Странные люди (истории одной малоизвестной организации)

Вступление

В известном городе Н., на улице Кагановича, 14 есть комплекс разномастных зданий. Образуют они замкнутый периметр с несколькими входами, на каждом из которых сидит охранник с крепкой железной дверью. Весь этот комплекс принадлежит организации «ВторЧерМетЗабытЗаготКонтора».

Для своих же она называется просто и понятно – ЧОО. Хотя если вы правильно расшифруете эту аббревиатуру – рискуете получить в бубен от её сотрудников: они гордятся своей организацией в общем и своей работой в ней в частности.

Она есть во всех нужных реестрах и справочниках, чем-то занимается и регулярно сдаёт отчёты о своей трудовой деятельности. Вы можете выйти на контакт с её поставщиками и покупателями. Возможно, они вам даже расскажут, что именно они продают, покупают и берут на реализацию у этой организации. Возможно, вам даже посчастливится понаблюдать менеджера по покупкам/продажам данной конторы. И побеседовать с ним тоже возможно.

Понятней вам от этого не станет.

У компании есть несколько вакансий, но вы никогда не доберётесь дальше дистанционного собеседования. Вам даже перезвонят и очень вежливо объяснят, что вы всем хороши, но есть нюанс, из-за которого вы не можете у них работать.

Случайный прохожий внутрь этого комплекса не попадёт – для того на каждом входе есть охранник с железной дверью и гражданским оружием. Неслучайный не попадёт тем более – таких видно издалека и по их душу есть группа быстрого реагирования, вызываемая красной кнопкой под столом.

Всем, кому нужно попасть в этот дворик, в него попадают. По-простому – через главную калитку, что с будкой и шлагбаумом. И вот про тех, кто регулярно обитает в этом дворике, и будут эти истории.

Архив ЧОО невелик – фактически это всего лишь два длинных ряда глухих полок в узком, похожем на коридор, помещении. А может, это и есть неиспользуемый коридор, который решили приспособить под хранение бумажных файлов.

Их можно вполне свободно брать и знакомиться с их содержанием, не давая лишних подписок, не проходя дополнительных проверок и согласований. И для большинства людей этого вполне достаточно – вникать в скучные технические детали любят только специально обученные люди.

И на тот случай, если они всё же окажутся в архиве, вся рабочая информация, методики, алгоритмы и специализированные отчёты хранятся в других местах: в электронном виде и с авторизацией. Может, это не так надёжно, зато гораздо гибче и быстрее доступно к использованию. А для работников ЧОО это определяющие факторы.

Пока на полках пустовато, но со временем они будут пополняться новыми файлами, обработанными и адаптированными для широких кругов населения. Данные о событиях, людях и организациях обезличены, все имена вымышлены, все совпадения случайны и непреднамеренны. Но такие люди есть, хочется кому-то этого или нет.

Для удобства классификации файлы кроме кодового имени странного человека также имеют вводную аббревиатуру. Ниже приведена расшифровка наиболее частых

"Л" - легенды странных людей (существование странного человека не доказано или его не удалось найти).

"М" - мифы (легенды, не принятые к глубокой разработке по тем или иным причинам).

"НС" - неподтверждённые случаи (при исследовании не была подтверждена странность потенциального кандидата(ов), либо признана недостаточной для присвоения статуса странного человека).

"ЧА" - человек-антенна (специфика странности обусловлена особенностью строения мозга, действующего в определённых условиях как приёмник и/или передатчик).

"Н" - носитель (странность доказана, механизм её осуществления непонятен и/или неизвестен).

"вР" - в рассмотрении (механизм осуществления странности определён/находится в стадии определения).

"ИВ" - инопланетное вмешательство (странность человека обусловлена внешними изменениями в организме/личности на недоступном на текущем уровне технологического развития).

"П" - персонал (странный человек является штатным сотрудником ЧОО).

"Ф" - феномен (странное событие, источником необычности которой предположительно является странный человек).

ИВ. Арбузомен

Говорят, что человек, хорошо разбирающийся в арбузах, может постучать в дверь квартиры, чтобы понять, хорошие ли люди там живут. Если сказать это Арбузомену, он лишь пожмёт плечами и быстрой дробью простучит себе пальцами по черепу. Нет, до такой изощрённости и эффективности этому приметному, но небольшому сотруднику одного из подотделов службы безопасности далеко. Но зато он кое-что понимает в людях и других объектах с твёрдой неизолированной оболочкой.

А прозвали его так ещё в бытность работы в службе безопасности одного коммерческого банка, ныне почившего из-за отзыва лицензии Центробанком. И вовсе не из-за телесной конституции (даже на уровне сарказма). Позднее, в его текущем месте работы и в ЧОО ему предлагали заменить несолидное прозвище на что поизящней и весомей. Но каждый раз Арбузомен отказывался – и он уже привык, и это помогало (что позднее подтвердили психологи) ему считать, что если бы не его фобия, он бы был настоящим супергероем.

Звучит наивно, но в своей работе он действительно порой занимался тем, что спасал крупные формации, если не от гибели, то от существенных проблем в будущем – это точно. К тому же такое прозвище прямо-таки подсказывало его поведение – Арбузомен непрерывно по чему-нибудь постукивает своими длиннющими пальцами, выбивая довольно сложную дробь. Причём делает это с вдумчивым видом - ни дать ни взять – привередливый любитель спелых бахчевых. А в остальном – подозрительно обычный человек, если не считать нездорового цвета кожи и лёгкого периодического кашля.

Соседи Арбузомена его немного побаиваются: ведь именно из-за него их подъезд (единственный на весь город) открывается вовнутрь, а во дворе всегда дежурит эвакуатор, держа расчищенной дорогу до его подъезда. Буквально до дверей, куда (обычно вечером) задом подъезжает строгого вида большая тонированная машина и двое неулыбчивых шкафов буквально вбрасывают Арбузомена в подъезд. А утром картина повторяется с точностью до наоборот – машина подъезжает вплотную к дверям и необычного соседа в неё закидывают чуть ли не с разбега.

Что подумает при этом нормальный человек? Что этот сосед - важный человек и его так странно охраняют от покушений. И то, что сосед носа не кажет из подъезда, только усиливает это впечатление. На самом деле у Арбузомена всего лишь аэрофобия. Причём довольно серьёзная – резко повышается температура, его бьёт озноб, сотрясает сухой кашель, а зрение падает до нуля из-за мигренозных вспышек и последующей раскалывающей головной боли. Так что чем полдня ждать, пока работник придёт в рабочее состояние, за ним проще послать машину и пару крепких ребят из службы охраны. Особенно если охрана и сам Арбузомен относятся к этому ритуалу с мрачным юмором.

Попал этот странный человек в ЧОО логично, но немного с иронией: при очередном повышении «неизящно ухватом» его новый будущий возможный начальник решил перестраховаться и перепроверить столь странно-талантливого подчинённого. Там, где обычно проверяются странно-талантливые люди. И поскольку его допуск позволял знать о ЧОО, он туда и обратился. Там немного подумали и с радостью согласились – им странные люди нравятся, они ими занимаются утром, в обед и вечером.

Без казусов не обошлось – на эйфории, что никто не спорит и от своих задач не уворачивается, заинтересованная сторона забыла предупредить научный отдел (и, главное, охрану) о непереносимости исследуемым свежего воздуха. И послала с ним неопытного сопровождающего. Так что когда пришло время, Арбузомен категорично и нецензурно отказался выходить из машины и отступил в угол, прикрыв лицо рукавом. Шофёр от любых действий устранился, а сопровождающий затеял дрязгу с охранником. И всё это вместо того, чтобы вызывать начальство, которое и нужно для того, чтобы у него про детали голова болела.

Вообще дело не стоило выеденного яйца, но при желании в бюрократии можно сделать проволочку из ничего. Так-то конструкция входов в ЧОО не предполагала возможности подогнать машину вплотную – все двери открывались наружу. А завозить исследуемого через грузовой вход запрещала инструкция. На которую Семёныч мог наложить временное вето, но он некстати был в отъезде.

Возникшее напряжение разрядил один из лаборантов, пулей метнувшийся к ближайшему пожарному щиту, сняв оттуда кислородную маску и на бегу залепивший ей бумажным скотчем обзорное стекло. Последнее было лишним, но Арбузомен заботу оценил. И позднее, уже в лаборатории, даже вспомнил, как его похожим образом в институте однокурсники водили из общежития на занятия и обратно, накрывая жестяным ведром. Если кто спрашивал – называли комнатным овощем, показывали справку о недомогании и цепко держали за плечи, чтобы на ровном месте не упал. Затем, миновав вахту, ведро снимали и оставляли тут же за поворотом и присмотром – чтоб никакая уборщица случайно не прихватила.

Такие личные детали биографии говорили о желании сотрудничать, так что вводную часть свели к минимуму и перешли к исследованиям. В этом с Арбузоменом было удобно – он довольно легко шёл на сотрудничество, если это было нужно для дела, а не имитации бурной деятельности. В ЧОО этого тоже не любили, так что весь период исследований в выделенной группе царило редкое единодушие.

За одним, впрочем, исключением – когда к научникам заглянул на огонёк Правдоруб. И случайно попал на сеанс работы Арбузомена. И понаблюдав, остался сильно недоволен «мутным типом с невнятной статьёй». Впрочем, когда Правдоруб ушёл, Арбузомен тоже высказал пару ласковых про этого «хлыща в мундире».

Позднее, их заочно ознакомили с возможностями друг друга. Любопытно, что оба уважили профессиональные возможности друг друга, но теплее относиться к казалось бы, родственной душе, не стали. Более того, оба вежливо (Арбузомен) и решительно (Правдоруб) потребовали держать их на максимальном расстоянии друг от друга. Что было несложно – они занимались со-овсем разными делами в разных организациях. Да и их взаимная нелюбовь была вполне объяснима: Правдоруб полностью соответствовал своему прозвищу и нередко слов и интонаций не выбирал; Арбузомен же имел не самую привлекательную внешность, да и привычки его тоже пришли не из института благородных девиц.

То, что Арбузомен хорош в выстукивании головных тараканов, было известно ещё из сопроводительного описания. Но в ЧОО на слово не верили и провели серию тестов, пока не убедились – да, этот человек определяет других людей на стук. И делает это довольно давно – примерно с третьего класса. И, конечно, не от хорошей жизни – мальчика-паука в классе ожидаемо третировали, а до прославления этого образа в кино было ещё много лет. Так что приходилось тщательно подбирать себе друзей и знакомых. Проще всего – простукивая их.

Сначала Арбузомен обнаружил, что таким образом можно находить себе подходящих друзей: кто не отшатнулся от такой процедуры – с тем можно дружить. Позднее он несколько пересмотрел свои взгляды, но простукивать людей не перестал. И так поднаторел в этом, что в студенчестве его даже перестали пускать за общажный карточный стол – играл больно хорошо. А из-за того, что он постоянно постукивал по столу, было невозможно понять – он так оценивает чужие карты или просто размышляет, помогая себе руками?

То, что Арбузомен узнаёт о человеке многое своими пальцами, сообразительные студенты дотумкали быстро – где-то за курс. Но в общаге обитают и не такие персонажи, так что в универе у Арбузомена особых проблем не было. Более того, к его помощи прибегали когда на старших курсах начали проворачивать всякие мутные делишки и хотели прощупать партнёра.

Впрочем, тогда этим занималось полстраны, так что заинтересованные люди на контакт шли без особой охоты, но и не сопротивляясь – ведь Арбузомен честно работал в обе стороны, заставляя играть в открытую. Вот тогда-то сначала за так, потом за доплату, потом по найму, а там и до ставки в штате Арбузомен двинулся по своей уникальной карьере проверяющего, нащупывая себе путь несуразно длинными конечностями.

Особенно заметными на фоне довольно небольших ладоней.

А всё оттого, что обмануть полиграф можно, но вот обмануть МРТ с оператором гораздо сложнее – работу отделов мозга-то не переназначишь. Там-то хорошо видно, чем ты думаешь. А Арбузомен был ближе всего именно к портативному томографу и складному психологу в одном флаконе. Хотя сам он предпочитал называть себя пристрастным кадровиком.

И методы работы с кандидатами у него были… специфические: в душной комнатке без окон кандидат непринуждённо беседовал со странным проверяющим на разные интересные темы. Насколько вообще можно вести непринуждённую беседу с человеком, который большую часть времени ходит у тебя за спиной и всё стучит и стучит тебе по голове своими паучьими пальцами разнообразные мотивы. А иногда ещё и ниже спускается! Тут любой, независимо от пола, начнёт чувствовать себя неуютно.

Конечно, Арбузомен не мог определить, хороший или плохой человек перед ним. Но разговаривая с ним на разные темы, простукивая его голову и вслушиваясь в оба ответа, в конце концов Арбузомен приходил к некоему мнению. Его он обдумывал час-другой (иногда даже день-два), после чего садился и вольным стилем писал свои соображения. О характере, скрытых мотивах, знаниях, интеллекте, коммуникативных навыках и общей приспособленности. И если ему правильно ставили задачу по оценке кандидата, в подавляющем большинстве случаев Арбузомен не ошибался.

Это не мешало большинству кандидатов (да и коллег) считать это блажью, дуростью и способом отсева неугодных. И потому его рекомендациям иногда не следовали. Это приводило к рабочим скандалам, из-за чего начинались поиски виноватого и лучше чтобы сразу крайнего. Но тогда Арбузомен, наученный горьким опытом, выкладывал вторые, третьи (и иногда даже четвёртые) копии, в которых было написано, что он думал об том или ином кандидате после беседы. И предлагал сравнить с практикой жизни.

Чаще всего крыть было нечем.

Конечно, не обошлось и без профдеформации: у Арбузомена настолько вошло в привычку обстукивать собеседника, что даже обычный разговор ни о чём на лестничной клетке выглядел непонятным домогательством. И соседи часто жаловались, что после бесед с ним болит голова, тело подёргивают необычные нервные тики и болит голова. А ещё бывают мелкие синячки в месте прикосновений. Хотя последнее было чистой психосоматикой – в ЧОО поставили множество экспериментов, но синяков от его прикосновений обнаружено не было. Так что странному человеку также было рекомендовано при подобных жалобах собеседников немедленно отправлять их к врачу на предмет проверки на лейкемию.

А вот лаборантов, непосредственно работающих с исследуемым, приходилось часто заменять – рядом с Арбузоменом многие чувствовали себя неуютно. Из-за этого доктор семи наук сначала подозревал Арбузомена в человекоантеннчестве. Что-то вроде Сочувствующего, но более тонкого и потому складного – то есть образующего единую антенну вместе с обстукиваемым рецепиентом. Вот только исследование нужного контура в мозгу не выявило.

Тогда Зильберманн зашёл со стороны конечностей Арбузомена: потому что его телосложение подсказывало наличие синдром Марфана, а пальцы прямо-таки вопили об арахнодактилии хозяина. Но несмотря на всю свою длину и костлявость, пальцы были вполне гармоничного вида – просто тонкие и вдвое с лишним длиннее обычных человеческих пальцев.

А ещё синдром Марфана – заболевание наследственное. Но у предков и родственников Арбузомена предрасположенностей к ней не обнаружилось. А уж когда бабушка рассказала, что Арбузик до шести лет был очень милым мальчиком, а только потом у него начали, как ложные опята, расти пальцы, Зильберманн понимающе щёлкнул уже своими: он с таким уже встречался.

Тем более что и аэрофобия у Арбузомена тоже начала проявляться лет с десяти и стремительно прогрессировала, достигнув вершины к двадцати двум годам. И то, что Арбузомен даже не пытался с ней бороться и обращаться к врачам, только усиливало уверенность Зильберманна в том, что перед ним тот, об ком он думает.

Неофициальное название таких странных людей – инопланетный подкидыш. Но так их мог называть только сам Зильберманн – кто другой мог и схлопотать вплоть до увольнения с волчьим билетом.

