Административка с элементами интерьера

Глава 1

Всё началось с вполне безобидной, почти бытовой просьбы: моя одноклассница получила в наследство половину трёхкомнатной квартиры и, поскольку жила далеко и появлялась в городе эпизодически — примерно как редкое атмосферное явление, — попросила меня присматривать за жильём. Ничего героического от меня не требовалось: иногда пропылесосить, раз в полгода вспомнить про окна и убедиться, что квартира не превратилась в самостоятельную экосистему.

С другими наследниками — племянниками моей одноклассницы — я не пересекалась. То ли они там не жили, то ли появлялись настолько незаметно, что их присутствие фиксировалось исключительно на уровне квантовой физики.

И вот в один не самый прекрасный день, открыв дверь в комнату, я обнаружила там холодильник. Не на кухне, не у стены, не в углу — а посреди комнаты, как экспонат выставки современного искусства под названием «Быт и отчуждение». Рядом находилась второй собственник квартиры.

Я вежливо предложила вернуть холодильник на его историческую родину — кухню. В ответ мне покивали с тем выражением лица, с которым обычно соглашаются со всем, не собираясь ничего делать. Через две недели холодильник по-прежнему стоял на месте, разве что, казалось, обрел внутреннюю уверенность в своей правоте.

Тогда я пригласила товарища, который без философских размышлений перенёс холодильник туда, где ему, по всем законам жанра, и следовало находиться.

Именно с этого момента в моей жизни появилась милиция.

Документы у меня были в идеальном порядке: одноклассница выдала мне настолько универсальную доверенность, что при желании я могла бы, кажется, не только управлять её половиной квартиры, но и устроить ей отдельную дипломатическую миссию. Юристы, видевшие эту бумагу, обычно делали паузу и начинали уважительно молчать.

С представителями правопорядка мы общались ещё не раз. Почему-то ложные вызовы не оформлялись — возможно, из гуманизма, возможно, из веры в лучшее в людях, а возможно, потому что плачущая племянница производила впечатление существа, с которого как будто бы нечего взять.

Как выяснилось позже — взять было что.

В один вполне мирный день я занималась привычным делом — организовывала мытьё окон, — когда в квартиру стремительно вошла девушка с телефоном в руках (с высокой долей вероятности процесс фиксировался для потомков) и без предисловий заявила:

– Почему вы не предупредили, что состоите на учете в психо-неврологическом диспансере?

Следом за ней появилась её мама, уже на этом этапе слегка озадаченная происходящим.

Я человек устойчивый к неожиданным поворотам сюжета, к тому же питаю определённую слабость к абсурду, поэтому решила не нарушать внутреннюю логику ситуации и спокойно уточнила:

– А почему я должна вас о чем то предупреждать?

– Потому что вы предсатвляете опасность, у нас в квартире проживает несовершеннолетний, вы опасны для общества! (несовершеннолетний — это её брат, на тот момент ему было 17 лет)

На этом месте мама начала подозревать, что сюжет развивается не совсем в нужную сторону, и попыталась вмешаться. Однако девушка, вдохновлённая собственной аргументацией, продолжила:

– У женщины плохо с головой, она делала МРТ, я видела

– И что с того, что я что либо делала?

– А то, что плохо там все…

После этого мама решительно завершила дискуссию и увела автора заявления из комнаты, продемонстрировав, что жизненный опыт всё же имеет определённую практическую ценность.

К тому моменту, впрочем, было уже достаточно сказано для того, чтобы ситуация перестала быть просто странной и приобрела юридическое измерение (ст. 178 врачебная тайна и ст. 188 клевета.)

Проверка прокуратуры в клинике, где проводилось обследование, показала, что девушка там работает и, воспользовавшись чужим паролем, получила доступ к компьютерной системе, где по моей фамилии нашла медицинские данные и результаты обследований.

Дальше началась история, в которой формальности и сроки сыграли куда более важную роль, чем эмоции.

Компетентные доблестные органы, внимательно и вдумчиво изучив ситуацию (настолько вдумчиво, что на это ушёл почти квартал жизни), не обнаружили ни разглашения врачебной тайны, ни клеветы. Зато с уверенностью, достойной лучших времён, нашли административное правонарушение — по разглашению персональных данных (ст. 23 КоАП).

Правда, в КоАП РБ есть одна досадная деталь: если нарушение не дотягивает до уголовного подвига, срок давности у него — всего два месяца. С момента совершения.

Материалы же изучались обстоятельно, без спешки, с тем вниманием к деталям, которое обычно внушает уважение — в течение четырёх месяцев. Хотя сами материалы были аккуратно собраны оперативным отделом по материалам из клиники, практически перевязаны ленточкой и переданы в РОВД уже через пару недель — в состоянии «берите и пользуйтесь».Пользовались долго. С чувством. С расстановкой.

В результате суд, проявив редкую пунктуальность, установил: сроки прошли. Дело прекратить.

Система, как швейцарские часы, отработала идеально — просто время оказалось не тем.

Суд, руководствуясь законом, прекратил дело.

В итоге всё произошло строго в рамках правового поля: нормы соблюдены, сроки учтены, решения приняты. Просто история, начавшаяся с холодильника не на своём месте, закончилась тем, что время оказалось самым влиятельным участником процесса.

Фсё…