40 дней в аду

КНИГА ПЕРВАЯ: ПАДЕНИЕ

Пролог. Гул мотора над зеленым адом.

1 мая 2023 года. 13:42. Провинция Какета, Колумбия.

Старая «Сессна-206», выкрашенная в выцветший белый цвет, с облупившейся синей полосой вдоль борта, шла на высоте девятьсот метров над уровнем моря. Для этого кукурузника, рожденного в семидесятых годах прошлого века в США, а потом проданного в Латинскую Америку и сменившего десяток владельцев, каждый полет над сельвой был вызовом судьбе. Его двигатель работал с натугой, с хрипотцой, словно старый эмфизематозный крестьянин, который тащит на горбу непосильный груз, потому что больше некому.

За штурвалом сидел пилот Эрнандо Мурсия. Он летал над этими местами двадцать три года. Он знал все капризы погоды, все воздушные ямы, все коварные восходящие потоки над реками. Но сегодня что-то было не так. Приборы вели себя странно: стрелка давления масла мелко дрожала и дергалась, словно пульс умирающего. Эрнандо похлопал по панели ладонью — старый трюк, который иногда помогал — но стрелка даже не дернулась. Она продолжала свой агонизирующий танец.

В салоне, где сиденья были ободраны, а на обшивке потолка темнели пятна плесени от вечной тропической влажности, разместились семеро. Официально — пять пассажиров. Но кто в сельве считает по билетам?

Эрнан Мутурри, лидер общины коренных народов, летел впереди. Он был крупным мужчиной с лицом, изрезанным морщинами, как кора дерева каучу. Он ехал по делам, связанным с защитой земель от нелегальных золотодобытчиков. Рядом с ним сидела Магдалена Мукутуй. Женщина двадцати девяти лет, выглядевшая на все сорок. Жизнь в резервации, постоянные переезды, роды, недоедание и страх за детей оставили на ее лице неизгладимый след. Но глаза — большие, черные, как амазонская вода в безлунную ночь — горели неугасимым огнем. Она везла своих птенцов к отцу, Мануэлю Миллеру Роканесио, в город Сан-Хосе-дель-Гуавьяре. Надеялась начать новую жизнь. Уйти от бедности, от болезней, от вечного прозябания.

Лесли, тринадцать лет. Она сидела у иллюминатора, прижимая к себе годовалую Кристин. Малышка спала, периодически всхлипывая во сне — у нее резались зубы, и даже тряска самолета не могла заглушить эту боль. Лесли смотрела вниз, на бескрайний зеленый океан. Там, внизу, текла река Апапорис, похожая на гигантскую змею. Лесли знала эту реку. Она родилась на ее берегу. Знала, что в ней водятся пираньи, способные обглодать корову за пять минут, и электрические угри, ударом тока способные оглушить взрослого мужчину. Знала, что в прибрежных зарослях живут ягуары, а на илистых отмелях греются кайманы. И все равно этот лес казался ей менее страшным, чем бетонные коробки города, куда они летели. Там, в городе, ее били в школе за то, что она «индейка». Там плевали вслед матери. Там отец работал на стройке за гроши.

Солейни, девять лет, сидела рядом. Она не смотрела в окно. Она рисовала пальцем на запотевшем пластике сиденья. Она рисовала ягуара. У ягуара была большая голова и почему-то грустные глаза. Солейни любила ягуаров. Бабушка Фатима рассказывала, что ягуар — это не просто зверь. Это прародитель, хранитель леса. Если встретишь ягуара и посмотришь ему в глаза, он узнает тебя. Если ты чист сердцем — пропустит. Если нет — съест.

Тьен Нориэль, которому было всего четыре. Он сидел на руках у матери и теребил в пальцах маленькую деревянную фигурку, которую вырезал для него дед перед отлетом. Фигурка изображала лягушку. Дед говорил: «Лягушка знает, когда пойдет дождь. Носи ее с собой, и ты всегда будешь знать, когда укрыться». Тьен сжал лягушку в кулачке, потом положил ее в руку матери и посмотрел в щель между сиденьями на пилота. Ему казалось, что дядя в кабине очень устал. Что ему трудно держать голову прямо.

Пилоту действительно было трудно. Но не держать голову. Держать машину. Двигатель закашлял. Раз. Другой. Эрнандо бросил взгляд на топливомер. Стрелка плясала возле нуля. «Этого не может быть, — подумал он. — Я залил полные баки. Этого просто не может быть». Но самолет уже начал терять высоту. Не пикировать, нет. Просто проваливаться, словно невидимая рука тянула его вниз, в зеленую бездну.

В салоне никто не заметил первой потери высоты. Дети дремали. Магдалена смотрела перед собой остановившимся взглядом, думая о том, что скажет мужу, как объяснит, что не смогла удержаться в Араракуаре, что сбежала, не выдержав сплетен и косых взглядов. Только Эрман, сидевший впереди, почувствовал неладное. Он обернулся и посмотрел на пилота. Взгляды встретились. В глазах Эрнандо плескался ужас.

— Что там? — крикнул Эрман, перекрывая шум мотора. Но мотор уже не шумел. Мотор замолкал. Наступила тишина. Страшная, вакуумная тишина, в которой стало слышно, как скрипит обшивка и посвистывает ветер в щелях.

Кристин проснулась и заплакала. Ее плач был единственным звуком в этом падающем гробу. Лесли прижала сестру к груди, закрыла глаза и начала молиться. Она молилась не по-католически, не «Отче наш», которому их учили в миссии. Она молилась на языке уитото. Звала мать джунглей. Звала Ягуара. Звала всех духов, которых знала по рассказам бабушки.

— Держитесь! — заорал Эрнандо, хотя держаться уже не имело смысла. — Держитесь!

Самолет с рёвом и визгом врезался в верхушки деревьев.

Это не было похоже на удар о землю. Это было похоже на то, как гигантская рука сминает бумажный кораблик и тащит его сквозь колючие кусты. Визг металла, треск ломающихся веток, крики, грохот — все смешалось в один сплошной кошмар. Крылья отрывались, как крылья у мухи. Фюзеляж кувыркался, пробивая зеленые этажи сельвы, ломая стволы молодых деревьев, сдирая кору со старых. Чемоданы, сумки, вещи — все летало внутри салона, как снаряды.

Лесли показалось, что это длится вечность. На самом деле прошло несколько секунд. Самолет, потеряв все, что мог потерять, рухнул на землю, подмяв под себя кустарник и врезавшись носом в огромное дерево сейба, которое росло здесь уже триста лет. Дерево приняло удар на себя. Оно спасло их. Или … продлило агонию.

Тишина, наступившая после крушения, была абсолютной. Даже птицы замолчали. Даже насекомые притихли. Лес затаил дыхание, наблюдая за железной птицей, которая вторглась в его владения и теперь истекала топливом и кровью.

Глава 1. Пробуждение среди крови.

Сознание возвращалось к Лесли кусками, обрывками, как рваная пленка в старом кинопроекторе. Сначала была темнота. Густая, вязкая, как патока. Потом в темноте возник звук. Тонкий, прерывистый, жалобный. Кристин. Этот звук выдернул Лесли из небытия. Она открыла глаза и сразу пожалела об этом. В глазах защипало от паров авиационного топлива. Запах был такой, что нестерпимо подташнивало. Керосин смешался с запахом крови, горелой проводки и чего-то сладковатого, тошнотворного — запахом разлагающейся органики, которую самолет распахал при падении.

Лесли попыталась пошевелиться и закричала. Боль ударила по ноге, как удар током. Ей показалось, что кто-то воткнул в голень раскаленный нож и проворачивает его. Она опустила глаза вниз и увидела, что ее нога зажата спинкой от кресла, которую вырвало с корнем при ударе. Кровь. Много крови. Кровь пропитала ее джинсы, собралась лужицей в углублении от спинки.

Паника накрыла ее с головой. Она забилась, задергалась, пытаясь вытащить ногу, и от этого боль становилась только сильнее. Кристин плакала где-то рядом, но Лесли не могла ее увидеть — обломки и перекошенные сиденья загораживали обзор.

— Мама! — заорала Лесли. — Мама!

Ответа не было.

И тогда она услышала другой голос. Тоненький, испуганный, но живой.

— Лесли! Лесли, я здесь!

Солейни. Солейни жива!

— Солейни! — закричала Лесли, сдерживая слезы. — Ты видишь Кристин? Найди Кристин! Найди малышку!

С той стороны послышалась возня, шорох, потом снова плач Кристин, но уже ближе.

— Она здесь! — крикнула Солейни. — Она здесь, она живая! Она упала, но я ее подняла. У нее кровь, но немного, она живая!

Лесли выдохнула. Живы. Девочки живы. Теперь Тьен. Где Тьен?

— Солейни, ищи Тьена! Ищи брата! — приказала Лесли голосом, который сама у себя не знала. Откуда взялась эта сталь? Эта командирская жесткость?

Она услышала, как Солейни зовет Тьена, как шуршат ее шаги по обломкам. Плач Кристин удалялся и приближался — видимо, Солейни носила малышку на руках, обыскивая руины самолета.

— Лесли! — крик Солейни прозвучал радостно. — Он тут! Он под крылом! Он сидит и не шевелится, но он дышит! Тьен, ты меня слышишь?

Тишина. Потом тоненькое, едва различимое:

— Да... я тут. Где мама?

Мама …

Лесли снова попыталась вытащить ногу. Боль была адской, но она закусила губу до крови и дернула изо всех сил. Что-то хрустнуло, но не в ноге, а в сиденье. Деревянная ручка подломилась, и нога освободилась. Лесли отползла в сторону, оставляя за собой кровавый след, и огляделась.

Самолет был неузнаваем. Это был не самолет, а груда металлолома, накрытая сорванными листьями и ветками. Везде, куда ни глянь, торчали острые края алюминия, валялись осколки стекла, разбросанные вещи. В проходе, заваленном багажом, она увидела фигуру.

Эрнандо. Пилот. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, которое чудом осталось стоять на месте. Голова его была запрокинута, лицо залито кровью. Он не шевелился. Рядом с ним, в проходе, лежал Эрман. Он был жив. Лесли видела, как вздымается его грудь. Но он не открывал глаза и часто, прерывисто дышал.

И тогда она увидела маму.

Магдалена лежала на боку, подмяв под себя руку. Она была метрах в трех от Лесли, но добраться до нее мешала груда искореженных кресел. Мама не шевелилась. Но когда Лесли позвала ее, мама открыла глаза.

Это был самый страшный момент в жизни Лесли. Глаза матери были полны такой боли, такой безысходности, такого отчаяния, что у Лесли остановилось сердце. Она поняла все без слов. Мама умирает.

— Мама! — закричала Лесли, забыв о боли в ноге, забыв обо всем на свете. Она поползла к ней, царапая руки об острые края, продираясь сквозь завалы. — Мама, держись! Я сейчас! Я помогу!

Она добралась до матери, упала рядом, схватила ее за руку. Рука была холодной и липкой от крови.

— Лесли... — голос Магдалены был тихим, как дуновение ветерка. — Лесли, детка...

— Мама, не говори ничего, мы выберемся, нас найдут, самолет же упал, за нами придут, — тараторила Лесли, понимая, что говорит ерунду.

— Лесли, послушай меня, — Магдалена сжала ее руку с неожиданной силой. — Слушай меня внимательно. Ты должна слушаться меня сейчас. Последний раз…

По щекам Лесли потекли слезы. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Я ухожу, — сказала Магдалена. — Не плачь. Не плачь, моя девочка. Ты теперь главная. Ты поняла? Ты за всех отвечаешь. За Солейни. За Тьена. За Кристин.

— Мама, нет, мама, не уходи! — взмолилась Лесли.

— Тише, тише, — мать погладила ее по щеке окровавленной рукой. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Помнишь, как ты спасла Тьена, когда он упал в реку? Помнишь? Ты нырнула и вытащила его. Ты сможешь. Ты должна. Вы должны идти. Не ждите здесь. Тут нельзя оставаться. Тут плохо.

— Куда идти, мама? Куда? — Лесли рыдала, прижимаясь к матери.

— Вдоль воды... — шептала Магдалена. — Ищите ручей. Идите вниз по течению. Вода выведет к людям. Всегда выводит. Но людей бойтесь... Слушай меня... Бойтесь людей в лесу. Там прячутся плохие люди, которые делают зло. Не выходите к ним, пока не увидите военных. Военные — это хорошо. А другие — плохо. Не верьте никому, кто не в форме.

— Я запомнила, мама, — кивала Лесли, размазывая слезы по лицу. — Я запомнила. Я все сделаю.

— Кристин... — голос матери слабел с каждым словом. — Кристин маленькая. Корми ее. Разжевывай ей еду. Воду кипятить негде, но ты ищи чистую, из ручьев, из-под камней. Пейте только текучую воду. В стоячей — смерть.

— Мама, не уходи! — закричала Лесли, видя, что глаза матери закатываются.

— Слушай лес... — прошептала Магдалена одними губами. — Он тебя не тронет... ты своя... вы свои... помни... помни бабушкины сказки... ягуар... не бойся ягуара... он хранитель... он узнает...

— Мама! МАМА!

Глаза Магдалены остановились. Они смотрели куда-то сквозь Лесли, сквозь обломки самолета, сквозь полог джунглей — туда, где небо встречается с землей. Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ. И затихла.

Лесли сидела рядом с телом матери, держа ее за руку, и не могла пошевелиться. Мир рухнул. Окончательно и бесповоротно. Не было больше ни дома, ни школы, ни обидчиков, ни радостей. Не было мамы… Был только этот проклятый самолет, этот проклятый лес и четверо маленьких детей, из которых самая старшая — она, тринадцатилетняя девочка … со сломанной ногой.

***

— Лесли?

Голос Солейни вырвал ее из оцепенения. Лесли обернулась. Солейни стояла в двух метрах, прижимая к себе Кристин. Малышка не плакала, а тихонько скулила, уткнувшись носом в плечо сестры. Рядом с Солейни, держась за ее юбку, стоял Тьен. Лицо у него было белое, как мел, на лбу красовалась большая ссадина, но в остальном он казался целым.

— Мама умерла? — спросил Тьен. Голос у него был ровный, без истерики. Дети джунглей знают, что такое смерть. Они видят ее каждый день. Умирают старики, умирают младенцы, умирают звери. Смерть — это часть жизни.

Лесли кивнула. Она не могла говорить. Ком в горле душил ее.

Солейни всхлипнула, но сдержалась. Она подошла к Лесли, села рядом и положила голову ей на плечо. Так они сидели втроем (Кристин была на руках) и смотрели на маму. Тьен подошел и погладил маму по руке.

— Она холодная, — сказал он. — Совсем как рыба.

— Не говори так! — вдруг зло выкрикнула Лесли. — Не смей так говорить! Она не рыба! Она наша мама!

Тьен испугался и отшатнулся. Губы у него задрожали. Лесли тут же пожалела о своей вспышке. Она протянула руку и притянула брата к себе.

— Прости, малыш, прости, — зашептала она. — Я не хотела. Ты прав. Она холодная. Она ушла.

Солнце клонилось к закату. Сквозь дыры в пологе джунглей, пробитые падающим самолетом, пробивались оранжевые лучи. Где-то вдалеке закричала обезьяна-ревун. Ей ответила другая. Начинался вечерний концерт сельвы. И Лесли вдруг с ужасом осознала, что они останутся здесь на ночь. Одни. В лесу. С мертвыми.

— Нам нужно... — начала она и запнулась. Что им нужно? Что вообще нужно делать, когда ты один в лесу, с четырьмя детьми, без еды, без воды, без оружия?

Вспомнились слова матери. «Идите вдоль воды. Не ждите здесь. Тут нельзя оставаться».

— Нам нужно уходить, — твердо сказала Лесли. — Мама сказала, нельзя тут оставаться. Тут плохо.

— А как же мама? — спросила Солейни. — Мы оставим ее здесь?

Лесли посмотрела на тело матери. Оставить маму здесь, в этой груде железа, на съедение зверям и насекомым — это было выше ее сил. Но что они могли сделать? Выкопать могилу? Голыми руками? В этом лесу, где корни деревьев переплетены в сплошную сеть? Это было невозможно.

— Мы... мы вернемся за ней, — соврала Лесли. — Когда нас найдут, мы вернемся и похороним ее по-человечески. А пока... пока мы должны идти. Мама велела.