А потому, исходя из прошлого опыта, чтобы понять, как Арбузомен делает то, что делает, нужно было искать в нём не то что сложное, но очень мелкое. И выходящее за пределы обычных измерений. Такое быстро нашлось: нервы запястий повышенной проводимости, особая облегчённая конструкция пальцевых костей без потери прочности, видоизменённые центры обработки дактильных, слуховых и вибрационных впечатлений. И как вишенка на торте – высокочастотные генераторы и приёмники, перекочевавшие из летучей мыши Арбузомену в ладони. Хотя орган больше походил на целую батарею генераторов – сигнал генерировался сразу аккордом и распознавался им же. Очень эффектно, очень сложно и совершенно для обычного человека ненужно.

Это бы заметили и раньше, но из-за своей специфики Арбузомен проходил диспансеризации (даже обязательные) весьма поверхностно. Туберкулёза нет, анализы в пределах допустимого – всё, пусть работает. Только пусть тут всё подряд не выстукивает, не дятел.

Кстати, в арбузах Арбузомен действительно разбирался. А ещё много в чём, что можно простучать пальцами с внятным ответным звуком. Что Зильберманна и впечатляло: Арбузомен был тем редким странным человеком, что работал в самом сложном из доступных ему режимов. И развил он себя сам и подобрал себе самые подходящие условия. Даже пришёл в ЧОО почти что своими ногами. Только что разве не принёс исчерпывающий отчёт по самодиагностике и расшифровку алгоритмов прозвона и распознавания ответного сигнала.

Хороший образец – побольше бы таких. В процентном соотношении, естественно – научный отдел и так не справлялся с очередью на обследование и исследование. Да и Зильберманн не горел желанием прибавлять себе работы. В любом развороте, Арбузомен обладал универсальным инструментом, включающим в себя возможности как промышленного дефектоскопа, так и УЗИ-установки. И ещё где-то пяти узкоспециализированных приборов, название которых ничего не скажет широкой общественности.

Конечно, у него это получалось не сразу – сначала перед Арбузоменом нужно было поставить новую задачу, провести обучение и дать хороший материал для самостоятельных занятий. Но очень быстро Арбузомен обучался новым трюкам, и демонстрировал сопоставимое с сертифицированными приборами качество распознавания. Но читать мысли не умел – только хорошо считывал тонкие напряжения мозга (и не только мозга) собеседника. И ещё лучше их интерпретировал.

Хотя про себя он это и так знал. И даже через это пострадал, когда на одном из корпоративов на спор простучал два стакана и определил, в каком выдержанный односолодовый виски, а где – подкрашенный метил. И вовремя – к неправильному стакану уже подобрался главный бухгалтер, запутавшийся в собственном тосте и пытающийся выйти из неловкого положения.

Потом это послужило поводом отдельного разбора полётов – кто и зачем протащил ядовитую жидкость на собрание людей пониженной осторожности? Но основным всё же был разнос по причине общего испорченного веселья с уроном репутации. Потому что не каждый раз рядовой сотрудник охраны выбивает из руки второго человека в компании стакан, а потом трясёт его за галстук, крича «Плюнь! Плюнь!».

Конечно, Арбузомен действовал согласно неписаной инструкции по отбору ядовитой каки у неразумного дитяти. Вот только с бухгалтерами, особенно с главными, так не поступают. Так что специфичного сотрудника вышибли уже на следующий день без выходного пособия. Но позднее главбух остыл и решил, что подмоченная репутация лучше уплывшего зрения. Хотя на работе Арбузомена так и не восстановил. Взамен он поговорил «кое с кем из фискалов» и уже через пару дней похмельного безработного аэрофоба поймали у лифтовой шахты, где тот пытался убедить соседей купить ему хотя бы пива и воблы в дворовом ларьке.

Арбузомен общупал схватившие его крепкие руки, постучал пальцем у своих висков, как-то разом протрезвел и согласился, хотя ему ещё ничего не предлагали. Но выдвинул два условия: на работу и с работы его возят только на машине, и никаких открытых окон, сквозняков и забортной вентиляции. Чем несколько удивил сопровождавших – обычно они встречались с большим сопротивлением, или, наоборот, заискиванием. А тут чёткий и внятный посыл сквозь многодневный загул.

Это произвело впечатление и его несложные требования уважили. Так началась его неторопливая государственная уже карьера. Где каждая следующая инстанция как-то вызнавала и меняла ценного специалиста на кого-нибудь менее ценного, но с существенной доплатой. Иногда это сопровождалось дотациями и взаимным шантажом.

Арбузомен к новым записям в трудовой относился индифферентно, но каждый раз жёстко ставил свои два условия работы где бы то ни было. Пару раз его не послушали – дело кончилось больничным, скандалом и досрочным увольнением по собственному требованию: Арбузомен справедливо полагал, что с его талантом он всегда устроится контролёром ОТК на любой уважающий себя завод с примыкающим общежитием. Уж там-то желающие в очередь не выстраиваются и своё почтенное ведро на голову он всегда получит.

Но государство каждый раз считало, что национальные интересы важнее повышения качества отбраковки металлоизделий. Так что через какое-то время за Арбузоменом приезжала большая тонированная машина с другими номерами, и всё начиналось заново.

Вот и на этот раз случилось то же самое - в ЧОО не нашли явных недостатков, мешающих Арбузомену исполнять те должностные обязанности, которые он исполнял раньше и намеревался исполнять теперь. И даже (редкий случай) не смогли рассказать ему что-то новое, чего бы он про себя бы уже не знал. В практической плоскости – в научной особенностей у него был вагон и маленькая тележка. Но от науки Арбузомен был далёк и от разъяснения подробностей своего функционирования отказался.

Единственно что теперь Арбузомену настоятельно порекомендовали не простукивать собеседника вообще. Но если уж совсем невтерпёж – дальше плеча не забираться. И без служебной необходимости к сердцу, солнечному сплетению, мочевому пузырю и голове даже не прикасаться. Вероятность натворить что-то серьёзное высокочастотными руками была крайне мала, но вот затяжную псевдо-мигренозную боль Арбузомен мог устроить в двадцати процентах случаев. Особенно у предрасположенных к этому людей. Что тоже немного ценно для экспресс-диагностики, но для этого есть куда менее болезненные и экзотические методы.

Так что странного человека отправили обратно с миром, а научный отдел сел разбираться с накопленными данными. В целом механизм пальцевого изучения был сравнительно бесхитростен (читай – поддавался пониманию) и потому был способен к повторению и масштабированию. Это было хорошо и перспективно, но Зильберманн всё равно был недоволен. И не аэрофобия и не побочные действия бионических (нет у живых организмов таких деталей, нет, и никогда не было) высокочастотных генераторов морщили его высокое чело: это всё маскировочные заболевания, призванные удержать подкидыша в нужном для неведомых экспериментаторов русле. Это всё старо и известно.

Длинные пальцы в картину не вписывались.

Нет, Зильберманн знал, как и почему они устроены, как передают и воспринимают сигналы. Но он не понимал, зачем они длинные: даже опытное моделирование показывало, что можно было воплотить тот же функционал с пальцами чуть ли не вдвое короче существующих. Они всё равно будут длинными, но в пределах нормы. Тогда зачем наращивать их длину, если аэрофобия и так будет держать субъекта подальше от других людей? Ведь раньше неведомые экспериментаторы осечек в своих бионических дополнениях не допускали. Значит, это для чего-то нужно и важно. А для чего?

Очевидным ответом была гипотетическая устойчивость избыточно длинных пальцев к повреждениям: например, переломам. Но опять-таки моделирование (не будешь же исследуемому ломать пальцы только из научного любопытства) показывало, что большинство серьёзных повреждений кисти ощутимо скажутся на всём механизме. Это если бы у Арбузомена пальцы восстанавливались обычным для человека способом. А это могло быть и не так – были на то пара звоночков в лейкоцитах и белых тельцах. Но, как назло, аэрофоб свои стучалки берёг и даже ни разу толком не растянул и не прищемил.

А значит, пока приходилось мириться с этой версией, несмотря на сомнительные аргументы. Ведь иначе приходилось допускать мысль о небрежной работе неведомых изменителей (земные хирурги такое заделать не могли даже в фантазиях). Либо об их не таком уж безграничном умельстве, как казалось в прошлых случаях. Что должно было бы радовать, но вот именно Зильберманна огорчало.

Но в целом Арбузомен оставил о себе в ЧОО положительное впечатление – состоявшийся, уравновешенный, удобный для изучения и полезный для государства странный человек. Причём возможный к повторению во вполне обозримом будущем. Конечно, клонирование результата бы не дало, но вот биоинженерии было за что зацепиться.

Ведь так-то заиметь небольшую популяцию подобных мутантов было вполне в интересах государства – специализированные приборы стоят неприличные деньги, требуют целых отраслей для производства и могут только что-то одно. А тут универсальные приборы, которые сами ходят, сами смотрят, куда дешевле (пусть и дольше) в производстве и ещё могут делать что-то сверху. Впрочем, и от универсальных приборов на этом принципе в стране (и за её пределами) тоже бы не отказались.

Но тут пока всё упиралось в алгоритмы трактовки ответных сигналов. И если Зильберманн ещё мог попытаться перенести и вложить их в другую голову, то вот переложить их на неорганический носитель – тут наука пока пасовала. Но в ЧОО надеялись, что лет через двадцать-тридцать – и раздражённая фраза «себе по голове постучи!» будет иметь куда более глубокий и интересный смысл…

Л. Полусурок

Любой, кто встречал Полусурок, описывал её как разбитную и шалую женщину потасканного вида. В чём-то они были правы – Полусурок действительно имела склонность к загулам. С другой стороны, трудно выглядеть на возраст в паспорте, когда твой биологический возраст несколько больше.

И Полусурок вовсе не фамилия, а несклоняемое в феминитивах прозвище. Это часто вводит в заблуждение. Как и лозунг «Не зацикливайтесь на прошлом, вас там больше не будет». Всё потому что Полусурок имеет привычку где-то раз в пять лет оказываться на два года назад. В незнакомом месте и с амнезией про последние дни в будущем. А её физическое и моральное состояние говорит о том, что последние несколько дней она провела в загуле.

В первый раз её нашла сторожиха полузаброшенного завода, когда босая Полусурок блукала по территории, то и дело с грохотом во что-то врезаясь по причине отсутствия освещения. Сторожиха чуть было не расстреляла её мелкой дробью, но поскольку Полусурок была напугана больше, чем она сама, прониклась и отвела в сторожку.

Там, согреваясь горячим чаем с каплей водки, Полусурок за бесцельным разговором узнала, что отсчитывает в календаре на два года больше, чем все остальные. Но сторожиху больше интересовало, как нарушительница вообще попала на территорию – трёхметровый забор с колючей проволокой Полусурок вряд ли бы перепрыгнула даже с шестом. Разве что собутыльники в хмельном угаре додумались подогнать машину со стрелой и положили утомившуюся подругу пугаться и трезветь за высокую стену.

С мутных глаз идея вполне могла показаться здравой.

Сама же Полусурок по данному вопросу сказать ничего не могла: она пришла в себя уже в вертикальном положении, пытаясь наощупь выбраться хоть куда-нибудь. А ещё что-нибудь натянуть сверху, и сходить до ветру в мало-мальски комфортной обстановке.

Женщины проболтали до глубокой ночи, пока сторожиха не задремала. А проснувшись утром, обнаружила, что нарушительница бесследно исчезла. Вместе с ней исчез и тулуп. И это понятно: клубная одежда и размазанный макияж – не лучшее решение для поздней осени.

Больше сторожиха никогда Полусурок не видела и ничего о ней не слышала.

Всего существует шесть достоверных свидетельств о женщине, представлявшейся как Полусурок. И во всех случаях она весьма точно предсказывала ближнее будущее. Делая поправку на восторженность и некритичность её собеседников, можно сказать, что Полусурок упоминала запоминающиеся факты, сбывшиеся впоследствии.

Впрочем, не всегда. Но, учитывая, что все рассказчики на момент возможной встречи были не слишком трезвы, несовпадения объяснимы. А уж если вспомнить, что будущее не предопределенно и складывается из стопки вероятностных событий, то всё на редкость логично.

Возможно, что из этого же росло и неблагонравное поведение самой Полусурок: какой смысл строить карьеру и правильную личную жизнь, если точно знаешь, что это ненадолго? Всё равно ведь слепой рок вновь выкинет тебя на обочину жизни. Так зачем тогда с неё вообще выбираться? Живи там, откуда трудно упасть и сноси терпеливо неведомые прихоти судьбы.

Скептики полагают Полусурок мифом, упирая на то, что она бы неизбежно столкнулась с трудностями социализации. И уж наверняка её бы обнаружили, раз она такой могучий предсказатель. И она наверняка смогла бы применить ситуацию себе на пользу – хотя бы ставя на исход политических событий, светских скандалов или нестандартные спортивные матчи. Такие вещи активно освещаются и даже далёкие от этих сфер люди про них слышат и запоминают.

Пусть и без подробностей.

С другой стороны, все эти выкладки делаются с позиции «что бы сделал я, если бы провалился в прошлое послезавтра». Вот только о внутреннем мире Полусурок известно только с её слов, а их было не так уж много. Но все свидетели отмечали, что Полусурок удивительно проста и доступна в общении. И если это её доминирующая черта характера – то при её образе жизни затеряться совсем нетрудно. И социализироваться несложно: хоть выдавай себя за жертву травматической амнезии, хоть убеди неблагополучных граждан официально признать в тебе пропавшую без вести родственницу. А можно просто не попадаться на глаза проверяющим, тогда и паспорт не потребуется.

И то, что её не нашли, тоже ничего не доказывает – на момент поисков она вполне могла в очередной раз совершить скачок, выйдя из плоскости наблюдателя. И поскольку наука всё ещё не знает, как происходят временные путешествия, то доказать или опровергнуть существование Полусурок возможным не представляется.

Хотя и не исключено то, что Полусурок – невероятной силы прорицатель, видящий будущее столь ярко и подробно, что не может отличить его от настоящей жизни. Вот только работает этот дар от загульного конденсатора, заряжающегося в час по чайной ложке.

Так что если кто-то незнакомый женского полу с похмелья сыпет фактами ближайшего будущего так, будто они уже давно произошли… если относится к окружающему миру, будто он совершенно не имеет значения… и выглядит так, будто вышла на улицу, а там сплошные инопланетяне – возможно, стоит не полениться, достать что-нибудь пишущее и записать пару откровений.

Кто знает, что там - в этом турбулентном будущем?

ЧА. Темнез

Случалось ли вам обнаруживать себя стоя у холодильника без единой мысли? Наверняка. Возможно, если покопаться в памяти, то случаев наберётся гораздо больше и не только у холодильника. Наверняка будет несколько и в публичных местах.

Кто-то свалит всё на приближающийся склероз и возможно, запишется к врачу. Кто-то сошлётся на изъяны загрузки компьютерной симуляции и пойдёт искать место, куда стекаются все глюки. Ну а небольшое число осведомлённых людей начнёт искать среди окружающих прохожих молодого человека татаро-монгольской внешности с повышенной дозой нахальства на физиономии. Если не найдут, то просто строго и недовольно крикнут «Темнез!» и посмотрят, не прибавил ли кто резко ходу.

Если да – значит, он опять обнаглел и потерял осторожность, а потому ему нужна очередная профилактическая взбучка. Уже вторая в этом месяце.

Потому что вот такой он человек.

В первый раз Темнез заметил нечто странное, когда решил в ванной заглянуть в зеркало на зуб мудрости, который несколько дней был… немного не того. Но странное дело – он был уверен, что уже пятый раз за день идёт в ванную посмотреть на ноющий зуб. Но ничего об этом не помнит. Только что стоял в ванной и забыл, за чем ходил.

