии, Василисе?). Потом у кого-то из них на кухне выпила Максову бутылку в одно лицо и за всю ночь сказала всего одно слово: "Макс", а говорили и лили слёзы подруги. Дети спали, мужа (Ася, Тася, Вася?) закрыла в спальне – милый, ты тут тихо и не подслушивай.

***

Этот вот альбом с сопливыми фотками – это сюрприз? Ася стоит довольная. Да они все стоят довольные: и Ася, и Тася, и Вася. А это вот что, календарь из двадцати листочков – круто? И как вишенка – Огромная Совместная Фотография. Тоже, само собой, что-то умильное. М-да.

Они вспомнили, умилились, смахнули слезу, даже где-то понастальгировали, но… но им и так хорошо. Сейчас. И они глядят вперёд. А у неё… Бетельгейзе. Ну её в попу, эту презентацию.

– Алиш, давай! Показывай, чего ты так рекламировала…

Стоят, лыбятся, бокальчики, платишки, красивые, счастливые… Дуры?

– Я с Максом на крыше Бетельгейзе смотрела. Опять.

– Она, наконец, взорвалась?

Она обняла их всех: Тасю, Асю, Васю. Не, совсем не дуры, совсем.

Но виски теперь всё. Без льда.

Тук-тук

21.12#Балкон

Олеся сказала: пойми, ему этого не надо.

А я хотел закричать: Зато мне надо, мне! ­Но лишь кивнул: ты права, милая.

И поехал к отцу в день его рождения один. Поссорившись с Борисом ("Пап, у меня игра сегодня важная, и потом…", а я: "Ну и чеши…"), с дочерью ("Если, конечно, это приказ…", и стоит, вся оскорблённая), и с обидой на жену. Да, мы договаривались.

Год назад все вчетвером, несолоно хлебавши, уехали от равнодушного отца с тяжелой душой. Лиза спросила: дедушка теперь всегда такой будет? Борис отпустил что-то циничное, и я отвесил ему леща (он надулся). А Леся сказала: наверное, ему пока лучше побыть одному. Я на всех наороал, вечером повинился (и даже Борьке сказал: "Прости, брат"), и мы решили – на своём обществе не настаивать.

Решили, а я к отцу, конечно, ездил регулярно. И каждый раз думал, какого?! Он же здоров как чёрт, меня здоровее. И мозги, мозги в порядке. Так почему?..

Зря, зря я притащился. Что день рождения, что любой другой. Я открыл дверь своим ключом и громко сказал с порога: "Здоров, пап!", он выглянул из комнаты: "А, Владимир! Здравствуй". От "Владимира" меня перекосило, но я пережил и так же бодренько: "С днём рождения, пап!", он просканировал меня вверх-вниз глазами, заглянул за спину и ответил: "Спасибо".

Раньше-то как? – "Володя", "Володенька"; в большом задоре мог сказать: "Вовастый" или "Вовас". И только в детстве, если я косячил особенно сильно, он со мной неделю: Владимир, то, Владимир, это. Прохладненько так. Мама говорила ему: "Ремня бы лучше дал" – и мне было очень стыдно.

Мы пошли в магазин, и я как бы невзначай: День взятия Бастилии… Он подхватил: впустую прошёл. Это проверка такая непритязательная – шевелятся там колёсики и в его голове, нет?

И?.. И ничего. Идёт впереди, в руках сумки, у меня только одна, с консервами и шампанским (его любимое, сладенькое "Абрау"). И если сказать: "Пап", он обернётся: " А?". Но я не скажу.

И потом я строгал салат, никчёмный, из крабовых палочек, но папин любимый. Папа старательно помогал. Работало радио. Музычка, бормотание ведущих. Джо Дассен пошёл "A toi". Я украдкой взглянул. Нет, непрошибаем. А с мамой они замирали обычно, глаза прикрывали, губами шевелили. А он, знай, кромсал капусту (ещё и рецептик-то какой).

Швырнул я нож и на балкон вышел.

Блин, пап! Ну, давай! Ну, ещё жить и жить, внуки (гов..ки, но свои же!), и вообще. Нам обоим без мамы плохо. Но уже скоро два года… А, пап?

С балкона парк видно. Зелёный и большой. И балкон тоже большой. И посидеть можно, и постоять, и барахло хранить.

