#259

I

В нашем сложившемся обществе понятие о ценности человеческой души давно утратило свой смысл. Вернее сказать, так называемые теперь «верха» уничтожили о нём любые понятия. «Ты — раб» — теперь это закладывали в детские умы, во взрослые умы и в умы пожилых, только преподносилось это всё как «верность Родине».

Иметь иное мнение приравнивалось к пути на верную смерть. Думать думай, пока что никто не вправе запретить делать тебе этого. Пока что. Но стоит открыть рот и завтра поминай, как звали. Сдавали даже те, кто разделял твои взгляды, а в ночи писали на тебя донос в полицию.

Верха использовали людей как им заблагорассудится, проводили опыты, ставили эксперименты. Обычно оттуда никто не возвращался живым, по крайней мере, таких не встречали, и никто не мог сказать слово против.

Поздней ночью я возвращался с работы, за которую получал сущие копейки. Говорить о маленькой заработной плате тоже было запрещено, не официально, но мы навидались, что бывает после такого. Склонив головы, женщины закрывали глаза от резких звуков выстрелов, мужчины тоже смотрели в пол. Потом всё возвращались и молча продолжали свои дела. Я экономил, откладывал деньги, надеясь на лучший день, поэтому практически не жаловался. Много ли нужно одинокому двадцати трёхлетнему молодому человеку?

После школы меня сразу забрали в армию. Я провел там три года, два из которых служил на границе вражеской территории. Сотни мне подобных молодых ребят практически ежедневно принимали участие в боях, надеясь на скорое возвращение к родным и близким. Здесь меня ждали мама и подружка, которые писали письма мне каждую неделю. После окончания службы нам обещали достойные квартиры, рабочие места, а тем, кто оказался здесь сразу из-за школьной парты, места в университетах на востребованные специальности в лучшие университеты государства за его счёт.

Мама умерла так и не дождавшись меня. Подружка пропала бесследно и значить это могло только одно. Молодые девушки без защиты рядом зачастую становились легкой добычей для верхов. Кто-то в её возрасте рожал второго ребёнка, поднимая демографию в стране, а она ждала молодого человека из армии, который уже наверняка вступил в отношения с другой девушкой, а то и с несколькими. Зачем она такая? Всё шло по плану.

Обещанного учебного места я так и не получил. Закончилось всё сплошными отказами, никто даже не взглянул на то, что я участник войны с отличием. В местном органе власти лишь развели руками, мягко намекнув больше не лезть в это и держать язык за зубами. Квартиры для меня тоже не нашлось, поэтому я скромно жил там, где прошло всё мое детство.

Человек с поистине добрым сердцем, что было редкостью в нашем обществе, пристроил меня работать в газету, в которой был директором. Мы встретились с ним в городской библиотеке как-то поздним вечером, где я после возращения домой подрабатывал. Теперь моя работа находилась в подвале здания, где я каждый день перечитывал готовящиеся к печати статьи на наличие того, что противоречило бы сегодняшним ценностям и вызвало бы много вопросов не только в верхах, но и в обществе. Несмотря на режим, мы относились к авторам такого с пониманием и не выдавали их, но если бы я не заметил что-то и пропустил в печать, мы бы сгорели заживо.

Выходил я как правило последний. Выйдя в небольшое помещение, я закрыл дверь своего так называемого кабинета и поднялся по лестнице на первый этаж. Было темно, лишь за одним компьютером горел свет. Над ним сгорбившись сидела Лизи, она частенько оставалась одна и подолгу сидела здесь. Иногда я приходил с утра и замечал, что одежда на ней была точно такая же, как и вчера, а поза практически не изменилась. Работала всю ночь не покладая рук, а затем ещё целый день. Не знаю в чём именно состояла суть её работы, для меня это было не имело значения.

Я прошел рядом с ней. Она что-то быстро печатала и была так увлечена этим, что даже не обратила внимания на меня.

— Ты сегодня снова здесь всю ночь? — поинтересовался я.

Мои глаза были уже достаточно привыкшие к темноте, что я мог видеть черты её лица в ней. Ей было около двадцати пяти, зелёные глаза за очками в темноте были чёрными, но по-прежнему красивые. Носила только официальную одежду и следила за модой, из-за чего всегда выглядела изумительно. Она немного поморгала ими и слегла улыбнулась мне, но на щеках всё равно появились ямочки. Это заставило меня улыбнуться её в ответ.