Темнез был парнем настойчивым и привлёк к эксперименту свою девушку. Рассказал об такой интимной проблеме и попросил напомнить, когда он снова пойдёт в ванную. Девушка попалась исполнительная и памятливая и честно ему напоминала. Все три раза, когда он выходил из ванны с пустыми глазами. На четвёртый раз она испугалась и убежала пожить к подруге.

Темнез тоже забеспокоился и хоть и с неохотой, но всё же пошёл в поликлинику к участковому психотерапевту. Доктор феноменом тоже заинтересовался и решил поставить натурный эксперимент. Даже сходил к стоматологу за зеркальцем на палочке. Но странное дело – при зеркальце никакого эффекта не было. И лишь когда растерянный пациент сам подошёл к зеркалу на стене, его накрыло короткой амнезией. А на пятый раз накрыло и психиатра. И лишь включённый диктофон, записывающий паузы в разговоре, убедил доктора в том, что дурной пример действительно заразителен.

Феноменального шила в мешке врачебной тайны не утаишь, и скоро слухи о парне с вирусной амнезией расползлись по городу и даже всплыли в окрестных сетях. Где их нашли, быстро раскрутили из клубка и добрались до врача. А дальше найти странного человека было вопросом чисто техническим.

Взяли Темнеза в последний момент, когда окружающие уже собирались бить его за беспримерную наглость: Темнез решил применить свой талант в ремесле напёрсточника. Вот только плохо подготовился и не учёл, что дальность его воздействия не превышает двух-трёх метров. К тому же он поленился работать с напарником… и не давал хотя бы раз выиграть… в общем, совершил все ошибки начинающего прохвоста.

Быть травматично избитым ногами по ценной голове Темнез не хотел. А потому довольно быстро согласился в обмен на снятие обвинений в незаконных азартных играх и мошенничестве проехать поисследоваться.

Механизм неожиданного таланта вскрылся, когда Темнеза сунули в томограф и окружили измерительными приборами: при смещении челюсти криво проросший нервный отросток пережимался, давая сильный импульс. Но шёл он не в болевой центр, а мимо кратковременной памяти, вызывая истирание последних четырёх с половиной секунд воспоминаний. Также это вызывало расслабление шейных мышц, и голова возвращалась в обычное положение. Давление исчезало, импульс прекращался.

И быть бы Темнезу просто человеком со странностью, если бы не специфика структуры мозга, делающая его человеком-антенной. Это как раз в ЧОО никого не удивило – так или иначе схожую структуру демонстрировали и Термостат, и Анестетик, и даже Сглаз. Другое дело, что Темнез своим даром управлять не мог. По большому счёту он и знать о нём не мог – потому как был в положении путешественника во времени на две секунды назад. И лишь независимый наблюдатель в виде бесстрастного оборудования подтверждал, что что-то не так.

Почему это не всплыло раньше? Темнез никогда не жаловался на зубы и лишь криво росший зуб мудрости повысил вероятность обнаружить и зафиксировать это состояние. А остальные случаи такого разворота шеи всегда приходились на моменты, когда определить причину труда не составляло. И повторять их не было необходимости.

Довольно быстро выяснилось, что если повернуть голову в другую сторону и резко довернуть голову до отказа, то можно было очистить куда большие объёмы быстрой памяти. Набранная скорость позволяла дольше защемлять нерв и, соответственно, дольше транслировать очищающий сигнал.

В целом всё было весьма неплохо – схема работала стабильно, постоянно и не зависела от самочувствия субъекта. Но вот дальность… дальность оставляла желать сильно лучшего. И эффект по площади и самовлияние тоже были не в плюс особенности.

Со вторым и третьим сделать ничего было нельзя – исправление врождённого дефекта вызвало бы утрату столь интересного эффекта. А после этого Темнез представлял бы исключительно теоретический интерес. Но вот с усилением сделать кое-что было можно. Точнее, не сколько с усилением, сколько с распределением. Потому как если бы в распоряжении ЧОО был бы забывающий усилок, Темнез им был бы нужен не более чем природный образец.

Темнез излучал сильнее в верхней полусфере (особенно в районе висков, затылка и носовых пазух) и гораздо слабее в нижней. Достаточно было присесть, чтобы Темнез мог заработать травму позвонков, но реципиент всё равно остался бы в твёрдой памяти.

Но сигнал можно было отразить, сложить и сузить. Для этого нужны были специальные сплавы и вариативное проектирование, но конструкция вполне помещалась в просторную шляпу размера на два больше головы. Стоило такое оборудование недёшево и не любило ударов головой об пень, но у ЧОО были фонды на подобные эксперименты.

По итогам изысканий объём излучения сократился, зато был равномерен во всей плоскости. Угол рассеивания составлял десять градусов при десяти метрах уверенного воздействия. Главное – при воздействии чуть наклониться, чтобы довёрнутая голова встала параллельно полу.

Это было уже интереснее, но хотелось всё равно большего.

В порядке бреда попробовали использовать те же сплавы, но уже в качестве стенных дискретных отражателей, а шляпу переделали для воздействия на верхнюю полусферу со срезанной верхушкой. Область покрытия увеличилась до четырёхсот квадратных метров. Но за это пришлось заплатить воздействием в строго определённых точках. И при размещении отражателей учитывать особенности архитектуры помещения.

После подгонки шляпа второго типа получилась на размер меньше и уже могла прикидываться не только бесформенной федорой, но и тирольский хомбургом, куда более подходивший прикинутому образу Темнеза. И дело было не в чувстве стиля – ЧОО всегда работало в интересах государства. И одно из требований – странный человек не должен совсем уж явно выделяться из толпы.

Вначале объект звали Амнезием, но это звучало неприлично, поэтому имя немного облагородили, добавив впереди согласную – Тамнезий. Позднее, из-за специфичной татарской внешности имя редуцировалось до Темнеза. Пусть и с утратой части смысла, но она позволяла не путать Темнеза с созвучными Анестетиком и Анамнезом.

Темнез об этих хитросплетениях не знал. И присвоенному имени сначала оскорбился. После привык, начал гордиться и даже использовать в качестве яркого ника. И даже придумал себе слоган: «Я Темнез. Ты меня помнишь? Сейчас забудешь».

В общем и целом Темнез раздражал всё ЧОО своим восточным нахальством, татарским самомнением и ё-бургскими понтами. Где-нибудь на светской тусовке света в полнакала он смотрелся органично, но в ЧОО тусовок не любили. И работать предпочитали при лампах дневного света. Но всё равно терпеливо с ним работали. По двум причинам: Первая – так как были обязаны исследовать любого выявленного странного человека. Вторая - Темнезом интересовались в смежных службах.

Вообще-то ЧОО было не обязано делиться служебной информацией, но Коринф Семёныч предпочитал поддерживать товарищеско-партнёрские связи. Тем более, что в обязанности ЧОО входило и интеграция странных людей с пользой для общества и последующий за ними контроль и наблюдение. А смежные службы своих людей берегут – особенно с редкими талантами. И уж наблюдают за ними будь здоров. ЧОО и ему лично получается двойная выгода за чуть большее беспокойство.

Стоящее вложение.

И поэтому в один из дней к одному из входов зданий ЧОО подъехали неприметные люди на ярко-чёрной машине. И зашли внутрь, изо всех сил не привлекая к себе внимания. И долго наблюдали за действиями Темнеза в лаборатории, на полигоне и даже немного в полевых условиях. Правда, в ночном клубе он успел заложить за галстук и задрался со слишком дерзкими пацанами, не захотевшими отдавать ему свою чиксу.

И тем самым сорвал последний этап испытаний, потому как сопровождавшим пришлось вмешаться и чуть ли не на себе выносить его из помещения. А он дрыгал ногами, ругался на двух языках и угрожал, что он таких людей позовёт, что они все там перегной опухшими дёснами пережёвывать будут.

Так что после долгого обдумывания и уточняющих проверок, в смежных службах всё же решили, что в их деятельности это слишком ненадёжный человек. Зато частные организации с допуском за него ухватились с большим интересом.

Им такого как раз очень не хватало.

Вот есть известный публичный человек. Вот он на мероприятии перебирает с аперитивом и хватается за ближайшую сочную задницу. А владелице (а ещё хуже – владельцу) это не нравится. Конечно, можно принести извинения, обратить в шутку или совершить ещё какой нейтрализующий финт. Но сам факт хватания ягодицы пятёрней был и может позднее всплыть в самое неподходящее время. А так короткий взвизг, звонкий звук хлёсткой пощёчины, один из посетителей странно подёргивает головой – видно, неудачно повернул, и… всё тихо. Никто ничего не помнит, но поскольку все приучены вести светскую беседу, то как бы ничего и не происходило. Разве что у публичного человека след от пощёчины, а девушка испытывает сильный всплеск адреналина. Но теперь без записей с камеры и анализа ДНК (дактилоскопия с тканью не любит работать) уже ничего не определить.

Так же это относится к неудачным шуткам, неуместным высказываниям и другим действиям, из-за которых вспыльчивые люди могут и за пистолет схватиться. Или положить начало локальному конфликту с применением лёгкого вооружения. Так что Темнез был своим человеком на корпоративах и свадьбах. Благо там, где любят пошуметь и пострелять, его внешность весьма хорошо вписывалась в общий ряд и не порождала лишних вопросов.

Вообще оптимальную схему размещения усилителей и расстановки гостей по-хорошему надо было каждый раз рассчитывать по новой специально вызванным специалистом. Но Темнез предпочитал не усложнять (и не платить) и почти всегда действовал по одной и той же схеме перекрёстных лямбд, подходящей для большинства банкетных помещений. А избыточные вольности он сам себе обтесал, когда получил в руки первые деньги. Ну а за остальным наблюдали специально обученные подстраховщики-наводчики, подводящие его в зону возможного скандала тире конфликта.

Так что если вы увидели в общественном месте расставленные где попало проволочные абстрактные фигуры раздражающего вида, то либо это выставка абстрактного искусства, либо у устроителей плохо с художественным вкусом. Ну или это светская тусовка с яркими, интересными, эксцентричными и скандальными гостями. Но вы проведёте время весело, интересно и главное – без эксцессов.

Точнее, не сможете их вспомнить.

вР. Каменщик

По поводу Каменщика в ЧОО шли долгие и яростные споры. Доктор семи наук Зильберманн утверждал, что Каменщик не является странным человеком в привычном для их организации понимании. Всехзнающий же Семёныч возражал, что Каменщик один стоит остальных странных людей, вместе взятых, потому как человечеству от него огромная польза.

В одном они сходились – Каменщик был человеком редкого таланта.

Забавно, но Каменщик почти никогда не работал с камнем. В основном он предпочитал пластилин, скульптурную пластмассу и эпоксидную смолу с закрепителем. Потому что камень – очень неподатливый и самомнительный материал. И пока его обработаешь – вся мысль из головы уйдёт.

А для Каменщика это крайне важно.

Способ запоминания несвязанной информации увязыванием с аналогиями известен давно. Как и способ изучения с ними же. Но Каменщик пошёл ещё дальше и воплощал ход познания в камне. Как? Да шут его знает. Потому что главному понимателю странных людей Зильберманну так и не удалось понять этот механизм, несмотря на всю его кажущуюся простоту.

А злоупотребление сборкой-разборкой алгоритмов понимания начало приводить к болезненным изменениям в поведении самого Зильберманна. Но этого допускать было никак нельзя: такой семипядевый ум в нарушенном состоянии мог оказаться хуже любого Доктора Зло. Так что Зильберманна силой оттащили от проблемы и заставили заниматься чем-то другим. Дело дошло до гнусных угроз лишить финансирования и выгнать из лаборатории. Но лучше всего сработала угроза Семёныча отправить его на Чукотку выводить морозоустойчивых евреев. И Зильберманн с неохотой согласился переключиться на дела попроще.

И поскольку Каменщик был отнюдь не первым странным человеком, не поддающимся пониманию, то в научном отделе пошли стандартным путём и обобщили условия, в которых его странность проявлялась.

Каменщик размышлял над проблемой, одновременно представляя её как камень. По мере освоения темы облик камня менялся. И когда Каменщик постигал тему, камень обретал законченный образ. И Каменщик по возможности старался запечатлеть все подробности и тонкости его рельефа. Иногда он дорабатывал заготовку по ходу, иногда принимался за камень только когда закончил осваивать тему.

Казалось бы – что за чушь? Дали тоже делал агонизирующего Веласкеса слева за окном, в точке, из которой исходит половник. Но кроме некоторого объёма специфичных впечатлений, эффект от картины был убывающим к нулю. А с методическими пособиями Каменщика даже без контрольных испытаний обучаемые демонстрировали кратно лучшую усвояемость. Но – строго по тем темам, по которым были созданы. И поскольку с ходу определить, к какой теме относится конкретный экспонат, было нельзя, то Каменщик быстро приобрёл привычку делать подпись-татуировку на нижней части камня. Именно камня – потому что и Каменщик и рецепиенты воспринимали их именно как камни. В итоге это привело к созданию специализированной школы Камней Опыта.

Собственно, по ней Каменщика и нашли.

У дара была и обратная сторона. Во-первых, Каменщик не мог повторить то, что он усвоил до того, как ощутил в себе столь странно выражаемый талант. Во-вторых, не все темы удавалось отразить должным образом – Каменщика иногда здорово отвлекали и образ распадался. Но в этом Каменщику в ЧОО сильно помогли, дав доступ к оборудованию, позволяющему получать и весьма пристойно распознавать трёхмерные образы с коры головного мозга. Это позволяло удержать и многократно воспроизводить образ до того, как он обретёт материальную форму.

Была и третья проблема - если Каменщик что-то и перевирал в камне, то время усвоения тем увеличивалось - вплоть до обычного периода. Но если в форму камня вносили изменения посторонние – побочные эффекты оказывались не в пример серьёзнее: от кратных удлинений времени усвоения до полного отрицания блока знаний и нервных срывов. И эта была ещё одна причина, почему Каменщик не считал себя скульптором – там результаты не были столь болезненными.

А ещё у Каменщика не было царских путей в освоении нового. И мучиться с пониманием сингулярных интегралов или сложных ароматических колец ему приходилось, как и всякому другому великовозрастному студенту. Но Каменщик относился к своему дару серьёзно. И если для него нужно было учиться – то он учился. Упорно и прилежно. И поскольку учеником он был старательным и действительно мог взять из своей головы и вложить в другие, то на его обучение стоило привлекать хороших преподавателей.

Очень хороших преподавателей, прошедших суровый отбор – потому как затешись среди них те, кого раньше назвали бы вредителем и начётником, результаты были бы весьма плачевны. Впрочем, что в ЧОО хорошо умели - так это фильтровать людскую массу в поисках нужного индивида. А найти хорошего педагога гораздо проще, чем даже обычного человека-антенну – самый распространённый вид странных людей.

Поскольку все школьные знания Каменщик уже давно освоил, его Школа Камней больше напоминала университетский факультатив на вольную тему. Отчасти это было оттого, что учителя высшего образования более мобильны и легче отзываются на интересные предложения с привкусом авантюры. Отчасти из-за того, что такие преподаватели чаще сталкиваются с практическим приложением своих знаний, а потому не склонны перегружать курс нестоящими подробностями. И они чаще работают со взрослыми – а это важно, потому как педагогические методики для детей и взрослых ощутимо различаются.

Из-за специфики Школе Камней пришлось даже получать специальный статус – ведь ни постоянной программы, ни ядра преподавательского состава у неё не было. Как и исследовательской деятельности, тестов, экзаменов и среза усвояемости. Да и построена она была вокруг одного ученика. Все остальные были так – для комплекта и атмосферы.

Ну и чтобы педагогический заряд зря не пропадал.