Мяч вот сдутый, на чёрно-белую тряпку похожий. Ногомяч, блин. А у Бориса ведь получается. Ценит и тренер, и ребята. Я на матчах-то бывал – центральная фигура. А этим чёрно-белым отец играл, когда я подрос, звал меня с собой, а я – ну, пап, ну… И сидел с книжкой, а он бегалс с мужиками в любую погоду. Борис по его стопам, что ли? Чего я ему наговорил, он-то чего…

А вот эту тумбочку я делал. И раскрасил сам. Лизон рисует здорово. В меня? А я её утром прижал…

Вот и папа проветриться вышел. Зашибись. Теперь помолчим на двоих.

Внизу, во дворе, где-то в деревьях – тук-тук, тук-тук. Настольный теннис.

А это все мы умельцы, даже Олеся набралась от нас. Я с ней в паре, папа с мамой, Лизон с братцем. Турнир два на два устраивали. Папа с мамой всегда, даже в последние годы, штопали нас всех.

Забросили, конечно, всё. Тогда и забросили.

– Лиза хорошо крутит. А Борюсик на силу шарашит. И выдержки нет. Чему их там, на футболе учат, – сказал отец.

Я гмыкнул. Чему, действительно. Ногой в мяч, наверное?

Покосился. В бодром сознании, ага. Приехали. И готовил я себя к этому сколько, а как огрели. И в ногах слабость. За парапет схватиться скорее.

– Борька, ты жулик!

А? А там, внизу продолжили: тут-тук, тук-тук, ТУК:

– Играй, мелкая!

– Маам!

Ну, думаю, привет. Вместе с папой я. Эмпатичный очень, что ли? Ох. Прищурился, во двор вглядываясь.

Там отпрыски мои самые натуральные рубятся. В настольный теннис пинг-понг. И Олеся рядом. Обернулась, отыскала нас среди множества балконов, помахала.

– Вовка, пойдём. Надеру тебе твой костлявый зад, – сказал отец

И пошёл. А я за ним. На ходу думаю, салат не дорезали. И "Абрау" охладить забыли. И что уж сегодня-то я не проиграю.

Иосиф и Мотор

22.12#О мышах и людях

Сдавая работу по обществоведению, Соня увидела, что на вопрос, сколько в её квартире живёт людей, автоматически написала – пять. Подумала: не правильно поймут, и исправила на общественно приемлемую тройку.

Поначалу это папа так только говорил. Потом уж и они с мамой переняли. Например, перед отпуском папа гудел: "Так, собирайте людей, бабушка ждёт!". Соня неслась с переноской и поводком. Или вечером придёт с работы, а эти насядут на него с порога: "Батюшки-светы! Мать, София! Люди-то не кормлены!", или "не чёсаны!", или "не наласканы!".

Люди – такса-кобель Мотя и рыжая с белым пушистая кошечка Ёся – смотрели на Главного снизу вверх.

Вообще-то, Мотя был с паспортом, в нём имелась запись "Шарлотт Карай". Папа с мамой, когда Соня извела их нытьём с хотением собаки, и именно таксы, поехали в питомник, взяли породистого щенка. Но ни Шарлик (это для шпицев, сказал папа), ни Карай (для овчарок, сказала мама) не прижились. Ходил мелкий, ещё лужи оставлял, и звали его всё кое-как: пёсик, оглоед, длинноносый, глупында и т.д. Но папа всё чаще говорил: "Эй, таксист, что ж ты под ногами, а?", потом: "Таксомоторище, тащи поводок, гулять идём", потом всё лишнее отвалилось и осталось: "Мотор, соизвольте откушать!". И мама с Соней привыкли. Он был настоящий Мотор: всё время в движении, бодр, рычал как зверь, ел за двоих, был храбр и безупречно весел.

Мотор чаще всего уменьшалось до Моти.

Кошка Ёся была ещё молодой, когда он вошёл в их дом. Но достаточно взрослой, чтобы принять Мотя как своего. Как младшего брата.

И люди эти были друг за друга горой. Что не мешало им регулярно драться. От любви друг к дружке и к Главному. Главный и назвал кошку-котёнка Иосифом, когда притащил от окотившейся кошки знакомого. "Усы у неё, как Иосифа Виссарионовича". Соня знать не знала, о ком он, а когда узнала, удивилась – усы (вибриссы) у Ёськи всегда были белыми. Разве что чуть коротковатыми.

