14.Acid

Глава 1

Грянул четырнадцатый год. Всё было хорошо, и тут ребята с флагами американских конфедератов стали собираться у городского совета и что-то там вопрошать.

– Погалдят и свалят, – сказал мой папа.

Наступило девятое мая, и они не свалили, наоборот, начался масштабный рок-концерт с аккордами автоматных очередей, жертвами и всеобщим хаосом. Народ чётко разбился на категории, мною видимые: те, кто отстаивал политику одних, те, кто вопил за других, те, кто наслаждался хаосом и мародёрствовал, и тех, кто усиленно пробовал найти в этом великолепии гармонию и жить нормально. Любая гражданская война это стресс, я твёрдо знал, что наркотики способны уравнять любые государственные волнения, что лезут в жизнь.

Страшное было время и забавное. Когда торчишь, то и гражданский переворот выглядит как масштабная декорация к фильму. И если серьёзность момента списать на кем-то прописанную режиссуру, то восприятие себя в роли актёра массовки может выгодно спасти жизнь. А если добавить к этому всему наркотики, то реальность выгодно подминается под тонкости своего эго. Вооружённые люди не страшны, а хаос городской жизни воспринимаешь как реку исторических событий, а себя как невидимого, но полноценного участника оных. Как на полотне французской революции, что мне как-то довелось видеть. Там велась битва, штыки пронзали мундиры, дым пушек затмевал небо, а на горизонте над кашей из солдат сидели двое на холме, и у них была бочка с вином.

Любую ситуацию, где есть орудие и пули, лучше воспринимать здраво, если ты под действием чего-то седативного. Тогда страх уступает место инстинкту самосохранения, а вместе с ним приходит чувство равнодушия, именуемое вселенский пофигизм.

Этот пофигизм не имеет места, если ты одинок. Я сознательно убрал из жизненного потока всех праворадикалов и вообще политизированных ботов. Когда над головой взрываются бомбы, важно неформальное общение. А где его найти? Правильно – среди барыг, художников и наркоманов.

Мариуполь спасли воины, а нарки не дали городу помереть со скуки. Когда страх, кровь и боль жрёт мир, необходимо шутить, и пусть окружающее похоже на абсурд, ты жив и тебе не страшно. На момент середины мая 14-го жизнь напоминала сайт 2-ch, а мы сами – его борд. Я дрожал от страха. Одно хорошо, город дрожал ещё больше. Магазины в центре громили, отделение полиции усилием гранатомёта превратили в бетонный кусок сыра (в смысле, в дырках) в сети шла вражда. Я радовался, что работу искать не надо, война же, и продал свой компьютерный стол за три сотни. И в честь этого решил улететь в сакральные дали на пару с Александром.

Александр был велик как Ганеша – таких же габаритов и уникально мрачен. Он облекал в смерть и чернь любой жизненный аспект. При этом очень любил кошек, бытовой алкоголизм и жену с сыновьями. В прошлом году он вступился за жену и отрезал нападающему щёку, за это светило семь лет, а в этом месяце суд, в котором находилось дело, предали анафеме через сожжение. Вместе с делом в страну вечного пира отправился и следователь. Это означало лишь перенос дела на неопределенный срок. Наученные знанием того, что гражданский переворот это дело хлопотоное, мы пришли к выводу, что заключение не коснётся Александра ещё очень долго.

Поэтому как только я выручил деньги за продажу стола, был оперативно набран барыга.

Кислоту закупил я, а Саша купил пару бутылок бальзама Вигор, он стоил дешевле водки, а убивал сильнее.

Мне вообще казалось, что все кто женятся и заводят детей в 24, стараются взять взрослую жизнь в кредит. Типа, доказывают свою взрослость глобально: гляди, я женат и родил ребёнка. А Саша нравился мне тем, что свою семейную жизнь он оставлял за дверью и шёл угорать. Военное положение в городе это хороший способ забить хер на прямые обязанности. Любого толка. То есть, между семьёй и поддержать возжелавшего сожрать кислоту Кента они выбирают Кента.

При этом сам Александр решил только пить, ибо, как он выражался сам, "Понту с тех фракталов."

В назначенный час я был на Ленинградском, слышались тихие взрывы, ближе к центру народ в принципе как обычно пил и спешил по домам. Или пить – пятница, хуле.

