5 Подьезд

5 Подьезд

В нашем доме четыре подъезда. Так написано на табличке у входа, так сказано в техпаспорте, так считает бухгалтерия ЖЭКа, когда выставляет счета за отопление. Четыре. Первый, второй, третий, четвёртый. Всё сходится.

Пятый появляется не всегда. Только ночью. Только когда идёшь мимо третьего и четвёртого, и в голове у тебя что-то не то — устал, выпил, поссорился с женой, потерял работу, просто стоишь и смотришь в стену. Тогда между третьим и четвёртым возникает дверь. Обычная, железная, крашеная в тот же зелёный цвет, что и остальные. И она открыта.

Я знаю, потому что однажды в неё вошёл.

Меня зовут Сергей Дмитриевич Прохоров, мне тридцать четыре года, я работаю наладчиком на заводе «Прогресс» и живу в квартире 42, третий подъезд, четвёртый этаж. Жена ушла в прошлом марте. Дочь осталась с ней, я вижу её по субботам. Работа идёт, но завод стоит на четверть, зарплату задерживают на две недели, начальство говорит про оптимизацию, а оптимизация в нашем цехе означает, что из пяти станков работают три, а наладчик нужен один — я.

В общем, к тридцати четырём годам я подошёл к тому возрасту, когда начинаешь думать: а если бы я тогда, в девяносто восьмом, не поехал в этот институт, а остался в училище? А если бы женился на Светке, а не на Ольге? А если бы пошёл в армию, как отец хотел? Вопросы глупые, ответов нет, но они лезут в голову, особенно ночью, особенно когда идёшь домой и не хочется никуда приходить.

В ту ночь я шёл с завода. Было около часу, автобусы уже не ходили, я шёл пешком через пустырь, потом через двор, и во дворе увидел пятую дверь.

Она стояла между третьим и четвёртым. Я знал, что её там нет. Я в этом доме живу двенадцать лет. Я знаю каждую трещину в асфальте. Но она стояла. И была открыта.

Я остановился.

Нет, сначала я подумал, что это сон. Или что я перебрал. Но я не пил. Я просто устал. И тут я вспомнил, что Витька из соседнего подъезда рассказывал что-то про пятую дверь. Что она есть. Что в неё можно войти. Что там всё как у нас, но другое. Я тогда посмеялся и сказал: «Вить, ты бы сантехника вызвал, у тебя в подвале трубы гудят, вот и мерещится». Витька обиделся и больше не рассказывал.

Я постоял минут пять. Потом вошёл.

Внутри было светло. Не как ночью, а как днём. Я посмотрел на часы — половина второго. А в подъезде горел свет, как будто вечер. И пахло не мокрым бетоном и кошками, а чем-то другим. Пирогами. Или, может, стиркой.

Лестница была та же. Перила те же. Но стены были другие. У нас на стенах объявления, «Продаю гараж», «Куплю холодильник», «Сдаётся комната». А здесь — чисто. И на втором этаже, где у нас всегда разбито окно, стояло стекло. Целое.

Я поднялся на свой этаж. Квартира 42. Дверь была не моя. Моя — железная, серая, с царапиной от гвоздя. А эта — деревянная, коричневая, с номером на медной табличке. Я постучал.

Открыла женщина. Ольга. Моя жена. Но не моя.

Она была чуть старше, чем я её помнил. Или, может, чуть младше. Волосы собраны в пучок, а не распущены, как раньше. На ней был фартук. И она улыбалась. Моя Ольга так не улыбалась последние года три.

— Ты чего? — сказала она. — Забыл ключи?

Я стоял и молчал.

— Серёж? — она пригляделась. — Ты какой-то не такой.

— Я не…

Я не знал, что сказать. В коридоре за её спиной горел свет, и пахло ужином. Из комнаты доносился телевизор. И голос — детский. Дочкин.

— Пап, ты пришёл?

Я заглянул в комнату. За столом сидела девочка. Лет девяти. С косичками. Моя дочь. Но не моя.

Моя дочь родилась в две тысячи шестом. Сейчас ей было бы четыре. А эта была старше. И она сидела за столом и ела котлету, и рядом с ней лежал учебник, и она смотрела на меня, как на отца, который опоздал с работы и сейчас будет ругаться, что она не сделала уроки.