Во-первых, в густой концентрации хорошего знания (и живого его познания) усваивать и перерабатывать материал гораздо проще. Во-вторых, каждый приглашённый преподаватель не только приходил в хорошее место с душевной атмосферой, но и получал через некоторое время методический материал, который помогал лучше любой интерактивной стены и тактильной презентации.

И не в одном экземпляре – всё же Камень Опыта недостаточно было поставить в аудитории, чтобы он начал приносить пользу. По-хорошему, их должно быть по экземпляру на учащегося (или хотя бы по одному на рабочий стол). И каждый экземпляр должен быть доступен для осматривания, кручения и пристального ощупывания. Хотя некоторые ученики тайком его облизывали и даже тёрлись причёской. А значит, основа механизма познания была одной, но с вариациями в декоративной части. И это тянуло Зильберманна на старые дрожжи – потому как нет ничего заманчивей, чем нерешённая проблема.

Конечно, стоимость копии была на порядок (а иногда и на два) дешевле оригинала, но помноженная на количество учащихся, получалось всё равно дорого. Впрочем, Каменщик с окружающими искал (и находил) способы удешевления и упрощения создания копий без ощутимой потери качества. Приглашённые преподаватели понимали объективные трудности и порой брали до двух третей гонорара методическим материалом.

Чем больше хороших учителей проходило через школу, тем большую пользу получали все её участники – прошлые и текущие. А заодно и рос авторитет специфичных декоративных украшений учебной аудитории. Потому что уровень косности в образовательной среде сравним разве что с сектанством или собраниями анонимных крипто-трейдеров. К тому же камни надлежало ответственно хранить и применять - по известным причинам.

На всякий случай Каменщика круглосуточно охраняли. А ещё он стоял в первой сотне списка людей для снятия полной ментокопии – когда эта технология достаточно разовьётся. А ещё потому, что несколько людей, осведомлённых о Каменщике, сами пробовали создавать свои Камни Опыта. И у них это получилось. Даже близко не так хорошо, как у Каменщика, но достаточно, чтобы статистически выявить положительную динамику.

А значит, Каменщик не был таким уж странным человеком. Просто первым, кто заметил такой механизм усвоения знаний. Это внушало надежду, что у эволюционного механизма обучения ещё есть резервы и системного кризиса образования удастся избегать ещё лет сорок-пятьдесят.

А там уже пусть потомки разбираются.

Л. Ноша

Нельзя просто так взять и найти странного человека. Иногда для этого нужно проверять самые глупые зацепки и самые жёлтые сплетни, какими бы уфологами и кокосоземельцами они бы не распространялись. Изредка нужно долго и скучно штудировать всевозможную статистику на предмет аномалий. В некоторых случаях помогает трясти психотерапевтов на предмет необычных пациентов. В убывающе малом количестве случаев они приходят сами – но для этого нужна специальная структура, в которую могут обратиться странные люди, не опасаясь, что их тут же сдадут в поликлинику на опыты.

Но в любом случае приходится копать. Сначала копать, нащупывая связи событий, чтобы найти странного человека. А потом копать, нащупывая его связи, чтобы в случае необходимости качественно его законсервировать и засекретить. Ну или по крайней мере отодвинуть подальше от широкой огласки – наука и государственные дела суеты не любят.

Как и дешёвых сенсаций.

Но иногда раскопки вместо ямы под яблоней разрастаются до полноценной шахты, где каждый штрек – гипотетический случай. И его нужно проверять – вдруг он с пустой породой? Или чего хуже – с плывуном, который в самый неподходящий момент может похоронить всю выработку. А каждый год в прошлое – что ещё один пласт: копать, может, и не сложнее – но аккуратнее нужно точно. И всё это ради одного-единственного негранёного рубина. Или граната. Или халцедона – Бочкин-Бабочкин не был силён в геологии.

Так было с Ношей, чьё первое сохранившееся упоминание приходится аж на тысяча девятьсот сорок седьмой год, хотя описывались события сорок второго. История сохранилась в дневнике одного из пациентов, которому Ноша не только помог, но и которому разоткровенничался о своей жизни. Дневник долго хранился в семейном архиве, благополучно пережил бурные времена и в конце концов оказался в запаснике краеведческого музея, откуда его и извлекли в ходе распутывания клубка.

В одной из контратак стрелка Фому накрыло разорвавшимся неподалёку шрапнельным снарядом. Щедро утяжелённого дробью вынесли санитары и оперативно обработали в полевом госпитале. Но состояние оставалось тяжёлым, и было принято решение об эвакуации раненого в тыл. С оказией его довезли до железнодорожной станции, где и загрузили в эвакопоезд.

Ноше и так было тяжело, так ещё и на соседней койке бредил обожженный танкист. Он сильно обгорел, наглотался дыму и имел в теле неустановленное количество осколков. С такими повреждениями на свете не задерживаются, но танкист отчаянно цеплялся за жизнь, хотя даже медсёстры шептались, что смерть была бы ему избавлением. Но чудовищная пародия на человека продолжала совершать бессмысленное жизнеобеспечение.

И в одну ночь Ноша не выдержал – вытянулся, насколько смог и ухватился кончиками пальцев за свешивающуюся ладонь. Та рефлекторно сжалась, крепко обхватив ладонь Ноши. И он, как мог, помог. Скоро ему стало хуже. Танкист же затих и заснул.

Утром танкист отошёл, но так тихо, что этого не заметили до самого обхода. Ноша же едва мог разлепить глаза – всё тело ломало и крутило так, что боль от раны воспринималась лишь как небольшой оттенок в богатой и яркой палитре. Как позднее сам Ноша рассказывал – словно побывал на экскурсии в государстве Боляндии. Но через два дня боль как отрезало – Ноша очнулся в насквозь мокрой койке, задыхаясь и осматривая окружающий его мир так, будто видел его впервые. Но всё остальное было как раньше, так что заново ходить или там говорить не пришлось.

Вообще-то с его контузией и коллекцией дроби вставать было категорически запрещено. Но после прогулки на край чувствительности Ноша решил, что ему лучше знать, что можно, а что нельзя. И хоть вода в бачке отдавала карболкой и ржавчиной, она была очень вкусная. Правда, потом начала опять сочиться кровь из-под повязок, но это были сущие мелочи.

В таком состоянии если не счастья, то постэйфории Ноша пробыл несколько дней. И даже бомбёжки и осколок, застрявший в стенке в двух сантиметрах от уха, эту броню пробить был не в состоянии.

Ноша искренне не понимал, как остальные не могут чувствовать то же, что и он. И пытался как-то поделиться своим настроением. Растянуть на весь вагон чувство наслаждения жизнью - даже такой маленькой, кровавой и ущербной. Его называли поехавшим, блаженным и другими словами, неприятными и несправедливыми. Он пытался объяснять обратное, и однажды, когда поезд резко затормозил, ухватился за плечи ближайших рядом стоящих.

Его будто пронзило до пят и парализовало.

Секунд через пять импульс прошёл, его руки грубо сбросили и сказали что-то на тему. Но эйфория исчезла, будто её и не было. И сразу навалилось, заболело и застучало в висках. Зато те, кого он схватил за плечи, смотрели хоть ранеными, но орлами. У одного даже румянец проступил.

Ночью заснуть не получалось – без щита эйфории было удивительно неприятно. И было особенно примечательно, как хорошо держатся остальные. Но больше его занимал вопрос – что же произошло днём? Из ниоткуда скачки самочувствия не происходят. Уколов ему не кололи, пилюль тоже не давали. Значит, дело в чём-то другом. А из другого был только танкист, который очень любил жизнь. Другого бы такие раны давно бы свели в могилу, а он всё боролся. Потому как не мог не бороться. И тем только затягивал агонию. А потом сила его покинула и костлявая сделала своё дело.

Вообще-то мысль должна была пробить его до пяток, но Ношу мутило, так что момент истины как-то потерялся в бытовой неустроенности. А вот мысль раскручивалась, как по накатанной.

Но поскольку в природе ничего не исчезает бесследно, вся сила перешла в Ношу. А у него ещё своя не закончилась – вот его и ломало. И от двойной тяжести и от того ожесточения, с какой танкист за себя боролся. А потом силы как-то распределились, хоть его от этого слегка раздуло. Даже шрамы рубцеваться начали, хотя им вроде как рановато. А потом он попытался поделиться излишком с другими – и поделился. Так что понятно, чего ему сейчас так кисло – только на свою пайку-то жить.

Ноша поднял руки и посмотрел на них. Хотя чёрта с два что в такой темноте разглядишь. Но они точно там были. И, оказывается, умели как брать, так и отдавать.

Но когда утром Ноша попытался опять принять на себя чужое, ничего не получилось. И не получалось ещё несколько раз, пока Ноша не настроился на действительное сочувствие сержанту-самовару, который ничего дальше в жизни не видел. И очень хотел не доехать до конца. Вот только из его воли было разве что выпасть из койки на пол. И лежать там - в ещё более позорном виде, скрежеща на отвращение здоровыми зубами от бессильной злобы.

Ему его здоровье было не нужно. И Ноша взял его за плечо и держал так, пока сержант не закрыл глаза и не обмяк. Ноша встал – по всему телу будто кололи тысячи восковых иголок. Он не знал, как это объяснить, зато знал, что надо делать. Он перешёл к бледно-зелёному курсанту-полостнику, который уже третьи сутки висел между жизнью и смертью. Перелив произошёл легко и безо всяких усилий.

Вечером Ноша прислушался к себе и никаких особых изменений не заметил. А утром узнал, что ночью самовар мирно отмучался во сне, а вот полостник ворочается и вовсю скрипит зубами, неумело матерится и просит пить.

И на Ношу сошло странное успокоение. Правда, когда он впервые за долгое время взглянул в зеркало, то отшатнулся – оттуда смотрел какой-то худой и заросший паук. Но баня, бритьё и чаёк с двумя ложками спирта, выцыганенные у старшей сестры вернули отражению привычный вид. Ноша ещё подумал-подумал и решил, что он не понимает, как и зачем он делает то, что делает, но это явно могло помочь окружающим людям.

Ноша достаточно быстро наловчился вычислять тех, на ком стояла смертельная метка или кто уже утратил волю к жизни. Он подходил, говорил о том о сём, иногда даже раскуривал на пару цигарку, а после спрашивал – если уж ты всё равно туда отправляешься, не прихватишь ещё с собой? Тебе-то уже всё равно, а кто-то, глядишь, и выкарабкается.

Ноше редко когда отказывали – к смерти люди становятся если не альтруистичными, то хотя бы сентиментальными. Ноша брал человека за руку, клал руку на плечо (иногда колено), сидел минут пять и молча уходил. После этого состояние больного резко ухудшалось, и чаще всего он не доживал до утра.

Впрочем, не всегда – иногда Ноша подходил к человеку с большим внутренним стержнем. Говорил примерно то же самое, но с поправкой – мол, ты и не такое вытерпишь, а вот этот вот хлюпик через три дня загнётся – силы в нём нет. Тут Ноше отказывали чаще, но не сильно – известно, что волевые люди сильнее страдают от мучений других и невозможности повлиять на ситуацию. А тут альтернатива, хоть и неприятная, но действенная.

Но перед процедурой Ноша всегда честно предупреждал, что обратного хода не будет. Но здесь заднюю уже не включали – Ноша неплохо наловчился разбираться в людях.

К концу эвакуации Ноша понял, что всем, кому он мог помочь, он помог. Возник вопрос – что дальше? Понятно, что решение было за комиссией, но там могли спросить и личное мнение. А его Ноша как-то не выработал – думать после контузии стало что-то тяжеловато.

Из сложного положения его вывел главврач. Он не понимал, как Ноша делает то, что делает, но своей потрескавшейся душой чувствовал, что этот невзрачный мужичок может то, чего не может лучший хирург. Он подошёл, воткнулся колючим взглядом в глаза Ноше, постоял так секунды две и приказал: пойдёшь в подсобники, раз у тебя образования нет, а остальное не твоя забота.

Так Ноша вошёл в состав подвижного госпиталя, занимаясь своим не очень понятным, но важным трудом. В свободное от всего остального время – от штатного расписания его никто не освобождал. Но Ноша не роптал – всё же сам он особой работы не производил – просто переносил туда-сюда боль и страдания. Хотя с точки зрения восточной медицины Ноша как раз занимался понятным делом – перераспределял энергию ци между людьми. Пусть советская наука в неё и не верила.

Это не значит, что у отдавшего отрастала нога, а у принявшего, наоборот, отсыхала. Отнюдь нет. Даже раны не всегда открывались и закрывались. Но самочувствие принявшего резко ухудшалось, а у отдавшего намечался резкий перелом и ремиссия.

До середины сорок третьего Ноша катался с поездом, но после Харьковско-Воронежской попросил перевода ближе к фронту, где его умения принесли бы больше пользы. С неохотой, но его всё же перевели. И там, перемещаясь вместе с линией фронта, конец войны Ноша встретил в Польше. Работа в госпитале медалей и званий не принесла, но Ноша явного неудовольствия не показывал.

После сорок пятого Ноша, как и большинство военнообязанных, подпал под масштабную демобилизацию. Несмотря на возможность остаться при госпитале, Ноша предпочёл вернуться к довоенной специальности токаря третьего разряда. Но уже через два года он вновь появился в больнице – но уже в качестве пациента: разыгралась невралгия.

И насколько мог судить аналитический отдел, опять взялся за старое.

Все следующие сообщения о Ноше были идентичны. В многолюдную палату подкладывали непримечательного мужика лет пятидесяти с обострением чего-то хронического. Пару дней он лежал ровно, потом начинал активно общаться со всеми. Быстро узнавал у кого что болит, кто чем живёт и к чему стремится. Иногда обитатели палаты его не привлекали, и он искал подходящих кандидатов в других палатах или на прогулках – если больничный двор это позволял.

Потом начинались неторопливые разговоры за жисть. Причём даже с теми, кто не то что разговаривать – реагировать из комы не мог. Но у мужика как-то получалось. Он долго сидел рядом, держал руку на плече, а потом просто вставал и уходил. После этого коматозник отправлялся в реанимацию и дальше в морг, а человек пять-шесть на ускоренную выписку. Или наоборот – вся палата продлевала больничный, а безнадёжный паралитик с угловой кровати вдруг проявлял невероятную двигательную активность.

А вот непримечательный мужик куда-то пропадал. Врачи говорили, что выписывался под свою ответственность. Его не особо отговаривали – и без него забот хватало. К тому же с таким хроническим букетом уже не было особой разницы, где прокапываться – здесь или дома.

Медкарты Ноши не сохранились в силу истечения времени, но кое-какие внутренние документы полистать удалось, поэтому дальнейший путь Ноши был установлен весьма точно. В аналитическом отделе разве что не смогли договориться, имитировал ли Ноша симптомы для столь частого (два-три раза в год) посещения различных медицинских учреждений. Или же и вправду не мог (или не хотел) пустить взятое или отданное себе на пользу.

Скорее всего, истина была где-то посередине - Ноша страдал последствиями контузии. Это отмечалось в больничных записях, и упоминали дожившие участники, описывая предположительного целителя: Ноша немного заикался и иногда произвольно разжималась левая рука, из-за чего часть действий, обычно выполняемых одной рукой, он подстраховывал второй. Со стороны это выглядело немного странно и даже забавно. Многие участники уже не смогли вспомнить его внешности, но деталь с подстраховкой запомнили практически все.

Но почему это не мешало быть Ноше токарем – вопрос интересный. Но в трудовой книжке выговоров по поводу браков не было, так что он как-то приспособился. Либо симптомы на работе отпускали (ну или хотя бы ослаблялись) – известный феномен, имеющий ряд интересных объяснений.

Всё было так, если бы не одно но – на руках у Бочкина-Бабочкина была копия свидетельства о смерти Ноши Фомы Аркадьевича, 1904 года рождения. И из неё следовало, что фронтовик и пенсионер умер в результате острой сердечной недостаточности, вызванной обострением хронических болезней и военными травмами. И произошло это 12 марта 1972 года в 10:30 утра – плюс-минус двенадцать часов.