Саня появился с опозданием, его было видно издалека: двухметровый, толстый, с бородой и стрижкой американского дальнобойщика, (можете представлять любую причёску), он широко улыбался, пожал мою руку, сопроводив приветствие тирадой: "Ну шо ты, психонавт, шо говорит твоя карма? Не пора ли автомат купить? С него Понту больше, чем с твоего китайского порошка."

А потом я достал подарок – бутылку водки. Хочешь триповать, умей и ситера задобрить. Ситер, он как проводник, ситер не интеллигентный угорающий по Камю, Сорокину и трупам, это лучше, чем худющий растаман, такой может набить морду лица, пока ты на плато. А ещё у Саши отменный музыкальный вкус.

Мы потопали на посадку, она есть место силы и просто удивительной красоты место в левобережном районе Мариуполя. Будете там, посетите обязательно.

Наша поляна открывала вид совершенно особый, на ум сразу приходили флешбеки из первого властелина колец, где орки валят лес. Огромные деревья, тополя вперемежку со всем остальным, ямы, поросшие зелёной травой, и бесконечные такого же цвета холмы. В них я решил утонуть сегодня. Бахнуло на горизонте, под это Саша откупорил первую бутыль Вигора, а я втянул дорожку, всю и сразу.

Минут через пять лоб отяжелел, в голове похолодало, шрамы на моих руках стали обтекаемыми, а трава успокоилась и стала подобна морю в штиле. Моя музыка не расслабляла, под звуки тяжёлого металла посадка не казалась колыбелью, наоборот, она была миксером, где из моих извилин делают смузи. Но тут все стихло. Голос Сани звучал из ниоткуда, ибо зрительно я мог созерцать только водорот из красок, что неистово ярко сношались и рождали причудливые фигуры. Муха села на мой палец, и я анатомически различил каждую ее деталь. Звон китайской музыки обволок мои уши, кажется, что миксер из звуков вдруг унёсся на лиловых ветрах, глаза закрылись. Я чувствовал, как вокруг меня выстраивается беседка, лежать пришлось на мягких травах, балдахин сверху был из цветов, а тонкие белые пальцы с фиолетовыми ногтями перебирали струны китайской гитары. Напряжение спало. Ветер нежно массировал мне тело, воздух пах корой деревьев и ромашками. Сила земли, сила моего воображения, я стал песчинкой, и понимал что я красив и мой друг тоже. Что сейчас мы два путника, вот он я, уставший рыцарь, а вот мой здоровенный друг. Мы здесь в этом храме природы, и она лечит нас звуками.

Ветер подул сильнее, ритм сменился. Слёзы ваши из глаз, по этом (потом?) лицо моё было спокойно, я понял, что прощаю мать, прощаю своего отца, что надо меняться, ибо мне и так многое дано. И тут я заключил договор со вселенной, а она молча направила меня в этот дворец радости. Сквозь закрытые глаза я видел очертания этой палатки из цветов, вокруг танцевали гейши и мудрые воины, существо отложило инструмент, теперь струны играли сами по себе. Оно вложило свои тонкие пальцы в мой мозг и водило там, настраивая мои отношения с миром. Тёмные боги могут быть добры, необязательно харькать на мир. Мир это твоя мастерская, моя мастерская, что хочу в нём, то и делаю, всё мне по силам, и бояться не надо. А я боюсь? Нет, я хочу вдыхать и плясать! Только глаза надо открыть, а так спешить некуда

Ещё одна порция вкуснейшего воздуха, запахло табаком. Я открыл глаза.

Лежу на траве в позе звезды, улыбка, как у игрушечного человечка. Закат. Слегка приподнялся. Саня сидел на бревне, в одной руке почти пустая бутыль, в другой бычок, и при этом он дико тащится надо мной, но так по-доброму.

– Ну шо там боги говорят? Просветился?

– Мэн, а что это за музыка?

–Это Родни Башо, рагга-рок, как раз для таких кайфожоров как ты, я ваще хотел Thoos poor bastard, но решил шо рано, ебанёшь?

