Великий Созерцатель

Глава 1

Камера оказалась холодной – бесчувственный, отвратительный металл. Эллев резко вдохнула и опустилась на самое дно – ощущая, как вода обволакивает её тело. Таблетки всё ещё не начали действовать – но она уже чувствовала странные движения воздуха – причудливые звуки и меняющие всё вокруг цветастые, пёстрые фракталы.

- Всё в порядке. – Он как всегда просто констатировал факт – его факты были точны и он не удосуживался их проверять.

Эллев кивнула, но скорее для себя самой. – Да, всё в порядке. – Она улыбнулась в бледное, окруженное яркой дымкой света, лицо и дверь за ней медленно затворилась. Послышался тяжёлый, металлический скрежет, и вот пространство камеры оказалось отрезанным от прочего мира. Прочий мир уничтожили – его не было на эти два часа, как и не было её. Она и тот мир обрели равнозначность – во всяком случае, обоюдную ничтожность.

Мысли текли надрывисто – мозг медленно остывал от окружающей реальности – совсем скоро он наполнится ужасом и примется рисовать. Возьмётся за кисти, чтобы не испугаться ещё больше.

Именно так там – на дне. Темнота и безвестность. Сенсорная депривация.

Призраки медленно окружали её – бестелесные но ощутимые – как дымки утренних туманов, только не рассеивающиеся для восприятия, когда находишься слишком близко. Загадочные существа – порождения ИСС – их болезненно осознавать, ибо всякое движение ты наделяешь разумностью, жизнью, целями и смыслами.

Здесь было полно существ самых разных форм и размеров. Стены камеры раздвинулись, чтобы дать им пространство. Мимо неё проплывали косяки рыб - причудливые, любопытные создания. Не живые и не мёртвые. Дно было мягким, как воздух, и дарило телу чувство подвешенного состояния.

…Тогда мир вновь ворвался в её пространство.

Напомнил о себе – о том, что всё ещё жив и уяснил для себя, что жива и Эллев.

- Он поднимался? – Она стояла у дальней стены помещения, рядом со столиком и чашкой остывшего кофе, и пыталась высушить волосы.

Дельв мотнул головой и покосился на просторный бассейн, что был виден за широким окном. – Нет ещё… Пять дней его не было. – Произнёс он очевидность, вернее факт. – И я…

- Ты думаешь, что «тварь наконец свалила»? - Хихикнула Эллев поморщившись, то ли от собственных слов, то ли от своего голоса, то ли от отвратительного кофе. – Чёрт возьми – как у тебя выходит настолько дерьмовый кофе?

- Да потому что эта тварь и то, как она себя ведёт и то, что она делает… - Дельв развернулся к ней.

Послышался громкий всплеск и какое-то шуршание, доносившееся со стороны смотровой площадки. Мужчина громко выдохнул. Дальнейшие слова и факты не имели смысла. Великий Созерцатель вернулся.

ОН смотрит – вот что он делает. Его выпуклые, чёрные глаза отражают свет и белизну потолков. Его обширная голова никогда не показывается из воды больше чем на метр-полтора – но там внизу – он огромен – то есть невероятно огромен. Дельв и Эллев знали о Гигантских осьминогах или осьминогах Дофлейна – те могли достигать в размерах максимум восемь-девять метров – но не он, только не Созерцатель.

Пугаясь каждого своего шага Эллев подошла к бассейну – который был вовсе не бассейном, а скорее огромной, сквозной трубой, уходящей в океан. Они называли её прорубью – предыдущие учёные частенько любили говорить мол, здесь прорубили лёд науки. «Здесь отвечают на вопросы!» - таков лозунг их научной станции вывешенный на входе – к этому времени полотно, на котором нанесена надпись, выцвело, а буквы начали стираться.

Вопрос сам прибыл к ним – это произошло около полувека назад. И этот факт пугал больше всего. Уже тогда Созерцатель был огромен – а значит и невероятно стар, если старость, с учётом пройденных лет, вообще применима к этому существу.

Глаза вперились в неё – проявляя здоровое любопытство. Созерцатель хорошо знал людей и быстро отыскивал их глаза, и заглядывал прямо в них. Туристы, что пару лет назад частенько посещали лабораторию, в конечном счете, говорили, что взгляд этот кажется враждебным. Эллев запомнила слова одного сухого старичка, кажется антрополога – он покинул их лабораторию, странно улыбаясь, произнеся единственную фразу: «Будто сама бездна смотрит на тебя. Вам стоило назвать его Бездной, а не Созерцателем»

- Глаза Бездны! – Промямлила Эллев. Её всё еще не отпустили таблетки – разум внутри черепа трепыхался как пойманная в сачок рыба. «Разум трепыхается» – таково околонаучное определение страха. Созерцатель же был спокоен – он никогда не проявлял особо выраженных чувств. Разве что усиленное внимание к самой Эллев. Иногда девушка фантазировала, что именно из-за неё Созерцатель раз за разом возвращается – она смеялась над Дельвом, который, видимо, откровенно ревнует. – Ты тоже видишь их? Рыбы – много рыб – они как хамелеоны, постоянно меняют цвета и светятся. Свет. Света становится всё больше…

Дельв положил руку ей на плечо – она вздрогнула.