Соня, конечно, ревновала. Ведь это она после школы и гуляла с Мотором, и мыла ему лапы (умница, он всегда стоял на коврике смирно, опустив хвост, ждал, пока Соня разуется и понесёт его в ванную – Ёська крутилась тут же, нюхала с собрата уличные ароматы), давала вкусненького, чесала и за ухом, и животик (упадёт как опоссум, лапы к верху и урчит – у Ёськи научился). Ведь это она Ёсю вычёсывала щёткой, растила зимой для неё овёс, зажигала лампу на столе, чтобы кошатина ложилась на учебники и грелась, клала для тех целей зимой на батарею одеялко. Не гоняла пылесосом и играла бумажкой на верёвочке (тут чаще всего вступал и Мотя, и участие Сони уже не требовалось). Но Соня и доли той любви не получала (по крайней мере, в этом была уверена она), которая доставалась отцу. Ну да, утром именно он в любую погоду выводил Мотора на улицу, тот повизгивал в лифте и прыгал на дверь – Соня была свидетелем тому один раз, когда, зевая от ревности и недосыпа, настояла на утреннем совместном выгуле. Ей понравилось, любопытство своё она уняла и больше она в такую рань не вставала. Да, папа как-то так чешет Ёську, что она урчит трактором (Мотор стоит рядом на полу, смотрит жадным глазами, облизывается и тихонько поскуливает), да, он хватает пса под потолок и что-то шепчет ему в тряпичные уши, а у того радостная морда, и уши хлопают. Но так-то папа занят вечером своими делами. Или Сониными, или мамиными (вот уж кого-кого, а маму люди не ставили ни во что: поесть дай, гавкал Мотя; жрать! Орала Ёся, бодая лбом и нарезая круги по кухне).

***

Папа приходил с работы чуть позже, мама приходила чуть раньше. Папа с порога:

– Ты представляешь, этот мышь приходит на переэкзаменовку и опять ноль! Ноль в его пустой мышиной голове! И нагло заявляет – а всё равно поставите. – Гремел папа о своих профессорско-преподавательских делах в университете. – Я ему в рожу усмехнулся, пошёл вон, говорю, мышь. – Вздыхал тяжело. – Но так-то он прав, постараться придётся. Они теперь с каждым мерзавцем как с писаной торбой. Ещё угрожал мне, мышь…

– Угрожал?!

– Ой да чёрт с ним... Пойдём лучше чай пить. – Он надевал тапочки. – Люди, ау, вы где, кого я почешу первым? А, бежите, оглоеды…

***

Когда приходили гости, Мотя сбивал всех с ног, носился бизоном, облизывая всё, повизгивал, будто именно этих гостей он ждал всю свою жизнь. И спешил сообщить о своей радости всему району и дому, в частности. Ёся сидела в своём домике на верхотуре, следя за ситуацией (Соня всегда боялась, что она оттуда сиганёт кому-нибудь на голову – по крайней мере в глазах кошки она читала именно такое желание), но потом, когда Мотор получал из рук кого-нибудь из гостей (по совету хозяев) кусочек телячьей колбаски и успокаивался на своей лежанке, Ёся грациозно и надменно пролезала к гостям на колени, и, подвернув лапки и хвост, усаживалась.

Гости после такого знакомства регулярно передавали людям приветы и колбасы пяти сортов.

Соседи новые снизу поселились – Соня слушала их ремонт несколько месяцев. Вскоре заявилась девушка, приличная такая, гладенькая и вежливая. Соня выглянула из-за папиной спины и подумала, какая прикольная. Здрасьте – здрасьте; я ваша соседка снизу – приятно. И тут же девушка перестала быть прикольной – а мне, говорит неприятно; когда мне по голове грохот постоянный. Папа растерянно улыбнулся: Грохот? А эта так манерно: Не знаю, дети там или животные, но вы пожалуйста, грохот прекратите; не должно быть грохота в приличном доме.

– Люди, это вы, что ли грохочете? – озадаченно спросил папа.

А эти только проснулись, вылезли сонные – Мотор идёт, лапы заплетаются, а Ёся рядом увивается и за ухо его тряпичное покусывает. Прикольно неприкольную девушку увидали и ощетинились. Мотор губу поднял и рыкнул ротвейлером, а Ёся выгнулась дугой, хвост пушистым поленом, и сделала длинное "Ххххх". Девушка гонор свой утратила, распрощалась, и больше не приходила.