Если бы она не была замужем и у неё не было двое детей, наверное, я бы не удержался перед её видом и давно стал бы оказывать знаки внимания. Моё больное и разбитое сердце уже давно начало заживать, хотя я иногда думал о том, что же на самом деле произошло с Агнессой.

— Да. — Лизи кивнула мне и сняла очки, чтобы протереть свои уставшие глаза. — Дети в школьной поездке, муж на сутках. Снова возможность заработать чуть больше. — Тяжело вздохнув, она отвела взгляд в сторону, потом надела очки и снова посмотрела на меня. — Ты я вижу уже уходишь?

— Да, на сегодня всё. — Мы немного помолчали. — Ну ладно, я пойду. До завтра!

— Доброй ночи, Никиас. — она отвернулась к компьютеру и снова начала быстро нажимать по клавишам.

Чем дальше я подходил к парадной двери, тем всё реже слышал стук о клавиатуру. Около неё я обернулся и взглянул на маленький женский силуэт, чьи волосы были собраны в хвост. Постояв так несколько секунд, я вспомнил, что пора уходить и окунулся в холод улицы. Лизи разом покинула мои мысли.

Улицы ночью не освещались в целях экономия бюджета. Домой приходилось возвращаться по памяти. Это было небезопасно, так часто случались ограбления, изнасилования, но выбора не было. Однажды я видел, как кто-то шёл по улице со свечкой, чтобы хоть как-то осветить себе путь. Я пока на такое не решался, свечи нынче были дорогие, стали признаком роскоши.

Я часто думал, что у отсутствия света есть иные, более глубокие причины. Такие мысли приходили ко мне, как минимум, потому что днём никогда никто не пропадал. Только после наступления ночи кто-то резко не выходил на работу, не появлялся на запланированных встречах, ничего никому не сообщив. В моём сознании больше не было объяснений для того, почему по всей стране ночью нет света.

Жил в тридцати минутах ходьбы от работы, покупку машины отечественного автопрома пока позволить себе не мог, а иных вариантов попросту не было. Наконец четырехэтажное здание, возведенное в год моего рождения, показалось вблизи. Мое тело промерзло до костей. Осень началась совсем недавно, но холодно было так, словно уже был её конец. В подъезде стало немного теплее. Свет был тусклый, для того чтобы резко не бить в глаза после темноты. Квартира была на втором этаже, я быстро туда поднялся, чтобы поскорее оказаться в тепле. Засунув руку в карман, я нащупал ключи и поднес их к дневному замку. Моя рука, как и всегда легла на ручку, готовая опустить её вниз. С закрытой дверью, она всегда находилась в неподвижном положения и двигалась только после её открытия. Но в этот раз всё было иначе.

Не успел я положить руку, как ручка опустилась вниз. Я замер на несколько секунд, не понимания, в чём дело. В моей голове отчетливо стояла картина того, как утро я закрываю дверь и проверяю, дергая ручку. Она точно была закрыта.

Когда я подходил к дому, позади меня очень тихо проехала машина. Обычные ездят в несколько раз шумнее, чем эта. Я услышал это, но не повернулся и не обратил внимания, погруженный в размышления о Лизи. Кажется, я думал о том, что верная жена задерживается на работе, не ради дополнительной оплаты своего труда, а встречается там с любовником, хорошо играя свою роль. С чего я вообще это решил?

Дверь была открыта и мне не показалось. Я потянул её на себя.

В квартире ярко горел свет. Из-за плохо качества лампочек в ней всегда было темновато. Лишь в своей комнате у меня стояли хорошие, произведенные ещё до смены режима. Моя мама хранила их в месте, о котором знала одна. Раз в год она по одной меняла их то на кухне, то в гостиной или в своей комнате. Каждый год новая комната.

Я нашёл их и поставил только в своей. Но тот, кто попал сюда, зачем-то решил поставить их в коридоре, а может и во всей квартире.

Кто-то сзади легонько подтолкнул меня вперёд, я хорошо это почувствовал. Пройдя несколько шагов, одной ногой я пересёк порог и увидел с ног на голову перевернутые вещи в доме. Сначала в глаза мне бросилась прихожая, а затем раскрытые шкафы в гостиной и вещи оттуда, которые валялись на полу. Там тоже было ярко.