Тьен подошел к телу и аккуратно разжал холодные пальцы матери. В них была зажата та самая деревянная фигурка лягушки, которую дал ему дед. Видимо, Магдалена держала ее в руке, когда самолет падал. Тьен забрал фигурку и сунул в карман.

— Лягушка теперь будет беречь нас, — сказал он серьезно. — Дед говорил, она знает про дождь. Мы не промокнем.

Лесли с трудом поднялась на ноги. Нога отозвалась острой болью, но она закусила губу и заставила себя идти. Нужно было осмотреть самолет, найти хоть что-то полезное. Она велела Солейни и Тьену сидеть на месте и караулить Кристин, а сама, хромая, полезла в груду обломков.

То, что она там нашла, было и радостью, и горем одновременно. Радостью — потому что это были вещи, которые могли им помочь. Горем — потому что все это принадлежало мертвым.

В багажном отделении, которое чудом уцелело, она нашла несколько пачек муки из маниоки. Той самой, из которой мама пекла лепешки. Три фунта (примерно полтора килограмма). На четверых, если растягивать, могло хватить на несколько дней.

Потом она наткнулась на бутылочку Кристин. Пластиковая, розовая, с соской. Рядом валялась упаковка детского печенья, но печенье было раздавлено и перемешано с землей. Лесли аккуратно собрала крошки в пакет.

Еще она нашла ножницы. Маникюрные, маленькие, но с острыми концами. И несколько резинок для волос. Маминых. Она их всегда носила с собой. Лесли сунула резинки в карман — вдруг пригодятся.

Чемоданы с одеждой были разбросаны, многие порваны. Лесли не стала тратить время на поиски одежды — в джунглях было жарко и влажно, лишняя одежда только помешает. Но она прихватила несколько полиэтиленовых пакетов — в них можно было носить воду, если не найдут бутылок.

Когда она выбралась из завала, уже начало темнеть. Сумерки в джунглях короткие — минут двадцать, и наступает абсолютная тьма.

— Уходим, — скомандовала Лесли. — Быстро. Пока видно дорогу.

— А дядя Эрман? — спросила Солейни, показывая на тело лидера общины. — Он тоже умер?

Лесли подошла к Эрману. Он был жив. Она увидела, как вздымается его грудь. Но дыхание было очень слабым, а на лбу выступила холодная испарина. Лесли потрогала его лоб — он был горячий. У него начиналась лихорадка.

— Он жив, — сказала Лесли. — Но мы не можем его взять. Он тяжелый. И он умирает. Мы ничем не поможем.

Она знала, что это звучит жестоко. Но мать учила ее быть реалисткой. В джунглях сантименты убивают. Если ты несешь раненого, ты несешь и его смерть. А у нее на руках четверо детей, из которых одна — грудной младенец.

— Простите нас, — прошептала Лесли, обращаясь к Эрману и к маме. — Простите, что оставляем вас. Мы вернемся. Мы обязательно вернемся.

И они ушли в лес…

***

Ночь наступила мгновенно.

Они отошли от самолета метров на сто, когда тьма сгустилась настолько, что Лесли перестала видеть собственную руку. Она споткнулась о корень, упала, больно ударив больную ногу, и застонала сквозь зубы.

— Дальше не пойдем, — сказала она, поднимаясь. — Ночуем здесь.

— Где здесь? — испуганно спросил Тьен. Вокруг был лес. Огромный, черный, живой. Он дышал, шевелился, шуршал, щелкал, ухал и кричал. Тысячи звуков сливались в единый хор, который давил на уши, проникал в мозг, заставлял сердце биться быстрее.

— Здесь, — Лесли показала на большое дерево с мощными корнями, выступающими из земли. — Забираемся на корни. Сидеть там, не шевелиться, не шуметь.

Она помогла Тьену забраться в углубление между корнями. Солейни передала ей Кристин и залезла сама. Лесли устроилась с краю, закрывая собой вход в это импровизированное убежище. Она обхватила колени руками, положила подбородок на руки и уставилась в темноту.

Лес зажил своей ночной жизнью. Где-то совсем рядом заухала сова. Ей ответила другая, дальше. В кронах деревьев зашуршало — обезьяны устраивались на ночлег. Но страшнее всего были звуки снизу. Там, в подлеске, кто-то ходил. Тяжело, грузно, ломая ветки.

— Что это? — прошептала Солейни, вцепляясь Лесли в руку.

— Тапир, — так же шепотом ответила Лесли. — Наверное. Или пекари. Не бойся, они не едят людей.

— А кто ест?

— Ягуар, — ответил за Лесли Тьен. Голос у него был спокойный, даже заинтересованный. — Ягуар ест. Но он далеко. Я слышу.

— Ты слышишь ягуара? — ужаснулась Солейни.

— Да. Он рычит. Но далеко. Очень далеко. Он не придет.

Лесли поразилась спокойствию брата. Четыре года, а он уже различает звуки джунглей, знает, кто опасен, а кто нет. Мать хорошо их учила. Бабушка Фатима тоже. Они впитали это знание с молоком. Лес был им не чужим. Лес был домом. Страшным, опасным, но домом.

Кристин заплакала. Тихо, жалобно, поскуливая. Она хотела есть. Она хотела пить. Она хотела к маме. Лесли достала бутылочку, налила в нее немного воды из фляжки, которую нашла в самолете (чей-то рюкзак с почти полной флягой), и сунула соску в рот сестре. Кристин жадно засосала, давясь и кашляя. Она пила долго, пока вода не кончилась. Потом закрыла глаза и уснула.

Спать самой Лесли было нельзя. Она должна была слушать. Слушать лес. Слушать шаги. Слушать, не идет ли кто. Мать сказала — бояться людей. Люди страшнее ягуара. Ягуар убьет и съест. Люди могут сделать хуже.

Она сидела и смотрела в ночь. Где-то там, в ста метрах, лежала ее мать. Холодная, одна, среди обломков. Лесли хотелось плакать, но слез не было. Организм экономил воду. Она просто сидела, сжимая в руке ножницы, и слушала.

Под утро она задремала. Всего на несколько минут. Ее разбудил холодный нос, ткнувшийся в руку. Лесли вздрогнула и открыла глаза. Рассвело. Солнце еще не взошло, но уже посерело. И прямо перед ней, в полуметре, стояла большая собака.

Лесли замерла. Собака была не дикая. На ней был ошейник. Она тяжело дышала, высунув язык, и смотрела на Лесли умными, усталыми глазами. Это был Уилсон, поисковая собака колумбийской армии. Но Лесли не знала этого.

— Тсс, — прошептала она собаке. — Тихо. Не лай.

Собака вильнула хвостом и легла рядом с детьми, прижавшись к Лесли теплым боком. Лесли почувствовала, как по телу разливается тепло. Она обняла собаку, уткнулась лицом в ее шерсть и впервые за эту ночь позволила себе заплакать. Беззвучно, чтобы не разбудить детей. Собака лизнула ее в щеку и замерла, охраняя их сон.

Так закончилась их первая ночь в джунглях. Первая … из сорока.

Глава 2. Первые шаги и призраки прошлого.

Утро второго дня выдалось душным и влажным. Солнце еще не поднялось высоко, но воздух уже налился тяжестью, предвещая дневную жару. Лесли проснулась от того, что Кристин возилась у нее под боком и тихонько хныкала. Малышка хотела есть.

Собака, которая провела с ними ночь, уже не спала. Она сидела в двух метрах от убежища и настороженно смотрела в лес. Уши ее были подняты, ноздри раздувались, втягивая запахи.

— Ты кто? — прошептала Лесли, глядя на собаку. — Ты чья?

Собака обернулась на голос и вильнула хвостом, но с места не сдвинулась. Она продолжала вслушиваться в лес. И Лесли вдруг поняла: собака их охраняет. Она стоит на страже, пока дети спят.

От этого осознания на глаза снова навернулись слезы. Но она сдержала их. Некогда плакать. Нужно кормить Кристин.

Лесли разбудила Солейни и Тьена. Те открыли глаза, испуганно озираясь, но, увидев собаку, успокоились. Тьен тут же потянулся к ней, но Лесли остановила его:

— Не трогай. Она не наша. Она дикая. Или чужая. Неизвестно, вдруг укусит.

— Она не укусит, — уверенно сказал Тьен. — Она хорошая. Она с нами спала.

Собака, словно подтверждая его слова, подошла к Тьену и лизнула его в щеку. Тьен рассмеялся — впервые после катастрофы. Это был такой чистый, такой детский смех, что Лесли улыбнулась. Впервые за двое суток.

— Ладно, — сдалась она. — Пусть будет с нами. Но осторожно.

Лесли достала из пакета муку. Нужно было решить, как кормить Кристин. Просто дать ей сухую муку нельзя — подавится. Развести водой? Вода была во фляге, но мало. Лесли решила рискнуть. Она насыпала немного муки в крышку от бутылочки, добавила воды и размешала пальцем. Получилась жидкая кашица. Вкус? Наверное, ужасный. Но Кристин, когда Лесли поднесла крышку к ее губам, жадно открыла рот и начала есть, причмокивая и давясь. Она съела всю крышку и заплакала снова — требовала добавки.

— Нельзя, маленькая, — прошептала Лесли, гладя сестру по голове. — Надо растягивать. Мы не знаем, сколько нам еще идти.

Солейни и Тьен тоже поели муки, разведенной водой. Ели молча, сосредоточенно, понимая, что это их единственная еда. Собака сидела рядом и смотрела на них голодными глазами. Лесли колебалась. Дать собаке еды? Но еды мало. Не дать? Но собака охраняла их ночью. И кто знает, сколько еще они пробудут в лесу — может, собака пригодится.

Она отсыпала немного муки на лист и протянула собаке. Та понюхала, чихнула — мука попала ей в нос — но потом осторожно слизала языком. Проглотила и снова уставилась на Лесли.

— Больше нет, — сказала Лесли. — Охотиться будешь сама. Ты же собака. Ты умеешь.

Собака, словно поняв, вздохнула и отвернулась. Но не ушла. Легла в двух метрах, положив морду на лапы, и прикрыла глаза.

Завтрак занял минут десять. Потом нужно было решать, что делать дальше. Лесли вспомнила наказ матери: идти вдоль воды. Но где вода? В самолете они не слышали воды. Значит, нужно искать.

— Пошли, — скомандовала Лесли, поднимаясь. Нога отозвалась болью, но терпимой. Видимо, за ночь опухоль немного спала. — Будем искать ручей.

Они двинулись в путь. Лесли шла первой, хромая и опираясь на палку, которую выломала утром. За ней, держась за ее рубашку, плелся Тьен. Потом Солейни с Кристин на руках. Замыкала шествие собака. Она шла бесшумно, ступая мягко, как кошка, и постоянно принюхивалась.

Лес встретил их стеной зелени. Идти было трудно. Лианы цеплялись за ноги, колючки впивались в кожу, огромные листья хлестали по лицу. Лесли то и дело останавливалась, прислушиваясь. Она искала звук воды. Но слышала только крики обезьян, стрекот цикад и шорох бесчисленных насекомых.

Через час ходьбы они вышли к небольшой поляне. В центре ее лежало упавшее дерево, густо поросшее мхом и грибами. И здесь Лесли заметила то, от чего у нее замерло сердце.

На мху, возле дерева, лежала кучка экскрементов. Не человеческих. Но очень свежих. И рядом с ними — отпечаток лапы. Большой. Круглой. С явными следами когтей.

— Ягуар, — прошептал Тьен, подойдя ближе. — Он тут был. Недавно.

Лесли схватила брата за руку и оттащила назад.

— Не подходи! — зашипела она. — Это его место. Он может вернуться. Нам нужно уходить. Быстро.

Она заметалась глазами в поисках направления, куда бежать. И тут собака, которая до этого стояла столбом, вдруг насторожилась, подняла уши и зарычала. Глухо, предупреждающе, глядя в ту сторону, куда уходила звериная тропа.

Из зарослей донесся звук. Тяжелый выдох. И треск ветки. Лесли схватила Тьена за руку, рванула Солейни и, забыв о боли в ноге, бросилась прочь, в противоположную сторону. Она не разбирала дороги, ломилась сквозь кусты, царапая лицо и руки, таща за собой детей. Кристин заплакала. Солейни споткнулась и упала, но Лесли подняла ее и потащила дальше. Собака бежала рядом, не лая, а только поскуливая.

Они бежали минут десять, пока Лесли не выдохлась окончательно. Она упала на колени, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Дрожащими руками она ощупала себя, детей — все целы.

— Он... он гнался? — выдохнула Солейни.

Лесли прислушалась. В лесу было тихо. Обезьяны замолчали. Птицы не кричали. Только где-то далеко-далеко треснула ветка. И все.

— Не знаю, — призналась Лесли. — Но уходить надо. Дальше. Еще дальше.

***

Они шли до самого вечера. Лесли гнала их вперед, заставляя переставлять ноги, когда они уже падали от усталости. Она знала: если они остановятся рядом с территорией ягуара, он может пойти по следу. Хищники часто преследуют добычу, если чуют слабость.

К вечеру они вышли к небольшому ручью. Узенькому, но быстрому. Вода в нем была прозрачной, на дне виднелись камешки. Лесли чуть не заплакала от облегчения. Вода! Мама велела идти вдоль воды. Значит, они на правильном пути.

— Пить, — скомандовала она, и дети набросились на ручей, зачерпывая воду горстями, припадая губами к прохладной поверхности. Лесли пила жадно, давясь и обливаясь. Потом напоила Кристин из бутылочки. Потом напилась сама еще раз.

Собака тоже пила. Долго, с наслаждением, погрузив морду по самые уши.

— Здесь заночуем, — решила Лесли. — У воды безопаснее. Звери приходят на водопой, но они нас увидят раньше, чем мы их.

Она осмотрелась в поисках места для ночлега. Дерево с толстыми ветвями, на которое можно забраться, росло метрах в десяти от ручья. Но Лесли помнила: на дереве тоже опасно. Змеи. Древесные змеи любят спать на ветках.

— Будем на земле, — решила она. — Но разведем костер. Если сможем.

Развести костер в сельве без спичек — задача не из легких. Но Лесли помнила, как дед учил старших мальчиков в деревне. Нужны сухие ветки, сухая трава и много терпения. Она нашла сухой валежник, набрала пуха с растений, похожего на вату, и попыталась высечь искру, ударяя один камень о другой. Камни были мокрые, искры не давали. Она била их долго, до боли в руках, но без толку.

Солнце село. Снова наступила тьма. И холод. В сельве ночью температура падает до пятнадцати градусов, а при влажности это ощущается как околонулевая температура. Дети дрожали, прижимаясь друг к другу. Кристин плакала, заходилась в плаче, и Лесли не могла ее унять.

Собака легла с ними, и они вчетвером прижались к ее теплому боку. Собака грела. Она лизала руки, лицо, уши, словно пыталась успокоить. Постепенно дети согрелись и уснули.

Лесли не спала. Она сидела и слушала ночь. Вода журчала, обещая жизнь. Лес шумел, предупреждая об опасности. Где-то далеко снова зарычал ягуар — или другой хищник. Лесли сжимала в руке ножницы и молилась. Своим богам, лесным. Матери джунглей. Духу ягуара. Просила защиты. Обещала, что выживет. Что спасет детей. Что мама будет гордиться.

Утром третьего дня собака ушла.

Лесли проснулась от того, что не чувствовала теплого бока. Открыла глаза — собаки не было. Она огляделась, позвала шепотом: «Пёс! Пёс, иди сюда!» Но никто не отозвался.

— Ушла, — сказал Тьен, тоже проснувшийся. — Она нас нашла и ушла.

— Может, за помощью? — с надеждой спросила Солейни.

— Может, — кивнула Лесли, хотя в душе понимала: собака просто ушла. Она была одичавшей или потерянной. Она сделала свое дело — согрела их в самую страшную ночь. А теперь пошла своей дорогой.

Лесли не знала, что Уилсон, поисковая собака, не ушел просто так. Он взял след и побежал к людям. Он пытался привести спасателей. Но и он не знал, что его самого потеряют в джунглях, и он будет блуждать еще несколько недель, пока его не найдут ...

Но это будет потом. А пока дети остались одни.

***

Прошло пять дней.