Жена умерла ещё в шестьдесят восьмом, детей у них не было, а освободившуюся комнату захватили соседи по коммуналке. И если бы не специфическая фамилия, Ноша как личность и вовсе забылся бы в потоке времени, оставшись чистым мифом.

Конечно, доктор семи наук Зильберманн мог с ходу назвать минимум трёх странных людей, которым время было - тьфу. Но он всё же склонялся к тому, что Ноша всё же закончил своё существование, как и положено достойному советскому гражданину: не пытаясь обмануть судьбу и выторговать себе лишней жизни за счёт других.

Это подтверждалось ещё и тем, что после семьдесят второго потенциальные свидетели и участники начали описывать совершенно разных людей, хотя до этого описание крутилось вокруг примерно одного и того же человека – возраст средне-старший, волосы редкие коричневые, глаза серо-голубые, нос кнопкой, сам ничем ничего. Да и таких резких скачков смертности и выздоровлений уже тоже не фиксировалось. Хотя, конечно, тогда уже вовсю играли со статистикой, да и медицина шагнула вперёд.

Бочкин-Бабочкин подозревал, что легенда о Ноше сохранилась за счёт трёх обстоятельств:

Первое – историю о Ноше распространяли и поддерживали те, кто сам им притворялся из различных соображений. Во-вторых, больные (и часто и их близкие) суеверней моряков и временами верят в такое, что обычному человеку и в голову не придёт.

Ну а в-третьих – не оскудела страна ещё участливыми людьми. А когда поделишься с кем-то горестями, то оно как-то полегче становится. И если больной был осведомлён о Ноше, то подспудно находил в таких разговорах подтверждение легенде. А дальше вступал в действие эффект плацебо.

Конечно, вылечить флегмону или обернуть вспять гангрену эффект не мог, но поддержать в критический момент – это вполне было в его силах. Всё лучше, чем думать, что кругом одни сплошные обманщики.

Л. Ластик

История Ластика началась с того, что один из аналитиков буднично шерстил свежие сводки потенциально необычных событий. Ну и заодно скользом проглядывая реакции, заметил один ролик. Сюжет ролика был довольно примитивен, но к нему прилагалось подозрительно много комментариев. И сначала в них, а потом уже и самостоятельно аналитик заметил одно любопытное обстоятельство. Слишком любопытное, чтобы быть просто случайностью. Но слишком простое, чтобы быть действительно стоящим.

Но их учили обращать внимание на детали, порой совсем даже мелкие. Но их также учили, что беспокоить начальства без повода порой наказуемо. Поэтому аналитик подумал, взвесил… и переслал ролик Бочкину-Бабочкину. Что характерно – без пояснений. По принципу: если это действительно есть – то мудрое начальство это увидит. Если же нет – значит, показалось.

А за спрос не бьют в нос.

Бочкин-Бабочкин ролик посмотрел и не понял. И даже решил, что подчинённый прислал не то и не тому и стоит дать ему за это профилактический втык. Но тут в голову постучался он сам и сказал всего одно слово – «шило». И тут же исчез.

Бочкин-Бабочкин почесал в затылке – обычно стучащийся он был более многословен. Но раз уж появился – значит, на то есть причина. Поэтому он не стал спорить и поступил наиболее очевидно – начал искать шило. И довольно быстро обнаружил то же, что и предыдущие внимательные пользователи – он не может зафиксировать момент, когда шило появляется в кадре.

Первое предположение – монтаж. Но намётанный взгляд склейку не увидел. Опытный монтаж? Можно было бы просто вывести шило за кадр и вопросов бы вообще не возникло. Или просто дождаться, когда человек протянет за ним в руку и уже там перестать его затушёвывать. Но тоже нет – шило уже было на месте, когда за ним тянули руку.

Бочкин-Бабочкин завёлся. И битый час покадрово отсматривал несчастный ролик, пока не убедился, что шило появляется в кадре вполне органично, выкатываясь по лёгкому наклону бетонного пола гаража. Но вот как так происходит, что в динамике этот период высказывает из взгляда как намыленный – этого он не понимал. Даже зная, где этот период расположен. Даже на замедленном, а потом ускоренном воспроизведении. Со временем это становилось не так незаметно – но тут скорее играло послезнание, чем истирание эффекта.

И довольный своей проницательностью (но недовольный своим зрением) Бочкин-Бабочкин дал указание копать в направлении роликов с содержанием явления «вещь из ниоткуда, хотя она всегда там была».

За пару дней поисков было обнаружено много и разно. Большая часть отсеялась уже при первых пристальных просмотрах. Что-то разоблачили профильные специалисты. Но оставшаяся подборка из двенадцати роликов, многократно проверенная на добровольцах с письменным подтверждением общей странности, была передана в научный отдел для изучения.

Зильберманн ролики смотреть не умел и не любил. Зато он очень хорошо ухватывал взаимосвязи. И уже на третьем ролике он прервал просмотр и сделал звонок в аналитический отдел, сказав кодовую фразу «есть такое дело». И дал конкретную команду «копать!».

Чем, пожав плечами, там и занялись. А в научном отделе вызвали более близких к народу сотрудников, показали пальцем на носитель и сказали потрошить. Там сообразили, что дело в информации и приступили. И даже попытались взять эффект «ускользающего шила» с наскоку и в клещи.

Но эффект даваться в руки не хотел. А сдавать свои секреты уж тем более. Он на полшага опережал самые смелые предположения, не ослаблялся со временем и сохранялся даже при вырезании восьмидесяти процентах ролика. Больше было уже нельзя – окончательно нарушалась логика развития событий, и тогда уже не получалось понять, что было, чего не было и зачем это вот всё.

В отчаянии запись даже запустили задом наперёд. Только тогда эффект отказался воспроизводиться. Из чего сделали вывод, что эффект сидит в первой части и не является симметричным. Кое-кто пробовал возникать, что ещё есть вариации и неполная цепь событий, но на него прицыкнули и оппозиционер замолчал.

А вот отзеркаливание по вертикали и горизонтали ничего не поменяло. Цветовое инвертирование эффект сохраняло, но мало кто такое мог смотреть. Информация бесполезная, но любопытная. И подобных бесполезностей скопилось много: эффект не сидел в звуковой дорожке, не пытался притворяться неработающим двадцать пятым кадром, а также не заходил со стороны мерцания и высветления отдельных участков.

В конце концов у сотрудников случилась лёгкая истерика и они отказались смотреть это проклятое минутное видео ещё раз. Пришлось срочно заменять их на свежих, а через неделю произвести ещё одну сотрудниковую ротацию. Зильберманн знал про пытки однообразной музыкой, но как по-другому можно было взломать ролик, не придумал.

Разве что убедил сотрудников перед эмоциональным взрывом оставлять свои наблюдения и предположения письменно, чтобы сэкономить время на погружение следующим поколениям. Они так и поступали, но работа на моральный износ тоже не смогла взять эффект за жабры. И экспериментальному воспроизведению он тоже не поддался.

Зато была одна найдена любопытная деталь: в каждом отобранном ролике обязательно фигурировала черепаха. Не обязательно само животное, но его тема: игрушка с панцирем, черепаховый гребень, чешуйчатый щит, просто слово с этим корнем или схематичный рисунок. Что-то такое всегда было на втором или третьем плане.

Хотя, возможно, что это была обычная при таком жёстком отборе флуктуация. Или Ластик подспудно отбирал только такие ролики для своей спецобработки. Или это был его фирменный почерк. Или черепаха и есть побочный симптом проявления эффекта? Или… вариантов могло быть непозволительно много.

Тем временем в аналитическом отделе раскопали оригиналы роликов. И хоть на них был тот же сюжет, но вот такого ускользающего эффекта там не наблюдалось. Хотя вдумчивые исследователи говорили, что вот если подумать и присмотреться, то есть в оригиналах что-то… вот такое неуловимое. Похожее на то, что стало потом.

И если поставить оригинал и реплику рядом на один экран и пустить синхронно – то было видно, что реплика обработана: подправлена цветовая гамма, подчищен звуковой ряд, амортизировано дрожание камеры. Но подобную обработку делают для любых более-менее профессиональных роликов. И поскольку выискивали подборку через агрегаторы, это было неудивительно – фильтр всё-таки.

Ролики снимались в разное время, в разных странах и на разные темы. На довольно разное оборудование. И это давало основание предполагать, что Ластик всё-таки обработчик-монтажёр, а не оператор-постановщик. И что эффект нужно искать не в экспозиции, а именно в обработке.

Было бы дело лет двадцать-тридцать назад – его можно было бы вычислить и взять в обработку. Но массовая информатизация так размножила специалистов подрисовки текстур и клепания фотожаб, что Ластик мог оказаться кем угодно в любой точке планеты. Было бы оборудование и хотя бы эпизодический выход в Сеть.

Конечно, его всё же попытались вычислить, но безуспешно: Ластик (если это, конечно, один человек) свою личность не афишировал. И никаких фирменных водяных знаков (ну кроме черепашьего следа) не оставлял. Конечно, его можно было бы и не ловить – невелика, в конце концов, особенность. Да и нерегулярность создания подобных роликов давала основания предполагать, что Ластик до конца свою особенность не осознал. И полноценно её на службу себе тоже не поставил.

Более того, он мог о ней вовсе не знать.

Но Зильберманн был приверженцем старой школы и полагал, что проявление – это ещё не явление. И вполне возможно, что Ластик может больше. Гораздо больше. И чаще. И не только в вопросах обработки видеоизображений. А возможностей проявления научный отдел мог придумать много и страшно – была бы на то задание. Но Зильберманн всё же предпочитал пугать начальство самостоятельно.

И ещё полбеды, если так может только один Ластик – даже очень активный странный человек в масштабах человечества значит весьма мало. Но если он, как и Каменщик, лишь первооткрыватель метода и приёма… тут проблемы начинают вставать в полный рост…

Видеозапись пока ещё улика. Но специалисты и техника ищут лишь места подрисовки. А здесь сделано куда тоньше. И если это тоньше прилепить не абы куда, а на ключевую деталь – то считай, что доказательства нет. Или, наоборот, очень даже есть – смотря какую цель преследует маскирующий. А если запись отсматривают присяжные – дело, считай, уже в шляпе.

И якорь бы с ними – на то и следствие, чтобы подтаскивать на суд полный набор обвинительных аргументов. Но ведь при расследовании тоже пользуются записями. И тут экспертизу на первых этапах проводить, скорее всего, не будут. А значит, пустить оперов по ложному следу злоумышленникам станет куда проще. А если вспомнить, сколько ещё конфликтов незаметно урегулируются в досудебном порядке с видеозаписью в качестве аргумента… опасения из просто неприятных превращаются в серьёзно обоснованные.

Но роликов нашлось всего четырнадцать, что на фоне миллиардов других записей смотрелось более чем несерьёзно. Так что дело частично списали в архив, а список отслеживания событий пополнился ещё одним пунктом. Ну и в плановые научные работы вписали изучения ещё одного феномена.

Но спокойствия это доктору семи наук не прибавило. И он время от времени делился на совещаниях своим беспокойством по поводу Ластика. По поводу его гипотетической опасности эффекта и вообще.

Ведь, в конце концов, Ластик мог оказаться связанным напрямую с Припиской. А от такой перспективы в ЧОО мрачнели хуже, чем от касторки внутривенно.

НП. Кадриль-Контрамонт

Однажды в голову Зильберманна пришла идея.

Вообще в голову доктора семи наук идеи приходили регулярно, но все они были с пометками: «рабочая мысль», «домашняя мысль», «семейные соображения», «гениальная идея» и «тематическая шутка, понятная только лаборанту Гречишникову». Эта же мысль была без разметки и вообще вела себя нахально. Доктора такое поведение немного удивило, и поскольку дело было свободным вечером, он начал её думать.

Начиналась мысль с вполне невинного рассуждения: если представить время как векторную ось координат, что и представлять не надо, то объекты, направленные строго в обратном направлении, будут заметны, но будут вести себя алогично.

Чтобы их поведение стало логичным, нужно обладать предзнанием обоих потоков времени. А для этого либо нужно стоять над временными потоками, либо с обеих сторон должны быть думающие наблюдатели, знающие о другом наблюдателе и оставляющие в узловых точках пространства и времени информацию о прошлом (для себя) состоянии своих и чужих объектов. Но поскольку такие объекты не наблюдаются, то либо таких объектов нет, либо влияние времени устроено как-то не так.

Рассуждение логичное, но неинтересное. А таких Зильберманн не любил.

Тогда объект превратился в субъект, а мысль трансформировалась в вопрос – насколько и как может выглядеть человек временной аномалии, чтобы быть заметным этим наблюдателю? И, учитывая специфику ЧОО – насколько небольшой аномалия должна быть, чтобы не привлекать лишнего внимания? И как эта небольшесть может быть организована, чтобы её вообще можно было заметить?

Это уже был мысленный эксперимент, а такое доктору семи наук нравилось. Движение вперёд-назад по временной оси Зильберманна не вдохновляло, и он одним махом расширил её до трёх измерений. И тут же завяз в вопросе – как это выглядит и как ощущается погружённым наблюдателем? На помощь пришла топология, и кое-как доктор вылез из своей же логической ямы.

Строя различные схемы, доктор неожиданно пришёл к выводу, что любые отклонения от генеральной линии – и хроносубъект выпадает из плоскости наблюдения. Более того, из-за вращения Земли и общего разлетания Вселенной подавляющая часть вариантов хроно-десинхронизации не поддаётся наблюдению и для живых существ вовсе фатальна. А потому любые перемещения хроно-объектов для наблюдателя есть скачки с последующей продолжительной синхронизацией.

А все возникающие противоречия легко снимаются предположением, что обе временные линии – общая и аномальная, непрямые. С точки зрения погружённого наблюдателя этого всё равно не докажешь и не опровергнешь: можно делать любые остроумные предположения. А косвенные доказательства можно всегда найти.

Звучало быстро, но на размышления у доктора ушла не одна неделя – спокойно думать эту мысль он мог только идя вечером домой и где-то полчаса перед сном.

Но нельзя прийти в умную голову безнаказанно: наигравшись с идеей разновекторных изогнутых временных потоков, Зильберманн посерьёзнел и сел за записи. Их результатом стал объёмный запрос в аналитический отдел о долговременном отслеживании субъектов, проявляющих действия, свойственные контрамонтам. При этом термин «контрамонт» Зильберманн применял вообще ко всем объектам с отличным от наблюдаемой картины временным поведением. И тем путал образованных людей, знающих исходное значение этого термина[1].

В аналитическом отделе запрос от научников воодушевления не вызвал. Но потом, изжевав сложные формулировки и усвоив вводную теорию, Бочкин-Бабочкин тоже увлёкся вопросом «как найти человека, который живёт в четверг за пятницу, а в пятницу за четверг?».

Его же подчинённые в основном задавались вопросом «если человек живёт в четверг за пятницу, то значит ли это, что завтра у него выходной?». Но когда Бочкин-Бабочкин взялся за маркер и долго и нудно объяснял со схемой смысл запроса, они тоже впали в интерес: все аналитики любопытны, а вызовы из новой области только подстёгивают их азарт.

Вот только аналитический отдел такой богатой фантазией и обильными знаниями не обладал. А потому составление портретов того, кого нужно искать, шло со скрипом. Дошло до того, что Бочкин-Бабочкин был вынужден составлять ответный пространный запрос о необходимости составления набора конкретных примеров контрамоции. Потому как его люди обучены понимать не с теории, а с примеров. И вообще танцуют от конкретики к абстракции, а не наоборот. И хоть формулировки в первоначальном запросе строго выверены и взвешены, поиск это никак не облегчает.