Ого, думала Соня, почёсывая жмурящегося Мотю за ухом, как вы умеете. А соседка наша, похоже, настоящая мышь. Ёся мявкала и шла на кухню – дайте есть.

Когда Соня болела и вызывали врача, она сквозь жар и головную боль волновалась. Эти двое сидели на пороге комнаты, смотрели внимательно и волновались. И Соня им говорила: "Люди, тихо сидите. Это свои", Мотор шевелил хвостом и даже привставал, но видя недвижимость подруги, оставался сидеть и следить за чужим двуногим, который трогает Малую.

***

Мотя сгорел в один момент.

"Мама, он не ест ничего", "Папа, он воет тихонько и дёргается", – всхлипывала в трубку Соня. Оба родителя прискакали, и они все вместе помчались (Ёся мешалась под ногами, и они никак не могли уйти, она всё выбегала за дверь) в ветеринарку. Там только развели руками – крысиный яд, похоже. Догхантеры.

Папа потом долго бормотал, когда они ехали назад, а Соня рыдала у мамы на плече: "Ах, ты, сучья мышь, ах ты, гадёныш". Он был принципиальным преподавателем и угроз не боялся, он эти угрозы обычно не замечал. А сейчас вспомнилось одно смс: "и шавке твоей конец".

Когда они вошли в дом, Соня схватила Ёсю, уволокла её в комнату, и они вместе плакали, свернувшись калачиком на кровати.

***

– Мам, а какая это порода?

Соня смеялась.

– Цверг… Цверг… Что-то там с гномом связано…

– Мы назовём его… – сказала Соня, – мы назовём его..

– По паспорту он, – папа заглянул в телефон, – Фест Ультимус.

– Точно, ты будешь Гном

Родители переглянулись, гном так гном.

Ёся лежала в собачьей лежанке, отвернувшись от всей этой шумихи, слегка подрагивая хвостом.

Клочкастый комок, переваливаясь подобрался к ней и с мягоньким рычанием впился в хвост. Ёся сказала: "пххх" и дёрнула лапой. Щенок не отцепился. Недовольно мякнув, Ёся отбежала в сторону. Щенок, косолапя, покатился за ней. Тогда Ёся сдалась, легла и отдала свой хвост на съедение. Иногда лишь пихала мелкого лапами, чтобы знал меру.

Соня казалось, что кошка улыбалась. Соня думала, глядя ну урчащего щенка, что он не Гном, он – Мотор.

Культурный иммунитет

23.12#Укус

Коля Бусыгин молод и прекрасен.

У Коли Бусыгина могучий иммунитет. Колю не берёт ни грипп, ни ангина, ни Лёля с Просвета, ни Надежда Бабкина из динамиков, ни начальник Петров из своего кабинета, ни телефонные мошенники, ни "Просеко" по утрам, ни пробки по вечерам, ни комары с подлыми укусами по ночам.

Лицо Коли открыто и всегда улыбается. Коля ездит летом в кабриолете (Раз! Телефоном "зайчика" вон в ту девчонку на остановке). Он модный и холостой. В меру богат и знает все злачные места на Думской и Рубинштейна, не заблудится он и в лабиринте колодцев на Васильевском острове (селфи с квадратным в вышине небом). Летними вечерами, если ветер, он ездит на кайт-станцию "Дахаб" в Солнечное (фото в гидрокостюме, за спиной на песке лежит расправленный кайт). У Коли абонемент в вип-ложу "Газпром Арены", он ходит туда с трубой, дудит: "Зенит – гордость российского футбола" (на канале клуба регулярно мелькает его физиономия). Зимой он завсегдатай катка в Новой Голландии (исчерканный лёд, отброшенные коньки и смайл к фоточке). Утром он посещает бассейн, перед этим дома отжимается ровно двадцать раз и висит в ярком трико на турнике во дворе.

По праздникам он ходит в "Пышечную номер два", съедает одну пышку, запивает какао и гладит толстомордого кота (кот проходит по хэштегу #рыжий_меховик).

Раз в месяц звонит родителям в Тосно и спрашивает, как дела (#позвоните родителям).

Новый год Коля обычно встречает в Красной Поляне в ресторане "Яблоки печём". Его лыжи "Rossignol Hero Pro" обязательно попадают в кадр.

Ходит на экскурсии по крышам, на катере по фортам вокруг Кронштадта, нелегально пробирается на Адмиралтейские верфи (короткий ролик, как Коля убегает от охраны).