Они шли вдоль ручья, который постепенно расширялся, превращаясь в небольшую речку. Мука кончилась. Теперь они ели то, что могли найти: плоды мильпесо, которые обезьяны роняли с деревьев, горькие орехи, какие-то корешки, которые Лесли выкапывала палкой. Один раз им попались гусеницы — толстые, волосатые. Солейни брезгливо поморщилась, но Тьен схватил одну и съел сырой, с хрустом.

— Вкусно, — сказал он, облизываясь. — Как орех.

Лесли последовала его примеру. Гусеница на вкус оказалась отвратительной — горькой, с привкусом гнили. Но в ней был белок. А белок был нужен. Солейни есть гусеницу отказалась, и Лесли не стала заставлять. Кристин ела только размоченные в воде крошки муки, но мука кончилась, и Лесли не знала, чем кормить малышку.

На шестой день она нашла решение.

Она жевала плод мильпесо, превращая его в кашицу, и эту кашицу скармливала Кристин с пальца. Малышка морщилась, плевалась, но глотала. Так они и выживали: Лесли жевала все подряд, а Кристин ела пережеванное.

К седьмому дню Лесли поняла, что они не просто выживают. Они становятся частью леса.

Она замечала то, чего раньше не замечала. Видела, где прячутся змеи, по едва заметному блеску чешуи. Слышала, как приближается дождь, по тому, как меняется запах воздуха. Знала, куда пойдет тапир на водопой, а где лучше не появляться, потому что там гнездо шершней.

Тьен оказался природным следопытом. В свои четыре года он различал птиц по голосам, знал, какие ягоды можно есть, а какие — смертельно опасны. Он находил муравейники и показывал сестрам, где брать личинки — еще один источник белка.

— Откуда ты это знаешь? — спросила его Лесли однажды.

— Бабушка рассказывала, — ответил Тьен. — И мама. Они говорили: лес — наш дом. Мы не чужие здесь. Мы просто вернулись.

«Вернулись». Лесли задумалась над этим словом. Ее предки жили в этих лесах тысячи лет. Они были частью экосистемы, как ягуары, как обезьяны, как деревья. Они охотились, собирали плоды, поклонялись духам и умирали, становясь пищей для червей и удобрением для почвы. А потом пришли белые люди, построили города, загнали индейцев в резервации, научили их бояться леса, стыдиться своей природы. И вот теперь она, потомок тех, кто знал лес как свои пять пальцев, бредет по сельве, умирая с голоду, потому что городская жизнь отучила ее добывать пищу.

Но инстинкты остались. Они просыпались с каждым днем. Лесли замечала, что она все реже смотрит вверх, ища помощи с неба, и все чаще — по сторонам, изучая следы, читая лесную книгу.

Однажды она увидела в ручье рыбу. Небольшую, серую, с темными пятнами. Лесли вспомнила, как мальчишки в деревне ловили рыбу руками, загоняя ее в ловушки из камней. Она попробовала. Долго сидела неподвижно в воде, пока ноги не онемели от холода, а потом резко накрыла рыбу ладонями. Рыба выскользнула. Лесли попробовала снова — та же история.

— Надо делать запруду, — сказал Тьен, наблюдая за ней. — Дед показывал. Ветки в воду, камни сверху, рыба заплывает и не может выплыть.

Вдвоем они соорудили примитивную запруду. Работа заняла несколько часов. Тьен таскал мелкие камни, Лесли укладывала ветки. Солейни сидела с Кристин на берегу и подбадривала их.

К вечеру в запруде билось три рыбешки. Не крупные, но это была еда. Лесли развела костер —ей удалось высечь искру из двух кремней, которые она нашла в русле ручья — и зажарила рыбу на палочках.

Это был пир. Божественный пир. Кристин впервые за много дней наелась досыта и уснула с улыбкой на лице.

— Мы справимся, — сказала Лесли, глядя на спящих сестер и брата. — Мы обязательно справимся.

Лес шумел в ответ. Он принимал их. Он признавал в них своих.

Глава 3. Те, кто внизу, и те, кто вверху.

На двенадцатый день они впервые услышали вертолет.

Это случилось утром. Лесли собирала плоды с низкорослого кустарника, когда до ее слуха донесся далекий рокот. Сначала она подумала, что это гром — в сельве часто бывают грозы. Но звук нарастал, становился ритмичным, механическим.

— Вертолет! — закричала Солейни, выбегая из-за деревьев. — Лесли, это вертолет!

Лесли задрала голову вверх. Сквозь полог листвы ничего не было видно, только пятна света. Звук становился громче, ближе. Вертолет был совсем рядом.

— Надо выбраться на открытое место! — закричала Лесли. — Бежим!

Она схватила Кристин, Тьен уцепился за ее юбку, и они бросились туда, где, по ее мнению, мог быть просвет в кронах. Звук вертолета то приближался, то удалялся, эхом отражаясь от многометровых деревьев. Было невозможно понять, где он находится.

Они выбежали на небольшую поляну, заросшую высокой травой. Лесли замахала руками, закричала что было сил:

— Мы здесь! Мы здесь! Помогите!

Солейни кричала рядом. Тьен просто прыгал на месте, размахивая палкой. Кристин плакала.

Вертолет прошел прямо над ними.

Лесли видела его сквозь листву — огромную темную машину, нависшую над лесом. Она видела даже мелькнувшую тень. Он был так близко! Еще немного, и их бы заметили.

Но вертолет пошел дальше. Звук стал удаляться, слабеть и наконец стих.

Лесли упала на колени прямо в траву. Она не плакала — слез уже давно не было. Она просто сидела и смотрела в небо, откуда только что доносился звук спасения.

— Почему они не увидели? — спросила Солейни. В ее голосе звучала такая детская обида, что Лесли захотелось завыть.

— Они не могли, — ответила она, поднимаясь. — Слишком густой лес. Они не видят нас. Нужно... нужно что-то еще.

Но что? Как подать сигнал с земли, если тебя не видно с воздуха? Лесли думала об этом весь остаток дня. Нужно развести большой костер, чтобы дым поднялся выше деревьев. Но для большого костра нужно много сухих дров, а в сельве все мокрое. И потом, если разжечь костер, можно привлечь не только спасателей, но и тех, кого мать велела бояться…

«Люди в лесу. Плохие люди».

Лесли не знала точно, кто эти «плохие люди». Но мать говорила о них с таким страхом, что сомнений не было: встретить их хуже, чем ягуара. Ягуар убьет быстро. Эти... кто знает, что они сделают.

Она приняла решение: сигналы подавать, но осторожно. Маленькие костры, которые не привлекут внимания на большом расстоянии. И постоянно слушать, не приближаются ли чужие шаги.

Вертолеты прилетали еще несколько раз. Дети слышали их, бежали, кричали, махали руками — и каждый раз машины уходили, не заметив их. Это было похоже на пытку. Насмешку судьбы.

На пятнадцатый день случилось то, что Лесли запомнила на всю жизнь.

Они сидели у ручья, когда снова раздался гул вертолета. Но в этот раз он был не просто близко. Он завис прямо над ними. Лес задрожал от мощных ударов лопастей, листва зашелестела, мелкие ветки посыпались вниз.

И вдруг сверху, сквозь листву, прорвался звук. Человеческий голос. Громкий, искаженный мегафоном, но совершенно отчетливый.

— ¡Niños! ¡Deténganse! ¡Los estamos buscando! ¡No tengan miedo! ¡Estamos aquí!

(«Дети! Остановитесь! Мы ищем вас! Не бойтесь! Мы здесь!»)

Лесли замерла, не веря своим ушам. Голос говорил на испанском, но с акцентом — так говорят индейцы. И вдруг голос перешел на другой язык. На язык уитото.

— ¡Noi' jiyɨ fuive! ¡Ja'jɨ me'jɨ! ¡Cai' jiyɨ nɨi'jɨ!

(«Детки, остановитесь! Вас ищут! Не бойтесь, мы здесь!»)

Это был голос бабушки. Фатимы Валенсии. Лесли узнала бы его из тысячи. Бабушка говорила с ними. Бабушка звала их.

— Бабушка! — закричала Лесли, задрав голову. — БАБУШКА! МЫ ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ!

Она прыгала, махала руками, кричала до хрипоты. Солейни кричала рядом. Тьен плакал и звал бабушку. Кристин просто орала, надрываясь.

Вертолет сделал круг, потом еще один. И улетел.

Они не видели их. Лес был слишком густой. Голос бабушки стих, растворился в шуме лопастей, и наступила тишина.

Лесли упала на землю и забилась в истерике. Она колотила кулаками по мху, кусала губы до крови, пытаясь закричать, выплеснуть ту боль, что разрывала грудь. Солейни сидела рядом и гладила ее по голове, как маленькую.

— Они ищут, — повторяла Солейни. — Они ищут. Бабушка ищет. Они не бросят. Они будут искать.

Тьен подошел и сунул в руку Лесли деревянную лягушку.

— Держи, — сказал он. — Лягушка поможет. Она слышала бабушку. Она скажет нам, куда идти.

Лесли сжала фигурку в кулаке и заставила себя дышать ровно. Встала. Вытерла лицо.

— Мы будем ждать, — сказала она. — Мы будем держаться воды и ждать. Они придут. Бабушка придет. Надо только не умереть до этого.

***

Вертолеты продолжали прилетать. Иногда раз в день, иногда раз в два-три дня. Дети привыкли к ним. Они больше не бежали сломя голову, потому что поняли: бесполезно. Лес не пускает. Лес прячет их.

Лесли заметила странную вещь: когда приближался вертолет, лес затихал. Замолкали обезьяны, прятались птицы, даже насекомые будто притихали. А когда вертолет улетал, лес снова взрывался звуками, словно вздыхал с облегчением.

— Лес не любит железных птиц, — сказал однажды Тьен. — Они пугают духов.

— Каких духов? — спросила Солейни.

— Духов деревьев. И духов животных. Бабушка говорила, что у каждого дерева есть дух. Если дух испугается, дерево может заболеть и умереть. Лес не хочет, чтобы железные птицы пугали духов.

Лесли слушала брата и удивлялась. Откуда в четырехлетнем ребенке столько мудрости? Или это не мудрость, а память предков, кровь, генетический код, который хранит знание, не нуждающееся в словах?

Ночью им снова пришлось залезать на дерево. Лесли выбрала высокую сейбу с толстыми ветвями, растущими почти горизонтально. На такой ветке можно было сидеть, прислонившись спиной к стволу, и даже спать, если крепко держаться.

Они устроились на высоте метров пяти. Кристин Лесли привязала к себе резинками для волос, пропустив их под мышками малышки, чтобы та не упала во сне. Тьен сидел с другой стороны, вцепившись в Лесли мертвой хваткой. Солейни устроилась на соседней ветке, держась за ту же, что и Лесли.

Лес внизу жил своей жизнью. Они слышали, как под деревом прошло какое-то крупное животное — тяжелое, с хрюканьем. Пекари. Стадо диких свиней. Если бы они были на земле, стадо могло растоптать их, даже не заметив. А на дереве безопасно.

Где-то далеко зарычал ягуар. Рычание было низким, раскатистым, оно проникало в самую душу. Кристин заворочалась и захныкала во сне. Лесли прижала ее крепче и зашептала:

— Тсс, маленькая, не бойся. Это ягуар. Он хранитель. Он нас не тронет. Мы свои. Мы дети леса.

Она и сама не заметила, как перешла на язык уитото. Язык, на котором говорила бабушка, на котором пела мама колыбельные. Язык, который в городе был запретным, потому что за него били в школе.

— Jɨ faiɨ jiyɨ me'jɨ, — шептала она. — Jɨ foiɨ jiyɨ ja'jɨ.

(«Мы дети твои. Мы плоти твоей».)

Ягуар зарычал еще раз. И замолчал. Лесли почувствовала, как по телу разливается тепло. Ей показалось, что огромные глаза смотрят на нее из темноты. Не злые, не голодные. Оценивающие. Узнающие.

— Он ушел, — прошептал Тьен. — Он узнал нас.

— Угу, — кивнула Лесли.

Они просидели на дереве до рассвета. А утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь листву, Лесли увидела то, что заставило ее сердце замереть.

На земле, прямо под деревом, виднелись следы. Огромные кошачьи следы. Ягуар подходил к дереву ночью. Он стоял здесь, смотрел на них, а потом ушел. Не тронул.

— Он охранял нас, — сказала Лесли. — Бабушка говорила правду. Ягуар — хранитель. Он не тронет своих.

С этого дня страх перед большими кошками ушел. Лесли знала: ягуары не враги. Они — часть леса, как и они сами. А лес принял их. Лес защищал их.

***

На двадцатый день они наткнулись на следы людей.

Это случилось ближе к вечеру. Они шли вдоль реки, которая стала уже довольно широкой, когда Тьен вдруг остановился и потянул носом воздух.

— Пахнет дымом, — сказал он. — Горячим дымом. Не костер. Другой.

Лесли тоже понюхала. Действительно, пахло чем-то горелым, но не деревом. Каким-то химическим запахом. И еще чем-то сладковатым, приторным.

— Стойте здесь, — приказала она. — Я посмотрю.

Она оставила детей под большим кустом, велев им сидеть тихо и не высовываться, а сама, крадучись, пошла на запах.

Метров через пятьдесят лес кончился. Впереди была прогалина, а на ней — лагерь. Не спасательный лагерь, нет. Лесли сразу поняла это. Палатки были старые, грязные, замаскированные ветками. В центре горел костер, над которым висел котелок с какой-то бурлящей жижей. И запах... запах шел оттуда. Химический, тошнотворный.

Вокруг костра сидели люди. Трое мужчин. У двоих в руках были автоматы. Они пили что-то из кружек и тихо переговаривались. Лесли не слышала слов, но видела их лица. Злые, усталые, равнодушные лица. Лица людей, которые могут все. Которые ни перед чем не остановятся.

«Плохие люди», — всплыли в памяти слова матери.

Лесли попятилась, стараясь не шуметь. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно за километр. Она отползла под прикрытие кустов, потом развернулась и бросилась бежать обратно, забыв про осторожность.

— Назад! — зашипела она, хватая детей. — Назад, в лес, быстро! Бесшумно! Бегом!

Они побежали. Бежали долго, пока Лесли не увела их далеко от того места. Только когда силы кончились окончательно, она остановилась и рухнула на землю, хватая ртом воздух.

— Кто там был? — спросила Солейни.

— Плохие люди, — выдохнула Лесли. — Те, про кого мама говорила. С автоматами. Они... они делают что-то плохое. Мы не должны к ним приближаться. Никогда.

С этого дня они стали еще осторожнее. Лесли велела всем молчать, не кричать, не плакать громко. Кристин, если просыпалась и начинала хныкать, Лесли зажимала ей рот ладонью и шептала: «Тихо, тихо, маленькая, нельзя, там плохие дяди». Кристин, будто понимая, затихала, только всхлипывала беззвучно.

Они обходили стороной любые места, где пахло дымом, где виднелись следы людей. Лесли вела их через самые густые заросли, где трудно пройти, но и где никто не ходит. Там безопаснее.

И в этой постоянной осторожности, в этом вечном страхе перед «плохими людьми», Лесли вдруг поняла одну вещь. Люди страшнее зверей. Зверь убьет, если голоден или если защищает территорию. Но зверя можно понять, можно предугадать его поведение. А человека — нет. Человек может убить просто так. Из злости. Из жадности. Для забавы.

— Мы не пойдем к людям, — сказала Лесли детям в тот вечер. — Мы будем ждать, пока не придут военные. Мама сказала — военные хорошие. А другие — нет. Мы будем ждать военных.

Они ждали. А вертолеты все летали и летали над лесом, и голос бабушки звучал с неба, и дети слышали его, но не могли ответить. И лес хранил их. Прятал от чужих глаз. Кормил, поил, защищал. Лес стал им домом. Единственным домом, который у них остался.

КНИГА ВТОРАЯ: ИСПЫТАНИЕ

Глава 4. Голос бабушки

Двадцать третий день. Лесли сбилась со счета, но где-то глубоко внутри, в том потайном уголке сознания, где живет инстинкт, она знала точно: прошло уже больше трех недель. Тело превратилось в одну сплошную рану — москиты искусали лицо, руки, ноги; тропические язвы покрывали кожу, мокли и гноились; под ногтями застыла черная земля, которая уже не отмывалась. Они превращались в существ леса. Их кожа, опаленная солнцем и пропитанная влагой, стала грубой, как кора. Глаза, привыкшие к вечному полумраку, научились видеть в темноте. Уши — различать опасность за сто метров.