Зильберманн уже был занят другими насущными проблемами и потому отпасовал запрос на разъяснение лаборантам. Лаборанты были не в курсе выкладок своего не в меру умного шефа, поэтому сочинили ответ, смысл которого сводился «вы об чём вообще?». Аналитики в очередной раз вздохнули и написали то же самое, но другими словами.

Завязалась оживлённая переписка, в ходе которой неоднократно наблюдался эффект «объяснил другому – понял сам». Поиграв в глухой телефон, аналитики добились того, что и научный отдел оказался посвящён в изыск теоретической мысли. И дело пошло быстрее - всё же лаборанты были более привычны к ходу мысли своего шефа и с задачей выписывания пачки гипотетических примеров справились. Но у аналитиков всё равно оставались недоумения.

Беря всё тот же пример про человека, живущего в четверг за пятницу, а в пятницу за четверг: понятно, что при обычной жизни такие скачки будут вызывать вопросы. А где это не будет вызывать вопросы? Где жизнь и работа длительны, однообразны и возобновляемо-бесконечны. На ум сразу приходит дача и конвейер. И лучше, чтобы с нетипичной последовательностью.

И если ты живёшь на даче в четверг, субботу и воскресенье – ты уже подозрителен. Но если ты там живёшь ещё и во вторник, а по понедельникам, средам и пятницам ездишь на однообразную сменную работу по графику «двенадцать через сутки, суббота-воскресенье – выходной», то ты ещё подозрителен или уже нет? Ты так скрываешь свою временную миграцию или же просто нашёл баланс в жизни?

Просто трясти всех подряд жизни не хватит.

Или если ты трейдер, мастер ставок или завсегдатай ипподрома, тебе такие скачки только на руку. Но тебя быстро заметят, потому что эти области регулярно поверяются статистикой и чрезмерных везунчиков берут на карандаш.

А вот если ты занимаешься продолженной во времени деятельностью, то такие скачки тебе скорее выйдут боком. Конечно, если ты сделал прорыв в четверг, в пятницу ты можешь с ним ознакомиться и сэкономить время. Но если ты его не сделал, ты погрузишься в ещё большее опечаленье от собственной тупости, тем самым предопределив свою судьбу. Или нет – ведь вопросы взаимодействия контрамонта с остальным миром были ещё более умозрительными, чем концепция его самого.

В дальнейшем изыскания на тему «как поймать контрамонта, не вызвав у него подозрений?» стало специфичным развлечением и способом скоротать рабочее время, которым развлекался весь персонал ЧОО от мала до велика. Даже С.К. Блюминьш отметилась на этом поприще, отдав лично в руки Зильберманну запечатанный конверт. Что именно там было, Зильберманн никому не сказал, но остаток дня доктор подёргивался и приговаривал, что с такими формулировками доносных тезисов любого закатать можно.

Семёныч долгое время об этих контрамонтных поисках ничего не знал. Когда узнал, обругал это занятие «павианьей криптозоологией». Но запрещать не стал: то ли сам заинтересовался, то ли решил, что в коллекции действительно не хватает часоходца. И не простого, а чтоб умел эдакие кренделя временными ногами выделывать.

Но – в строго отведённые для этого технические перерывы и неизбежные простои между большими задачами. А то у нас странных людей один на миллион, а мы и с ними не справляемся: очередь на обследование грозит растянуться на полгода.

Но разработка инструментария отслеживания контрамонтов привела к тому, что когда по инфополю пошли соответствующие волны, в натянутые заранее сети полным ходом вплыл некто Архитектор.

[1] Термин введён А. и Б. Стругацкими в произведении «Понедельник начинается в субботу» для обозначения субъекта или объекта, в полночь перемещающегося в начало прошлого, а не следующего дня

ЧА. Анестетик

Возможно, что Анестетик так и остался бы нераскрытым потенциалом, не попади он однажды на операционный стол. Повод был пустяковый – исправление намечающейся грыжи. Не слишком сложная и не слишком длинная операция. Всё буднично, штатно и так многократно отработано, что даже скучно.

Было.

Но стоило только хирургу занести скальпель, как в голове у него зазвучал торопливый голос, которому всё было очень интересно, потому что он нервничал.

Всем очень повезло, что голос прорезался до того, как приступили к активным действиям – потому как отвлекал голос страшно. То выскажет нелицеприятные впечатления от лежащего тела, то отпустит сальный комплимент медсестре, то будет выспрашивать об устройстве анестезионного аппарата, толком не слушая ответов. И когда у хирурга лопнуло терпение, и он спросил, кто, собственно, с ним разговаривает, то голос в голове ответил, что он тот, кто лежит на столе. И что он очень не хочет мешать, но лежать ровно у него не получается. И он извиняется за это всё, но молчать у него получается ещё хуже.

Возможно, хирург счёл это странным явлением, коих на самом деле немало, но большинство людей старается их не замечать. Но уже на следующий день на похотливого духа начали жаловаться ночные медсёстры, что заглядывали в палату к Анестетику. В его присутствии голос в их головах задавал непристойные вопросы, предлагал расстегнуть пуговку-другую и даже вовсе раздеться за деньги. При этом он смотрел их глазами и в целом пользовался всеми доступными чувствами, живо комментируя их ощущения ниже пояса, из-за чего едва не был бит, когда объяснял, кто он такой.

Почему-то это всех страшно интересовало.

Самое забавное, что в проснувшемся состоянии Анестетик ни об чём таком не помышлял. И о своих похождениях во времена бессознания не знал. А когда ему обиняками рассказывали о его художествах, считал, что его несмешно разыгрывают. А вот бессознательный дух активно пользовался его воспоминаниями. И не менее активно безобразничал. Но - только до того момента, когда пациенту перестали давать снотворное, чтобы он лучше засыпал.

Тогда это списали на уникальный случай побочной реакции на лекарство. Но почему-то пометка в медкарте «во время хирургического вмешательства может показаться, что пациент проводит сеансы чревовещания» поставлена так и не была. Да и сама история почему-то так и не покинула пределы хирургического отделения.

И это заметание фактов под ковёр едва не вышло Анестетику боком позднее. Потому что Анестетик заговорил уже во время операции на сердце, и у дежурного кардиохирурга чудом не дрогнул в руках инструмент. Да и остальная команда то и дело подёргивалась, когда в голове то появлялся, то исчезал горячечный шёпот с неуместными вопросами, глупыми предложениями и похабными анекдотами.

К счастью, у Анестетика (точнее, его родственников) были связи, а потому на операцию он лёг не абы куда, а в ведомственный военный госпиталь. И местные врачи были с богатым опытом, быстрой реакцией и развитой импровизацией. И когда выяснилось, что Анестетик одновременно может сидеть только в одной голове, то его стал отвлекать на себя анестезиолог – известный матершинник, пока остальные делали свою работу.

Конечно, лучше было бы операцию вовсе отменить, но точка невозврата была уже пройдена, и вмешательство пришлось довести до конца. И поскольку операция едва не стоила пациенту жизни (а персоналу – проблем уже со своими сердцами), пометка про своеобразное чревовещание в медкарту была поставлена и подробно расписана. А сами врачи начали искать, кому бы передать такого неудобного пациента.

Потому что такого в их практике ещё не было. И лучше, чтобы не было дальше.

Нужные люди нашлись быстро. Сами. Все документы были безукоризненно оформлены, а забирающая сторона - подчёркнуто предупредительна. Ну и доктор семи наук Зильберманн когда-то лично встречался с завотделением на одном симпозиуме – так что передача пациента произошла быстро и без лишнего шума. Естественно, дождавшись, когда пациент достаточно зарастёт внутри, чтобы его можно было перемещать на большие расстояния.

Сначала Анестетик возмущался, что его права и добытая привилегия ущемлены. Но пациенту быстро объяснили, что ему на самом деле очень повезло, и теперь его будет лично наблюдать такое светило, какое ему и не снилось. Анестетику это понравилось. А вот почему при этом один из сопровождающих ассистентов сдавленно хрюкнул, осталось непонятным.

Любопытно, но Анестетик так до конца и не понял, что его не сколько реабилитируют, сколько изучают. И только удивлялся, чего его от еды каждый раз тянет в сон? Почему регулярно крепят электроды не на грудь, а на голову? И почему при обходе врачей интересует не сколько его текущее состояние, сколько его детские травмы и юношеские воспоминания? Но дальше регулярных вопросов без ответов дело так и не заходило.

Подобная наивность с отсутствием любопытства привела к тому, что Зильберманн в конце первичного цикла исследований дал указание о его странности этому человеку не рассказывать. Точнее, рассказывать, но в очень урезанном виде. Только ту часть стандартной лекции, которая касалась его прав и обязанностей, а также о повышенном внимании со стороны государства.

Это было сделано ещё и потому, что способность-то носителем не осознавалась. Да, в практике ЧОО уже был странный человек Темнез, который тоже не помнил момента своего воздействия. Но там был столь короткий период и такой эффект по площади, что последствий не заметить было трудно. Здесь же свою особенность субъект не только не наблюдал сам, но ещё и отбивался от внешних наблюдателей руками и ногами. Поэтому были подобраны очень обтекаемые формулировки, из которых Анестетик понял только, что он государству чем-то очень ценен. И что если он не будет осмотрителен и молчалив, его могут выкрасть злые вражеские спецслужбы.

И это неизбалованному вниманием пациенту понравилось чрезвычайно. Действительно – все преимущества тайного агента, его бодрящая волнительная неизвестность, но без его прямых опасных обязанностей. Пользуйся этим (пусть и осмотрительно), ходи и гордись своей большой нужностью. Анестетик так и делал. Доходило до того, что закреплённые за ним кураторы жаловались на периодически зашкаливающее необоснованное высокомерие наблюдаемого, из-за которого он отказывался делиться результатами самонаблюдений. А ещё пытался отыгрываться за то, что окружающие его звездой шпионских игр не считают.

Но это было уже позднее. Пока же удалось выяснить, что Анестетик активизируется не только под анестезией. Любая искусственность сна – и дух вылезал почудить.

Сам феномен был сравнительно прост – медикаментозный сон не совсем верно подавлял основную мыслительную деятельность, перенаправляя энергию на другие отделы. Те самые, древние и совсем новые, с полуутраченными навыками и неразвитыми возможностями. Обычно они неактивны и кроме каких-то гомеопатических проявлений, их необычное влияние незаметно.

Но у крохотной доли населения эти уголки почему-то они развиваются в то, что в ЧОО называли человеком-антенной – совокупность видов взаимодействия с другими субъектами и объектами в несвойственных для обычного человека формах. Доктору семи наук Зильберманну угловатость и скрытая тавтология формулировки не нравилась. Но пока более красивого и стройного определения явлению дать не удалось.

А вот то, что внутренняя антенна работает только в пассивном состоянии хозяина – это было впервые. Ещё даже не глянув на Анестетика, многие высказывали предположение, что в этом виновата неправильная работа полушарий. Впоследствии так и оказалось – правое полушарие было куда активнее, чем должно было быть во сне. Особенно лимбическая его часть. Именно поэтому Анестетик так неровно дышал к красивым медсёстрам и окружающей обстановке, а большая часть ответов пролетала у него мимо ушей. Так же это объясняло, почему он так легко пользовался их ощущениями – сигналы-то у людей довольно-таки однообразны. Это машина их трактует с большим скрипом и искажениями, а за Анестетиком стояли миллионы лет эволюции и почти тридцать лет скрытой практики.

Но это при искусственном сне. При естественном засыпании уровень возбуждения был куда как ниже. И до полноценного голоса в голове дело не доходило. Вместо того, чтобы видеть сны самому, частесознание (для подсознания форма активности была слишком умной, для сознания – слишком ограниченной) начинало подсказывать их другим сознаниям. Но поскольку у Анестетика был обычный распорядок дня, до поры это не бросалось в глаза.

Да, иногда соседи и родственники (семьи у Анестетика не было) замечали, что им снятся не их сны. Или в них порой влезает кто-то совсем посторонний. Но они это скрывали, либо просто не придавали значения. И всерьёз задумались только после того, как за них взялись специальные люди, что задавали специальные вопросы и не отставали, пока им, хорошо подумав, не ответят.

И анализируя наведённые искажения в снах подопытных (что то ещё развлечение – ведь сон сам по себе искажение), профильные специалисты подтвердили Зильберманну то, что он и так знал: хождением по снам балуется именно правое полушарие и полушарие именно Анестетика. При этом, изучая механизм образования и действия этого частесознания, сотрудники научного отдела неоднократно ловили себя на том, что что-то такое было и в их жизни. Но потом прошло. И если бы не долгая работа с Анестетиком, они бы этого так и не вспомнили.

В дальнейшем доктор семи наук неоднократно подчёркивал, что начатками подобного воздействия владеет восемьдесят два процента населения планеты. И что основами полтергейства владеют почти все, но почти никто не умеет им пользоваться. И лишь подростковая гормональная буря на какое-то время открывает доступ к скрытым возможностям.

Но у Анестетика же мозговая аномалия оказалась закреплена. И, видимо, не последнюю роль в этом сыграло то, что для него подростковый период был довольно тяжким временем, от которого он то и дело убегал в фантазии. А потом ещё и пытался вытащить их в реальность. И делал это так, что испытывал встречное мощное давление со стороны окружающих. И направленно оно было на полный запрет мечтать. Что вызывало оторопь даже у циничного Правдоруба. Потому что это право нельзя отнимать даже у законченного маньяка и психопата.

Это был сложнозапутанный психо-социо-историко-физиологический коктейль, разбираться в котором можно было долго и интересно. Но не слишком полезно – это была лишь одна из причин становления Анестетика как такового и отнюдь не самая большая. И, естественно, большую часть научного отдела интересовала механика процесса, а не его предпосылки: ведь как бы то ни было, по завершению подросткового периода аномалия Анестетика осталась при нём и позволяла его мозгу работать как приёмо-передатчик, настраиваясь на индивидуальную волну излучения чужого мозга.

Естественно, что далеко Анестетик не добивал. И чтобы избавиться от назойливого голоса в голове, достаточно было выйти за дверь или войти в зону действия помех – например, распределительного трансформатора или СВЧ-генератора. Ещё его неплохо глушил студийный микшер – но его ещё найти надо. На бодрствующих естественно спящий Анестетик влияния почти не оказывал – собственные мысли испытуемых заглушали его слабый голос. Даже в медитации его чаще всего принимали за поглупевший собственный внутренний голос.

Со спящими было сложнее – в их мысленной тишине (а точнее, непротивлении) Анестетик добивал метров на сто. Иногда даже давая веерный сигнал. Но - только когда сам спал естественным сном. Так что очевидную и заманчивую идею – сделать из Анестетика карманного Фредди и Ко для курощания неугодных, осуществить бы не удалось.

С другой стороны, такие возможности открывали интересные перспективы групповой сомнитерапии. Ведь Анестетик обходил большинство психологических барьеров, заходя в голову с незащищённой стороны. И почти без неизбежных в обычных случаях помех многократного преобразования информации. Да ещё делая это в сильных эмоциональных образах без рациональной фильтрации. Проще говоря – имея возможность почти вручную крутить ручки настройки душевного состояния пациентов.

Но сделать это можно было бы, только сумев подавить его собственные побочные мысли. И только после внушения хотя бы ему простой мысли о самоуважении, спокойствии и доброжелательности – на более тонкие построения в ЧОО даже не замахивались. А уж там Анестетик сам ретранслирует это в понятной и сильной форме десяткам и сотням нуждающимся.

И это ещё вопрос – что будет проще: сделать на основе Анестетика комплекс массовой терапии или же всё-таки попытаться воссоздать его возможности в устройстве. И не возиться со сложными системами помехоподавления левых мыслей, которых у Анестетика было навалом даже во сне. В любом развороте это было делом многих лет, если не целого поколения. А чтобы такой талант не пропадал даром, ему нашли простое и полезное применение. Его подсказал тот же хирург, который Анестетика коронарно стентировал.