В момент кто-то резко возник передо мной. Без лица.

В следующую секунду он достал что-то из кармана и направил в мою сторону. В мою грудь впился маленький тяжелый предмет, оставляя дыру в моей одежде.

В глазах моментально потемнело. А потом я повалился на пол.

II

Свои мысли я доверял только Агнессе. Я никогда не одобрял действующий режим, но был его заложником. Критиковать опасно, но во всех правилах бывают исключения. Да и она мои взгляды разделяла.

Когда её не стало, моим собеседником стал дневник. «Не хватает тебя, сомневаюсь, что смогу заменить тебя ручкой и бумагой, но держать всё в себе трудно» — было первым, что я записал туда почти два года назад. Открыл я его с тех пор редко, только лишь когда мыслей было слишком много и нужно было их куда-то деть. Первое время писал много, но с каждым разом всё меньше. Его я старался прятать достаточно хорошо, ведь никто не был застрахован от внезапного появления кого-то постороннего в доме.

Всего двести пятьдесят девять записей за все время.

Двести пятьдесят девятая была записана мною сегодня поздней ночью. Я что-то писал про работу, про автора статьи, которой бы уже давно пропал, принеся свою работу в другое место. Без имён. Ещё что-то записал про бесполезность войны, о которой все только и говорят. Она шла уже семь лет. Сколько бы можно было сделать прекрасного за это время?

Перед сном я забыл убрать его на место, а на утро и вовсе не вспомнил чем занимался, пока сон окончательно не начал брать своё.

Когда мои глаза открылись, голова раскалывалась, всё тело ломило. Вокруг было жарко, либо же у меня было слишком высокая температура. Всё шло кругом, я бормотал что-то себе под нос, сам не понимая что. Когда мой взгляд наконец сфокусировался, я смог разглядеть место, где находился. Пошевелиться у меня не получалось из-за того, что всё мое тело было накрепко привязано к стулу. На столе стояла настольная лампа, которую резко подняла и направили мне в глаза.

Я зажмурился и простонал. Произнёс что-то ругательное. В глазах снова потемнело. Если сделавший это, рассчитывал привести меня в чувства, у него определенно это вышло, ведь именно сейчас я ощутил боль во всей её красе.

Лампу наконец отпустили, и я опустил голову вниз, проморгался, пока наконец всё не встало на свои места. Рассматривая свои обнаженные перевязанные ноги, которые не вызвали только отвращение, наконец-то я поднял голову вверх.

Напротив меня возник знакомый женский силуэт. Светлые волосы, которые ранее волнисто опускались на нежную кожу плеч, теперь были собраны в тугой хвост. На голове было что-то напоминающее фуражку, в центре которой был расположен герб великого государства. Добрые карие глаза, теперь казались темными, суровыми, в них читалась ненависть, готовность устроить надо мной самосуд и покончить прямо сейчас. Наверное, она так бы и поступила, если бы была её воля.

Мечтая о встрече в раю, мы оказались здесь. До рая этому месту было очень далеко. Единственное, что связывало эти места — отсюда не возвращаются.

— Ты так и не изменился. — Агнесса смотрела на меня своим, словно лишенным любых эмоций, лицом.

— А ты стала той, кем так боялась стать. — помолчав, наконец произнёс я. Она отвела взгляд в сторону, вероятно я попал в горькую правду. — Что с тобой сделали, что вся твоя жизнь теперь сосредоточена вокруг этого?

— Здесь я задаю вопросы. — процедила она сквозь зубы, бросив на меня свой суровый взгляд, а затем снова отвела его в сторону. Возможно, будь на моем месте другой, она бы давно убила его им, но со мной почему-то вела себя иначе.

Она долго молчала, смотря куда-то в тёмный пол. Фуражка и рабочая форма шли ей, не зря ведь говорят, что всё к лицу подлецу.

— В твоём дневнике одна из последних записей, гласит об авторе некоторой статья, которую вы не выпустили. Что было написано в ней?

— То, что противоречит нынешней идеологии, поэтому мы уничтожили её.

— Что в ней было написано? — Я едва успел закончить, как она снова повторила вопрос. Теперь мы смотрели друг на друга в упор. Не знаю, смогла ли она увидеть всё разочарования в моих глазах. Я до последнего думал, что она давно мертва. Интересно ли ей было это послушать?