Abyssus abyssum invocat – Но сказал он не это. – Всё из-за препаратов, из-за депривации. Это галлюцинации.

Эллев мотнула головой.

- Твой мозг говорит тебе, что это иллюзия – для него есть реальность и нереальность – есть устойчивые грани – приближение к которым обещает либо одно, либо другое. Но когда ты там, когда иного мира больше не существует…

- Но ты же не забываешь о нём! – Этими словами он, то ли говорил, то ли спрашивал «Но ты же не забываешь обо мне».

- Но мой разум говорит, что забываю. И он принимается выстраивать новый мир, принимается населять его. Слепец думает, что зряч, а зрячий оказывается слепцом. Для меня, когда я в коробке, мир, который я покинула, тоже оказывается в ящике. Мир превращается в Кота Шрёдингера. Что я увижу, когда выйду из темницы? Корабль Тесея? – Она подошла ближе к бассейну и, протянув руку, коснулась головы Созерцателя – его кожа на ощупь плотная и крепкая. Из воды едва слышно и осторожно вынырнула часть щупальца – самый кончик – будто существо боялось напугать людей своим настоящим размером. Щупальце коснулось ладони Эллев – чертовски холодное, мертвящее прикосновение. Улыбка на лице девушки задрожала – она пыталась бороться с холодом.

Дельв вёл свои записи.

Эллев почувствовала, как начинает заваливаться – она опасно накренилась над пропастью – время будто замедлилось – мгновение раздулось как сингулярность на последней своей стадии, чтобы уместить внутрь побольше функций, ощущений, мыслей.

… Стены камеры депривации вновь раздвинулись, показывая ей что-то. Что-то, что она всегда знала или, по крайней мере, о чём догадывалась.

Эллев падала. Но этого никто не видел.

Эллев кричала. Но этого никто не слышал.

Дельв уже вечность, кажется, записывает что-то в свою тетрадь. Угрюмое и бледное лицо покрыто морщинами – на глаза напялены неуклюжие очки. Поза ссутуленная, будто на плечах у мужчины тяжеленный груз.

Стены блестят, будто от своего собственного света. Мир вокруг контрастен и открыт познанию – таково достаточно редкое состояние этого мира или этого восприятия.

Что-то копается в голове Эллев. Она чувствует это – множество рук сортируют её мысли – выстраивают логические цепочки. Образ камеры депривации наклеивается на крутящуюся по орбите планету – толпа людей, похожих на Дельва и на саму Эллев (только она чуть другая), бегут куда-то, как тысячи муравьёв. Затем раздаются чудовищные раскаты – образ старой, потрёпанной книги по мифологии – лик Провозвестника бури – Тора – высеченный из дерева идол. И россыпь огней на чёрном небосводе – краски заката сияют на западе – остальные части света погружены в истовый, первобытный мрак. Светящиеся паутины молний расходятся в стороны – будто трещины на мраморных чашах. Атлант медленно опускается под ужасающей силой надтреснутого «верхнего океана». И вот она – тьма.

Камера депривации Эллев доверху наполняется водой. Теперь это бездна. Раскаты грома видоизменяются – теперь это стрекот тысячи электроимпульсов. Оборонительные системы их научной станции, окаймляющие прорубь – способные поджарить враждебное существо электрическими разрядами. Вместо этого они освещают пространство – загораются на долю секунды, но и этого хватает, чтобы разум перешёл в режим фотоаппарата делающего множество «выстрелов» в секунду – свет всё ещё остаётся, когда электричество давно исчерпало возможность сиять и светить. Незрячий становится зрячим. Из тьмы, ореолом этого фантастического свечения, выхватывается невероятная фигура.

Эллев вздрагивает.

Онемевшие ноги поскальзываются, и она падает на живот, на невысокий защитный барьер их проруби – её руки оказываются в воде и их тащат дальше.

Дельв вскрикивает.

- Господи!

Последнее, что слышит девушка, это приближающиеся к ней, спешные шаги. Тьма вокруг – она вновь в камере депривации.

