16 осознанных

Глава 1

В маршрутку забралось столько пассажиров, что стало трудно дышать. Туго набитые в проход люди свешивались над сидящими. Окна запотели от дыхания двух десятков человек. Невозможно было понять, где едет маршрутка, поэтому водитель стал объявлять самые популярные места. Вера не беспокоилась - перед ее домом подряд два лежачих полицейских, не пропустит. Она поморщилась от мерзкой вони изо рта у мужика, зажатого людьми рядом с ней, но отодвинуться было некуда.

- Универсам! - крикнул водитель, и толпа задвигалась, пытаясь выпустить выходящих. Вера еще сильнее вдавила себя в кресло, пытаясь избежать толчков и ударов тех, кто выбирался наружу. Перед глазами висела реклама: "Чувствуете себя усталой? Приходите к нам! Мы поможем вам избавиться от старой кожи и почувствовать весну! Косметологическая клиника "Второе дыхание". Вера прикинула свой бюджет на этот месяц, но косметолог в него не вписался.

Из маршрутки вышло довольно много пассажиров и оставшиеся смогли, наконец, свободно вдохнуть. Но ненадолго. На следующей остановке в машину набилось еще больше людей, чем прежде. Вера уже успела занять свободное место и достала мобильник, чтобы поиграть в шарики, как вдруг среди запахов перегара и пота почувствовала нотки знакомого аромата. Резкий запах мужского одеколона вернул ее в прошлое. Она вспомнила языковой лагерь на берегу подмосковной реки, свои пятнадцать лет, безнадежную влюбленность, жаркий июль.

Вера завертела головой, пытаясь найти источник запаха, но ни в одном из усталых лиц не узнавался красивый аспирант, наблюдавший когда-то за ее попытками ему понравиться. Смешно стараться узнать того, кого не видела почти двадцать лет. Считать, что он единственный в мире пользуется таким одеколоном. И совсем глупо возвращаться в пору надежд, когда тебе уже за тридцать, разведена, ездишь в маршрутках, дома две кошки, водоплавающая черепаха и сын одиннадцати лет.

Вера так старалась не расплакаться от тоски, что лицо одеревенело. Губы стали как чужие и едва шевелились, когда она пыталась крикнуть водителю, чтобы он остановил. К счастью, он услышал, и Вера выпала из душного салона под мелкий дождь. Зонта, конечно, нет. До дома еще три остановки. Но оставаться еще хотя бы секунду там, где был этот запах, она уже не могла. Глубоко вдохнула свежего воздуха и пошла к дому.

По дороге думала зайти в магазин, но решила сначала выяснить, не успел ли туда забежать Андрюшка. Набрала его номер. Оторвала сына от какой-то онлайн-игры и выслушала все "приятное", что мог сказать подросток заботливой матери.

Вера все-таки не выдержала и расплакалась от жалости к себе. Нашла в сумочке спрятанные сигареты. Пришлось в очередной раз пообещать себе, что завтра снова бросит курить, и на этот раз не будет оставлять пачку "на всякий случай". Завернула за угол дома и спряталась под балконами первого этажа - там традиционно курили школьники. Начала рыться в сумочке, никак не находя зажигалку. Сигарету приходилось держать в зубах, она постепенно размокала и мялась, а под руку все время попадалась пудреница. Вере уже начало казаться, что у нее не меньше десятка пудрениц в сумке. Потом она вспомнила, что зажигалку с драконом оставила дома, значит надо нащупывать обычную одноразовую. Под пальцами снова оказалась крышка пудреницы, и Вера раздраженно выхватила ее, чтобы

Мэыр подергал туда-сюда молнию и она, наконец, поддалась. Он скинул жмущую Веру с сигаретой и стал расправлять крылья. Крылья Хесед, октарина, фосфора, Бальтазара и чревоугодия затрепетали, выпрастываясь из жмущих туфель, станции Выхино и грибного крем-супа, а вот крылья секунды, марта и 42 застряли в запахе "Фаренгейта" и не хотели разлепляться. Мэыр соскреб слой жирного черного агапэ с застрявших крыльев и высвободил их, но расправить не получалось - они так и остались в 1993 году.

Радужное настроение пискнуло фиолетовым, и блокада закончилась. Мэыр приложился лбом к турникету, вознося молитву Дисциплинарному Взысканию, и вышел с работы.

В этот час, как обычно, начинался ядерный апокалипсис, и на улицах было пусто. Мэыр расправил крылья и взлетел на яблоню. Осторожно вынул из краснобокого яблока червяка и спрятал в него три сэкономленные минуты и вид из окна маршрутки. Яблоко повесил обратно, придав самый съедобный вид, какой мог. Теперь его заначка в безопасности. Потом отменил время и поспешил на встречу с Ксе.