— Ты читала дневник?

Она моргнула и волнение пробежало по её лицу. Значит я опять попал туда куда нужно. Она быстро попыталась скрыть это.

— Здесь ведь никто не слышит? — я попытался поддаться вперёд, но вышло это плохо. Боль снова пробежала по телу, будто меня ударили чём-то тяжелым. — Поговори со мной как с человеком. — Если в ней осталось что-то человеческое. — Я ведь тебе не чужой.

Агнесса тяжело вздохнула и поддалась ко мне, опираясь на локти. Внутри меня кипела надежда, что впервые за столько лет мы сможет поговорить обо всем.

— Если ты говоришь, что было там написано и прямо сейчас выдаешь мне всё, что ты знаешь об этом так называемом авторе, можешь не беспокоиться ни за себя, ни за людей, которые работали с тобой. Это ведь не единственный, кого вы не печатали. Можешь пошевелить мозгами и вспомнить всех, или же хотя бы половину. Отпустить тебя отсюда никто не отпустит, но вот сделать свои условия нахождения здесь чуть лучше, ты можешь прямо сейчас. Назови имена. Мы ведь вс равно рано или поздно их найдем и через эту комнату пройдет еще не один сотрудник вашей конторы. А у кого-то есть дети, семьи. Подумай о них. Только им такого, что я предлагаю тебе не предложат.

Это был не мой человек. Не та Агнесса, которую я полюбил, как только увидела. Сейчас, спустя стольких лет, это был другой, сломанный и заделанный под систему человек. Что-то осталось в ней от предыдущей жизни, но это определённо получалось хорошо скрывать, чтобы не перестать быть хоть чуточку важной. Было ли это её решением? Расспрашивать и надеяться на раскаяния было бесполезно. Только сейчас, я действительно осознал, как человека может поломать государство.

— Давно ты следишь за мной? — спросил я, уже зная, что она пропустит это мимо ушей.

— Подумай о Лизи.

— Причём здесь Лизи? — Теперь во мне пропала вся жалость.

— Подумай о ней. О том, что ты чувствуешь к ней. Возможно, она бы стала такой же, кому ты клялся в любви, верности, говорил, что она самая прекрасная, обещал построить с ней семья. Не губи ей жизнь. Хотя бы сейчас.

Я усмехнулся, но голос мой немного перешёл на крик.

— Единственная женщина, которой я говорил подобные вещи, сейчас сидит напротив меня и желает убить. А когда я вернулся с армии, думал, что её уже давно нет в живых. Я мог не ответить на письмо матери, но всегда отвечал на её, даже самые короткие письма. Я любил её и был верен, мысленно был в дне, когда вернусь, прижмусь к ней, почувствую её тело, а потом будет всё — семья, дети. Я верен ей даже сейчас, хотя чувства давно остыли. Поэтому эта женщина не имеет права упрекать меня в чём-то. Не я разделял твои взгляды, а потом шёл сюда.

— Армия. — Агнесса до последнего старалась не терять своё лицо, но дрогнувший голос выдал всё, что она прятала под этой маской. Значит им не удалось сломить её до конца.

— Это была моя обязанность, от которой не было возможности отказаться. Ты оказалась здесь по собственному желанию. В этом и есть наше различие. И ещё скажи мне, что это не так.

Она не ответила ничего. Я заметил, как по её щеке покатилась слеза. Больше она не сказала ни слова.

Медленно поднявшись со стула, Агнесс, держа спину ровно, подошла к двери, протерла лицо тыльной стороной ладони и замерла. Медленно повернувшись, она посмотрела на меня в последний раз, приоткрыла рот чтобы что-то сказать, но в последний момент передумала.

Но я успел произнести ей важные слова, прежде чем сохранить её новый образ в памяти навсегда.

— Если бы я нашёл тебя, у нас ничего бы не сложилось. Я бы узнал, кто ты и по итогу мы бы всё равно оказались здесь.

Её тело задрожало и теперь уже быстро скатилась слеза, делая её глаза влажными. Так не найдя в себе сил сказать что-то, она повернулась и вышла из маленькой комнаты, где на столе горела яркая лампа.