Её тело было маленьким и расползалось, увеличиваясь в собственных размерах, по какому-то странному сосуду. Наполняя его само собой. Она не могла видеть, только чувствовала – ощущала, как атом за атомом увеличивается её протяженность, её широта. Атомы брались сами собой из бесконечного ничто – когда ей показалось, что у сосуда, который она пытается наполнить существуют стены – те тут же исчезли. Очертания сосуда остались в её памяти, как блеск мира, явившийся из вспышки фотоаппарата. Птичка вылетела и наполнила своей недолгой жизнью недолгий миг мира. Одно прибывает в другое и растворяется без следа. Без следа?

Сосуда больше не было – границы стерлись, а её сингулярность продолжала расширяться. Она уловила многое. Страх, смех, гордыню, злобу, власть! Всё и ничто – бесконечное, немыслимое, но ощутимое пожирание – ничтожность, любую мелочь, которая, в конечном счете, становится единым целым с чем-то чуждым для неё.

Она поглощала галактики – те, подконтрольные ей расползались по её телу, находили себе место или продолжали сновать, бесконечно скитаться, не найдя себе пристанища.

Галактики – глаза. Красивые и чарующие, вращающиеся в своём космическом танце. Туманности, нейтронные звёзды и метеоритные поля, что выстроились перед ней как солдаты или воинство обезличенных кладбищенских памятников.

Постепенно она осилила всю вселенную. Бесконечность обрела свою форму, свою завершенность и всё же расставить границы было очень сложно.

И тут перед ней явился ОН!

Дельв сидел рядом на небольшом стульчике. Он спал, сжимая в руках какую-то книгу. Очки съехали с его носа и пытались упасть. Эллев вымученно улыбнулась, и поднялась на локтях, осознавая себя в кровати с кристально белыми простынями и одеялами. Стены тоже лились белизной – всё было одеревенело скучным.

- Как же болит тело! – Смеясь, произнесла Эллев и приняла из рук Дельва чашку с кофе. Она поставила его на подлокотник кресла-каталки и, приподняв просторную медицинскую рубаху, ещё раз взглянула на следы, что тянулись от груди, до бедра. – Сукин сын! – Едва сдерживая смех, продолжила она.

Лицо Дельва было мрачным и сосредоточенным.

- Он едва не утащил тебя. Он хотел утащить тебя!

- И ты перепугался как школьник. – Эллев зашипела и поставила чашку на место, на языке остался след от ожога. – Даже чёртов автомат не умеет готовить, чёртов кофе. – Буркнула она.

- Я поджарил его!

- Что?! – Она приподнялась, но с болью тут же плюхнулась обратно. Чашка с кофе подпрыгнула и рухнула на пол, терпкий запах тут же усилился. Эллев почувствовала, как её лицо искажается странной, непривычной гримасой, а из глаз начинают течь слёзы. Как лицо в области глаз краснеет, а в горле рождается горький, сдавливающий ком. Горло издаёт какой-то звук – напоминающий всхлип или стон.

Дельв не замечает этого.

- Врубил на максимально допустимой мощности, как только вытащил тебя!

Эллев больше не чувствовала себя. Не ощущала своего тела, а то, тем временем, вскочило и, невзирая на боль и судороги, кинулось на мужчину. Вцепилось ему в горло. Удары, льющиеся на тело, доходили до самой Эллев как эхо от брошенных в колодец камней.

Но вот питание перекрыли. Электрические разряды настигли и её. Тело Эллев отключилось.

- Камера не даёт ответов. Она вообще ничего не даёт, а только забирает время.

Эллев улыбнулась. – Она даёт понимание – ты понимаешь, каково там существу, разуму, среди тьмы.

- Созерцатель… - Он фыркнул.

- Он хочет нам что-то сказать или что-то показать.

- Это сентиментальный взгляд на вещи Эллев!

- Ты стремишься довериться существу настолько далёкому от тебя, что даже представить сложно.

- Всё это бесполезно, Эллев. Всё это бесполезно, Эллев. Всё это…

Девушка раскрыла глаза и тут же зажмурилась. Вокруг было темно, но её буквально разъедал какой-то ужасающий свет. Только позднее она поняла, что это не свет – а боль. Она колотит по вискам, пробирается в голову.

Память постепенно восстанавливалась. Вопреки ожиданиям, её не связали. Но к оставленным Созерцателем шрамам добавились синяки от ударов.

- Вот чёрт… - Прошипела Эллев и принялась мотать головой. Это реальность? Ей не верилось, что она была способна такое совершить. Напасть на коллегу, попытаться придушить его – это была не Эллев! Из её глаз потекли слёзы. Потом она вспомнила Созерцателя.

- Мир сошёл с ума… - Произнесла она тихо, сидя у самого окна, за небольшим столиком в столовой медицинского комплекса.