Вигор вкусно пахнет, я сделал глоток, огонь из бездны пронзил меня, по телу прошла череда образов советских людей за станками, проходных и агитационных плакатов. Наложенные на моё местоположение, район Ленинградский, я совместил это с увлечением Александра чернью и улыбнулся, а потом стал хохотать. Психоделик вывел восприятие моего друга на тот уровень, где мимолётные образы лепили концентрированную шизофрению, что была логична, и имела по сути своей закольцованную логическую цепь. Какую бы мысль ты ни развивал, в конце всё равно вернёшься к началу и будешь ржать над своим дзен-буддизмом и самолюбовью в стиле сайта двач. А если вглядеться в этот цикличный образ ещё глубже, буквально напрягая мозг, то открывалась дыра в новую бездну цикличностей, ещё более угарных. Глоток Вигора помог катализировать сущность алкоголика и выгнать поганой метлой психонавта, Александр это понял, и тихонько врубил Thoos poor bastard, а я понял, что он понял, но виду не подал.

Алкоголь и кислота вещи несовместимые, так говорят всякие буддисты с фестиваля Тавале. Алкоголь, кислота и Кент ещё как совместимы. Особенно когда чувство патриотизма вызывает желание шутить.

Я вернулся к мыслям о той картине французской революции, подумал что те двое на холме это мы, только наоборот. Я проецировал материальность ситуации через мистический опыт и воссоздал тех двоих через нас.

– А война откуда? Хитро спросил Саша.

– Блядь, – я не нашёлся, что ответить.

Кстати, то не боги пели, а беспилотник летал, добавил Саня, он явно наслаждался эффектом. И мне вновь стало так хорошо, поэтому налили ещё. Уже водки.

– Шо, мистический опыт? Потом вместе рыгать пойдём.

Посадку накрывала темнота. Мы решили прогуляться. Ленинградский сиял, поводу бродили пластилиновые люди, пары спирта, похожие на призраков, вылетали из моего рта. Меня радовало тупо все.

Ближе к сталинским домам стали попадаться люди более алкогольной наружности, мы присели выпить водки и снова обсудили психоделики. Подошёл мужчина, прикурил, мы пили и ржали.

– А вы отчаянные, – сказал мужик.

– С хуя ли? – спросил Саша.

– Ну, – ответил мужик, хотя бы из-за места, шо вы побухать выбрали, а в принципе похуй, главное, вернитесь живые домой.

Я посветил телефоном, оказалось, мы сели бухать у опорняка, окна были заложены железными листами, мой усиленный кислым слух ловил ругань, топот берцев и запах железа.

Мы пошли в другой двор. Выбрали на беседке, скрежет порезал восприятие.

Трое мужиков с большими животами громили ларёк, четвёртый прыгал на лице пятого, кровь казалась ненастоящей. Выпили ещё.

– Шо боги говорят? – Саня протянул мне сигарету.

– Говорят, путь домой будет интересным.

К нам подошёл мужчина, худой в сальном пиджаке, под ним была фланелевая рубашка, пальцами он придерживал лопнувшую нитку нательного креста.

Со лба капала кровь, где-то во дворах ему тоже досталось. Он грохнул на стол пакет, оттуда торчала рукоять милицейской дубинки, потом достал бутылку, молча жестом показал нам, что приглашает выпить, мы молча подставили стаканы. Бутыль была обычная без этикеток, самогон. Он выдохнул, заулыбался, зубы были очень большими и жёлтыми, в темноте отлично видно. Сам он стал похож на живого мертвеца.

– Свобода, мужики!

Он выпил ещё, отошёл, потом понял что забыл пакет, схватил его, снова отошёл, поглядел на нас, поднял вверх сжатую в кулак, согнутую в локте руку, и сказал:

– Дьявол, он обычный.

И скрылся в темноте. Где-то ближе к центру города нарастал шум, снова взрыв. Стало как-то очень сильно осознанно. Часы показывали 22:45, ещё десять минут до последней маршрутки.

Через соседний двор пролетел луч фиолетового света.

– Торчирующий, – заметил Саня.

– Это что?

– Это то, что неподвластно китайским богам, – хмыкнул Саня, – Отзвонись, как доедешь, ок?

Базару, я выпал в маршрутку, и усадил тело на свободное место.