В тот день они нашли убежище в дупле огромного упавшего дерева. Ствол был такой толщины, что внутри мог поместиться взрослый человек. Лесли выстлала дно сухими листьями и папоротником, уложила туда Кристин. Малышка была вялой, почти не плакала, только смотрела перед собой остановившимся взглядом и сосала палец. Она худела. Ее тельце, и без того крошечное, превратилось в скелетик, обтянутый кожей. Лесли боялась, что Кристин умрет. Боялась так сильно, что по ночам не спала, только слушала дыхание сестры, боясь, что оно оборвется.

Солейни сидела у входа в дупло и плела что-то из травы. Она научилась этому у бабушки — плести корзиночки, игрушки, пояски. Это успокаивало. Руки делали привычное дело, пока мысли блуждали где-то далеко, в другой жизни, где была школа, были подруги, был телевизор и горячая еда.

Тьен, как всегда, был на страже. Он сидел на поваленном стволе метрах в десяти от дупла и смотрел в лес. В свои четыре года он стал главным дозорным. Лесли поражалась его выдержке. Он мог сидеть неподвижно часами, только глаза бегали, сканируя пространство. Иногда он замирал, прислушиваясь к чему-то, что Лесли не слышала, а потом кивал сам себе и продолжал сидеть.

— Что ты там видишь? — спросила его однажды Лесли.

— Ничего, — ответил Тьен. — Я слушаю. Лес говорит. Он рассказывает, кто идет. Обезьяны кричат — значит, ягуар близко. Птицы замолчали — значит, человек. Всегда можно понять, если слушать.

В тот день, на двадцать третий день, птицы замолчали. Тьен насторожился, соскочил со ствола и подбежал к дуплу.

— Лесли! — зашептал он. — Птицы молчат. Кто-то идет. Большой.

Лесли выскользнула из дупла, прижимая к себе Кристин. Солейни замерла с травой в руках. Они прислушались. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Даже цикады, которые стрекотали всегда, стихли. Лес затаил дыхание.

И тогда они услышали это.

Сначала далекий гул, потом нарастающий рокот, и наконец — оглушительный грохот, от которого задрожали листья. Вертолет. Он шел низко, очень низко, почти над самыми кронами.

— В укрытие! — скомандовала Лесли, и они нырнули в дупло, забились в самую глубину, прижимаясь друг к другу.

Вертолет навис прямо над ними. Лесли слышала, как лопасти рубят воздух, как трещат ветки, ломаясь под напором ветра. Грохот был невыносимым, он проникал в голову, в грудь, в каждую клеточку тела.

И вдруг сквозь этот грохот прорвался голос.

— ¡Niños! ¡Niños de la familia Mucutuy! ¡Los estamos buscando! ¡No se muevan! ¡Vamos a encontrarlos!

(«Дети! Дети семьи Мукутуй! Мы ищем вас! Не двигайтесь! Мы найдем вас!»)

Голос говорил на испанском, но с явным индейским акцентом. А потом динамик щелкнул, и зазвучало другое. То, от чего у Лесли остановилось сердце.

— ¡Noi' jiyɨ fuive! ¡Ja'jɨ me'jɨ! ¡Cai' jiyɨ nɨi'jɨ!

Это был язык уитото. Это был голос бабушки.

Лесли зажала рот рукой, чтобы не закричать. Из глаз хлынули слезы — первые слезы за много дней. Бабушка! Бабушка зовет их! Бабушка ищет!

— ¡No tengan miedo! ¡Estamos aquí! ¡Los soldados están con nosotros! ¡Salgan!

(«Не бойтесь! Мы здесь! Солдаты с нами! Выходите!»)

Голос бабушки звучал с неба, как глас божий. Лесли рванулась было к выходу из дупла, но Тьен схватил ее за руку.

— Нельзя! — зашипел он. — Там плохие люди! Бабушка не может быть в вертолете! Бабушка старая, она не летает!

Лесли замерла. Разум боролся с инстинктом. Инстинкт кричал: «Беги, там спасение!» Разум подсказывал: «Тьен прав. Бабушка никогда не садилась в вертолет. Она боится летать. Почему она там?»

— Это ловушка, — прошептала Солейни. — Мама говорила — не верьте никому. Только военным. А мы не видим военных.

Вертолет сделал круг, потом еще один. Голос бабушки звучал снова и снова, призывая их выйти, не бояться, верить. Дети сидели в дупле, вцепившись друг в друга, и не двигались.

Потом вертолет улетел. Грохот стих, и лес снова наполнился звуками. Птицы запели, цикады застрекотали, обезьяны закричали. Жизнь вернулась.

Лесли выползла из дупла и посмотрела в небо. Там, в вышине, таял инверсионный след.

— Это была бабушка, — сказала она. — Я знаю этот голос. Это бабушка.

— Но почему она в вертолете? — спросил Тьен.

— Потому что она хочет нас спасти, — ответила Лесли. — Она пошла с солдатами. Она ищет нас. Мама говорила — военные хорошие. Бабушка с военными. Значит, можно верить.

— Но мы не вышли, — сказала Солейни.

— Мы не знали, — вздохнула Лесли. — Мы испугались. Но теперь мы знаем. Бабушка в вертолете. Бабушка зовет нас. Мы должны идти к ней.

— Как? — спросил Тьен. — Мы не видим вертолет, он видит нас? Лес прячет.

— Надо выйти на открытое место, — решила Лесли. — Когда услышим вертолет снова, надо бежать туда, где нет деревьев. На берег реки. Наверху увидят.

Они стали ждать следующего вертолета.

***

Вертолеты прилетали каждый день. Иногда по два-три раза. Голос бабушки звучал с неба, разносясь над сельвой, проникая в самые глухие уголки. Дети слышали его и бежали к реке.

Но река была далеко. Они шли к ней через заросли, продираясь сквозь колючие лианы, перебираясь через ручьи, огибая болота. К тому времени, как они добирались до открытой воды, вертолет уже улетал. Они опаздывали каждый раз.

На двадцать пятый день Лесли приняла решение: они будут жить у реки. Не уходить далеко от воды, чтобы всегда быть наготове. Она выбрала место на высоком берегу, под нависающими корнями огромного дереца — там было сухо и относительно безопасно. Они соорудили шалаш из веток и листьев, прикрыли его сверху корой, чтобы не капало, если пойдет дождь.

Теперь они ждали. Ждали каждый день, с утра до вечера, вглядываясь в небо, вслушиваясь в шум леса.

На двадцать седьмой день Тьен увидел его первым.

— Летит! — закричал он, вскакивая. — Вертолет летит!

Дети выскочили из шалаша и побежали к самой воде. Река здесь делала излучину, и с воздуха открывался хороший обзор. Лесли выбежала на песчаную отмель, замахала руками, закричала:

— Мы здесь! Мы здесь! Бабушка, мы здесь!

Солейни кричала рядом. Тьен прыгал и махал палкой с привязанным к ней куском яркой ткани — Лесли оторвала лоскут от своей футболки специально для сигнала. Даже Кристин, проснувшись от крика, заплакала, и ее плач слился с общим хором.

Вертолет шел прямо на них. Лесли видела его отчетливо — большую темную машину с колумбийским флагом на борту. Он снижался. Он видел их! Он точно видел!

— СЮДА! — орала Лесли. — МЫ ЗДЕСЬ!

Вертолет завис прямо над рекой. Ветер от лопастей вздыбил воду, песок полетел в лицо, стало трудно дышать. Но Лесли не останавливалась. Она махала, прыгала, кричала до хрипоты.

Вертолет сделал круг. Потом еще один. Потом развернулся и улетел прочь, вниз по течению реки.

Лесли упала на колени в воду. Она не понимала. Они же видели! Они не могли не видеть! Почему они улетели? ПОЧЕМУ?

— Они нас не заметили, — тихо сказала Солейни. Голос у нее был мертвый, безжизненный. — Они думают, мы — это что-то другое. Животные. Или тени.

— Мы не тени! — закричала Лесли. — Мы дети! Мы здесь! ПОЧЕМУ ВЫ НАС НЕ ВИДИТЕ?!

Она кричала в небо, пока не сорвала голос. Потом упала лицом в песок и зарыдала. Солейни села рядом и тоже заплакала. Тьен подошел и обнял их обоих. Даже Кристин, будто чувствуя общее горе, затихла и только шмыгала носом.

Так они сидели на берегу, пока не село солнце. А потом вернулись в шалаш и молча съели несколько сырых личинок, которых Тьен наковырял из гнилого пня. Есть не хотелось. Хотелось умереть.

Но умирать было нельзя.

— Они придут снова, — сказала Лесли, когда стемнело. — Завтра прилетят опять. И мы опять будем кричать. Пока не увидят.

— А если не увидят? — спросила Солейни.

— Значит, будем кричать послезавтра. И послепослезавтра. Пока не увидят, — жестко ответила Лесли. — Мы не сдадимся. Мама велела жить. Мы будем жить.

Ночью ей приснилась мама. Она стояла на том берегу реки и смотрела на Лесли. Лицо у нее было спокойное, даже улыбающееся. Она помахала рукой и сказала: «Ты молодец, дочка. Ты сильная. Я горжусь тобой. Продолжай. Они увидят. Обязательно увидят».

Лесли проснулась оттого, что Кристин возилась у нее под боком. Было еще темно, но где-то далеко уже кричали первые птицы, предвещая рассвет. Она посмотрела на небо — там, в разрыве крон, виднелись звезды. Яркие, чистые, равнодушные.

«Они увидят», — повторила она про себя мамины слова. — «Обязательно увидят».

***

На тридцатый день произошло нечто странное. То, что Лесли потом, много лет спустя, будет вспоминать как чудо или как сон наяву.

Вертолеты не прилетали уже два дня. Дети ждали, вслушиваясь в небо, но небо молчало. Лесли начала беспокоиться — неужели их перестали искать? Неужели решили, что они погибли?

Она сидела на берегу реки, глядя на воду, когда почувствовала чье-то присутствие. Обернулась — никого. Только лес, только ветер, только листья шелестят. Но ощущение, что за ней наблюдают, не проходило.

— Тьен, ты здесь? — позвала она.

— Здесь, — отозвался брат из шалаша, где возился с Кристин.

— Солейни?

— Я тут, — ответила сестра, собиравшая хворост неподалеку.

Значит, не дети. Тогда кто?

Лесли снова уставилась на реку. И вдруг на противоположном берегу, в просвете между деревьями, она увидела фигуру.

Человек. Высокий, худой, совершенно голый, если не считать набедренной повязки. В руках у него было копье. Лицо раскрашено красной и черной краской.

Лесли замерла. Индеец. Настоящий индеец, из тех, что живут глубоко в сельве и никогда не выходят к белым людям. Дикий, свободный, древний.

Индеец смотрел на нее. Долго, не мигая. А потом поднял руку и поманил ее к себе.

Лесли встала. Ноги сами понесли ее к воде. Она вошла в реку, даже не заметив холода. Вода поднялась до колен, до пояса, до груди. Она шла, не отрывая взгляда от индейца. Тот стоял неподвижно и ждал.

Когда до берега оставалось метров пять, индеец заговорил. Он говорил на языке, которого Лесли не знала, но почему-то понимала каждое слово.

— Ты боишься, дитя. Не бойся. Мы здесь. Мы всегда здесь. Мы смотрели за тобой. Мы гордимся тобой.

— Кто вы? — спросила Лесли. Голос прозвучал странно, будто не ее.

— Мы — те, кто был до. Твои предки. Духи леса. Мы храним вас. Мы не дадим вам погибнуть. Идите дальше. Верьте. Спасение близко.

— Где? — Лесли оглянулась. — Где спасение? Я не вижу! Вертолеты улетели! Нас бросили!

— Не бросили, — покачал головой индеец. — Ищут. Но лес велик. Вы должны помочь им найти вас. Не прячьтесь. Выходите на свет. Оставляйте следы. Ломайте ветки. Кладите камни. Рисуйте на песке. Они идут по следам. Дайте им следы.

— Я не понимаю, — Лесли чувствовала, что плачет, хотя глаза оставались сухими. — Я устала. Я больше не могу.

— Можешь, — твердо сказал индеец. — Ты сильнее, чем думаешь. В тебе кровь великого племени. Твоя прапрабабка родила десятерых в лесу и не потеряла ни одного. Твой прадед охотился на ягуара с одним копьем. Вы — дети джунглей. Вы вернулись домой. А дом не убивает своих.

Он шагнул к ней и положил руку на голову. Рука была теплой и казалась живой, несмотря на то, что это был дух. Лесли почувствовала, как по телу разливается сила. Усталость отступила, боль в ноге притупилась, страх ушел.

— Иди, — сказал индеец. — Иди и помни. Ты не одна.

Он развернулся и исчез в лесу, растворился среди деревьев, будто его и не было.

Лесли стояла в воде по грудь и смотрела на пустой берег. Сердце колотилось, как бешеное. Что это было? Сон? Галлюцинация от голода и усталости? Или правда?

Она вышла на берег, дрожа всем телом, и побрела обратно, через реку. Когда она добралась до своего шалаша, Солейни и Тьен с удивлением уставились на нее.

— Ты купалась? — спросил Тьен. — Вода холодная.

— Нет, — покачала головой Лесли. — Я... я видела человека. На том берегу.

— Какого человека? — насторожилась Солейни.

— Духа. Предка. Он сказал... он сказал, что мы должны помогать спасателям. Оставлять следы. Ломать ветки. Рисовать на песке.

Солейни и Тьен переглянулись.

— Бабушка рассказывала, — медленно проговорила Солейни. — Что духи предков приходят к тем, кто в беде. Если они пришли, значит, мы не умрем.

— Мы не умрем, — кивнул Тьен. — Лягушка тоже так говорит.

С этого дня они начали оставлять следы. Лесли ломала ветки на своем пути, указывая направление. На песчаных отмелях они рисовали палками большие круги и стрелки. Из камней выкладывали знаки — солнце, дом, человека. Они не знали, увидят ли это спасатели, но верили: духи сказали правду. Надо помогать. Надо давать знаки.

И они давали.

Глава 5. Битва за Кристин.

Тридцать второй день.

Кристин умирала…

Лесли поняла это утром, когда проснулась и не услышала дыхания сестры. Она схватила малышку, прижала ухо к груди — сердце билось. Еле-еле, редко, слабо, но билось. Жива.

Но Кристин не открывала глаза. Она лежала в тряпочке, в которую была замотана, и не реагировала ни на что. Кожа у нее пожелтела, глаза ввалились, губы потрескались и покрылись коркой. Она не плакала. Она даже не шевелилась.

— Кристин! — Лесли трясла ее, тормошила, терла щеки. — Кристин, проснись! Проснись, маленькая! Не умирай, пожалуйста, не умирай!

Солейни стояла рядом и кусала губы. Тьен смотрел на сестру и молчал. Он уже видел смерть. Он знал, как это бывает.

— Надо ее кормить, — сказал он. — И поить. Много поить.

— Чем?! — закричала Лесли. — Чем ее кормить? У нас ничего нет! Ягоды кислые, она их не ест! Рыбу мы не ловим уже три дня! Чем я ее буду кормить?!

— Своим молоком, — спокойно ответил Тьен.

Лесли уставилась на него.

— У меня нет молока. Я не кормящая мать. Мне тринадцать лет.

— Не важно, — покачал головой Тьен. — Бабушка рассказывала. В старину, если умирал ребенок, а матери не было, старшая сестра прикладывала его к груди. И приходило молоко. Потому что любовь сильнее природы.

Лесли хотела возразить, сказать, что это глупости, сказки для маленьких. Но Кристин лежала на руках и не дышала почти. И Лесли решилась.

Она расстегнула свою грязную, рваную рубашку, прижала Кристин к груди, сунула сосок в ее рот. Кристин не реагировала. Тогда Лесли сжала грудь рукой, пытаясь выдавить хоть каплю. Ничего.

— Пей, — шептала она. — Пей, маленькая. Я твоя мама теперь. Я дам тебе все. Только пей.

Кристин лежала неподвижно.