У него пятьдесят одна тысяча подписчиков и свежие фотографии.

Девушки считают Колю выгодным, удобным, милым, забавным и вообще красавчиком. Но, как было уже сказано, Бусыгин Коля обладает мощнейшим иммунитетом. В том числе и к укусам любви. Девушек он провожает в своём кабриолете; на следующее утро подвозит с утра кофе с круассаном к дверям их квартир и, сразив наповал, убывает в Питерские дали по другим, не менее важным делам.

И всем, всем Коля рассказывает, что его, новорождённого, по традициям вепсов (а я, мимоходом добавляет Коля, самый настоящий вепс, знаете ли) оставили на ночь в глухих лесах Карелии. Там его, беззащитного и маленького, всю ночь ели комары, обеспечивая ему тот самый могучий иммунитет на будущее.

Снимаемая Колей однушка с матрасом и микроволновкой на кухне (зато на "Ваське!") законопачена противомоскитными сетками, внутри витают ароматы фумигаторов, а в тёплую пору Бусыгин не выходит из дома не опрысканный не только "Томом Фордом", но и фумитоксом. И если посидеть на открытой веранде на "Рубильнике в белую ночь он считает достаточно безопасным, то, когда едут компанией кутить в Репино, всегда садится в помещении: "Жарко что-то. Предпочитаю кондиционер".

Гнус про Колин иммунитет ничего не знает.

***

– Ты и недели не выдержишь!

Откуда взялся этот душнила в их рафинированном, с таким трудом отфильтрованном коллективе? Колина улыбка чуть дрогнула, он отставил бутылочку "Perrie". Отсюда, с пляжа возле Петропавловки хороший обзор на мосты, их вот-вот разведут. Светлая ночь подходила к концу. Коллектив сегодня зависал на "пленэре", напитки и закуска с собой, охрана прикормлена, лишних людей нет. И вот этот противный Васенька. Кто его привёл. Но поморщиться Коля себе не позволил.

– Василий, напомню. Я – натуральный вепс. Если это тебе о чём-то говорит. В нас карельский дух болот, озёр и смолистых лесов впитан с молоком матери, и никакая цивилизация не вытравит из вепса Калевальский корень.

Личико скукожил, шарики в мозгах зашевелились.

– Пари! – воскликнул Васенька.

Не только душный, но ещё и без юмора. И нервный какой-то.

– Пари, пари! – запрыгали довольные девочки-дурочки.

И только Вера досадливо покачала головой (она-то почему всегда тут?.. она же… она другая? Думал иногда Коля). Уж она-то знала Колю облупленным, дружили с горшков, оба приехали из Тосно, оба страдали на экзаменах в Университет, и она всегда была ему верный "брат Верико". Она бы его никогда не заложила, но сейчас тихо и несколько злорадно сказала: "Замазывайся, Колясик. Репутация на кону", и похлопала по плечу.

И вот если бы она не сказала, Коля бы выкрутился, Вася этот потом ещё бы прощения просил, но Вера… Вера – это удар в спину, под дых, ниже пояса.

Коля перестал улыбаться и протянул ухоженную (висит на турнике в перчаточках) ладонь:

– Неделю в деревне Претозеро.

Девочки ахнули, парни ухмыльнулись. Вася вцепился в руку. Разбили.

– Красавчик! – прокомментировал Вера и с шумом втянула через соломинку остатки коктейля.

***

Деревня покосилась и вросла в землю. Дождь красил её в чёрное. Никто здесь уже не жил.

Что-то такое он, конечно, помнил. В детстве он был тут раз. Или два. Всем кагалом – бабушка, дедушка, мама с папой – приезжали к прабабушке.

Озеро пузырилось под крупными каплями. Коля скинул капюшон и зашёл в дом.

Еда у него с собой была, он научился топить летнюю печь. Связи предсказуемо не было. И электричества тоже. Но он, обложившись аккумуляторами, добросовестно вёл свой цифровой дневник:

#настоящий колодец

#стрекоза_улыбака

#озеро без дна

#корень.дома

#дым из трубы

#солнце без фильтров

Репелленты закончились на четвёртый день, и Коля запаниковал.

Он заперся в доме и напустил дыма. Кашлял, но не проветривал – комар густо звенел снаружи и днём, и ночью. Коля ходил по избе, пропахшей гарью и дошираком, в накомарнике.