Через несколько минут, сюда вошли двое мужчин в точно такой же форме. Развязав меня, я полностью предстал перед ними раздетый. Чьи-то шаги послышались в коридоре, один из них быстро закрыл её, а второй ударил меня в голову, пока я смотрел в другую сторону. Ноги подкосились, и я свалился на пол, к первому присоединился второй.

Вокруг снова стало темно.

III

Несколько лет назад по новостям было объявлено о разработке лекарственного препарата, от смертельной болезни, при которой тело полностью парализует и покрывается корой, под которой начинало гнить. При этом, так человек мог прожить еще долгие годы.

Активно она начала развивать около десяти лет назад, в районе ведения боевых действий, которая теперь выступала союзником. Верхами было объявлено, что болезнь искусственно создана вражеской стороной, для активного истребления наших войск. Затем она разнеслась с невероятной скоростью по всей стране. Я помню, как мы сидели на карантине, а перед этим в школе нам ставили обязательную вакцину.

Помню, как после возвращения домой, мама сидела напротив небольшого, но громкого телевизора. По всем каналам велась прямая трансляция судебного процесса тогда уже бывшего министра здравоохранения. Геральд обвинялся в государственной измене, использовании государственных средств, которые выделялись на развитие медицины в стране, не по назначению. Список его обвинений был достаточно объемным, чтобы запомнить каждое. Судьба его, итак, была всем известна, но верха допустили главную ошибку, пуская это на всеобщее обозрение. Старенький и дряхлый мужчина громко кричал что-то неразборчивое, размахивал руками в сторону. Когда его наконец удалось успокоить, судья зачитал приговор — смертная казнь. В зале суда стояла тишина, пока Геральд не произнёс очень громко: «Эту и другие болезни они вывели сами, чтобы избавляться от населения. Они не за кого себ…». Закончить он не успел. В его теле с каждой секундой образовывались новые дыры от пуль. Приговор привели в исполнение прямо в зале суда. Я держал школьный ранец в руке, который в этот момент выпал у меня из рук. На экране телевизора было написано «Сбой». Мама повернула голову в мою сторону, в её глазах стоял ужас. Когда я позже вспоминал эту ситуацию, она отшучивалась и говорила, что не помнит такого, наверное, мне просто приснилось, так ведь бывает, помнишь что-то и думаешь, что было наяву, а это был давний сон. Иногда я задумывался, а не работала ли она в тайне на государство?

После этого инцидента мало что поменялось. Правительство дало свои комментарии, где списали все высказывания Геральда на начавшую активно развиваться шизофрению, подтверждая все официальными документами. По их словам, бывший министр пытался скрыть это от всех, кроме своего лечащего врача и вскрылось это после казни. Население поверило во всё услышанное, врача приговорили к смертной казни без суда и следствия, а всю команду бывшего министра заменили иной, во главе с новым. После этот эпизод сам собой стерся в моей памяти.

Краем уха я слышал, как мои коллеги обсуждали, что новый министр здравоохранения объявил об окончании разработки препарата, который сможет вылечить человека при любой стадии опасного заболевания. Он отказался от идей и разработок Геральда, начиная всё с самого нуля. Наконец, его цель была достигнута. Оставалась лишь провести тестирования, чтобы убедиться в её работоспособности. Для всех они проводились на болеющих людях, на деле же их проводили на заключенных.

Для того, чтобы тестировать необходимо было ввести в незараженный организм вирус, начавший бы развивать болезнь. Когда я сидел, привязанный к стулу, от вида своих ног, мне хотелось никогда больше на них не смотреть. Тогда в моем теле уже активно работал вирус, моя кожа начинала покрываться коркой и гнить. Парализация тогда обошла стороной, но это было до поры до времени.

Теперь я еле мог пошевелить своими конечностями. Прошло, наверное, около пяти дней, хотя пребывание здесь лишило меня любого ориентировании во времени. Возможно, прошёл всего лишь день, возможно, неделя, а возможно и целый год. В себя я приходил, поглядывал из стороны в сторону. Кругом было мутно и непонятно, где я. Тогда я снова погружался в глубокий сон, длинной в бесконечность. Лишь однажды всё встало на свои места. Глаза наконец-то смогли сфокусировать, и я видел своё тело, которое по началу спутал с одеялом. Смешав в себе огромное количество темных, серых и коричневых оттенков, выглядело оно хуже того, что мне удалось увидеть на своих ногах. Пошевелить чем-то не получилось.