— Пятёрка по математике, — сказала она. — Ты обещал мороженое.

Я сел на пол в коридоре.

Ольга — та, другая Ольга — поила меня чаем. Настоящим, с заваркой, а не с пакетиком. На кухне было чисто. На холодильнике висели магнитики, которых у нас не было. В раковине не было посуды. За окном — я посмотрел — был тот же двор, но не было помойки. Той самой, куда я выношу мусор и где всегда стоят бомжи с тележками. Просто двор. И клумба.

— Ты откуда? — спросила она.

— Я не знаю.

— Ты из того, другого?

— Из какого?

— Из неправильного.

Она говорила спокойно. Как будто это было нормально. Как будто к ней каждый день приходят люди из неправильного подъезда.

— Ты знаешь про пятую дверь? — спросил я.

— Конечно. У нас тут все знают. Она иногда появляется. Ты не первый.

— И что это?

— Не знаю. Учёные, наверное, знают. Но у нас тут учёных нет. У нас завод и город. Мы просто живём.

Она помолчала.

— Ты кто?

— Я Сергей. Прохоров. Наладчик.

— А я Ольга. Его жена.

— Ты не моя жена.

— Нет. Я его.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Ты, наверное, другой. Не такой, как он.

— Не такой.

— Чем ты от него отличаешься?

Я задумался. Это был хороший вопрос. Я не знал на него ответа.

Она рассказала мне про свою жизнь. Не всю, конечно. Но достаточно.

Она вышла замуж за Сергея Прохорова в две тысячи первом. Того самого Сергея Прохорова, который в моём мире женился на Ольге Смирновой, а в её мире — на Ольге Кузнецовой. Они жили в этой квартире, в этом подъезде, в этом доме. У них была дочь, Даша. Она родилась в две тысячи втором. Сейчас ей девять. Она учится в третьем классе, играет на пианино, у неё пятерка по математике. Сергей работает на заводе. Не наладчиком — инженером. Завод не стоит на четверть, а работает полностью. Зарплату не задерживают.

— А что у тебя? — спросила она.

— У меня… — я помолчал. — У меня завод стоит. Жена ушла. Дочь младше. Я один.

— Почему ушла?

— Не знаю. Говорит, что я её не слышу.

— А ты слышишь?

— Не знаю. Я работаю много. Устаю. Прихожу и молчу.

Ольга кивнула.

— Он тоже так делал. Потом перестал.

— Как перестал?

— Не знаю. Однажды пришёл с работы и сказал: «Я устал быть один. Давай я буду с тобой разговаривать». И стал разговаривать. Сначала глупости всякие. Как день прошёл. Что на заводе. Какие новости. Потом перестал быть усталым. Потом стал нормальным.

Она посмотрела на меня.

— А ты, значит, не перестал.

— Не перестал.

— Ну, — сказала она. — Тебе надо перестать. Это не так сложно. Просто начни говорить.

Я вышел из квартиры в половине пятого. На улице светало. Пятой двери уже не было. Я стоял между третьим и четвёртым подъездами, как дурак, и смотрел на стену. Стена была обычная. Бетонная. С трещиной.

Я пошёл домой, в свою квартиру. Открыл дверь. В коридоре пахло пылью и окурками. На кухне стояла гора посуды. На холодильнике — пусто, ни одного магнитика. Телевизор не работал. Дочка была у бывшей жены. Ольга — бывшая — спала в своей новой квартире с новым мужчиной, и я не знал, с кем, и не хотел знать.

Я сел на кухне и просидел до утра. Думал.

Через неделю я встретил Витьку у подъезда. Он курил и смотрел на дорогу.

— Вить, — сказал я. — Про пятую дверь.

— А, — сказал он. — Ну что?

— Ты в неё заходил?

— Заходил.

— И что?

— А что? — он пожал плечами. — Всё нормально. Там всё как у нас. Только лучше.

— Ты там видел себя?

— Видел.

— И что?

— А что? Мы поговорили.

— О чём?

— О разном. Он мне сказал, что я дурак. Что я в жизни неправильно всё сделал. Что мне надо было учиться дальше. Что мне надо было на Люське жениться, а не на Тамарке. Что Люська — это та, которую я бросил в девяносто шестом. — Витька затянулся. — И знаешь, что самое смешное? Он прав. Он во всём прав. Я это сам знаю. Только мне от этого легче не становится.