Лесли заплакала. Слезы капали на лицо сестры, стекали по ее впалым щекам. Лесли раскачивалась вперед-назад, прижимая Кристин к груди, и плакала, и молилась всем богам, которых знала.

Солейни и Тьен сели рядом. Они молчали. Что тут скажешь?

Так прошло, наверное, часа два. Лесли уже перестала плакать, просто сидела, смотрела в одну точку и ждала. Ждала, когда Кристин сделает последний вздох.

И вдруг малышка шевельнулась. Чуть-чуть, едва заметно. Приоткрыла рот и взяла сосок. Сосала слабо, вяло, но сосала. Лесли замерла, боясь пошевелиться. Она чувствовала, как губы Кристин двигаются, как крошечный язычок пытается выжать молоко. Молока не было. Но Кристин сосала. Она боролась за жизнь.

— Молись, — сказал Тьен. — Проси духов. Они помогут.

И Лесли зашептала. На языке уитото, на том языке, на котором бабушка пела колыбельные, на котором мама разговаривала с деревьями. Она просила лес, просила реку, просила духов предков дать молоко для Кристин. Она обещала, что будет хорошей, что никогда не забудет этот урок, что всю жизнь будет чтить лес и его обитателей.

Кристин сосала. Долго, очень долго. А потом случилось чудо.

Лесли почувствовала тепло в груди. Сначала слабое, потом все сильнее. Ей показалось, что по телу разливается что-то живое, теплое, питательное. Кристин засопела активнее, зачмокала громче. И вдруг Лесли увидела: из груди выступила капля. Мутная, желтоватая, но капля. Первое молозиво.

— Есть! — закричала она. — Есть молоко! Солейни, смотри! Тьен, смотри! ЕСТЬ!

Кристин глотала. Медленно, с трудом, но глотала. Она пила жизнь из груди тринадцатилетней сестры.

С этого дня Лесси кормила Кристин сама. Молока было мало, совсем чуть-чуть, но это было спасение. Кристин оживала на глазах. Через два дня она открыла глаза и улыбнулась Лесли. Впервые за месяц.

— Ты моя дочка теперь, — прошептала Лесли, целуя сестру в лоб. — Ты моя маленькая дочка.

***

Но молоко было не единственной проблемой. Кристин была покрыта язвами. Москиты кусали ее нещадно, и на нежной коже появлялись волдыри, которые лопались, мокли, гноились. Несколько язв выглядели особенно плохо — краснота вокруг них расползалась, кожа становилась горячей. Начиналось заражение.

— Ей нужны лекарства, — сказала Солейни. — А у нас ничего нет.

— У нас есть лес, — ответил Тьен.

Он ушел и пропадал часа два. Лесли уже начала волноваться, когда он вернулся с охапкой каких-то листьев и куском коры.

— Это паулли, — показал он на листья. — Бабушка говорила, им лечат раны. Разжевать и приложить. А это кора кина. Ее надо варить и пить от жара.

— Чем варить? — спросила Лесли. — У нас нет котелка.

— Воду греть можно в бутылке, если осторожно, над углями, — предложила Солейни.

Они развели маленький костерок, набрали воды в бутылочку Кристин и, держа ее над огнем, нагрели. Тьен разжевал кору, выплюнул в воду. Получился горький, терпкий отвар. Кристин морщилась, плевалась, но Лесли вливала ей в рот по капле, и малышка глотала.

Листья паулли Лесли жевала до состояния кашицы и прикладывала к язвам. Кристин кричала от боли, когда кашица касалась открытых ран, но Лесли держала ее и уговаривала:

— Потерпи, маленькая, потерпи. Это чтобы вылечиться. Чтобы мы домой пошли. К бабушке. К папе. Потерпи.

На третий день лечения краснота вокруг язв спала. На пятый — язвы начали подсыхать. Кристин снова начала улыбаться и даже пыталась ползать в шалаше, хотя сил у нее почти не было.

— Ты спас ее, — сказала Солейни Тьену.

— Не я, — покачал головой Тьен. — Лес спас. И бабушка. Она научила.

Лесли смотрела на брата и думала о том, что этот четырехлетний мальчик мудрее многих взрослых. Он знал то, что городские люди забыли: лес — это аптека. Лес — это дом. Лес — это жизнь.

— Надо учиться, — сказала она вслух. — Надо запоминать все, что вы знаете. И учить друг друга. Чтобы выжить.

— Мы выживем, — уверенно ответил Тьен. — Лягушка обещала.

***

На тридцать пятый день Кристин заболела по-настоящему.

Вечером она была веселой, даже пыталась играть с Тьеном, хватая его за пальцы. А ночью Лесли проснулась оттого, что тело сестры горело огнем. Кристин металась в тряпках, хрипела, стонала. Глаза у нее закатились, изо рта пошла пена.

— Мама! — закричала Лесли. — Мама, помоги!

Но мамы не было. Была только она, тринадцатилетняя девочка, и двое перепуганных детей, и умирающий младенец на руках.

— Что с ней? — плакала Солейни.

— Жар, — Тьен уже щупал лоб Кристин. — Очень сильный жар. Надо сбивать.

— Чем?! — в отчаянии закричала Лесли. — Чем сбивать, если нет лекарств?

— Вода, — сказал Тьен. — Холодная вода. Обтирать.

Они бегали к реке всю ночь. Набирали воду в бутылочку, в ладони, в листья — и обтирали Кристин. Малышка кричала от холода, билась в истерике, но Лесли не останавливалась. Она терла ее руки, ноги, грудь, голову, пока не уставали руки. Тогда Солейни сменяла ее. Потом Тьен. Они работали, как одна команда, не смыкая глаз.

К утру жар спал. Кристин затихла и уснула. Лесли упала рядом с ней и тоже провалилась в сон без сновидений.

Проснулась она оттого, что кто-то гладил ее по голове. Открыла глаза — рядом сидел Тьен и кормил ее с пальца какой-то кашицей.

— Ешь, — сказал он. — Ты должна есть. Кристин будет жить. Ты спасла ее.

— Мы спасли, — поправила Лесли, с трудом проглатывая еду. — Мы все.

В тот день они не пошли никуда. Сидели в шалаше, отдыхали, кормили Кристин, поили ее отварами из коры. К вечеру малышка открыла глаза, посмотрела на Лесли и улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей.

— Мама, — прошептала Кристин.

У Лесли перехватило горло. Кристин назвала ее мамой. Впервые.

— Да, маленькая, — ответила она, целуя сестру. — Я здесь. Я твоя мама. Я никогда тебя не брошу.

Солейни и Тьен обняли их обеих. И так они сидели впятером (потому что дух Кристин, только что вернувшийся с того света, был с ними), и лес шумел вокруг, и звезды зажигались на небе, и где-то далеко выли вертолеты, и бабушкин голос звучал из динамиков, призывая их не бояться.

А они уже не боялись. Они были вместе. Они были семьей. Они были детьми джунглей.

Глава 6. Обезьянья столовая.

Тридцать седьмой день.

Кристин пошла на поправку, но еды катастрофически не хватало. Молоко у Лесли почти пропало — она сама голодала, организм забирал последние ресурсы. Кору и листья долго не проешь. Нужен был белок. Настоящая еда.

— Надо идти к обезьянам, — сказал Тьен.

— Зачем? — не поняла Солейни.

— Они роняют еду. Много еды. Когда дерутся на деревьях, плоды падают вниз. Надо только быть под деревьями в нужное время.

Лесли вспомнила: мать действительно учила их следить за обезьянами. Эти крикливые, суетливые существа были лучшими указателями съедобных плодов. Если обезьяны едят — значит, можно есть и человеку.

Они пошли искать обезьяньи тропы. Тьен вел, прислушиваясь к крикам в кронах. Через час ходьбы они вышли к роще высоких деревьев, усыпанных мелкими зелеными плодами. На ветках бесновалась целая стая ревунов — черных, лохматых, с грозными мордами. Они орали, прыгали, бросались друг в друга плодами и ветками. Шум стоял невообразимый.

— Сейчас начнется, — прошептал Тьен. — Смотрите.

И точно: один из обезьяньих самцов, здоровенный, с гривой как у льва, прыгнул на другого, тот увернулся, и оба рухнули вниз, ломая ветки. Град плодов посыпался на землю. Мильпесо — маленькие, кисловатые, но съедобные фрукты — падали десятками, сотнями.

Дети кинулись собирать. Лесли набивала плодами подол рубашки, Солейни ползала на четвереньках, хватая все подряд, Тьен действовал методично, как заправский сборщик. Даже Кристин, сидящая в импровизированной переноске за спиной у Лесли, тянула ручки к зеленым шарикам.

Обезьяны наверху, заметив конкурентов, заорали с удвоенной силой. Некоторые стали кидаться в детей не только плодами, но и ветками. Одна ветка угодила Лесли по плечу, оставив синяк.

— Уходим! — скомандовала она, когда посчитала, что собрали достаточно. — Пока не рассердились совсем.

Они отбежали под прикрытие густых кустов и там устроили пир. Мильпесо были кислыми, терпкими, с крупными косточками, но это была еда. Настоящая, свежая, вкусная. Они ели, пока не набили животы. Кристин разжевали мякоть и скормили с пальца — малышка довольно причмокивала.

— Обезьяны нас кормят, — улыбнулась Солейни. — Как будто они знают.

— Они не знают, — покачал головой Тьен. — Они просто дерутся. А мы пользуемся. Так всегда было. Люди и обезьяны всегда жили рядом. Бабушка говорила: обезьяны — это люди, которые ушли в лес и забыли дорогу назад. Поэтому они наши родственники.

Лесли посмотрела наверх. Обезьяны успокоились, расселись по веткам и теперь с любопытством разглядывали маленьких существ внизу. Один детеныш, совсем маленький, свесился с ветки и заверещал, привлекая внимание. Кристин засмеялась и замахала руками.

— Родственники, — повторила Лесли. — Может быть.

***

С этого дня обезьяньи стычки стали для детей главным источником пропитания. Они научились определять по крикам, где назревает драка, и приходили заранее, чтобы успеть собрать урожай.

Но Тьен хотел большего. Он хотел научиться охотиться.

— Обезьяны — это хорошо, — говорил он. — Но обезьяны не всегда дерутся. А мы есть хотим каждый день.

Он вспомнил, как дед учил старших мальчиков делать силки и ловушки. Конечно, четырехлетнему ребенку не сделать силков, но он мог рассказать, а Лесли и Солейни — попробовать повторить.

— Нужны лианы, — объяснял Тьен. — Гибкие, но крепкие. И палка. И приманка.

— Где мы возьмем приманку? — спросила Солейни.

— Фрукты. Обезьяны любят фрукты. Мы положим фрукты в ловушку, обезьяна полезет, и лиана затянется.

Они сделали несколько ловушек из лиан, насторожили их на звериных тропах, положили внутрь пригоршню мильпесо. Проверяли каждый день — ловушки пустовали. То ли обезьяны были умнее, чем казалось, то ли лианы не той крепости.

— Не получается, — расстраивалась Солейни.

— Значит, будем учиться у других, — решил Тьен.

Он стал наблюдать за лесными хищниками. Не приближаясь, конечно, — это было смертельно опасно. Но издалека, прячась в кустах, он смотрел, как охотится ягуар, как ловит рыбу выдра, как выслеживает добычу большая змея.

— Ягуар подкрадывается сзади, — рассказывал он сестрам. — Он ждет, когда ветер подует от него к добыче, чтобы запах не учуяли. И прыгает быстро, очень быстро. Мы так не можем.

— Змея ждет, — продолжал он. — Она сворачивается кольцом и лежит неподвижно. Долго. Очень долго. Пока кто-нибудь не подойдет близко. А потом бьет. Мы тоже так можем. Лежать и ждать.

— Кого мы будем ждать? — спросила Лесли. — Крупный зверь нас съест, а не мы его.

— Мелкого, — ответил Тьен. — Ящерицу. Лягушку. Мышь. Они тоже еда.

В тот же день они попробовали "змеиную охоту". Лесли и Солейни замерли у норы, которую Тьен заметил в корнях дерева, и стали ждать. Ждали долго, часа два. Уже хотели бросить, когда из норы высунулась мордочка. Большая мышь, с крысу размером, осторожно обнюхивала воздух.

Лесли метнула палку. Попала. Мышь дернулась и затихла. Первая добыча!

Вечером они жарили мышь на костре. Мяса было граммов пятьдесят, но они поделили на всех, даже Кристин дали маленький кусочек, тщательно разжеванный Лесли. Это был вкус победы.

— Мы научились, — улыбнулась Солейни. — Мы теперь охотники.

— Мы дети леса, — поправил Тьен. — Лес нас кормит, если мы умеем брать.

***

На тридцать девятый день случилось то, что Лесли запомнила на всю жизнь.

Они снова пришли к обезьяньей роще. Стая ревунов, как обычно, бесновалась на деревьях. Но на этот раз драка была нешуточная — самцы сцепились не на жизнь, а на смерть. Один из них, молодой и сильный, сбросил противника с дерева. Тот рухнул вниз, ломая ветки, и упал прямо к ногам детей.

Обезьяна была жива, но сильно покалечена. У нее была сломана рука (или лапа? как правильно?), из пасти шла кровь, глаза закатывались. Она смотрела на детей и тихонько стонала.

Солейни отшатнулась. Тьен замер, разглядывая животное. А Лесли вдруг почувствовала что-то странное. Острую жалость. Сострадание к этому существу, которое было так похоже на человека. Те же руки, те же глаза, те же страдания.

— Надо добить, — сказал Тьен. — Чтобы не мучилась.

— Как? — спросила Лесли.

— Камнем. По голове. Быстро.

Лесли взяла камень. Подошла к обезьяне. Та смотрела на нее и не отводила взгляда. В ее глазах не было страха. Была только боль и... просьба. Просьба о помощи. О смерти.

— Прости, — прошептала Лесли. — Прости нас. Спасибо за еду. Спасибо за твоих братьев, которые кормили нас все эти дни. Ты не зря умрешь. Ты дашь нам жизнь.

Она ударила. Раз. Другой. Обезьяна затихла.

Дети стояли вокруг мертвого животного и молчали. Лесли плакала. Солейни кусала губы. Тьен сжимал в руке свою деревянную лягушку.

— Это наш брат, — сказал он наконец. — Бабушка говорила: обезьяны — наши братья. Мы должны быть благодарны, когда берем их жизнь.

— Мы благодарны, — кивнула Лесли. — Мы всегда будем благодарны.

В тот вечер у них было мясо. Много мяса. Они жарили его, ели досыта и даже Кристин накормили импровизированным бульоном из тщательно разжеванного мяса, смешанного с водой. Но вкус победы был горьким. Это была победа, оплаченная чужой смертью. Лесли поняла: так устроен мир. Лес не жесток. Лес справедлив. Каждый день кто-то умирает, чтобы кто-то жил. Это закон. И они, люди, — часть этого закона.

Ночью Лесли приснилась обезьяна. Она сидела на ветке и смотрела на девочку. Потом спрыгнула, подошла близко-близко и положила лапу ей на плечо.

— Ты правильно сделала, — сказала обезьяна голосом бабушки. — Ты почтила мою смерть. Ты поблагодарила. Ты приняла закон. Теперь ты настоящая.

Лесли проснулась в холодном поту. Но страх быстро прошел. Осталось только тепло в груди и уверенность: они справятся. Они уже справляются.

Глава 7. Опасность из темноты.

Тридцать восьмая ночь.

Они спали в своем шалаше у реки. Ночь была теплая, влажная, безветренная. Луна светила сквозь листву, разбрасывая по земле серебряные пятна. Кристин спала на руках у Лесли, тихо посапывая. Солейни пристроилась сбоку, подложив под голову свернутую тряпку. Тьен, как всегда, спал чутко, в полглаза.

Проснулся он от странного ощущения. Ему показалось, что кто-то смотрит на него. Тьен открыл глаза и замер.

Вход в шалаш был открыт. На фоне светлого (лунного) пятна отчетливо вырисовывался силуэт. Длинный, извивающийся, с плоской головой. Змея.

Тьен не шевелился. Он знал: змеи видят движение. Если дергаться, она нападет. Он только сжал в кулаке деревянную лягушку и зашептал молитву, которой научила бабушка.

Змея вползла в шалаш. Медленно, плавно, перетекая телом через корни и камни. Тьен видел ее глаза — холодные, немигающие, с вертикальными зрачками. Ядовитая. Очень ядовитая. Может быть, бушмейстер — самая опасная змея Амазонки.

