А поутру – они уходят

Глава 1

Худощавый, с правильными и резкими чертами лица, отдаленно похожий на актера, игравшего индейцев в голливудских вестернах пятидесятых, он сидел в кресле, уставившись отсутствующим взглядом в угол кабинета и бормотал, время от времени вскурлыкивая индюком:

– А-а-ах… Кха. Да нет, уже было… Проклятье!

Безжалостно вороша волосы – дурная привычка, через несколько лет обещавшая лысину, – он то кивал, то морщился, то закатывал глаза – обморочной птицей на солнцепеке.

Звонок прозвучал резко. На дисплее высветилось – «Бульдозер».

– Санечка, золотко, тут такое дело – выручай. Ко мне должен двоюродный… Или троюродный? Не помню. В общем, какой-то родственник приехать из деревни … Или хутора?.. Никогда там не была и его не знаю. Приюти, а? У меня полно народу, а ты один, дом большой. Мама говорит – он воспитанный.

– Нет, – отрезал Саня автоматически, – и тут же по извилинам, дробным горохом лихо скатились: тетя из Бразилии, за ней – цепочкой – много-много диких обезьян – мелькнули и пропали. В голове каша из чужих сценариев, а ему через неделю нужно выдать свой. Комедия положений. Он уже набросал несколько вариантов, но всё это было из разряда «то же самое, но по-другому». Казахстан моя страна – у меня одна струна. Шёл, упал, очнулся – гипс. Цигель-цигель, ай-лю-лю. Не любил он этот жанр – комедия положений.

Вот если бы характеров – другое дело. Здесь есть где развернуться. А может совместить? Обойти трюкачество клоунов на арене? Но, как?! Заказчик хочет именно этого – клоунов, и если бы Енгибарова, а то рыжих в парике: одни трюки – встал, упал, дубинкой огрел, убежал, догнал, с водяного пистолета брызнул, на кактус сел. Ни темы, ни игры характеров, ни…

– Комедия положений – мать его за ногу и с разворотом! – с отчаянной злостью крикнул Саня.

И сразу же с ужасом осознал – что и кому выдал вслух.

В трубке зловеще сопели, но пока молчали, давая ему шанс одуматься.

– Солнышко, – заискивающе сказал он, – конечно, конечно – передержу, а как же – помню – воспитанный, к лотку приучен и …

– Понятно, – перебили его и угрожающее сопение сменилось сочувственным вздохом. – Опять дедлайн? Опять тебе нужно всё повторять несколько раз? Заставлять проговаривать услышанное, дабы быть уверенной, что – тук-тук-тук – достучалась до твоих мозгов или что там сейчас у тебя в голове?

– У меня в голове шаблонная каша, – пожаловался он, – из комедий положений.

– Вот и отвлечешься немного. Полезно. Семён завтра в семь приезжает.

– Вечера? – с надеждой спросил он.

– Утра, – безжалостно отрезали в ответ.

***

Утро было паршивым. Да и каким оно может быть для совы?

Кофе-кофе-кофе – шаркая лунатиком, Саня подошел к аппарату, сыпанул, налил, включил.

И только-только в чашечку нажурчал – пахнущий, крепкий, – только поднес к губам, – звякнул домофон.

Вдавил кнопку. Буркнул в динамик:

– Входите, открыто.

И поскорее припал к чашке – глоток, глоток – верблюдом в оазисе.

– Доброго дня, хозяйка! – бравым голосом, как на плацу.

Вздрогнув – горячее плеснуло на запястье, – Саня оглянулся.

– Ух ты… Прикольно. Мужик – в халате, – брякнуло воспитанное.

– ?..

– Ну так… Первый раз живого мужика в халате вижу.

– ?..

– Обознался, ты уж не обижайся. Тебе идёт. Как фильме, где один парень девчонкой переодевался, а на него старик один богатый запал. Что? Не смотрел?! Классная же комедия. Тот ему говорит – «я мужчина», а жених – «у всех есть недостатки». Ха-ха-ха-ха … не могу… У всех есть недостатки – прикинь? Болтаются между ног… Хах-ха-ха… Салатным набором…

«Трындец, приехали, – крякнуло в голове. – Я мишка – вашему терему крышка».