Дельв держался на уважительном расстоянии и практически не встречался с ней взглядом, так что девушка, в конце концов, оставила попытки.

- Мир не волнует меня… - Медленно и вкрадчиво начал мужчина. Он стал доктором, психологом, если не психиатром, и теперь осторожно подбирал слова. – Меня волнует твоё состояние.

Девушка ощутила привкус корицы на языке и поморщилась – отвратительный вкус.

- Почему ты выбрал именно нашу «прорубь»? – Спросила она, различая как за окном, в солнечном сиянии купаются птицы. Как сияние это падает вниз и деревья – самые настоящие и самые разные – начинают переливаться. От этого сияния становилось жарко и противно – невыносимо. Привкус корицы во рту усилился.

Дельв ответил не сразу. Эллев чувствовала, как его взгляд впивается ей в затылок. Будто силится что-то различить там. Профессиональные психиатры так не делают. Нельзя пробиться за скорлупу ореха одним лишь невооруженным взглядом.

- Я был сентиментален, верил во что-то… - Он махнул рукой.

- Учёные не должны верить?

- Наша «вера» исходит из познания фактов, из эмпиризма.

- Значит это я… Я сошла с ума. – Она закрыла лицо руками. – Камера депривации схлопывается. Дверь закрыта и мир, так долго ждавший, обретает, наконец, свою ничтожность. Больше нет ничего, Дельв, ничего. Только я. Я. Великая Я. – Она невесело рассмеялась. – Я, и то, что остаётся от моих мыслей… Здесь же… - Она открыла глаза и посмотрела на мужчину. – Здесь же, в этом мире, остаёмся только мы с тобой… Мы и то, чего не может быть – Великий Созерцатель. То, что ты решил придать электрическому огню эмпиризма. – Она улыбнулась. – Мир будет уничтожен – если все мы закроем глаза и не сможем его созерцать.

Больше Дельв не возвращался.

Сколько времени прошло? Неизвестно. Мир сходит с ума незаметно для нас. Ему не назначено определенного времени – время, само по себе незначительно. И… Что может быть проще времени?

Когда ты находишься в камере сенсорной депривации – сложнейшие вещества и понятия раскладываются, разлагаются на атомы.

Эллев лежит в своей кровати и её мысли, теперь, чрезвычайно медлительны. Ужасающе, страшно, неспешны. А время течёт так быстро. Кажется, с каждым вдохом, оно несётся всё быстрее.

Дельв больше не приходил и… Как позднее узнала Эллев – он умер. Умер от старости.

И мир умирал – если честно он и сейчас умирает и мы, к сожалению или к счастью, мало что можем с этим поделать. Но не от старости - мир никак не может постареть.

Последнее желание? Такое простое и сложное.

Эллев окружают какие-то люди – они устали, они измучены долгой дорогой, но ей не хотят показать этого. Последняя воля – призыв к старым культам, к забытым религиям. Эллев смеялась про себя, придумывая какую нелепицу могла бы попросить. Но она, к несчастью для остальных, попросила нечто осуществимое.

Что может быть проще памяти?

«Прорубь» сильно изменилась – это здание давно заброшено. По всему миру появились новые, мощные исследовательские комплексы – множество из них – под водой, на океанском дне. «Прорубь» теперь – скорее архаизм. Каменный век, который уступил место подводной охоте. Рыбалка превратилась в развлечение.

Эллев взглянула на старенькую надпись и воссоздала в памяти заветные слова: «Здесь отвечают на вопросы!»

А ответили ли они хоть на один?

Её подвели к смотровой площадке. Нетвёрдыми руками она зацепилась за невысокий бортик и заглянула внутрь. Вода всё ещё была здесь – её уровень лишь немного поднялся и она теперь доставала до пальцев Эллев.

- Я пыталась понять тебя… - Прошептала она и по её дрожащим щекам потекли слёзы. Великий Созерцатель поднялся из воды. Его взор – взор самой бездны снова скользнул по Эллев.

Она не была старой – нет. В сравнении с ним она совсем не изменилась. И ничего не изменилось. Время? Порой кажется, что над великими существами время не властно. Потому боги бессмертны.

Теперь прорубь пуста и невзрачна. Её ничто не стремится постичь. Скоро её укроет пепел времени. Пепел того, чего люди страшатся больше всего, пепел того, чем они живут. Пепел вчерашнего дня.

Эллев лежит в своей кровати и думает о времени.

В её комнате темно – через окно пробивается слабый, летний, прохладный, освежающий ветерок. Но и он ничтожен – стоит только двери камеры депривации захлопнуться за тобой. Тогда и мир, и ты равнозначно ничтожны.

И мир лежит в руинах, и руины обращаются в пепел.

Стоит только закрыть глаза.