Но карельского комара голыми руками не возьмёшь.

Ночной укус оказался подляцким – в самую мякотку ладони. Коля быстро опух, зачихал и весь зачесался. В организме, изнеженным инкубаторским существованием вопреки Колиным утверждениям, развилась аллергия на кровососущих.

Коля чесался и проклинал Васю (но не "Ваську"), Веру, чёртово озеро и весь вепский род, который не оставил ему никакого хоть малюсенького иммунитета.

***

– Фу, Колясик. Как ты запаршивел.

Бусыгин выглянул с лежанки, на которой валялся уже третий день. Опухоль прошла, чесаться он перестал, укус комара ему теперь был слону дробина. Даже десяти комаров. Коля адаптировался.

– Верико?

– Гляди-ка, в сознании.

Она уселась на лавку, поводила носом. Шлёпнула комара на щеке у себя, потом на Бусыгине.

– А неплохо ты тут устроился. Гнус на пользу. А? – Оглядывалась по сторонам.

– Пёс я шелудивый, – он застонал.

Она кивнула.

– Что есть, то есть.

Вдруг ему что-то пришло в голову, в тусклых было глазах загорелся огонёк.

– А чего, спасательный отряд организовали? – Привстал на лежанке.

– Ага, с ног все прямо сбились. – Веря грохнула ещё несколько комаров. – Василиус там вместо тебя теперь в главных. Свято место. Девки и как звать-то тебя позабыли.

Коля рухнул обратно на лавку.

– Чего разлёгся, поехали.

– Оставь меня, пусть я тут и помру. Не жизнь, имитация.

– Вставай, имитация. Помрёшь, так хоть там, где попроще с твоим хладным телом возиться будет. Поехали.

***

В Репино шумели сосны, голубел залив. Коллектив со скучающими, но одновременно и восторженными лицами расположился на пикник.

– Эге-гей, народ! Я принёс вам рыбы со дна Претозера. Морошки с болот Южной Карелии. Калиток собственного приготовления.

Тусовка притихла, уставились настороженно. Коля. Бусыгин. Весь в белом, поджарый, загорелый.

Вера (конечно, тут как тут) подсказала:

– А, Коленька! Так проходи скорее. Мы тебя заждались.

И все, услышав знакомое имя, загудели: проходи, давай, вот тут местечко, чмок-чмок. Коля прошёл. Этому улыбнулся, с этой коснулся щеками, Васе махнул рукой. Бокальчик шампанского в руку.

Вера посмотрела на него. Он кивнул ей – чего? Она шлёпнула себя по лбу. Ой – Коля хлопнул себя. Комарик.

Поскучнело Колино лицо. Покислело шампанское. Да и сосны шумели теперь с неприятным скрипом.

Мальчики не плачут

24.12#Конец света

Мальчики не плачут.

Я закусил губу, накрылся одеялом. Мальчики огорчаются.

А вот хорошо бы дождь шёл весь день, тогда и не жалко помереть. Ну и ладно, ну и всё. Хнык.

На даче, когда дождь, капли по окошкам текут, и можно с бабушкой играть в дурачка. А дрова в печке трещат, уютно. Но лучше солнце. Тогда на речку ходить, если жарко – купаться. Лучше с родителями, бабушка не разрешает далеко от берега. Змея воздушного запускать с дедушкой, клубнику с грядки есть, а с куста смородину. На велосипеде в кругосветку (вокруг участков).

Рассказывали друг другу в конце лета. Сашок про деревню свою и как на море ездил. Я не завидовал, нет. Я думал, вот какой у меня друг, на море был! А ещё они машину купили – жигуль! И он обещал как-нибудь папу своего попросить, чтобы я за рулём посидел.

И тут это дурацкое первое сентября.

Конец света. Это я знаю, это бабушка с соседкой на даче разговаривали. Это значит совсем всё. И ничего.

И вот школа эта ваша. Да нет, школа – это ещё ничего. Но Сашка-то в другую идёт! Я, когда узнал, ревел – в другом районе было слышно, так папа сказал. Мама успокаивала, говорила, что в школе тоже ребята будут хорошие, подружитесь. Я ещё с рёвом поднажал: "Таких как Сашка не будеееет!". И лета больше не будет. Никогда. Всё. Пусть наступает он скорее конец света этот.