Хам вульгариус обыкновенный – уже и на «ты» – с ходу, с лёту. А шумный какой. А какой раздражающе здоровый – рожей кирпичи можно крошить. Откормлен на хуторском – дитя степей. Рос, сука, на приволье – ввысь и вширь, мозги не тормозили – не сушили рефлексией. Вечными «быть иль не быть». Конечно – быть. Жрать, пить, девок по сеновалу катать, на комбайне трястись или на чем там сейчас бороздят…

Надолго мне это счастье? Не помню – Бульдозер говорила или нет – какой срок мотать?..

– При-иве-е-ет! – застенчиво проскрипел попугай Кешка из своего угла.

Решил заполнить паузу, проявить гостеприимство, пока хозяин завис на перегрузе.

– А, ну да, доброе утро, – отмер Саня, уже немного стыдясь внутреннего монолога сноба; совсем оторвался от жизни, одичал в интеллектуальных кругах.

Решил ответить только на приветствие, замяв лирику.

– Проходите. Кофе? Меня зовут Александр, а вас, если правильно помню из вчерашнего разговора с Лилией, – Семён?

– Ага, Сёма. Будем знакомы. Кофе – нет, не уважаю. А вот чайку бы выпил.

Сёма отвечал, а сам завороженно смотрел на попугая. Глаз не сводил.

Подошёл ближе, сунул палец в клетку.

-- Ах ты животина, ах ты крас-савец, ах ты мерзавец… Ну покусай, покусай, – фиг прокусишь. Клюв пожалей – чем потом орехи лузгать будешь? Ха-арош… Хорош, дай чубчик погладить. Чубчик-чубчик чубчик куч-чяр-рявый, да ты вейся, не вейся на ветр-ру-у, ах кар-рман, кар-рман ты мой дыр-рявый, да ты не ндра, не нр-равишься вору, – пропел здоровяк Сёма неожиданно высоким, женским сопрано с жеманным грассированием Вертинского.

И на мгновение Саню выбросило из реальности в артхаус абсурда. Если бы сейчас у Сёмы выросли рога, Саня бы не удивился.

Сёма-сохатый ломится сквозь заросли бульдозером, мотает здоровенной башкой, шлёпает губами, срывая молодые побеги. Между рогов – на костяной нашлепке как на троне – сидит Кешка, а сам Саня где-то сбоку в кустах – затих, не дышит – ждёт: скорее бы уже мимо прошёл, не заметил, не задел.

«Хренушки. Не увернусь», – тоскливо ванганул Саня.

***

Вечером того же дня Сёма и Саня сидели на террасе за накрытым столом.

Сёма покровительственно и ласково басил:

– Ты, Александр, не трусь. Подумаешь – комедия положений. Да у нас в деревне тех комедий – если над каждой ржать, до вечера не доживешь. Счас – включай свою машинку – я тебе матерьяла надиктую на шару. Комиссионные не попрошу – не бойсь. Круговорот добра: ты мне крышу, я тебе – деревенского, духовного.

Тут он засмеялся, откинулся на спинку стула и тот предупредительно-жалобно заскрипел.

– Ох, и смешно же мне с ваших городских, когда они к нам в деревню приезжают – все такие чистенькие, беленькие. У них в деревне крышу срывает, начинают видеть какую-то особую духовность, правду жизни, народных философов, – мы-то, деревенские, всегда ржем с этого. Но ничего, потолкаются немного у нас, башка в голову приходит, и уезжают осмысленные.

Саня сидел расслабленный, как человек, которому уже нечего терять и некуда бежать. Аллес-капут. На столе Сёмина чача. «Сам вино делал, сам гнал. Три перегонки. Ты попробуй – живая вода. И голова наутро как стеклышко - ни похмелья, ничего».