Змея проползла мимо ног Солейни. Девочка во сне пошевелилась и что-то пробормотала. Тьен затаил дыхание. Змея замерла, приподняла голову, раздулась (хотя у бушмейстера нет капюшона, но Тьену показалось, что она стала больше). Потом поползла дальше.

Она направлялась прямо к Лесли и Кристин.

Тьен понял: если он сейчас не сделает что-то, змея укусит сестер. Кристин умрет сразу — она маленькая, яд убьет ее за минуты. Лесли продержится дольше, но в лесу без лекарств это тоже смерть.

Он должен был действовать.

Тьен медленно, очень медленно, сел. Змея замерла, повернула голову в его сторону. Он замер. Так они смотрели друг на друга несколько секунд. Тьен смотрел в глаза смерти и не отводил взгляда. Бабушка говорила: если смотреть змее в глаза, она может отступить. Змеи боятся прямого взгляда, как и хищники.

Змея не отступала. Она поползла к Тьену.

Тогда Тьен сделал то, что подсказал ему инстинкт. Он закричал. Громко, пронзительно, дико. Не по-человечески, а так, как кричат звери, предупреждая об опасности.

— А-а-а-а-а!

Лесли проснулась мгновенно. Увидела змею в метре от себя, замерла. Солейни открыла глаза и заорала. Кристин заплакала.

Змея зашипела, раздулась еще больше, заколебалась, выбирая, на кого напасть.

— Не двигайтесь! — закричала Лесли. — Всем не двигаться!

Но Тьен уже не слушал. Он схватил палку, лежавшую рядом, и ударил змею. Ударил со всей силы, целясь в голову. Попал. Змея дернулась, развернулась к нему, раскрыла пасть — Тьен увидел огромные ядовитые зубы — и бросилась.

Но Тьен был быстрее. Он отскочил в сторону, змея пролетела мимо, ударилась о стенку шалаша. Тьен ударил снова. И снова. И снова. Он бил как бешеный, пока змея не перестала шевелиться.

В шалаше наступила тишина. Только тяжелое дыхание Тьена и всхлипывания Кристин нарушали ее. Лесли смотрела на брата и не верила своим глазам. Четырехлетний мальчик только что убил ядовитую змею голыми руками и палкой.

— Тьен... — прошептала она.

Тьен выронил палку и сел на землю. Его неудержимо трясло. Руки дрожали, губы тряслись, глаза были дикими. Лесли подползла к нему, обняла, прижала к себе.

— Ты молодец, — шептала она. — Ты герой. Ты спас нас. Ты спас Кристин. Ты спас всех.

Тьен молчал. Он только смотрел на мертвую змею и не мог отвести взгляд.

— Это была она, — сказал он наконец. — Смерть приходила за нами. А я прогнал ее.

— Ты прогнал, — подтвердила Лесли. — Ты сильный. Ты храбрый. Бабушка будет гордиться.

Тьен кивнул, уткнулся носом в плечо сестры и заплакал. Беззвучно, по-взрослому, сдерживая рыдания. Лесли гладила его по голове и тоже плакала. Солейни подползла и обняла их обоих. Кристин, чувствуя общее настроение, затихла и только шмыгала носом.

Так они просидели до рассвета. А утром вытащили мертвую змею из шалаша, и Тьен, помня наставления бабушки, поблагодарил ее дух за то, что она пришла и научила их быть осторожнее. Потом они закопали змею в землю, чтобы другие звери не съели, и положили сверху камень — в знак уважения.

— Ты не хотела нам зла, — сказал Тьен, обращаясь к змеиной могиле. — Ты просто искала тепло. Прости, что пришлось убить. Но мы тоже хотим жить.

Лес молчал. Но Тьену показалось, что ветер чуть сильнее качнул ветки, словно лес кивнул: принял. Понял. Простил.

***

Тридцать девятый день.

После ночного происшествия дети спали плохо. Каждый шорох казался подозрительным, каждая тень — змеей. Лесли понимала: так жить нельзя. Нужно укреплять жилище, делать его недоступным для ползучих гадов.

— Надо обложить шалаш колючками, — предложил Тьен. — Змеи не любят колючки. И золой посыпать. Бабушка говорила, змеи золу не переносят.

— Где мы возьмем золу? — спросила Солейни.

— Костры жгли, — напомнил Тьен. — Зола осталась. Собрать и рассыпать вокруг.

Они собрали золу от всех костров, какие жгли за последние дни, и обсыпали шалаш по периметру. Потом натаскали колючих веток и уложили их в несколько рядов, создав непроходимый для змей барьер. Вход прикрыли куском коры, оставив только небольшую щель.

— Теперь безопасно, — сказал Тьен, оглядывая результаты трудов.

Но безопасно не было.

В тот же день, ближе к вечеру, на них напали муравьи.

Не простые, а огненные. Те, чей укус жжет как кислота, а боль не проходит несколько часов. Целая колонна этих тварей, широкая смертельная лента, двигалась через лес, пожирая все на своем пути.

Тьен заметил их первым. Он сидел на страже, когда увидел, что земля вдали будто шевелится. Присмотрелся — муравьи. Миллионы муравьев. Они шли стеной, сметая насекомых, пауков, мелких ящериц, даже змей, если те не успевали уползти.

— ЛЕСЛИ! — заорал Тьен. — МУРАВЬИ! ОГНЕННЫЕ! БЕЖИМ!

Лесли выскочила из шалаша, схватила Кристин, крикнула Солейни — и они побежали. Бежали, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этой черной смерти. Муравьи уже были в десяти метрах. Лесли слышала их запах — кислый, резкий, тошнотворный. Видела, как плавится под ними земля, как корчатся в конвульсиях не успевшие уползти жуки.

Они бежали к реке. Вода — единственное спасение от муравьев. Вбежали в воду по пояс, замерли. Муравьи подошли к кромке воды и остановились. Тысячи, миллионы маленьких хищников топтались на берегу, шевелили усиками, словно решали, стоит ли лезть в воду.

— Не вздумайте шевелиться, — прошептала Лесли. — Стойте смирно.

Они стояли в реке, дрожа от холода и страха, пока колонна муравьев не прошла мимо. Это заняло около часа. Все это время они стояли по пояс в воде, прижимая к себе Кристин, боясь дышать.

Когда последний муравей скрылся в лесу, дети выбрались на берег и попадали на песок. Ноги и руки затекли, зуб на зуб не попадал, но они были живы.

— В шалаш нельзя возвращаться, — сказал Тьен. — Муравьи все съели, и золу, и припасы. Там ничего не осталось. Но самое главное - они проложили через него свой путь и могут вернуться.

— Значит, построим новый, — ответила Лесли. — Подальше от муравьиных троп.

Они пошли вдоль реки, ища новое место. Шли долго, пока не наткнулись на скальный выступ — небольшой грот под нависающей каменной плитой. Сухо, чисто, вход узкий — можно закрыть камнем. Идеальное убежище.

— Здесь будем жить, — решила Лесли. — Пока не придут спасатели.

— А они придут? — спросила Солейни.

— Придут, — твердо ответила Лесли. — Бабушка в вертолете. Бабушка не бросит.

И они начали обустраивать новый дом.

***

В новом убежище было спокойнее. Каменные стены давали чувство защищенности, которого не было в шалаше. Лесли даже позволила себе расслабиться — впервые за много дней.

Но лес напомнил: расслабляться нельзя никогда.

На сороковой день, когда они сидели у входа в грот и чистили рыбу, пойманную в реке, с неба донесся знакомый гул. Вертолет!

— Скорее! — закричала Лесли, хватая Кристин. — На берег! Бегом!

Они выбежали на открытое место, замахали руками, закричали. Вертолет был близко, очень близко. Лесли видела даже людей в кабине. Она махала так, что, казалось, руки сейчас оторвутся.

Вертолет сделал круг. Завис прямо над ними. Лесли увидела, как открылась дверца, как кто-то высунулся наружу, смотрит вниз. Она закричала, зарыдала от счастья:

— МЫ ЗДЕСЬ! МЫ ЗДЕСЬ! ЗАБЕРИТЕ НАС!

И в этот момент случилось то, чего никто не ожидал.

Из леса, метрах в пятидесяти от них, вышли люди. Трое мужчин с автоматами. Те самые, плохие, из лагеря. Они смотрели на детей, на вертолет, и лица у них были злые.

— НАЗАД! — заорала Лесли, хватая детей. — В ЛЕС! БЫСТРО!

Они бросились в заросли, в самую гущу, где не пройти человеку с автоматом. Вертолет еще висел в воздухе, но Лесли уже не смотрела на него. Она тащила детей, падала, поднималась, снова тащила. Кристин орала. Тьен спотыкался. Солейни плакала.

Они бежали, пока хватало сил. Потом упали в каком-то овраге и замерли, прислушиваясь. Где-то далеко стрекотал вертолет, улетая. Где-то близко хрустели ветки — люди шли по следу.

— Тихо, — прошептала Лесли. — Совсем тихо. Не дышать.

Они замерли. Прижались друг к другу, спрятались под корнями упавшего дерева. Лесли зажала Кристин рот рукой — малышка билась, задыхалась, но Лесли держала. Лучше задохнуться, чем попасть к тем людям.

Шаги приближались. Хруст веток, голоса. Мужчины переговаривались вполголоса. Лесли не понимала слов, но слышала интонации — злые, раздраженные.

Шаги прошли совсем рядом. В метре от их укрытия. Лесли видела чьи-то грязные сапоги, край грязных штанов. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

Люди прошли дальше. Шаги стихли.

Дети просидели под корнями до самой ночи. Только когда стемнело и лес наполнился ночными звуками, Лесли решилась выбраться.

— Они ушли, — прошептала она. — Надо идти. Подальше отсюда.

— Куда? — спросила Солейни. Голос у нее был мертвый.

— Не знаю, — честно ответила Лесли. — Прочь. Куда глаза глядят. Лишь бы подальше от этих людей.

Они шли всю ночь. Спотыкались, падали, поднимались, шли снова. Лесли несла Кристин на руках, Тьен держался за ее юбку, Солейни замыкала шествие. Они не разговаривали. Только шли.

К утру сорок первого дня они вышли к небольшой речке. Лесли упала на колени и начала пить, жадно, захлебываясь. Дети последовали ее примеру. Напившись, они сидели на берегу и молчали.

— Что теперь? — спросил Тьен.

Лесли посмотрела на небо. Там, на востоке, разгоралась заря. Новый день. Новый шанс.

— Будем жить, — сказала она. — Будем ждать. Рано или поздно они найдут нас. Не эти плохие, а хорошие. Военные. Бабушка.

— А если не найдут? — спросила Солейни.

— Найдут, — твердо сказала Лесли. — Мама обещала. Духи обещали. Лягушка обещала. Мы дождемся.

И они ждали. А лес шумел вокруг, и вода журчала, и птицы пели, и жизнь продолжалась. Самая древняя жизнь на земле — жизнь детей джунглей, которые стали частью этого мира, его плотью, его кровью, его надеждой.

КНИГА ТРЕТЬЯ: ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 8. Следы надежды.

Сорок первый день. Утро выдалось пасмурным, тяжелые тучи нависали над сельвой, обещая ливень. Воздух стал таким влажным, что, казалось, его можно пить. Дети сидели в своем новом убежище — расщелине между огромными камнями, которую они нашли прошлой ночью. Место было сухим, защищенным от дождя и ветра, с узким входом, который легко можно было забаррикадировать.

Лесли не спала. Она сидела у входа и смотрела на лес. Мысли путались, усталость навалилась такой тяжестью, что хотелось лечь и никогда не вставать. Но она не могла себе этого позволить. Она была матерью теперь. Мать не имеет права на слабость.

— Лесли, — позвал ее Тьен из глубины расщелины. — Иди спать. Я посторожу.

— Ты сам спать хотел, — ответила она.

— Я поспал. Лягушка разбудила. Сказала, что ты устала.

Лесли обернулась. Тьен сидел, сжимая в руках деревянную фигурку. Глаза у него были серьезные, совсем не детские.

— Лягушка разговаривает с тобой? — спросила Лесли.

— Не словами, — покачал головой Тьен. — Чувствами. Я чувствую, что она говорит. Сегодня она сказала: «Скоро». Скоро что-то случится. Хорошее.

Лесли хотела спросить, откуда он знает, что хорошее, но не стала. В этом лесу, после всего, что они пережили, она готова была поверить во что угодно. Даже в говорящую деревянную лягушку.

Она легла рядом с Солейни и Кристин, закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Проснулась она от того, что Тьен тряс ее за плечо.

— Лесли! Лесли, проснись! Там люди!

Она вскочила, мгновенно проснувшись. Сердце заколотилось. Люди? Плохие? Хорошие?

— Где? — прошептала она, хватая ножницы.

— Далеко, — ответил Тьен. — Я слышал голоса. И собака лаяла.

— Собака? — Лесли нахмурилась. — Та собака, что была с нами?

— Не знаю. Другая, может быть.

Они прислушались. Действительно, где-то далеко, может быть, в километре или больше, слышались голоса. Людей было много. И лай собак — несколько, разноголосый.

— Спасатели, — выдохнула Солейни, тоже проснувшаяся. — Это спасатели. Они идут по нашим следам.

— Но мы не оставляли следов, — возразила Лесли. — Мы прятались.

— Оставляли, — твердо сказал Тьен. — Ломали ветки. Клали камни. Рисовали на песке. Духи сказали — надо помогать искать. Мы помогали.

Лесли вспомнила: после той встречи с духом предка они действительно старались оставлять знаки. Но она думала, что это бесполезно. Что спасатели не заметят такие мелочи среди бескрайнего леса.

— Надо идти к ним, — решила она. — Прямо сейчас. Пока они близко.

— А если это плохие? — спросила Солейни.

— Плохие не ходят с собаками, чтобы не шуметь, — ответил Тьен. — Плохие прячутся. А эти идут открыто, кричат, собак пускают. Это военные.

Они собрались за пару минут. Лесли привязала Кристин к себе, взяла в руку ножницы (на всякий случай), и они вышли из убежища.

Голоса стали слышнее. Кто-то кричал на испанском: «¡Vamos! ¡Por aquí!» Собаки заливались лаем. Лесли показалось, что она слышит даже, как трещат ветки под ногами идущих.

— Сюда! — закричала она. — МЫ ЗДЕСЬ!

Ее голос потонул в лесном шуме. Слишком далеко. Они не услышат.

— Надо бежать к ним, — сказала Солейни. — Пока не ушли.

Они побежали. Напрямую, через заросли, не разбирая дороги. Лесли прижимала к себе Кристин, которая от тряски проснулась и заплакала. Тьен бежал рядом, цепляясь за Лесли. Солейни замыкала.

Голоса приближались. Вот уже слышны отдельные слова: «¡Busquen! ¡Revisen todo!» И лай — громкий, заливистый.

И вдруг все стихло.

Лесли остановилась. Голоса пропали. Лай пропал. Тишина стояла абсолютная, только их тяжелое дыхание нарушало ее.

— Куда они делись? — испуганно спросила Солейни.

— Не знаю, — Лесли озиралась. — Может, ушли? Может, нам показалось?

— Не показалось, — твердо сказал Тьен. — Они были. Они близко. Они просто замолчали, чтобы слушать. Как мы.

Они стояли и слушали. Минута, две, три. Ничего.

А потом в тишине раздался звук, от которого у Лесли подкосились ноги. Человеческий голос. Совсем рядом.

— ¡Alto! ¿Quién anda ahí?

(Стой! Кто идет?)

Из-за деревьев вышли люди. В камуфляже, с автоматами наперевес, с собаками на поводках. Солдаты. Настоящие колумбийские солдаты.

Лесли замерла. Она смотрела на них и не могла пошевелиться. Неужели? Неужели это конец? Неужели они нашли их?

Один из солдат, молодой, с усталым лицом, сделал шаг вперед и уставился на детей. В глазах у него было недоверие, смешанное с ужасом и надеждой.

— ¿Niños? — спросил он хрипло. — ¿Los niños Mucutuy?

Лесли кивнула. Язык прилип к горлу.

Солдат обернулся к своим и заорал так, что, наверное, было слышно во всей Колумбии:

— ¡LOS ENCONTRAMOS! ¡LOS NIÑOS ESTÁN AQUÍ! ¡VIVOS!