— А что ты сделал?

— Ничего. Я вышел и пошёл домой. И больше не заходил.

— Почему?

Витька посмотрел на меня и выбросил сигарету.

— Потому что это не мой подъезд, — сказал он. — Это его. И квартира его. И жена его. И жизнь его. А я — просто сосед. Зашёл, посмотрел, вышел. А если я там останусь, то кем буду? Тем, кто украл чужую жизнь?

Он ушёл. Я стоял и думал, что Витька, в общем-то, умный. Хотя и сантехника до сих пор не вызвал.

Я не заходил в пятую дверь. Но я начал смотреть. Каждую ночь, когда шёл с работы, я проходил мимо третьего и четвёртого и смотрел, есть ли дверь. Она была. Не всегда, но часто. И я не входил. Я просто стоял и смотрел.

Потом я стал замечать другие вещи.

В нашем доме, в третьем подъезде, на четвёртом этаже, в квартире 41 жила старуха. Она умерла в прошлом году. А в квартире 43 жил мужик, который развёлся и уехал в Тюмень. А в квартире 44 жила семья с тремя детьми, а теперь там жил один человек, потому что семья переехала в новостройку. И в нашем подъезде, если посчитать, из двадцати квартир жилых было двенадцать. Восемь стояли пустые.

А в пятом подъезде, в той жизни, все квартиры были жилые. И люди там были другие. Не лучше и не хуже. Просто другие. Они разговаривали друг с другом. Они здоровались по утрам. Они помогали таскать сумки. Они выходили во двор и сидели на лавочках, а не смотрели в телевизор. У них работал завод. У них не было помойки. У них была клумба.

Я думал: это параллельный мир. Такое, наверное, бывает. Учёные объяснят. Физика там, кванты, шрёдингеровы кошки. Но это было не про физику. Это было про меня.

В марте я поехал к дочери. В субботу, как обычно. Она ждала меня у подъезда, в новом районе, где всё было чисто и пусто. Она уже подросла. Ей было почти пять. Она сказала:

— Пап, а почему ты не живёшь с нами?

Я не знал, что ответить.

— Потому что мы с мамой поссорились.

— А ты не можешь перестать ссориться?

— Могу. Наверное.

— Тогда перестань.

Мы пошли в парк. Она каталась на качелях, а я стоял рядом и думал. Думал про пятую дверь. Про то, что там, в другой жизни, у меня была бы дочь девяти лет, которая решает задачи по математике и просит мороженое. И жена, которая улыбается. И работа, которая не стоит.

А здесь у меня была дочь пяти лет, которую я видел раз в неделю. И жена, которая ушла. И работа, которая стояла.

Я думал: а что, если я войду в пятую дверь и останусь там? Что будет? Я займу место того Сергея? А он займёт моё? Или я просто исчезну? Или он исчезнет? Или мы оба будем там, как два соседа, и будем смотреть друг на друга и не знать, кто из нас настоящий?

Я думал: а что, если это не параллельный мир? Что, если это просто место, куда уходят люди, которые не могут больше жить в своём? Где они находят себе другую жизнь, похожую на ту, которую хотели бы. И живут там. А в своём подъезде остаются только пустые квартиры. И наш подъезд — он пустой не потому, что люди уехали. Он пустой потому, что люди ушли в пятый. И никто не вернулся.

В апреле я пошёл в ЖЭК. Спросил у бухгалтерши:

— А сколько в нашем доме подъездов?

Она посмотрела на меня, как на идиота.

— Четыре.

— А пятого нет?

— Нет. И быть не может. Дом по проекту четырёхподъездный.

— А если я его видел?

Она отложила бумаги.

— Сергей Дмитриевич, вы бы к врачу сходили. У нас тут не психиатрия. У нас тут ЖЭК.

Я вышел. И подумал: а что, если она права? Что, если все, кто видел пятую дверь, — просто устали? Просто сошли с ума? Просто придумали себе другую жизнь, потому что эта не устраивает?