Не то что он так интересовался судьбой именно этого пациента. Но когда с ним случайно встретились и пожали руку за обнаружение столь интересного человека, то врач Анестетика вспомнил. И захотел подробностей. И хоть урезанно, но их получил. В том числе и про то, что когда ему показалось, ему вовсе не показалось. Осталось только придумать, как это применить на пользу дела.

Тут заслуженный кардиохирург подумал, усмехнулся и в порядке бреда изложил свою идею. И был позже немного удивлён, когда услышал о том, что в одном из центров профподготовки заработал новый кабинет. С живым наглядным пособием.

Анестетик этого не понимал, зато это понимали его властные родственники с военно-министерскими корнями. И для них суровое «Родине надо» имело сакральное значение. Особенно когда это не затрагивает их напрямую, задействует довольно бестолкового родственника и делает его уже не таким бестолковым.

Так что Анестетика почти и не спрашивали. И с тех пор он работал наглядным пособием для тренировки молодых врачей экстренной помощи повышенного класса. Естественно, не для операций – не было в нём столько болячек, да и вдруг у кого рука дрогнет... Нет, Анестетик тихо-мирно спал под лёгким снотворным за ширмой, пока молодые (и не очень) врачи отрабатывали на тренажёрах стандартные ситуации. А его дух всячески крутился вокруг и комментировал. И разве что только под руку не лез. То есть создавал ситуацию, требующую большой концентрации и распараллеливания сознания. А чтобы снизить градус пошлости, которым частесознание порой просто фонтанировало, в анестезирующую смесь добавляли чуток экстракта монастырского перца, усмиряющего либидо, но не бьющего по плодовитости.

Довольно быстро в узких медицинских кругах обучение с чревовещателем стало пользоваться популярностью. А добровольный экзамен с его участием стал хорошей рекомендацией при приёме на ответственные и хлебные должности в специализированные лечебные заведения. И неважно, врач ли ты скорой, военный хирург или просто фельдшер для Крайнего Севера. У любого может возникнуть авральная ситуация, в которой надо действовать быстро, чётко, без ошибок и не отвлекаясь на обстоятельства.

А что может отвлекать больше, чем глупые голоса в твоей голове?

ИВ. Диагност

Оглянитесь и вспомните – много ли вы видели людей, носящих перчатки в любое время года? А были ли среди них те, у которых перчатка была неполной и закрывала лишь несколько пальцев? Была ли такая полуперчатка на необычных ремешках, обхватывающих кисть? А снимал ли тот, кто её носил, хотя бы иногда?

Если всё да – возможно, вы лично знакомы с Диагностом.

Особенность Диагноста была не в том, что у него было на две пары глаз больше, чем надо – генетические мутации встречаются разные. И не в том, где они были расположены – поглощённые близнецы где только не оседают. Странно было то, что глаза видели, и что он мог ими пользоваться.

Обычно рудиментарные проявления и запасные конечности с недоразвитыми органами – остаток неразвившегося близнеца и/или генетический взбрык по ряду причин. Но мутация Диагноста явно отдавала целенаправленным вмешательством: потому что запасные глаза, расположенные на двух последних пальцах обеих рук – для случайности многовато и сложновато. Как и то обстоятельство, что его мама клялась, что до пяти у мальчика были прелестные пухлые пальчики безо всяких глазяпок на кончиках. А потом милый ребёнок в какой-то грязной луже подцепил гадкую труднопроизносимую инфекцию «десквамативный дерматит верхних конечностей» и долго маялся руками. Потом всё же выздоровел, но с тех пор был вынужден носить перчатки, чтобы уродство было не так заметно.

Глаза прорезались где-то через полгода после активной фазы болезни. Родители так нанервничались, что сначала не обратили на изменения особого внимания. Потом мама застала маленького Диагноста за чтением по складам книжки пальцами и перепугалась. Но поскольку ребёнок никаких неудобств в этом не видел и проблем не испытывал, то со временем привыкла и смирилась. Разве что объяснила сыну, что людей с шестью глазами не бывает и пусть лучше окружающие и дальше так думают.

Семена упали на благодатную почву, и Диагност быстро привык не показывать лишнего, чтобы не стало хуже. Он, конечно, таких слов ещё не знал, но усвоил, что многие знания окружающих – его многие печали.

Вроде курса антибиотиков внутримышечно.

Это определило его характер – Диагност стал стараться делать всё самостоятельно, не привлекая окружающих к своим нуждам и бедствиям. Из-за этого Диагност многое умел, а с другой стороны – не мог толком попросить о помощи, да и вообще не горел желанием лишний раз разговаривать. Разве что не пытался спрятать пальцы – только старался не применять мизинец и безымянный без особой на то необходимости.

Пальцевые глаза были подслеповаты, близоруки и почти не имели белков – всё занимал зелёный, с жёлтыми прожилками, зрачок: пальцы у Диагноста были небольшими и на излишества места не оставалось. Склера омывалась не мягко-дистиллированной слезой, а смесью пота и лимфы, так что качество изображения несколько… страдало. На здоровье глаз это не отражалось – они были приспособлены к такому жёсткому способу очистки. Да и большую часть времени глаза были закрыты плотным и жёстким веком, напоминавший не то хитин, не то хорду.

Но делать козу рогатую Диагност всё равно не любил.

Запасные глаза почти не различали цветов – разве что красный, синий и жёлтый, да и те весьма тускло: Диагносту было с чем сравнивать. С другой стороны - нужна ли дальнозоркость и цветоощущение там, где мало света и расстояние меряется в миллиметрах?

Лучше всего Диагност себя проявлял, когда надо было найти мелкую неисправность, трещинку или отошедший контакт на плоскости неудобной топологии. Он мог с закрытыми глазами залезть в агрегат, на ощупь найти в жгуте отошедший проводок и так же не глядя пристроить его на место. Посему Диагност почитался ценным специалистом.

А работал он на авиационном заводе.

Но всё же мнение окружающих было правдой лишь наполовину – пальцы у Диагноста действительно были шулерам на зависть. А вот глаза он закрывал отнюдь не для хвастовства: так было проще не путаться в ощущениях. А иначе сильно страдала координация и ориентация в пространстве: всё-таки зрительных центров у него было всего на два больше, чем у обычного человека. И брали эти центры на себя только обработку бинарной картинки с каждой пары глаз в одно изображение. И это было ещё одной причиной, почему Диагност предпочитал мелкий ремонт – тяжело следить за разнесённым изображением, да ещё не лучшего качества.

Нашли Диагноста случайно. В разделе «безумные истории с женских форумов», где его гражданская жена жаловалась, что муж всё время прячет пальцы в напальчниках и не пользуется ими, хотя они вроде и рабочие. И не снимает свои футляры даже в спальне.

Казалось бы – мало ли дурости обитает в цифровых пучинах? Но в сообщении была фраза «а на работе говорят, что он пальцами любой дефект в моторе видит» и в ЧОО решили провести рутинную проверку на всякий случай.

Он и оказался.

Конечно, в детстве Диагносту немало досталось из-за неправильных конечностей. И он неоднократно подумывал их отрезать и жить как черепашка-ниндзя: им трёх пальцев на руке хватало с лихвой.

А потом однажды ему с помощью своих запасных глаз удалось найти тонкий гвоздь, очень неудачно засевший в боковине покрышки и регулярно продирающий шину за шиной. Гвоздь проржавел, шляпка сломилась, и чтобы его найти, нужно было ощупать пальцами каждый миллиметр покрышки. Или воспользоваться особо контрастным зрением, для которого гвоздь был тёмно-серым пятном на угольно-чёрном фоне резины. Звучит малоразличимо, но когда каждый день видишь мир в серых тонах, разница становится ощутимее.

Имея из-за отсутствия друзей избыток свободного времени, Диагност начал думать даже не над своим будущим – а чем себя занимать. И придумал сначала склеивать модели танков, кораблей и трамваев. Позднее он переключился на корабли в бутылках и верёвочных марионеток с внутренним механизмом. Потом ему подарили радиоэлектронный конструктор и паяльник и тем открыли ему совершенно новую область деятельности.

Своих идей у Диагноста не было, но к конструктору была приложена толстая инструкция со схемами того, что можно из конструктора собрать. И Диагност с маниакальным упорством их собирал, разбирал и перепаивал. Благо ему переключаться между масштабами было куда как проще, чем обычному человеку.

Из-за того, что мизинец и безымянный имели… своеобразную функциональность, Диагносту пришлось приспосабливаться, чтобы переложить на остальные пальцы дополнительную нагрузку. Это оказалось не так сложно – пальцы были вспомогательными, и большую часть дел можно было делать и без них. Это как порез в неудобном месте – сначала очень неудобно, а потом привыкаешь его не беспокоить.

Но вот с людьми было гораздо хуже, чем с техникой. Особенно со сверстниками, регулярно пытавшимся ему согреть (читай – отдавить) его мёрзнущие пальчики. Так что из детства Диагност вынес ещё и крепкий удар неполным кулаком и нечувствительность к боли – потому как когда тебе регулярно пытаются выдавить глаза, до синяков на рёбрах уже дела нет.

В детстве мама ему перешивала укрывашки из варежек. Получалось похоже на медицинские фиксаторы под гипс, в которых было парко, да и вообще получалось некрасиво. Так что когда Диагност подрос, он сначала носил криво сшитые напальчники, которые сам же и кроил из первой попавшейся чистой тряпки. По мере улучшения владения пальцами, напальчники становились всё лучше и лучше. Занимаясь ими, Диагност даже начал подумывать о том, чтобы стать портным, но быстро понял, что у него плоховато с пространственным воображением. Да и ткань ему не нравилась – больно мягкая и гибкая.

Печатные платы лучше.

Потом на жизненном пути Диагносту встретился опытный кожевенник, который превратил напальчники в кожаные полуперчатки. Украшенная тиснением и металлическим набором, перчатка стала из позорной медицинской повязки очень стильной вещью, которой ни у кого не было. И вряд ли могло быть – парадные кожаные перчатки надо уметь носить, а одноклассники избытком терпения не отличались. Зато это немного повысило статус Диагноста и позволило сравнительно спокойно закончить школу.

А дальше было просто – в техникуме на перчатки почти всем было до лампочки – лишь бы студент не бузил больше положенного и усваивал учебный материал больше приемлемого. Диагност, к тому времени собиравший-разбиравший радиоприёмник с мешком на голове, сложностей с этим не испытывал.

Во взрослой жизни было и того проще. На перчатки не особо обращали внимания – ну стыдится человек показывать, что у него искусственные пальцы – его дело. Не лезь ему в душу, и он не даст тебе в репу. К тому же он понимал в починке, а это в обществе всегда ценится.

Особенно когда почти за спасибо.

На свой любимый завод Диагност попал не сразу – сначала понабирался опыта и авторитета в различных шарашкиных мастерских и мелких автосервисах. Потом его заметил старый мастер, который знал мастера, который знал старшего механика, а тот – начальника цеха. И раз в тёплой компании за рюмкой чая с ним разговорился незнакомый хваткий мужик.

Мол, чего ты забыл в автосервисе? Механик ты отменный, хоть по механике, хоть по электрике – это сразу видно. Бросай заниматься техобслуживанием и айда к нам на завод. Зарплата, конечно, не очень, зато непрошибаемая стабильность. И работа куда более интересная, чем на кардане гайки крутить и по выходным утюги подпаивать. К тому же где ещё по достоинству оценят твои замашки пана механика?

С последним ухватистый мужик попал в чувствительное - ещё со школы Диагност начал проявлять интерес к выразительной одежде. Сначала она отвлекала от рук, потом – подчёркивала их стиль. Это протянулось на спецовки и сменные перчатки, делая Диагноста франтом не по чину. Иногда это приводило к конфликтам. А их Диагност не любил, потому как умел решать только кулаком, а кулаком он (по понятным причинам) действовать не любил.

Позднее Диагност иногда сокрушался, что не послушал советов двоюродной тётки и не пошёл учиться на огранщика – хлопот меньше, а зарплата и почёта больше. Но потом в очередной раз видел, как на технических испытаниях взмывает в небо перебранный им штурмовик и в очередной раз решал, что не только в деньгах счастье.

Он вообще хотел сначала поступать на хирурга – его глаза видели и не такое, а точность движений там ценится не меньше. Но когда узнал, что там всегда работают в непрозрачных перчатках, заскучал и пересмотрел будущую специализацию. Конечно, механики тоже не голыми руками гайки крутят, но там нет особых вопросов, если в рабочих перчатках будут дырки на пальцах.

Конечно, Диагноста вполне мог заменить (и заменял) талантливый опытный механик с техническим эндоскопом. Но с девайсом каждый может – ты попробуй так голой рукой и талантом.

Особого интереса для государства и науки Диагност не представлял. Тиражировать такие возможности пока тоже не требовалось. Конечно, был определённый научный интерес со стороны науки во имя глубокой трансплантологии, но Диагност подопытным кроликом быть отказался, а научный отдел был достаточно загружен другими задачами, чтобы не настаивать.

У Диагноста была любимая работа, семья и цель в жизни. Он поставил свою странность себе на службу и спрятал её на самом видном месте. В специализированной помощи он не нуждался, так что всё вмешательство ЧОО в его жизнь ограничилось заменой обычного промышленного терминала на терминал с голосовым вводом, чтобы меньше трудить пальцы. Ну и поставкой особо прозрачных защитных напальчников. Именно поставкой – Диагност напрочь отказался от бесплатной выдачи столь полезного ему расходника.

Это его почему-то оскорбляло.

П/Н. Ксеркс

Ксеркс. Он же Ксерокс. Он же Копировальный Аппарат. Он же Пятак. Он же Червонец. Он же Иван Фёдорович Афанасьев, 1972 года рождения, без определённых занятий, два года колонии общего режима по статье 186 УК РФ.

В каждом большом коллективе должен быть бывший сиделец. И в ЧОО он тоже был и работал ассистентом у Зильберманна. Толку от него было немного. И дело даже не в отсутствии образования – Ксеркс просто не подходил к научной работе.

Зато он мог засунуть в левый карман штанов тысячную купюру, а затем вынуть её из правого. А потом опять из левого. И если их положить рядом и сравнить попиксельно, они бы совпали с точностью до двух знаков после запятой. Такой же фокус он мог проделать с практически любой вещью весом до двух граммов. Но – всего раз за семнадцать часов. Он так часто и делал, поскольку регулярно сидел без денег и оттого занимался мелкой подделкой дензнаков.

Номера-то на купюрах он менять не умел.

За что был ловлен и сажен – когда пытался расплатиться в магазине тремя одинаковыми купюрами. В тюрьме чудом не попал под дурное влияние, показывал фокусы, был замечен начальством и доложен по форме. После чего за ним приехали суровые люди с портфелями на наручниках и забрали недоучку-афериста куда надо.

Возможно, будь он посообразительнее, Ксеркс бы взял кредит и на него накупил бы бриллиантов. В первую же неделю он отбил бы все затраты, за вторую – обеспечил бы себя на пять лет вперёд, а за месяц – на всю оставшуюся безбедную жизнь где-нибудь, где тепло, море и много диких обезьян.

Но Ксеркс был удивительно тупым существом. Настолько тупым, что вызывал уважение Зильберманна. Доктор семи наук даже предлагал изваять с него памятник. А ещё лучше – замуровать его в этот памятник, чтобы не гробить и без того не самую здоровую отечественную науку.

Но всё же держал Ксеркса при себе – по ряду причин:

Во-первых, существуют вещества, стоимость грамма которых исчисляется неприличными числами. И Зильберманн в случае необходимости мог бы достать такой образец по дружбе на два дня за смешные деньги, а потом – продать дубликат быстро и без лишних вопросов.