Тогда я оглядел огромное помещение. Рядом со мной было множество так же, как и я гниющих людей. Интересно, ввели ли нам препарат? — последнее, о чем я думал, пока глаза опять не закрылись сами собой.

Мне снилась Лизи. Она пришла ко мне сюда, не изменяя своему деловому стилю. Наши взгляды встретились, и я подумал, как неловко выглядеть перед ней вот так. Но в выражении её лица не читалось никакого отвращения ко мне, напротив, её губы растянулись в улыбку, показывая свои беленькие зубы. Я попытался улыбнуться ей, но ничего не вышло. В глазах было сожаление, она опустилась на кровать, не боясь соприкоснуться со мной и наклонилась, поцеловав меня в губы.

— Всё будет хорошо, — заверила она. — Мы обязательно справимся. — Она протянула свои руки к моей голове и погладила, одобряюще кивая.

Я хотел, чтобы этот сон не заканчивался никогда, но затем резко наступила темнота.

Затем она снова снилась мне. Я сидел в кресле в незнакомой мне квартире, держа в руках книгу в мягкой обложке, что-то из того, что до смены режима считалось классикой. Дверь открылась и в неё вошла Лиза, держа в руках поднос с кружками чая. Она поставила его на небольшой стол, а сама опустилась в кресло, стоящее рядом. Взяв свою книгу в руки, она одарила меня своей прекрасной улыбкой. «Пей» — сказала она, пододвигая кружку ко мне. В этот момент в комнате стало темно. Стол и стоящее на нём перевернулось на пол. Лизи отлетела в сторону, будто какая-то сила толкнула её. Я потянулся к ней, однако и сам без сил повалился на пол, крича её имя. Телевизор резко включился, слабо освещая комнату. Повернувшись в ту сторону, я увидел на экране кричащего Геральда, а затем как пулю погружаются в его тело. Рядом с телевизором стояла Агнесса, какой я запомнил её в последний раз. Она широко улыбалась, стараясь повторить улыбку Лизи, вот только выглядела она намного злобнее.

Со временем становилось лучше. Периоды бодрствования теперь длились не несколько секунд, а целые минуты. У кого-то дело доходило до часа. Зрение в этот момент возвращалась, тело теперь вызывало меньше рвотного эффекта, понемногу возвращались прежние цвета, хотя смотреть на него всё равно не хотелось.

Во время одного из своих пробуждений напротив меня остановился Ялько, тот самый министр здравоохранения и оценивающе меня рассматривал, хотя больше всего глазах читалась брезгливость и отвращение, чем интерес. Он выглядел совсем молодым, волосы его были коротко стрижены, его большой рост бросался в глаза. Интересуясь моим состояние, врач заверил его, что я очень активно и быстро иду на поправку.

— Всё идёт по плану, можете в этом не сомневаться. — напоследок произнёс он и было слышно, как ему страшно находится рядом с таким важным человеком.

— Надеюсь на полное выздоровление. — Ялько смотрел на меня, не отрывая глаз и затем они зашагали дальше.

Как будто в сложившейся ситуации у меня могли быть какие-то личные выходы. Он определённо получит что-то за свою разработку, а смерть в любом случае настигнет меня. Если не сейчас, то потом точно.

Вернулась способность ориентироваться во времени. Молодая медсестра, проявляющая заботу к нам, как к собственным детям, подсказала, что прошло семь месяцев с момента как в нас ввели вирус, а препарат два месяца назад. Свой двадцать четвертый день рождения я встретил здесь во сне. Я надеялся, что именно в тот день мне снился сон, где Лизи сказала, что всё будет хорошо. Я не представлял, где она сейчас и что с ней. Об этом мне и думать было страшно.

Когда тело наконец начало шевелиться, медсёстры заново учили нас ходить. Они поддерживали нас, иногда отпускали, пока наконец мы сами не шли по огромной палате. Здесь каждый понимал, что никто не выйдет живой. Это сплотило нас не поддаваться пессимизму, а проживать каждый день так, чтобы он был наполнен счастьем. Мы искренне радовались и аплодировали, когда у кого-то из нас получалось делать первые шаги самому и поддерживали, веря в тех, у кого это не выходило. Как большая семья, которой никогда ни у кого не было. Самому младшему здесь было девятнадцать, самому старшему семьдесят пять.