А потом я вспомнил Витьку. Витька не был сумасшедшим. Он был дураком, но не сумасшедшим. И он видел пятую дверь. И Ольга из пятой двери видела меня. Значит, это не галлюцинация. Это что-то другое.

В мае я встретил его. Того Сергея. Того, из пятой двери. Я шёл домой, было поздно, и дверь стояла открытая. Я заглянул. На лестнице было светло. И на первой ступеньке сидел человек. Мой ровесник. В моей куртке. С моим лицом.

Он поднял голову.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказал я.

— Ты Сергей?

— Да.

— И я Сергей.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ты из этой? — спросил он, кивнув на лестницу за моей спиной.

— Из этой.

— А я из той.

Мы молчали. Это было странно. Я думал, что если встречу себя, то будет что-то важное. Что я скажу что-нибудь. Что он скажет. А тут было просто тихо.

— Как у тебя дела? — спросил он.

— Нормально. Завод стоит. Жена ушла.

— А у меня не стоит. И жена не ушла.

— Я знаю.

— Ты заходил к нам?

— Заходил.

— И что?

— Ничего. Хорошо у вас.

Он кивнул.

— Я знаю. Я видел, как ты выходил.

— И что?

— Ничего. Я подумал: если ты захочешь, можешь остаться. Мы бы поменялись. Ты бы жил там. Я бы жил здесь. Мне иногда хочется пожить здесь. У вас тут проще. У вас тут завод стоит, и никто ничего не ждёт. Можно просто сидеть и никого не любить. Это легче.

— А ты не хочешь?

— Хочу, — сказал он. — Но я не могу. У меня Дашка. Она ждёт меня с работы. Она расстроится, если я не приду. А тебя никто не ждёт?

Я задумался.

— Дочка ждёт. По субботам.

— По субботам — это не каждую ночь.

— Не каждую.

— Ну вот.

Он встал.

— Ты не думай, что я тебя осуждаю. Я не осуждаю. Я просто знаю, что у тебя есть шанс. У меня нет. Я уже там. Я уже выбрал. А ты ещё можешь выбрать.

— Что выбрать?

— Разговаривать, — сказал он. — С женой. С дочкой. С собой. Просто разговаривать. Не молчать. Я знаю, это трудно. Я сам год не мог. А потом начал. И всё стало нормально.

Он пошёл вверх по лестнице. На третьем этаже остановился.

— Серёг.

— Что?

— Ты дверь закрой, когда выйдешь. А то сквозняк.

Я закрыл дверь. И вышел. И больше не заходил.

Я начал разговаривать. Сначала с собой. Потом с Витькой. Потом позвонил Ольге — бывшей — и спросил, как дела. Она удивилась, но ответила. Мы поговорили минут двадцать. Ни о чём. Про погоду, про дочку, про ремонт в подъезде. Это было странно, но не неприятно.

Потом я позвонил на завод и сказал, что готов вести ещё два станка. Мне сказали: «Ты чего, Прохоров? У нас же оптимизация». Я сказал: «Вот и пусть оптимизация работает». Мне сказали: «Ладно, приходи, поговорим». Я пришёл. Поговорили.

Потом я начал выносить мусор и здороваться с соседями. Они сначала удивлялись. Потом привыкли. Потом один, дядя Коля из двадцать седьмой, сказал: «Серёга, а чего ты раньше такой бука был?» Я сказал: «Не знаю. Молчал». Он сказал: «А теперь чего?» Я сказал: «А теперь надоело».

Пятую дверь я вижу иногда. Она стоит между третьим и четвёртым. И она открыта. И я знаю, что там, внутри, живёт другой я, с другой женой, с другой дочерью, с другой работой. И что он иногда смотрит на мою дверь и думает: а что, если?

Но я не захожу. Я просто стою и смотрю.

А потом иду к себе. В третий подъезд. На четвёртый этаж. В квартиру 42. Где пахнет пылью и окурками. Где на холодильнике пусто. Где на кухне гора посуды.

Я мою посуду. Выношу мусор. Звоню дочери. Говорю с ней про её дела. Слушаю, как она рассказывает про садик, про новых друзей, про то, что она нарисовала слона. И это не другая жизнь. Это моя жизнь. Она не лучше и не хуже. Она просто моя.

А пятую дверь я закрываю. Каждый раз, когда вижу. Потому что сквозняк.