(МЫ НАШЛИ ИХ! ДЕТИ ЗДЕСЬ! ЖИВЫЕ!)

***

Что было потом, Лесли помнила смутно, как в тумане.

Солдаты окружили их, но не подходили близко. Кто-то кричал в рацию: «¡Encontrados! ¡Repito, encontrados! ¡Cuatro niños, vivos!» Кто-то пытался оттащить собак, которые рвались к детям, виляя хвостами. Кто-то просто стоял и смотрел, и по щекам у него текли слезы.

Потом из-за спин солдат вышел человек. Не военный, в обычной одежде, с лицом, изрезанным морщинами, как кора дерева. Он смотрел на детей и не верил своим глазам.

— ¿Son ustedes? — спросил он тихо. — ¿Los hijos de Magdalena?

Лесли кивнула.

Человек шагнул к ним, опустился на колени и протянул руки. Это был Николас Ордоньес Гомес, один из волонтеров, который искал их с первого дня.

— Идите ко мне, — сказал он. — Не бойтесь. Я свой. Я друг. Бабушка послала меня.

При слове «бабушка» Лесли сломалась. Она сделала шаг, потом еще один, и упала в объятия Николаса, прижимая к себе Кристин. Рыдания душили ее, вырывались наружу вместе с криком, вместе с болью сорока дней, вместе с облегчением, которое было сильнее всего на свете.

— Бабушка, — повторяла она. — Бабушка, бабушка...

Николас гладил ее по голове и шептал: «Всё хорошо, всё хорошо, вы живы, вы спаслись, вы молодцы, вы герои...»

Солейни и Тьен стояли рядом, обнявшись, и тоже плакали. Даже Кристин, будто чувствуя, что страшное позади, затихла и только смотрела огромными глазами на незнакомых людей в камуфляже.

Подошли другие солдаты. Кто-то протянул воду — настоящую, в армейской фляге. Кто-то — печенье. Кто-то снял с себя куртку и укутал Кристин. Суетились, говорили, плакали, смеялись.

А потом Лесли увидела его. Маленького, лохматого, с высунутым языком. Та самая собака, что согревала их в первую ночь. Она стояла в стороне, виляла хвостом и смотрела на детей с такой радостью, на какую способны только собаки.

— Это он, — прошептала Лесли, показывая на пса. — Он был с нами. В первую ночь. Он грел нас.

Солдаты переглянулись.

— Это наш Уилсон, — сказал один. — Мы его неделю назад нашли. Он заблудился в лесу, искал вас. И, выходит, нашел. И нас привел.

Уилсон, услышав свое имя, подбежал к детям и принялся лизать им руки, лица, ноги. Тьен обхватил его за шею и прижался.

— Хороший пес, — шептал он. — Самый лучший пес. Ты нас не бросил. Ты вернулся.

Николас тем временем связался по рации с базой.

— Necesitamos evacuación médica urgente. Cuatro niños, deshidratación severa, desnutrición, múltiples picaduras de insectos, posible infección. Pero están vivos. Repito, están vivos.

(Требуется срочная медицинская эвакуация. Четверо детей, сильное обезвоживание, истощение, множественные укусы насекомых, возможная инфекция. Но они живы. Повторяю, они живы.)

В ответ из рации донеслось такое, от чего у Лесли снова потекли слезы. Голос бабушки, искаженный помехами, но такой родной, такой долгожданный:

— ¡Mis nietos! ¡Mis bebés! ¡Los encontraron! ¡Gracias a Dios! ¡Gracias a todos!

(Мои внуки! Мои детки! Нашли! Слава Богу! Спасибо всем!)

Лесли взяла рацию в руки. Говорить она не могла — горло перехватило. Но она прошептала в микрофон одно-единственное слово:

— Бабушка...

И разрыдалась снова.

***

Эвакуация заняла несколько часов. Вертолет не мог сесть в лесу — слишком густые кроны. Солдаты расчищали площадку, рубили кусты, валили небольшие деревья. Детей тем временем осматривал полевой медик — молодой парень, который трясущимися руками пытался измерить давление, посмотреть пульс, обработать раны.

— Как вы выжили? — спрашивал он снова и тряс головой. — Как? Месяц в джунглях! Младенец! Это невозможно!

— Мы ели то, что давал лес, — отвечала Лесли. — Обезьяны роняли фрукты. Мы ловили рыбу. Тьен знал травы. А Кристин... — она запнулась. — Кристин я кормила сама. У меня появилось молоко.

Медик уставился на нее, открыв рот. Потом перевел взгляд на Кристин, которая сосала палец и смотрела на него без всякого страха.

— Это чудо, — сказал он тихо. — Настоящее чудо.

— Не чудо, — покачал головой Тьен, сидевший рядом. — Лес. Лес нас кормил. И духи помогали.

Медик перекрестился.

Через три часа площадка была готова. Прилетел вертолет — огромная машина, от рева которой у Лесли заложило уши. Но она не боялась. Она смотрела на эту железную птицу и улыбалась.

— Садимся, — скомандовал Николас. — Быстро, но осторожно.

Солдаты помогли детям подняться на борт. Лесли не выпускала Кристин из рук, хотя ей предлагали взять малышку. Солейни и Тьен держались за нее с двух сторон. Уилсона тоже взяли — пес заслужил.

Вертолет взлетел. Лес ушел вниз, превратился в бескрайний зеленый ковер. Лесли смотрела в иллюминатор и видела, как там, внизу, остаются сорок дней ее жизни. Сорок дней страха, боли, голода, но и сорок дней силы, любви, единства с этим зеленым миром.

— Прощай, лес, — прошептала она. — Спасибо тебе. Ты дал нам жизнь. Ты стал нам домом. Мы никогда не забудем.

И лес ответил. Там, далеко внизу, что-то сверкнуло — отблеск солнца на реке, или крик птицы, или просто ветер качнул верхушки деревьев. Но Лесли почувствовала: лес прощается с ними. Благословляет их. Отпускает.

Вертолет набрал высоту и взял курс на Боготу.

Глава 9. Собака, которая нашла их первой.

История Уилсона заслуживает отдельного рассказа...

Когда дети впервые увидели его в ту страшную первую ночь, он был просто большой собакой с умными глазами. Они не знали, что этот пес — элитная поисковая собака колумбийской армии, специально обученная для работы в джунглях. Не знали, что его отправили на поиски вместе с отрядом спецназа, что он шел по их следу несколько дней, пока не потерялся сам.

Уилсон нашел детей на вторые сутки после катастрофы. Он пришел к ним, согрел их, охранял всю ночь. А утром ушел — не потому, что бросил, а потому, что должен был привести людей. Он побежал обратно, к спасателям, но в джунглях легко потерять направление. Лес спутал все запахи, сбил с пути. Уилсон заблудился.

Две недели он блуждал по сельве, питаясь чем придется, отбиваясь от диких зверей, продолжая искать. Инстинкт вел его. Он знал, что должен найти тех маленьких людей, которых нашел однажды. Должен привести к ним помощь.

На восемнадцатый день его заметили с вертолета. Истощенного, грязного, но живого. Спасатели не поверили своим глазам — собака, которую считали погибшей, нашлась! Уилсона подняли на борт, накормили, отмыли. Но он не мог успокоиться. Он рвался обратно в лес, выл, царапал дверь вертолета.

— Он знает, где дети, — сказал тогда кинолог. — Он чувствует их. Надо дать ему вести.

Так Уилсон снова оказался в лесу. Теперь уже не один, а вместе с отрядом. Он шел уверенно, вел людей за собой. Иногда останавливался, принюхивался, менял направление. Иногда ложился и скулил — значит, близко, совсем близко.

И он привел. На сорок первый день, когда отряд уже готов был повернуть назад, Уилсон вдруг рванул вперед с такой силой, что порвал поводок. Он бежал и лаял, лаял, лаял. А когда солдаты догнали его, увидели то, что искали сорок дней.

Четверых детей, живых, под защитой огромного дерева.

Уилсон сидел рядом с ними и смотрел на людей с таким видом, будто говорил: «Ну наконец-то! Я же говорил, что они здесь! Чего так долго?»

— Эта собака — герой, — сказал генерал Санчес на пресс-конференции. — Без нее мы бы не справились. Она заслуживает самой высокой награды.

Уилсон получил свою награду. Не медаль, конечно (хотя в соцсетях ему нарисовали миллион медалей), а пожизненный уход и любовь. Его оставили в армии, но разрешили навещать детей когда угодно. И он навещал. Приходил в госпиталь, ложился у кровати Тьена и клал голову ему на руку. Вспоминал.

***

В больнице Боготы, куда доставили детей, Уилсона сначала не хотели пускать. Санитары, гигиена, режим. Но дети так просили, так плакали, так тянулись к своему спасителю, что врачи сдались.

Уилсона вымыли специальным шампунем, обработали от паразитов, надели чистую попонку — и впустили в палату.

Это был праздник. Тьен, который после всего пережитого почти не улыбался и не разговаривал, при виде пса ожил. Он обхватил Уилсона за шею и зарылся лицом в его шерсть. Пес замер, только хвостом вилял осторожно, чтобы не задеть больничное оборудование.

— Хороший, — шептал Тьен. — Самый лучший. Ты нас нашел. Ты не бросил. Ты наш брат.

Солейни гладила Уилсона по спине, и на глазах у нее блестели слезы. Даже Кристин, которая уже поправилась и вовсю ползала по кровати, тянула руки к собаке и смеялась.

Лесли смотрела на эту картину и думала о том, как странно устроен мир. Вот собака, просто собака, которую учили искать людей. А стала для них кем-то большим. Стала членом семьи. Стала символом надежды.

— Как ты его назвал? — спросила она Тьена.

— Уилсон, — ответил тот. — Солдаты сказали. Но для меня он просто друг. Самый верный друг.

— У него уже есть имя, — улыбнулась Лесли. — Но можно придумать второе. На уитото. Как назовем?

Тьен задумался. Потом посмотрел на пса, на его умные глаза, на его вечно мокрый нос, на шерсть, в которой запутались лесные колючки.

— Я знаю, — сказал он. — Jɨiyɨ yo'. Хранитель.

— Jɨiyɨ yo', — повторила Лесли. — Хорошее имя. Он его заслужил.

Уилсон, будто поняв, что говорят о нем, поднял голову и лизнул Тьена в нос. Тьен рассмеялся — впервые за долгое время.

С того дня Уилсон стал постоянным посетителем больницы. Его привозили на специальной машине, мыли, обрабатывали и пускали к детям. Он лежал у кроватей, сторожил сон, лизал руки, когда кому-то снился кошмар. Врачи заметили, что с приходом собаки дети идут на поправку быстрее. Меньше плачут, лучше едят, активнее общаются.

— Собакотерапия, — пожимали плечами психологи. — Известный метод. Но чтобы так эффективно... Наверное, дело не только в собаке. Дело в том, что они пережили вместе.

Когда детей выписали, Уилсона перевели в другую часть. Но связь не прервалась. Семья Мукутуй приезжала к нему, а он — к ним. Тьен даже научился давать команды на уитото, и Уилсон слушался. Умный пес понимал язык леса.

***

Прошло несколько месяцев. История о детях, выживших в джунглях, облетела весь мир. Газеты писали, телевидение снимало, интернет гудел. Лесли, Солейни, Тьен и Кристин стали национальными героями. Им предлагали контракты, съемки, интервью. Но семья выбрала другое — тихую жизнь в резервации, подальше от шума, рядом с бабушкой, рядом с лесом.

Уилсон тоже стал знаменитостью. Его фотографии украшали обложки журналов, ему посвящали посты в соцсетях, дети рисовали его на уроках. Армия сделала его талисманом поисково-спасательной службы. Но сам Уилсон оставался и остается до сих пор простым псом, который любит бегать по лесу, валяться в траве и грызть палки, которые приносит ему Тьен.

Однажды к ним приехал журналист из крупной газеты. Хотел взять интервью у детей и у «знаменитой собаки». Тьен вышел к нему с Уилсоном, сел на крыльцо и начал рассказывать.

— А правда, что собака спасла вам жизнь? — спросил журналист, наставив диктофон.

Тьен посмотрел на Уилсона. Пес сидел рядом, высунув язык, и улыбался по-собачьи.

— Правда, — сказал Тьен. — Он согрел нас в первую ночь. Мы могли умереть от холода. А он лег с нами и грел. Потом ушел за помощью. Заблудился, но не бросил. Вернулся и привел солдат.

— А как вы думаете, почему он не бросил вас? Почему искал так долго?

Тьен задумался. Потом погладил пса по голове.

— Потому что он не просто собака, — ответил он. — Он — лесной дух. Бабушка говорит, что в каждом животном живет дух леса. Иногда они принимают облик зверей, чтобы помочь людям. Уилсон — это дух. Он пришел к нам, когда мы были одни. Он охранял нас. Он не мог уйти, пока не убедился, что мы в безопасности.

Журналист удивленно поднял брови.

— Вы верите, что это дух?

— Верю, — кивнул Тьен. — Я видел много духов в лесу. Они приходили к нам. Говорили с нами. Учили нас. Лес — это не просто деревья. Это живой мир. И Уилсон — его часть.

Уилсон, будто подтверждая слова хозяина, тихонько залаял и ткнулся носом ему в руку.

— Видите? — улыбнулся Тьен. — Он согласен.

Журналист уехал, так и не поняв до конца, шутит мальчик или говорит серьезно. Но статью написал хорошую. Назвал ее: «Уилсон — хранитель детей джунглей».

А Тьен, оставшись один, достал деревянную лягушку и долго смотрел на нее. Потом перевел взгляд на Уилсона, который дремал на крыльце, положив морду на лапы.

— Спасибо, — прошептал он. — Всем спасибо. Лесу. Духам. Лягушке. И тебе, брат.

Уилсон открыл один глаз, вильнул хвостом и снова закрыл. Ему снился лес. Тот самый лес, где он нашел своих детей.

Глава 10. Голос джунглей.

Пока дети блуждали по сельве, в мире людей происходили не менее драматические события. Операция «Надежда» — так назвали поисково-спасательную миссию — была крупнейшей в истории Колумбии. Двести военных спецназовцев, сто пятьдесят волонтеров из числа коренных народов, десять собак, три вертолета, беспилотники, самолеты-разведчики. Все это прочесывало квадратный километр за квадратным километром, но лес оставался нем.

Прошла неделя. Две. Три. Военные психологи уже шептались, что шансов нет. Что дети, скорее всего, погибли в первые дни. Что младенец не может выжить в таких условиях. Что надо сворачивать операцию.

Но индейцы, участвовавшие в поисках, не сдавались. Они чувствовали лес иначе, чем военные. Они знали: дети живы. Лес не даст им умереть. Лес своих не бросает.

— Нам нужен шаман, — сказал старейшина общины уитото на очередном совещании. — Только он может поговорить с духами и узнать, где дети.

Военные скептически поморщились, но запрещать не стали. В конце концов, все средства хороши, если речь идет о спасении жизней.

Шамана звали Дон Рубио. Ему было под восемьдесят, он жил глубоко в лесу, в маленькой хижине, и редко выходил к людям. Но когда старейшины пришли к нему и рассказали о детях, он согласился помочь.

— Я приготовлю аяваску, — сказал он. — И войду в мир духов. Они скажут мне правду.

Аяваска — священный напиток амазонских индейцев. Отвар из лианы и листьев, который открывает врата в иные миры. Для непосвященных это опасно. Для шамана — инструмент.

Дон Рубио готовил зелье три дня. Собирал травы, читал молитвы, постился. На четвертый день, в полнолуние, он выпил чашу и лег на циновку.

Тело его осталось в хижине, а дух отправился в путешествие.

Он видел лес. Видел его таким, каким не видят обычные люди — пронизанным светом, наполненным голосами, живым и дышащим. Он видел духов деревьев, духов животных, духов предков. Они смотрели на него и ждали вопроса.

— Где дети? — спросил Дон Рубио. — Где те четверо, что потерялись в лесу?

Духи молчали. Потом один из них, высокий, с лицом, раскрашенным красным, вышел вперед.

— Мы знаем их, — сказал он. — Они с нами. Лес принял их. Они стали частью нас.

— Они живы?