Копчёное слоёное сало, малосольные огурчики, стейки да грибы с мангала курятся, картошечка - запеченная в фольге, брынза слезится, огромные сладкие розовые помидоры. Зелень – тут тебе и базилик, и чеснок, и лук, и петрушка – хорошей такой копёнкой, прямо как бычкам на лугу, на блюдо Сёмой навалено.

Сегодня уже всё позади – можно перевести дух.

Позади ещё одна неловкость, когда Саня кивнул на старый, ржавый москвичонок с эмблемой мерседеса на капоте, припаркованный около его машины: – Хозяин – чудила. Жвачкой прилепил, что ли?

Услышав в ответ невозмутимое Сёмы – слоганом: «Цель, к которой стремишься, всегда должна быть перед глазами», – Саня понял, что это монстр гостя. И чёрт возьми, стал извиняться.

Сёма царственно отмахнулся в ответ. А Сане, подавившись фразой, пришлось замолчать на полуслове.

Зато потом Сёма не затыкался всю дорогу: то рассказывал о делах, ради которых приехал в город, то расспрашивал про Санину жизнь, перемежая всё дикторскими репликами о видах за окном. Саня слушал не вникая, отвечал кратко и односложно, и тоскливо думал: «Что ему в голову-то стукнуло – вывезти Сёму на причал, в свой домик – пусть окунётся, раз на море попал?».

Когда подъехали, там крик стоял – во все стороны. Сторож Петрович ругался: умники с аквапарка вывалили на площадку рядом с мусорными баками старые круги для спуска с горок – где-то дырявые, где-то с пятнами плесени – это же теперь машину заказывать, вывозить на свои кровные.

– Вот гады! – орал Петрович в сторону аквапарка, грозя кулаком и подпрыгивая на месте. – Вот суки! Вот пидорасы!

«Видно сегодня рыбалка была плохая», – подумал Саня, выходя и хлопая дверцей мицухи. «Рыбалил» Петрович на заброшенном участке старого промсклада, недалеко от причала. Копал металлом и сдавал. И когда с уловом везло, Петрович благодушно щурился, был добр и ласков. Трепал за уши волкодавов, что охраняли причал.

– Ах вы мои кабыздохи… Ну что? Что щеришься-то? Сейчас папка кашу сварит, с косточками. Любите погрызть косточки-то – зверюги.

На безрыбицу Петрович был хмур и зол.

«Точно – клёва не было», – окончательно решил Саня.

– Тише, папаша. Не рви нервы. Тебе же – глянь – богатство привалило.

Сёма подошел к куче и стал быстро, споро раскидывать громоздкие резиновые круги, сортируя на месте, – мышцы на руках так и заходили, перекатываясь, бугрясь, – радуясь работе.

– Одноместных десять, двухместных семнадцать, трехместных шесть, да ещё и матрасов с горкой. Теперь смотри – эти пятна керосинчиком на раз стереть, дырочки маленькие заклеить, всех и делов, как плюнуть: порезать самые убитые на заплатки, и ставь – хоть цветочками, хоть звёздочками для красоты. Толкни тем, кто на лодках отдыхающих катает на прицепе. Будет тебе навар. Купят за милую душу. Знаешь, сколько эти плавсредства новьём стоят? Тысячи.

Петрович, до этого завороженно наблюдавший, как Сёма разбирал кучу малу (глазеть на чужую работу можно бесконечно, как на огонь и текучую воду), крякнул, повернулся к Сане и ядовито спросил:

– Ну, и откуда ты этого бизнес гения притаранил?

– Нее… Папаша, если тебе не надо, – не вопрос, мы сейчас с Александром всё в его домик перетаскаем – я их за два дня отрихтую, на третий продам.

Саня вздрогнул. В его домик? Эту гадость? Мыть керосином? Клеить? Продавать?! Первый этаж – плиточка, бильярдный стол, гамаки… Будет вонять, да и что это такое – засмеют же: он, Саня, как барыга с помойки круги тащил, продавал как последний бомж. Или – как бомж тащил, продавал как барыга?..