Мне нравилось ездить с левого берега: пока едешь – трезвеешь, с кислотой немного иначе, она показывает мириады образов. За окном был завод, тот, из фильма "Маленькая Вера", там пульсировала жизнь, но мне частью этой жизни быть не хотелось. Хотелось поглощать свет и быть счастливым, как в момент моего осознания той полной свободы, что была среди зелёных лугов и взрывов за горизонтом.

А сейчас? Сейчас я ехал через центр города, у исполкома толпились люди, сила, мне неведомая, подхватила мое тело и высадила из маршрутки. Ноги приятно ощутили асфальт, было жарко, пиво в витрине пульсировало, а грязь на холодильнике ложилась причудливыми рунами. Везде кричали.

Рядом материализовался худой кудрявый тип с крючковатым носом:

– Свобода, блядь, раздвинула ноги, охуенно! Он со всей силы ударил по холодильнику, тут же подбежали ребята, затащили его в темноту остановки и запинали ногами.

Окно ларька открылось, пыхнуло мускусом, потная рыжая женщина улыбаясь спросила, нежно так:

– тебе чего?

– Черниговского, полтора.

Передавая деньги, она погладила меня по руке, стало уютно, она стала как тотем моей реальной жизни, дополнение к спальному району.

Пиво уровняло. Находясь в эпицентре гражданских волнений, надо быдловать, так шансы уравниваются. Закурил.

Тут же подошёл другой персонаж, толстый, бритый наголо, в сером тренировочном костюме, с такими же как у меня зрачками. Мои он тоже оценил. Мы курили и изучали причудливые фигурки дыма, а потом он спросил:

– Любишь группу Энигма?

– Не, говорю, больше блек-металл.

– Аааа, – лысый проводил взглядом тени возле горисполкома, – Тот, шо церкви жёг? Хуйня, ну понятно, Норвегия, там инструментов не было, хотя на хуй эти церкви, у нас вон, – он рукой указал на исполком, – своя святыня и мусарку сожгли, збс, хочешь винта?

– Не братан, – я откашлялся, пойду домой.

– Ты откуда?

– С 17-го…

Путь домой был приятным, и тёплый воздух шпарил под аккорды народной возни. Навстречу мне всюду попадались счастливые люди, обдолбанные, пьяные, со следами братского мордобоя. Тотчас в голове всплыли картины детства, их флэшбеком зеркалило по орнаменту детской библиотеки, логика подсказала, что насладиться призраками луна-парка, того самого что увез Поживанов, не получится – памятник Ленину свалили три дня назад, и тусоваться на штуке было сродни рождению портала с кайфоломами. Логическая цепь образов нарушилась вибрацией в кармане, звонила бывшая жена друга, звала бухать на аллейку Ас-2. Советский самолёт на ней был символичен. Ну вы поняли…

Когда этот стальной птах вырисовывался на горизонте, я услышал ругань и оцифровал свою компанию. Бывшая жена вырисовывалась пышными формами, остальные стояли полукругом вокруг сидящего на лавке парня с разбитым лицом. Более всего они походили на районную аллюзию Тайной вечери.

Парень с разбитым лицом был тот, что говорил о раздвинутых ногах свободы, и я внезапно понял, что и мои ноги надо уносить...

Под заливные каннонады The Vladimir's я влетел в квартиру, читая письмена на асфальте и слушая ветер. Комната родителей пульсировала добрым светом.

– Чо смотрите..?

Мама, улыбнулась, она такая хорошая, как в детстве.

– Ой, про Францию, там о захвате Бастилии, и ещё...

Мысли уже внесли меня в экстаз радости и покой. Время это замкнутый круг, теперь эта метафора стала понятной. За окном что-то взорвалось, на горизонте завод, у который я проезжал недавно, рисовал мне аллюзии Босха.

А потом спина ощутила зелёный крой моего дивана, веки стали тяжёлыми, и забрал меня сон. И это был самый крепкий сон, что я помню. В самом пост-кислотном забытье кислотного лета четырнадцатого года. Тогда я ещё верил что мое забвение в иррациональных далях будет вечным и что у всех моих друзей всё будет хорошо. Что живы будут, но вы же знаете, что всё это не так? Ага. Но концепция круга остаётся, он вращается, и где-то этот вечер жив и живы мы, и я ещё не сошел с ума.