Ксе сегодня приносили в жертву. Она лежала, хихикая, на квадратном каменном столе в кают-компании звездолета, притянутого черной дырой, и юная китаянка в костюме льва ложкой Фолькмана ела из ее пупка кашу на розовом масле. Мэыр понял, что Ксе готовилась к их встрече заранее. Он пожалел, что не подождал до начала зимы, чтобы подарить ей новое крыло ПНД#9. Но тогда он сэкономил бы только мечту о море, а этого добра у него было столько, что он раздарил слепленные из него крылья мгновений и Джанна всем своим нерожденным детям.

Тем временем волк проглотил черную дыру, и Ксе инвертировала в 2955C. В маленькой синей коробочке она принесла ему свое сердце. На рыжем рынке его можно было обменять почти на год, а, если поторговаться, то и на полтора.

Садилось солнце. Алые отблески ссыпались в подставленные руки Мэыра и Ксе, заставляя их хохотать от счастья. Пока садилось второе солнце, Мэыр втирал последние лучи в спину Ксе, заставляя ее выгибаться от жара. Коралловое, винное, огненное, клубничное, червонное и пунцовое крылья его жены покрывались золотистым налетом утра в Бирюлево, когда сорокалетняя бухгалтерша смывает макияж племяннице-негритянке, вернувшейся из похода в туннели протвинского коллайдера. Садилось третье солнце, и узор флорентийской плитки навсегда остался на плече Мэыра. После того, как за стол село четвертое солнце, начался ужин. Мэыр и Ксе засыпали, глядя, как первое солнце передает третьему соль и смеется натужным шуткам второго.

разбить о стену. Но в этот момент зажигалка, словно сама собой, прыгнула ей в пальцы. Дрожащими руками Вера прикурила сигарету. Больше всего на свете она ненавидела воспоминания. Почти вся ее жизнь была разложена по коробочкам в голове, и никогда ничего не терялось. Стоило нежданному аромату из прошлого побеспокоить тишину ее мысленных хранилищ, как воспоминания набрасывались на нее и грызли.

Аспиранта звали Дима, и был он уже изрядно потаскан. Даже в секонд-хэнде он продавался бы в разделе уцененных товаров. Но когда тебе пятнадцать лет, любой старый хлам кажется антиквариатом. Дима курил ментоловые сигареты, хитро усмехаясь, когда кто-нибудь упоминал нездоровое влияние ментола на потенцию. Дима читал "Дерсу Узала" ночью в палатке при свече, поэтому весь лагерь знал, что если свеча не горит - у Димы гостья. Дима всегда проводил кончиками пальцев по щеке Веры, когда они сталкивались у полевой кухни. А однажды Дима назначил ей свидание у реки ночью, а она проспала. На следующий день он забыл о существовании Веры. Ничего на свете она не мечтала вернуть так, как ту ночь.

Даже, наверное, день, когда согласилась выйти замуж за отца Андрюшки. Вера вспомнила, что ребенок сидит дома один и питается только зельями в подземельях с монстрами. Сигарета познала покой в банке из-под огурцов, служившей пепельницей тем, кому было совестно кидать окурки на землю. Вера спешила домой, подгоняемая странным чувством вины, будто воспоминание об аспиранте Диме могло отменить рождение ее сына. Будто она сейчас предавала своего ребенка мечтами о том, чтобы проснуться в ту ночь на час раньше. Ключи, как обычно

Огненный ураган смел Мэыра, пришпилив его к потолку. Розовый и синий медведи столкнулись посреди комнаты в смертельном поединке. На стороне розового был запах пороха, голубой айсберг и ничтожество павших, но синий просто надел повязку через глаз и нашел танк в упаковке чипсов со вкусом валирийской стали. Мэыр понял, что Они обо всем узнали. В его зрачке открылся люк и туда стали быстро спускаться пять служу отечеству и один давай останемся друзьями. Логика нарушилась, поэтому он вычеркнул из списка Сета и Кроули. В конце концов, обойдутся, он еще "Ганнибала" не досмотрел. Ксе расстегнула его веру в будущее и достала напряженный момент, с которого упал квант милосердия. Она подхватила его кончиком языка и размазала по нёбу вкус напалма по утрам. Пухлые губы обхватили горячую линию "Билайн", а язык пробежался по бархатной ночи его третьего дня творения. Она погрузила его возбужденное состояние атома на ледокол "Дудинка" и сжала губы вокруг орбиты Ио. Губы легко скользили по полярному льду, рукой она нежно обхватила перспективы внедрения тяжелого вооружения странами НАТО и, наконец, его постдок вошел во все 39%. Мэыр умер, умер еще раз и потерял сознание, когда затмение кончилось пересыханием колодца.