Утром как назло опять светило солнце. Везде музыка, все дети идут нарядные, кто-то в красных галстуках, девочки в белых фартучках. Сестра тоже в галстуке и фартуке, она большая, она без нас ушла. А у меня в носу вода всё какая-то стояла, я её носом хлюпал, а мама с платком всё лезла и приговаривала тихо: "Олежа, не шмыгай. Умоляю тебя, не шмыгай, Олежа". Дался ей мой нос. Тут горе у человека, а она "не шмыгай". И думал, что конец света – дурацкий. Обман один.

И потом я стоял с этими цветами большими. И Лидия Петровна – так звали нашу учительницу – стояла рядом со мной, я, как и в садике, оказался самым высоким. А вокруг толпились ребята, мои одноклассники, и из других классов тоже толпились. А я не хотел никого даже разглядывать, я всё думал, что лета больше не будет, а Сашка в другой, восемьсот двадцатой школе. И мы больше никогда не увидимся (глупыш, говорила мама, вы сможете гулять вместе, как и раньше – ну да, как же!). Я снова закусил губу. Неправду соседка на даче говорила, всё хуже гораздо. Я думал засну, и всё. А тут… Тётенька вон, говорит в микрофон громко, ничего не понятно, зато очень страшно.

И мы пошли в школу.

И меня посадили с Димасиком. Это я потом узнал, что он – Димасик. Он руки сложил на парте, мне подмигнул и шепнул: "Меня Димасиком звать. Давай дружить". Я тоже шепнул: "А меня Олежеком звать. Давай". Губы у меня сами собой разжались, и я улыбнулся. Тут сзади ткнули, я обернулся. Там рыжик сидел, он сунул нам записку. Там была нарисована звезда и накарябано "СЛАВА". "Это я", – громко шепнул он, тыкая в записку, – "Давайте делать банду". Но на него шикнула девочка рядом, и он от нас отвалился. Мы с Димасиком посмотрели друг на друга и хихикнули.

***

Я воткнул в плеер кассету, надел наушники, нажал "плей". Плеер хрустнул, вжикнул, и под "Chi Mai" мне очень хорошо представлялось будто я Бельмондо, когда он идёт к вертолёту. И потом уже, когда вертолёт взлетает, я лежу, подстреленный.

Это капец, конец света. Никогда первое сентября ещё не наступало для меня таким кошмаром. Ну или что такое было в первом классе? Не помню.

Главное, за три дня такие! Три дня! Как раз адаптируешься, свыкнешься, говорят. Чёрт! Сестра хмыкнула такая: "Может человеком хоть станешь", кинул в неё тапком, она ойкнула и спряталась за дверью. На втором курсе всего, а строит из себя, будто нобелевский лауреат.

Сказали: "Мы всё-таки смогли перевести тебя в другую школу. Нормальную".

У меня челюсть отвисла. Да вы что, как вы могли… нет!

– Олежа, не расстраивай меня.

Мама смотрела, а у неё морщинка между бровями – это она очень расстроена значит. От этого я взбесился ещё больше.

– Олег, брат… Ну, надо. – И у отца кислое лицо.

Думаю, ну уж нетушки. Человек я или нет? Мне надо образование или им? Под конвоем меня, что ли поведут. Вижу скандал будет. Война!

Ушёл. Дверью даже не хлопнул – сдержался, потом что давно волю тренирую. А хотелось треснуть со всей дури.

Диман и Славян ждали во дворе, за гаражами. Курили.

– И чо? Чего за трезвон?

Сколько планов было. Слух пошёл, что физичку не нашли, значит дыры в расписании. Только вот опробовали стеночку в парке, метров пять там. Туда даже старшаки в межсезонье приходят тренироваться. Турничок мы сами забацали. А ещё Котлярова за лето так вымахала…

– Всё. Капут. Родаки в другую школу перевели.

Славик свистнул. Диман сплюнул.

– И чо? Берёшь и не идёшь.

И мне стало стыдно перед ними. Думаю, и да. Не пойду и всё. И мне получшело сразу.

– Давайте в "земли", что ли? Для успокоения нервов.

А дома сестра постоянно хмыкала, мамина морщина становилась всё глубже, отец вздыхал, и никто мне слова доброго не сказал. Измором меня и взяли. Я буркнул: "Ладно". И лёг на диван с плеером, ждать этого конца света. Там же ботаны одни в этой "нормальной", ездить в тридевятое царство, уроков тьма (ещё и по субботам!). И всё потому что "человеком стать". Лучше сдохнуть.