— Живы. Но слабы. Им нужна помощь. Скоро, очень скоро они выйдут к воде. Там их ищите.

— Где именно? Когда?

— Через пять дней. У слияния двух рек. Там, где дерево упало в воду.

Дон Рубио попытался увидеть это место, но видение помутнело. Дух предка коснулся его плеча.

— Доверься собаке, — сказал он. — Та, что была с ними, приведет. Она уже близко.

Видение исчезло. Дон Рубио открыл глаза. В хижине горел свет — утро наступило. Он лежал на циновке, а рядом сидели старейшины и ждали.

— Они живы, — сказал шаман. — Ищите у слияния двух рек, там, где упавшее дерево. И доверьтесь собаке. Она знает дорогу.

***

Слова шамана передали командованию операции. Генерал Санчес, человек военный и привыкший полагаться на факты, сначала отнесся к этому скептически. Но индейцы настаивали. Они говорили: «Духи не ошибаются. Надо искать там, где сказал шаман».

Спутниковые снимки показали, что в указанном районе действительно есть слияние двух рек. И там, судя по снимкам, лежало упавшее дерево — огромное, видимое даже из космоса.

— Совпадение, — пожал плечами генерал. — Но проверим.

Поисковые группы перебросили в тот район. Собаки, в том числе Уилсон, которого к тому времени уже нашли, взяли след. И повели.

А Дон Рубио тем временем сидел в своей хижине и молился. Молился духам, чтобы они защитили детей до прихода спасателей. Молился лесу, чтобы тот отпустил их. Молился предкам, чтобы те благословили путь.

На пятый день, когда пришло известие о спасении, шаман улыбнулся и сказал:

— Я знал. Духи никогда не лгут.

К нему приехали журналисты, хотели взять интервью, узнать, как ему удалось предсказать место спасения. Но Дон Рубио отказался говорить.

— Не я, — сказал он. — Духи. Лес сказал им, они сказали мне. А я передал. Слава не мне, а лесу. Он спас детей.

С тех пор Дон Рубио стал легендой. Индейцы почитали его как великого шамана, а военные — хотя и скептически — признали, что без его помощи операция могла бы провалиться. Генерал Санчес даже приезжал к нему лично, чтобы поблагодарить.

— Я не верю в духов, — сказал он честно. — Но я верю в то, что вы помогли. Спасибо.

Дон Рубио посмотрел на него долгим взглядом и ответил:

— Духам все равно, верите вы или нет. Они есть. Лес есть. И дети живы. Это главное.

***

После спасения детей в обществе разгорелись споры. Одни говорили о чуде, другие — о мастерстве выживания, третьи — о везении. Но индейцы знали правду: это лес спас их. Лес принял детей как своих и не дал погибнуть.

Бабушка Фатима, встречая внуков в больнице, плакала и повторяла:

— Мать джунглей защитила вас. Она услышала мои молитвы. Она вернула мне моих птенцов.

Лесли слушала бабушку и вспоминала те сорок дней. Вспоминала духов, приходивших к ней. Вспоминала ягуара, который охранял их ночью. Вспоминала обезьян, которые кормили их. Вспоминала змею, которую убил Тьен, и муравьев, от которых они бежали.

— Лес живой, — сказала она однажды бабушке. — Мы поняли это. Он дышит, чувствует, помнит. Он нас запомнил.

— Он всегда помнит своих, — кивнула Фатима. — Вы теперь навсегда его часть. Где бы вы ни были, лес будет с вами.

И это было правдой. Даже вернувшись в цивилизацию, дети не могли забыть джунгли. Им снились сны — зеленые, влажные, полные звуков. Они просыпались и первым делом смотрели в окно — не наступил ли рассвет, не запели ли птицы. Они тосковали по лесу, как тоскуют по дому.

— Хотите вернуться? — спросил их психолог однажды.

Дети переглянулись.

— Нет, — ответила Лесли за всех. — Там страшно. Мы чуть не умерли. Но... но это наш дом. Мы там родились. Наши предки там жили. Мы часть леса.

— И лес часть нас, — добавил Тьен, сжимая в руке деревянную лягушку.

Психолог записала что-то в блокнот и улыбнулась. Она поняла: этих детей не сломать. Они прошли через ад и вышли из него другими. Сильнее. Мудрее. Ближе к земле, из которой вышли.

Глава 11. Последний шаг.

9 июня 2023 года. Сороковой день.

Утро выдалось душным, тяжелым. Солнце еще не взошло, но воздух уже плавился от влажности. Поисковая группа, в которую входили военные и волонтеры из коренных народов, поднялась затемно. Они шли уже пятый день по маршруту, указанному шаманом, и верили, что сегодня — последний.

В группе было семеро: командир, три солдата, два индейца-следопыта и Николас Ордоньес Гомес — гражданский волонтер, который присоединился к поискам с первого дня и не уходил, несмотря на усталость и отчаяние.

Николас не был профессиональным спасателем. Он был простым колумбийцем, который увидел по телевизору репортаж о пропавших детях и решил, что не может остаться в стороне. Он взял отпуск на работе, собрал рюкзак и уехал в сельву. Искал вместе со всеми, спал в палатке, ел сухпайки, пил воду из ручьев. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Но он не мог остановиться.

— Они где-то здесь, — повторял он каждое утро. — Я чувствую. Они ждут.

В то утро, 9 июня, он чувствовал это особенно остро.

Они шли по руслу пересохшего ручья. Ноги вязли в иле, цеплялись за корни, москиты тучами вились вокруг лиц. Солдаты матерились, следопыты молчали, Николас смотрел вперед и слушал.

— Стойте! — вдруг скомандовал один из индейцев. — Тишина.

Все замерли. Лес зашумел, зашелестел, запел — обычный утренний концерт. Но индеец слушал что-то другое.

— Там, — показал он рукой. — Звук. Не лесной.

Николас прислушался. И услышал. Слабый, едва различимый, похожий на писк комара или на плач ребенка. Но ребенок в лесу не мог плакать. Не мог же?

— Вперед! — крикнул он и побежал, не разбирая дороги, ломая кусты, падая, поднимаясь и снова продолжая бежать.

За ним бежали остальные.

***

Он увидел их первым.

Они сидели под огромным деревом, прижавшись друг к другу. Четыре маленьких комочка, покрытых грязью, с огромными глазами на истощенных лицах. Старшая, Лесли, сжимала в руках младшую, Кристин, и смотрела на приближающихся людей с ужасом и надеждой одновременно.

Николас остановился в двух метрах, боясь подойти ближе, боясь спугнуть это видение, боясь, что оно исчезнет, как мираж.

— ¿Niños? — прошептал он. — ¿Son ustedes?

Лесли кивнула. Ее губы шевелились, но звука не было. Слишком долго она молчала, слишком долго шептала, чтобы не привлекать хищников.

Николас сделал шаг вперед. Медленно, осторожно, как подходят к раненым зверям.

— Не бойтесь, — сказал он на испанском. — Мы свои. Мы пришли за вами. Бабушка послала. Мама послала.

При слове «мама» Лесли вздрогнула. Глаза ее наполнились слезами. Она попыталась встать, но ноги не держали. Она упала на колени, прижимая Кристин.

Николас подхватил ее, обнял, прижал к себе. Девочка дрожала, как в лихорадке. Ее тело было горячим, кожа покрыта язвами, волосы спутались в колтуны. Она пахла лесом, дымом, болотом и смертью. И жизнью.

— Живые, — шептал Николас, не веря своим глазам. — Живые, живые, живые...

Подбежали остальные. Солдаты окружили детей, кто-то уже вызывал по рации эвакуацию, кто-то доставал воду и еду, кто-то просто стоял и смотрел, и плакал.

Солейни, увидев солдат, заплакала и протянула руки. Ее подхватили, укутали в куртку, напоили водой. Тьен сидел неподвижно, сжимая в руке деревянную лягушку, и смотрел на людей с каким-то странным спокойствием. Он ждал этого. Он знал, что это случится. Лягушка обещала.

Кристин, годовалая Кристин, которую по всем законам медицины не должно было быть в живых, смотрела на незнакомых людей огромными глазами и молчала. Она не плакала, не улыбалась. Просто смотрела. И в этом взгляде было что-то древнее, что-то такое, от чего у солдат мороз шел по коже.

— Это невозможно, — прошептал один из них. — Как? Как они выжили?

— Лес, — ответил индеец-следопыт, стоявший рядом. — Лес спас их. Они стали частью леса. И лес отпустил их обратно.

***

Эвакуация прошла относительно быстро. Вертолет, вызванный по рации, сел на импровизированную площадку, которую солдаты расчистили за несколько часов. Детей подняли на борт, уложили на носилки, подключили капельницы.

Лесли, когда вертолет оторвался от земли, смотрела в иллюминатор. Лес уходил вниз, превращался в зеленое море, в бескрайний океан листвы. Там, внизу, оставалось сорок дней ее жизни. Там оставалась мама. Там оставались духи, ягуары, обезьяны, змеи. Там оставалась часть ее души.

— Прощай, лес, — прошептала она. — Спасибо тебе. Я никогда тебя не забуду.

И лес ответил. В последний раз. Там, глубоко внизу, что-то сверкнуло — отблеск солнца на реке, или крик птицы, или просто ветер качнул верхушки деревьев. Лес прощался. Благословлял. Отпускал.

В больнице Боготы их встретила толпа. Врачи, медсестры, журналисты, чиновники, просто люди. Все хотели увидеть чудо, увидеть детей, которые победили смерть.

Бабушка Фатима прорвалась сквозь оцепление и упала на колени перед каталкой, на которой везли Лесли.

— ¡Mis nietos! ¡Mis bebés! — рыдала она, целуя руки, лицо, волосы внучки. — ¡Vivos! ¡Gracias a la Madre Selva! ¡Gracias a Dios!

(Живы! Спасибо матери-сельве! Спасибо Богу!)

Лесли смотрела на бабушку и улыбалась. Впервые за сорок дней — улыбалась.

— Мы вернулись, бабушка, — прошептала она. — Мы дома.

В палате, куда поместили детей, не протолкнуться было от врачей. Осмотр, анализы, обработка ран, перевязки. Кристин, к всеобщему изумлению, была в лучшем состоянии, чем можно было ожидать. Обезвоживание, истощение, кожные инфекции — но все это лечилось. Она будет жить. Они все будут жить.

— Это медицинское чудо, — сказал главврач на пресс-конференции. — Дети провели в джунглях сорок дней. Младенец выжил без молока. Старшая девочка с переломом ноги шла и несла сестру. Я не знаю, как это объяснить. Я просто снимаю шляпу перед этими детьми и перед лесом, который их сохранил.

Ночью, когда суета улеглась, когда врачи ушли и погасили свет, Лесли лежала на больничной койке и смотрела в потолок. Рядом, на соседних кроватях, спали Солейни и Тьен. Кристин положили в кроватку у изголовья.

В палату тихо вошла бабушка. Села на край кровати, погладила Лесли по голове.

— Не спишь, дочка?

— Не могу, — призналась Лесли. — Все кажется, что это сон. Что я проснусь, а мы опять в лесу.

— Такого не будет, — улыбнулась бабушка. — Вы дома. Вы в безопасности. Лес отпустил вас.

— Бабушка, а мама... — голос Лесли дрогнул. — Мы не смогли ее забрать. Она осталась там. Мы оставили ее.

Бабушка вздохнула.

— Мама теперь часть леса, — сказала она. — Так устроен мир. Мы приходим из леса и уходим в лес. Мама ушла, но она с вами. Каждый раз, когда вы увидите дерево, или реку, или ягуара — знайте, это она смотрит на вас. Она никогда не уйдет по-настоящему.

Лесли заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку. Бабушка гладила ее по голове и шептала молитвы на языке уитото. Молитвы матери-сельве, молитвы духам предков, молитвы о том, чтобы дети навсегда остались под защитой леса.

За окном шумела Богота — огромный город, миллионы людей, бетон и стекло. Но Лесли слышала другой шум. Шум листвы, шум реки, шум дождя, барабанящего по листьям. Лес звал ее. Но она знала: теперь она может прийти к нему, когда захочет. Он принял ее. Она стала его частью. Навсегда.

Дети всей Колумбии

Прошел год.

Семья Мукутуй жила в резервации, в доме бабушки Фатимы. Маленький домик на сваях, с пальмовой крышей, с гамаками на веранде, с огородиком, где росли маниок и бананы. Обычная жизнь индейской семьи. Но обычной она была только с виду.

К дому часто приезжали люди. Журналисты, ученые, психологи, просто любопытные. Все хотели увидеть детей, которые выжили в джунглях. Дети принимали гостей вежливо, но без особой радости. Они не любили рассказывать о том, что случилось. И только когда приезжали индейцы из других племен, Лесли оживала. Она садилась с ними у костра и говорила на языке уитото. О лесе. О духах. О том, как важно слушать землю.

Тьен вырос. Ему уже пять, и он ходит в школу — маленькую школу при резервации, где учат и испанскому, и языку предков. Он по-прежнему носит с собой деревянную лягушку, но теперь она висит у него на шее на кожаном шнурке. Учительница говорит, что Тьен — самый внимательный ученик. Он замечает то, чего не видят другие. Он слышит то, чего не слышат. Он видит духов.

Солейни помогает бабушке по хозяйству. Научилась плести корзины, как плели ее прабабки. Говорит, что хочет стать учительницей, чтобы учить детей уитото их родному языку. Чтобы не забывали. Чтобы помнили, кто они и откуда.

Кристин бегает по двору, ловит бабочек, смеется. Она почти не помнит того, что было. Иногда ночью она просыпается с криком, и тогда Лесли берет ее к себе в гамак, обнимает и шепчет: «Тихо, маленькая, тихо. Я здесь. Я с тобой. Лес далеко. Он не тронет». Кристин успокаивается и засыпает.

Лесли... Лесли стала другой. Ей четырнадцать, но в глазах у нее столько мудрости, сколько не у каждого старика найдешь. Она не хочет уезжать из резервации. Говорит, что город ее душит. Что ей нужен лес, нужна земля, нужен шум реки. Она ходит в школу, учится, но каждые выходные уходит в сельву. Иногда одна, иногда с Тьеном. Они собирают травы, смотрят на зверей, слушают духов.

— Ты не боишься? — спрашивает ее бабушка.

— Нет, — отвечает Лесли. — Лес — мой дом. Он меня знает. Я его знаю. Мы родные.

Однажды к ним приехал важный человек из министерства. Предлагал переехать в город, дать детям хорошее образование, устроить их в престижные школы. Лесли выслушала его молча, а потом сказала:

— Мы благодарны. Но наш дом здесь. Здесь похоронены наши предки. Здесь живет наша мать — в каждом дереве, в каждой капле дождя. Мы не можем уйти. Лес не отпустит.

Чиновник уехал ни с чем. А семья осталась.

По вечерам они сидят на веранде, смотрят на закат и слушают лес. Бабушка рассказывает сказки. Тьен вертит в руках лягушку. Солейни плетет корзину. Кристин дремлет на руках у Лесли. А Лесли смотрит вдаль, туда, где зеленой стеной стоит сельва, и улыбается.

— Мама, — шепчет она иногда. — Ты видишь? Мы живы. Мы дома. Мы помним.

И ветер колышет листья, и где-то далеко кричит обезьяна-ревун, и река шумит на перекатах — лес отвечает. Лес помнит. Лес никогда не забывает своих.

Послесловие

Эта история произошла на самом деле. Лесли, Солейни, Тьен и Кристин — реальные дети, которые выжили в авиакатастрофе и провели 40 дней в джунглях Амазонки.

Они были найдены 9 июня 2023 года.

Их спасение стало возможным благодаря усилиям сотен людей — военных, волонтеров, индейцев-следопытов, врачей. Но главную роль сыграли они сами: тринадцатилетняя девочка, взявшая на себя ответственность за младших, и ее братья, и сестры, которые не сдались.

Их история — напоминание о том, что человек — часть природы, а не ее хозяин. Что в критический момент в нас просыпаются древние инстинкты, которые помогают выжить. Что любовь и ответственность сильнее голода и страха.

Дети джунглей живут сейчас в резервации, в окружении семьи. Они редко говорят о том, что пережили. Но те, кто знает их, говорят, что в их глазах навсегда остался отсвет того зеленого ада и рая, через который они прошли.

Потому что джунгли не отпускают своих. Никогда.