были на самом дне сумочки, в черной дыре, где обычно находятся все вещи, попадающие в руки женщин. Оттуда они извлекаются только тонкими пальцами с изящным маникюром, более никак. Если вдруг нужного предмета касаются пальцы мужские, встроенный опознаватель хромосом считывает чуждую и подсовывает грубым рукам с обрезанными ногтями только прокладки, помаду и замусоленные листочки с чужими номерами телефонов. Если обладательница сумочки была так неосторожна, что пустила в алтарь чужака, ее ждет кара в виде беспочвенных обвинений, натужного сарказма и, в конечном итоге, одиноких ночей.

- Соскучился по мне? - крикнула Вера в гулкие коридоры храма ее одиночества. Но ничей голос ей не ответил, ибо в этом храме любой мужчина, даже вышедший из чресел его хранительницы - лишь призрак. Его поглощает любое чудовище, порожденное этим одиночеством и нежностью. И сейчас плоть от плоти ее был зачарован песней сирен и барахтался в тенетах, сотканных из женских грез, где все такие, каким им хотелось бы быть, свободные от тленной плоти и низких мыслей. Остается только чистая любовь и война. Война и любовь - то, что объединяет их и растворяет в себе, а потом оставляет на берегу по разные стороны границы.

Вера открыла дверь, ибо не было в этом храме для нее запертых ворот. Но увидела лишь пустоту на месте лица. Невозможно создать личность там, где есть лишь дыра в пространстве, ожидающая наполнения. Пустые глаза отметили ее присутствие, но не послали никаких сигналов мозгу, захваченному иллюзиями.

- Ты поел? - пустые словесные оболочки. Она могла бы наполнить их жизнью, но вся ее энергия сконцентрировалась лишь в летней ночи много месяцев назад, когда и присниться не могло, что то существо, которым она являлась, способно создать новое. Как только она переставала притворяться, что жизнь существует, осколок души покидал темницу плоти и возвращался к ней, чтобы наполнить тоской несбывшегося очередные тени прошлого. Туфли скинуты с усталых ног, сумка с миллионом пудрениц, возникших, когда создатель мира взывал к ней, брошена в углу. Вера у окна и она снова плачет. Слезы катятся, вымывая из души силу творения, остаются на белизне переработанной бумаги, промачивают ворот свитера, связанного из шерсти небесных созданий. Вера подходит к зеркалу и смотрит в

Глаза Мэыра, заполненные пустотой без смысла истекают влагой семи океанов и небесного источника. Ксе исторгает из себя семью семь душ, семью семь небес и девятью девять сущностей вечности. Когда все кончается, крылья растворяются, оставляя лишь кости на песке. К ним подходит женщина с темными волосами и гадает, когда придет Рагнарёк. Дата выпадает на ближайшее Рождество, а Армагеддон перемещается на Чаринг-кросс. Легионы мертвецов, презрев траурную кромку ногтей приготовленного корабля, маршируют к морю, чтобы пройти по воде аки посуху. Мэыр звонит в колокол зеленой радуги, но вместо турникета видит лишь врата Ада с надписью мелом "Не открывать, внутри мертвецы" и табличкой "10" над ними. Ключ давно утерян, сторож, завернутый в тугую пленку, безмолвно грезит о глубинах. Время стекает по древним стенам, напитывая почву под яблоней, на которой вниз головой повис мертвец, чьи глаза никогда уже не откроются. Гремит гром, замертво падают птицы, и бабочки теряют крылья, оставаясь раздавленными под ботинками марширующих мертвецов. Затихает крик, рикошетом отскакивающий от купола, отрезавшего Мэыра и его грезы от остальной вселенной. На рогах располовиненных коров повисают трупы, чьи крылья раскрываются как лепестки прекраснейших цветов, вырастая из лоскутов кожи со спины. С яблони падает румяное яблоко, раскрывается, выпуская восемьсот одиннадцать миллионов триста тысяч шестьсот девяносто две секунды. него и видит, как отматываются назад пленки прошлого. Андрей скукоживается, превращаясь сначала в малыша, потом в младенца, потом в окровавленный эмбрион, пока не уменьшается до двух клеток, деление которых останавливает 2-хлорпропил-бис-амина гидрохлорид, текущий из глаз матери Веры, рыдающей над черной тетрадью, начинающейся со слов "Дорогой дневник". Небо над горизонтом пылает алым, розовым, сиреневым, истошно-оранжевым, мертвенно-синим, возвращаясь к черноте ночи в июле, когда Вера просыпается, встает, расстегивает клапан палатки, ойкает от ледяной росы на листьях, крадется, раня ноги о корни деревьев, выходит к реке, целует мужчину на ее берегу, отдается ему, раскрывая лоно его семени и беззвездной ночи, и глаза ее, пустые до этого момента, зажигаются тысячью солнц, собравшихся на званый обед в новорожденной вселенной, не знающей богов, ангелов и людей, неназванной, спокойной, безмятежной, растворяющей в себе.