Саня дёрнул головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё сюрную картинку.

– Во, видишь, Петрович? Александр-то сразу фишку просёк – согласен. Ну, я потащил первую партию. Веди, Сусанин.

И Саня молча пошёл, чувствуя затылком, спиной – всем тыльным фасадом – обалдевший взгляд Петровича.

Алиса провалилась в кроличью нору. Сзади – пыхтя и загребая копытами песок – пёр сохатый.

Но это, слава всем богам, уже позади.

Да и не так уж страшно всё оказалось.

Петрович мелким бесом запрыгал, метнулся – и всё остальное быстро к себе перетащил. Сёма, переспросив Саню – действительно ли он отказывается в пользу бедных от такого чуда, пожал плечами и перетёк к Петровичу в его бунгало. Там они – под пиво и разговоры – реанимировали, наводили шик и блеск на манну небесную.

Позже, Сёма всё-таки приволок два круга - чистеньких, блестящих яркой резиной, оттертых мокрым песком и уже накаченных. Плюхнул их в мелкую рябь около берега, толкнул Саню плечом

– Айда, в морской бой сыграем!

Тут его Саня и сделал. Всё же на море вырос, разряд по плаванью имел.

Сёма его догнать не мог. Сухопутный. Сохатый, одним словом.

Орал-ревел гоном, когда Саня его в нырке обходил и за задницу хватал, трусы стягивал. Грозился утопить, да где там – сначала поймай. А вот хрен тебе! Моя стихия.

Правда, выходить обратно на сушу было чуть стрёмно. А вдруг – в песке заваляет, помнёт, отыграется за водный беспредел.

Но нет. Сохатые – они добрые, оказывается. Так, погонял немного по пляжу, пару раз мокрым полотенцем приложил и простил.

Саня, осоловелый от еды, чачи и впечатлений, растроганно смотрел на Сёму.

А тот всё травил и травил байку за байкой. Обстоятельно и серьезно, и лишь в глазах смешинки – золотистой рябью – играли в пятнашки с зеленоватыми крапинками вокруг зрачков.

Он изредка, улыбаясь, посматривал на Саню, но обращался к Кешке, а тот бегал возбужденно по жёрдочке, кланялся, мотал головой, хлопал крыльями, одобрительно и в тему картаво кричал:

– Кар-раул! Дур-рак! Куда пр-рёшь.

И время от времени ловко кидал орешки в Сёмин бокал с пивом.

«Предатель, – вяло взревновал Саня, – мне так только какашки в кофе пулял». И отключился.

***

Когда Саня проснулся, не было ни Сёмы, ни его москвичонка.

Не было и следа их застолья, и диктофон – когда Саня его включил, в отчаянной глупой надежде на чудо, – молчал.

Всё правильно. Так и должно быть.

Здесь и сейчас – по эту сторону.

Сёмы давно нет. Друга, с которым они и воду, и медные трубы… А вот огонь … Саня прошёл, а Сёма так там и остался – за тонкой красной линией.

Он приходит теперь только во сне, когда Сане становится совсем уж невмоготу, травит байки, лечит от снобизма и нервной рефлексии, жарит – парит – кормит, а затем всегда исчезает вместе с Морфеем, иногда прибавив на прощанье:

– Ты мне смотри, нос свой орлиный не вешай, пригласил бы к себе, но рановато – твоего имени ещё даже в предварительных нет. Я подсмотрел, когда Старику помогал в его канцелярии. Ох и умный мужик… Вы бы сдружились. Ну да ещё встретитесь. Торопиться некуда. Я ему о тебе столько натрепал – считай, уже заочно познакомил.

Кеша возится в клетке с Сёминым подарком. Держа за ручку когтистой лапкой кукольное зеркальце, он – так и этак склоняя голову набок – одобрительно и самодовольно скрипит:

– Кр-рас-савец. Чубчик кучяр-рявый.