Я понял, что здесь почувствовал себя счастливым впервые за долгое время.

Прошло ещё полтора месяца, прежде чем всем сообщили, что зараженных больше нет. Лишь три летальных исхода из пятидесяти пяти. Никто не радовался после услышанного. Означать это могло только одно и каждый хорошо понимал это. Никто не обменялся друг с другом ни фразой за целый день, а ночью также молча легли спать.

Опять снилась Лиза. Я открыл глаза и в тёмной ночной палате разглядел её. Держась за изножье кровати, она не решалась подойти ко мне. Приподнявшись, я позвал её и протянул руки, за которые она в нерешительности взялась.

— Лизи… — шепча, я прижался к ней всем телом. Она осторожно положила свою руку мне на спину, а затем слеза потекла по её щеке. Теперь Лизи обнимала так, словно животное вцепилось в свою добычу.

Мы сидели так долго. Она плакала, а я гладил её и говорил, что всё будет хорошо, хотя и не до конца понимал, что заставило её так расстроиться.

Наконец она отстранилась от меня, и мы сидели держась за руки.

— Ты будешь помнить меня вечно? — спросила Лиза, смотря прямо в глаза.

— Мы ещё точно встретимся. — я улыбнулся ей, сжимая ладонь крепче. Она выглядела как всегда прекрасно, от чего отвести от неё глаза было невозможно.

Поддавшись вперед, наши губы соприкоснулись, а потом мы долго смотрели друг на друга, каждый боясь хоть на секунду прервать это удовольствие.

С утра нас было сорок. Остальные кровати были пусты, на них не было даже постельного белья. Мы молча ели принесенную медсестрами еду, которые вели себя так, словно ничего не произошло. Лишь та, что относилась к нам, как ко своим детям не лезла с вопросами и добротой, которая никому не была нужна. Она смотрела на нас с сожалением, но мало что было в её силах.

После обеда вошли люди в форме и зачитали список тех, кто немедленно должен пройти с ними. Третье имя в списке — Никиас Подилке. Моё имя, которым когда-то назвала меня мама. Времени на прощания не дали. Я лишь успел пожать руку Билуну, тому самому девятнадцатилетнему парнишке, который стал мне другом и кивнуть нескольким людям, которые сидели на своих кроватях. Перед выходом я обернулся, обводя всех присутствующих взглядом. Кто-то начал плакать, кто-то опустил глаза в пол.

Я мысленно обнимал каждого из них и говорил спасибо за всё.

Меня резко развернули и пихнули в дверь. Когда все десять названных человек вышли в коридор, нас заставили построиться друг за другом. Без лишних вопросов мы сделали что требовалось. Люди в форме ещё раз пробежали по списку. Все были здесь.

— Работайте. — кивнул, державший в руках список мужчина. Он и еще двое пошли дальше по коридору. Оставшиеся три поделились, первый встал в начало, второй остался по середине, а третий двинулся в конец.

— Двигаемся за мной. — Наша колонна пошли следом за ним.

Окон здесь не было, огромные помещения прекрасно освящались светом, наверное, вся экономия с ночного света уходила сюда. Высокие стены были покрашены в зелёный цвет, потолки были белыми, деревянный пол был давно покрашен в коричневый. Никакой мебели здесь не было

Мы завернули и попали в помещение поменьше, которое по внешнему виду ничем не отличалось от предыдущего, а затем подошли к двери, которую нам открыли и спустились по лестнице. Здесь было шумно, окон так же не было, так что было сложно понять, откуда он.

Стоявший посередине, отошел к единственной двери и открыв её, помещение наполнилось звуками выстрелов, которые не прекращались. Обменявшись так несколькими фразами, он кивнул первому и тот скомандовал снова следовать за ним. Страх подступил к горлу каждого, хотя мы знали, что так будет. Каждый душевно готовился к этому каждый день.

Шагая в нерешимости, нас заставил ускорится толчок сзади. Мы оказались в сером помещении. Люди стояли спинами прижавшись к стене по десять-пятнадцать человек. За несколько метров от них стояли их палачи — женщины и мужчины, державшие в руках оружие. Выстрелы кончались только тогда, когда все мертвыми опускались на пол. Каждый из них был одета в военную форму, которую я когда-то носил на службе у границы.