Я не сдох.

Через неделю умненькая школа устроила для новеньких поход. И Одинец (он так и сказал: "Одинец", – и руку протянул) – рубил со мной дерево, а на "тропе посвящения" не дал мне рухнуть в овраг. Утром Макс (я тогда ещё и не знал, как его зовут, я всю неделю в новой школе был сильно занят: старательно вынашивал мстительные планы, как я буду получать "пару" за "парой", и меня выпрут обратно в общеобразовательную) сделал кашу, плюхнул мне побольше и подмигнул. А Серый пас дал на футбольном турнире, и я забил победный мяч. Ночью в палатке мы ржали, а Макс больше всех и наваливался на нас своей тушей.

Я и "пары" перестал хватать, потому что Одинец сказал: чего, дурак, что ли? Чего тут мочь? И показал. А на полугодовой контрольной Серый, увидев, что я потею в панике, шикнул: "Мы на дополнительных так делали". И показал, как – вариант-то у каждого свой был. "Пятёрки" получили. А зимой мы все бежали на улицу после уроков (и по фиг, что там домашки по горло – как-то успевали) играть на снегу в футбол с 10м "Б". Мы им привозили всё время, они бесились. Мы их потом и на "математических боях" делали. Ботаны очкастые.

***

– Макс, а ты?

– Олег, ты ж знаешь, я туда всегда хотел.

Тьфу.

А эти двое в Бауманку – там УРОВЕНЬ.

После выпускных мы всё бросили и уехали на Оку вчетвером. Там была палатка, голавли и земляника в траве. Мы купались и сидели у костра до утра. Ну и они всё это вывалили: Макс на биофак (умный он, конечно, а так не скажешь – толстяра с наглой мордой, а добрейший души умняга), эти в космостроители. Ну а я на программера. В "мифятину". По стопам родительским. Я нудел: я думал, мы вместе… А они: да ты чего! Каждое воскресенье на коробке! Футбол, потом по пиву! Летом на море! Чуть ли не кровью скрепили. Им-то что: Одинец вообще любит новые коллективы, особенно девчонок; Максу наука нужнее всего, он, как видит формулы, теряет волю; Серый вообще душа любой компании и на гитаре умеет. Я на них глядел: реально родные, а завтра… да. Завтра однозначный конец света. Это взрослые любят вспоминать студенческое время – самое клёвое. Да-да, слыхали. Не хочу завтра, не буду. Не, таких парней больше не выдают. Куда я без них.

***

Всех явились.

И Сашка "дедсадиковский" (был у него на тридцатилетии), Славян (на обоих его свадьбах), Димас толстый такой стал (его старший мой крестник). Макс, Серый и Одинец – понятно, только вот в поход (последний?) вместе ходили, вчера на футболе ещё раз договорились. Ну и институтские все, раз в полгода собираемся, когда Ромик из Канады прикатывает. Сейчас специально вот приехал.

Обнять бы вас. После завтрашнего вас – всё…

– Э, Олежа, хорош. Мужики, Олежику больше не наливать.

– Братан, ты чего! Подумаешь, свадьба. Я вот два раза женился и ничего.

– Олег, алё. Ну не конец света же. Наверное.

И они заржали. И я заржал. Подумаешь, свадьба.

***

– О, мелочь пузатая, ты чего ревёшь?

Сын мой имел вид самый разнесчастный: свернулся на нашей кровати, ноги поджал, по щекам слёзы крупными такими градинами. Жена тоже пришла на шум, я ей показал пальцам – тссс.

– Руслан сказ-ска-ал-алл, – заикаясь, проговорил мой малыш, – в Землю летит вот тааакооой метеорит, и скоро будет конец света!

Мы переглянулись, а я взял его на руки. Он прижался, подрагивает, а сердечко тук-тук в моей груди отдаётся.

– Тю, подумаешь! Метеорит! Там вон, Леська ёлку дерёт, вот-вот уронит. Это вот конец света. А ты по какому-то метеориту плачешь.

Он встрепенулся, ещё подрагивает, а вид уже бодрый. Глаза красные и мокрые, а готов действовать.

– Как дерёт?! Папа! Мама! Скорее! – возмутился, вскочил спасать от кошки ёлку. Замер в дверях, обернулся, хитро прищурился: – Я не плакал. Я расстраивался.

В детской грохнуло. Сын ойкнул и помчался в детскую.