Первый вел нас куда-то дальше. За несколькими стоящими ширмами, лежало огромное количество такой же военной формы. Нам быстро вручили её и заставили переодеваться. Кто-то предложил переодеваться раздельно, ведь среди нас были и женщины, но слушать его явно не собирались. Приказы здесь отдают они.

Без стеснения, мы оставались раздетыми перед друг другом, накидывая на себя форму. Почему именно в ней должны нас расстреливать, было непонятно, но вопросов не задавал никто.

Когда все были готовы мы начали возвращаться назад. Поправляя штаны, я на мгновение засунул руки в карманы и нащупал там что-то похожее на бинты и что-то ещё. В этот раз я шел предпоследним, поэтому еще успевал повернуть голову назад, так как знал, что молодая медсестра находится там и могла это сделать только она. Наши взгляды сразу же встретились. Её говорил: «Это единственное, что я могу сделать», а мой отвечал ей: «Спасибо», хотя я сомневался, что это может чем-то помочь.

Подойдя, мы остановились рядом с такими же колоннами. Выстрелы были резкими, кто-то закрывал уши и жмурился. Мое лицо сохраняло спокойствие. Будто вчера я каждый день слышал выстрелы, хотя и прошло уже три года. Плакали все и мужчины и женщины. Я смотрел прямо, дожидаясь своей очереди. Лить слёз мне не хотелось. Во мне бушевала лишь несправедливость. Когда-то давно я воевал за государство, не получив ни одного ранения, чтобы сейчас государство вело войну против меня. Чтобы через несколько минут, мое тело лежало с кучей других в луже крови.

Убитых не убирали, лишь оттаскивали чуть ближе, а на прежние места уже выстраивали новых. Когда выстрелы стихли, нашу колонну повели и выстроили напротив людей с оружием. В каждого стреляли по моим подсчётам около пяти раз, поэтому надеяться на бинты в карманах было бессмысленно.

— Да как ты только сучка посмела? — громкий крик привлёк внимание всех присутствующих. Полный мужчина тащил за волосы молодую медсестру. Та, вцепившись в его руку умоляла прекратить.

Дойдя до места массового расстрела, он швырнул её на кучу мертвых тел. Клочок волос остался в его ладони, а затем медленно упали на пол.

— В чем дело? — спросила девушка, стоявшая рядом с ним.

Без лишних объяснений, он выхватил из её рук автомат и направил в сторону медсестры, чей белый халат успел пропитаться кровью.

— Не-ет, пожалуйста не надо — растянуто молила она. Я не видел её лица и мне было страшно представить, что на нём происходило.

Послушались громкие звуки выстрелов, крики, которые совсем быстро стихли. Впервые находясь здесь, я закрыл глаза, надеясь, что самосуд скоро закончится.

Медсестра пропустила через себя двадцать выстрелов, вероятно за найденные битны. Возможно их клала не только она, но здесь из всего врачебного персонала она была единственной. Она умерла быстро, в этом я не сомневался.

— В каждого минимум десять. — мужчина швырнул автомат девушке в форме. Тот отлетел на пол. — И кучу эту потом прострелять ещё несколько раз, чтобы ни единой живой души не было. — Его тяжелые шаги исчезли за дверь, войдя в которую, обычные не возвращались.

Девушка подняла автомат, сменила магазин на полный и встала в ряд к своим товарищам. Все они переглянулись и начали целиться.

На меня целился мужчина, лет тридцати пяти. Рядом с ним стояла девушка, чьи белые волосы были собраны в хвост. Мы вновь узнали друг друга. Она перестала целиться и опустила свой автомат, вызвав взгляды полные непонимания. Подойдя к мужчине, она что-то шепнула ему на ухо, после чего они поменялись местами. Она была в числе первых, кто начал целиться.

Женщина, которую я когда-то безумно любил, убьет меня прямо сейчас.

— Агнесса, когда-нибудь с тобой случится то же самое! Лизи ты тоже убила? Мы ведь мечтали о другом!.. — успел выкрикнуть я, прежде чем снова поднялся шум выстрелов. Несколько пуль попали мне в грудь, после чего я почувствовал сильный удар. Остальные попали мне в плечи, живот, руки и ноги, но я уже не чувствовал их, после того как четвертая попала мне прямо в сердце.