И если бы ЧОО урезали бы финансирование, это не стало бы критическим ударом для организации. Но и без этого Ксеркс часто работал по специальности – когда Зильберманну не хотелось тратить время на обоснование необходимости нового микротома для лаборатории на двадцати пяти страницах. Или когда надо было срочно извлекать попавшего в беду оперативника. Или вылавливать некстати объявившегося чудика с небезопасными особенностями.

Во-вторых, такой столп антинаучного хаоса лучше держать под присмотром, пока он с каким-нибудь будущим Перельманом случайно не проаннигилировал. А он обязательно проаннигилирует – и в самый неподходящий момент. А отечественная наука, как уже было сказано, не в самом здоровом состоянии.

В-третьих, Ксеркс органично дополнял разнообразное сообщество. Ну и наконец, Зильберманн не оставлял попыток расщёлкать его специфику и поставить его клонов на службу человечеству.

Но в этом Ксеркс был классическим носителем – нарушение второго закона термодинамики, закона сохранения массы и никаких подозрений как именно он это делает. И именно ли он это делает – эксперименты показывали, что иногда вещи дублируются в карманах без его ведома. А если надеть на него коричневый флисовый пиджак не по размеру, копия появляется не в брюках, а во внутреннем нагрудном кармане, в масштабе 0,89 от оригинала.

И не спрашивайте, как Зильберманн до этого додумался.

Ф. Швейцарский Моби Дик

Подавляющее большинство отчётов о деятельности ЧОО можно начинать словами «в целях выявления и проверки было проведено траление следующих разделов». Основную часть этого большего можно почти сразу же заканчивать фразой «траление практически значимых результатов не принесло».

Оно и понятно – странных людей примерно один на миллион, потенциальных несколько больше – один на десятки тысяч, действительно необычных происшествий примерно столько же. И основную их часть уже давно излазили вдоль и поперёк, а потому вынуждены исключать из новых выборок, чтобы хоть немного снизить вероятность погони за самими собой.

Но аналитический отдел организации был не только одним из самых больших в ЧОО, но и одним из самых укомплектованных умными людьми и не менее умной техникой. Здесь сидели настоящие зубры перелопачивания информации, мастера интуиции и везунчики особого калибра и формы информационной лопаты. И составляли они порой столь изощрённые запросы, что у проверяющих их работу возникало стойкое недоумение, почему от такой изощрённости странные люди до сих пор не стоят у главных ворот стройной очередью на обследование.

Приходилось объяснять, что это всё - попытка поймать невидимую бабочку руками в поле. И потому основная работа аналитиков – так составить форму запросового плуга или сачка (тут уж кому какая метафора ближе), чтобы он не тащил всё подряд, а ухватывал только что-то очень тонкое и нужное. И так немного, чтобы это можно было потом проверить вручную в пределах значимого времени.

В тот раз под пристальное изучение попали списки преждевременно женившихся по особым обстоятельствам. Таких событий весьма немного: очень не всякие родители и подростки горят желанием любой ценой поставить в официальную известность окружающих, что они сожительствуют в семейной форме. Государство тоже нервно относится к занижению порога возраста официального вступления в брак, а потому исследует вопрос довольно тщательно.

Неудивительно, что одного из обработчиков привлекла выдержка из заключения семейного психолога: «несмотря на довольно краткий период предварительных отношений, пара демонстрирует все признаки давно и крепко сложившейся пары. При этом речь идёт не сколько об интимном сожительстве, сколько о действительном единении двух близких по духу людей. Отношения М. и П. носят скорее платонический характер, вызванный сильным романтическим отношением друг к другу. На это безусловно оказала влияние общая для них травматическая ситуация, в которой оба подростка показали себя полноценными и достойными членами общества…»

Ещё в выдержке было сказано ещё кое-что про механизм этой самой спаивающей ситуации. И этого кое-что было достаточно, чтобы в ЧОО затребовали подробности этой истории одного странного исчезновения.

А дело было так - в одном небольшом городе, в старом доме культуры после закрытия недосчитались двух участников кружков – девушку четырнадцати и юношу шестнадцати лет. Точнее, недосчитались их дома, но оба не вернулись именно из кружков в ДК.

Были объявлены срочные поиски, которые продолжались два дня – всё безрезультатно. А на третий день завхоз, для очистки совести пятый раз обходящий подвал, встретил растерянную, но сурово-ответственную пару у входа в бомбоубежище. И они отрапортовали ему, что подземный мирок очищен, искусственное солнце включено, а жалюзи между душевыми переведено в нейтральное положение (при этом девушка почему-то прыснула и покраснела) и можно эвакуировать весь ДК, ведь до налёта осталось совсем немного.

Звучало это как минимум странно, но завхоз не растерялся и сказал, что тревога, к счастью, оказалась ложная и бомбардировки не будет, но они всё равно молодцы и всё сделали правильно. А сейчас им надо показаться врачам и спасателям, потому что так положено по протоколу об чрезвычайных ситуациях. После чего связался с поисковой группой и попросил медицинскую карету к главному крыльцу.

И не просто так – пара выглядела не лучшим образом: круги под глазами, общая усталость с нездоровым возбуждением, царапины и ссадины, а руки и лицо парня были опутаны грязными и окровавленными бинтами и даже на глаз воспалены и распухли, а куртка висела лохмотьями, будто кто-то драл её мелкими, но острыми зубами. Да и сам он то и дело скрипел зубами от боли и ощутимо опирался на девушку, хотя оба и пытались сделать вид, что у них всё наоборот.

Пару доставили в местную больницу, где у обоих обнаружили многочисленные свирепые укусы и порезы от резцов и когтей мелких грызунов – предположительно, чёрных крыс. Ребята подтвердили, что всё время они то и дело отбивались от нападений подземных хвостатых паразитов, пролезших не в свой мирок. Но по их рассказам выходило, что животные были грязно-серо-жёлто-бурые и гораздо крупнее – с мелкую собаку. С ними было тяжело драться – в подземном мирке не было подходящей палки или камнеподобных предметов, а из-под тяжёлого ботинка крысы быстро научились уворачиваться. Приходилось биться с ними голыми руками, а это больно и неудобно: кровь не успевает засохнуть, а из-за сжимаемых и разжимаемых кулаков то и дело открываются старые раны.

Звучало это всё странно, но рассказы подозрительно точно совпадали по деталям, поэтому был приглашён специальный психолог – вызнавать подробности. Но особенно интересно ему стало, когда в анализах пострадавших не было найдено следов психотропных веществ, а ребята продолжали настаивать на своём видении произошедшего.

По их словам, всё началось с того, что в какой-то момент им (непонятно, вместе или по отдельности) сообщили (точно они не помнили, но кажется, по трансляции – голос был какой-то неживой), что объявлена воздушная тревога, скоро налёт и всем нужно укрыться в бомбоубежище. Они побежали и у лестницы в подвал уже точно были вместе. При этом ребята не знали, что в ДК есть бомбоубежище и как в него попасть, но голос по трансляции довольно точно навёл их.

Психолог потом интересовался, а почему никто не подумал искать пропавших именно там, где они были? Завхоз смущённо сказал, что у него мелькала несколько раз такая мысль, и он даже подходил к гермодвери. Но она была задраена как положено, и потому он и не подумал, что они могут быть там. К тому же после ремонта и перепланировки найти вход в убежище стало сложно и про него все забыли. То есть случайно внутрь не попадёшь.

А почему на гермодвери не было навесного замка, почему убежище не числится на балансе ДК, но подключено к его коммуникациям и вообще работоспособно, психолог даже не спрашивал: завхоз был истинным завхозом, а потому сохранял всё в рабочем состоянии всё, до чего дотягивалась его власть и ответственность. А вешать амбарный замок на аварийную дверь – это прямое противоречие духу и букве инструкций. А завхоз был человек пожилой и застал времена, когда это действительно могло стоить жизни сотням людей.

Не без труда попав внутрь (задрайки на гермодвери были очень тугие, и их пришлось крутить вдвоём), ребята кое-как нашли рубильник у двери и включили его. Их удивила странная планировка – очень узкие коридоры и просветы под капитальными стенами. И тут или обдираться стоймя, или ползком из комнату в комнату перебираться.

Психолог отметил это как вторую странность – изменённое восприятие реальности: убежище было типовым и подобных странных архитектурных решений в нём не было. Ну а первым было то, что больше никто такого объявления по трансляции не слышал. Хотя исключать, что кто-то мог подрезаться к сети оповещения, тоже было нельзя.

Но раз пара пришла первая, надо было всё разведать – кто ж знает, сколько там просидеть придётся? Они разошлись по разным помещениям, и кто-то включил подземное солнце. Оно было тусклое, но горячее – как подземному солнцу и положено. Под его неровным светом медленно колыхалась жухлая зелень, а за низеньким забором стоял главный дом… и тут на них в первый раз напали подземные паразиты. На крик прибежал парень и они вместе поотрывали от себя пробравшихся не в свой мирок паразитов. Правда, ценой пострадавших рук и порванной одеждой.

Крысы скоро отступили, но пыльная и затхловатая идиллия оказалась под угрозой. Паре удалось найти в главном доме шкаф с пакетами первой помощи и кое-как замотать ему руки. Но оказалось, что перебинтованными руками тяжело делать многие вещи. В частности, расстёгивать-застёгивать пуговицы и замки, а также открывать консервные банки и нажимать на маленькие кнопки.

А она, в свою очередь, не справлялась с тяжёлыми дверями и тугими петлями и задвижками. И драться не умела совершенно. Пришлось помогать друг другу даже в личные моменты и спать сидя спиной к спине вполглаза: крысам стеснительность и предупредительность была неведома – они атаковали в любой удобный момент. И бинты от их зубов не помогали, и каждый раз приходилось перематывать все его повязки. А ведь ещё надо было готовить места для остальных – в подземном мирке ведь давно никого не было. И всё было на хранении, а не на месте.

Психолог неоднократно пытался понять – а почему пару не удивило, что никто так и не последовал за ними? Вопрос остался непонятен – ребята в один голос утверждали, что с таким, как бомбёжка, не шутят и к тому же голос говорил про будущий, а не уже происходящий налёт. Поэтому они пошли и стали готовить убежище к приёму остальных, которые должны были подтянуться позже. Но они всё никак не приходили, а раны воспалились и болели. И если она ещё кое-как притерпелась, то ему становилось всё хуже.

И хоть в подземном мирке и были лекарства, они не знали, чем и как пользоваться, чтобы хотя бы облегчить ему боль. Ну а на такой глубине сигнал в телефон не пробивал. Вот они и вышли наверх сказать остальным, что прятаться есть где, и там уже не так страшно. Ну и ещё найти доктора – паразиты-то хоть и отступили, но не гарантия, что совсем ушли. А значит, пострадавших стало бы больше.

Нет, крыс они не боялись. Точнее, боялись, но ведь сверху должно было стать ещё страшнее, а крысам в убежище точно не место. И скоро должны были прилететь (здесь описания расходились и психолог заменил их одним термином) «кто-то, несущие смерть». Вот поэтому подростки боролись с тем, с чем они могли справиться и делали то, что могли делать.

Не преуспев в понимании того, что же и почему произошло, психолог ознакомил завхоза с рассказом подростков. И был не слишком удивлён, когда по этим описаниям завхоз очень точно воспроизвёл внутреннюю обстановку убежища: зелёную обивку коек из облупившегося дерматина и старые лампы накаливания аварийного освещения, помаргивающие от барахлящих выпрямителей. Да и крысы тоже узнавались без труда.

Несколько дольше завхоз опознавал обеззараживающие камеры, которые подростки приняли за душевые. А жалюзи оказались выходами системами вытяжки и кондиционирования. И они действительно регулируются… тут завхоз сорвался с места и вернулся только через полчаса. А отдышавшись, сообщил, что они действительно переведены в сложное взаимнозаклинивающее положение. Про которое он даже не подозревал, что оно возможно – никому не придёт в голову так крутить заслонки… в общем, пришлось попотеть, чтобы их высвободить.

Хорошо ещё, что подросткам не удалось запустить дизель (всё-таки это должен делать мало-мальский специалист), зато с фильтрационной установкой они справились. Как и с другими нехитрыми подземными механизмами. Завхоз потом неоднократно упоминал поросят, пока наводил порядок в потревоженных запасах. Так-то запасов еды и воды в убежище не должно было оставаться, но герметичные сухпайки образца 95-го года остались вполне съедобными. А чего их вывозить, если они и так хорошо лежат? Ну а нержавеющий бак вполне надёжно сохранил резервный запас крепко обеззараженной воды. Хорошо раньше делали, на века.

Эти подробности объясняли мелкие детали, но не суть явления - выходило, что видели подростки в общем-то правильно, но как-то слишком уж дополнено… будто их обоих вдруг и сразу накрыло синдромом Алисы в стране чудес. Маловероятно, хотя и возможно – юность и гормоны творят чудеса на виражах.

Вот только крысы в эту версию не вписывались: всё же чёрные крысы животные хоть стадные и свирепые, но без острой необходимости с людьми не воюющие. А её, если не считать описываемой подростками борьбы за право греться под подземным солнцем, не было.

Да и завхоз говорил, что не лезли раньше крысы в убежище – жрать-то там нечего. Точнее, есть чего, но сверху еды больше, и добыть её там легче. Так что выходило, что что-то или кто-то неудержимо потянуло крыс и людей в одну точку и непонятно, почему и зачем. К тому же завхоз клятвенно заверял, что вот сколько лет он с крысами воюет, даже близко такой свирепости от грызунов не видел.

Возможно, пролить свет на загадку могли бы тушки побеждённых крыс – но их рачительный завхоз сжёг задолго до того, как ими заинтересовались. И кроме возможного ключа к тайне, он заодно и уничтожил материал для проверки на бешенство и другие болезни. Это стоило молодой паре нескольких весьма неприятных уколов и анализов. За что позднее завхоз вполне заслуженно получил выговор.

А вот психолога ещё удивило неопределённое чувство времени – ребята помнили, что время тянулось долго, пока они ели, спали, отбивались от крыс, разбирались с санузлом и другими нехитрыми механизмами. Вот только сказать сколько именно часов или дней прошло, они сказать не могли. Но когда им сказали, что их не было двое суток, не выказали никакого удивления.

То есть последствия психосоматического воздействия было налицо, но уж очень выборочным и эффективным оно было: у ребят по прошествии времени так и не возникло никаких сомнений в реальности происходившего. Да, их удивляли некоторые несостыковки (особенно на которые указывал психолог), но пересматривать своё поведение и давать ему другую оценку они даже не пытались. Они были правы и в своей правоте были уверены.

И всё тянулись друг к другу и старались проводить вместе как можно больше времени – в больничном дворе и после – тоже. Для этого они даже перевелись каждый из своей школы в третью, когда их выписали из больницы. И вообще их дружба больше походила на крепкую и спокойную любовь. Про это даже написала районная газета: что-то банальное про Ромео и Джульетту местного разлива на минималках.

Но статья на восьмой странице прошла почти незамеченной и про происшествие довольно быстро забыли. Конечно, психолог отметил в своём отчёте ещё ряд моментов, но и его отчёт далеко не ушёл – все странности списали на юношеские фантазии и сезонные аномалии. А из практических действий обязали завхоза провести внеплановую дезинсекцию и повесить замок на гермодверь.

Что он и сделал. Частично.

Очевидно, что мимо такой истории ЧОО пройти не могло. Да и подозрительно мягкая реакция на необычный, в общем-то, случай тоже настораживала: не покрывает ли тут кто-то целую серию происшествий, и не скрывается за романтикой очередная мерзкая бяка?

Были добыты явки и пароли и за молодой парой установили наблюдение. Но бессменного Пузыря с первых часов поразило ощущение какого-то хрупкого счастья, окружавшего юную пару. Сначала это списали на эмоциональную впечатлительность одинокого топтуна. Но когда, в общем-то, равнодушный к людям Зильберманн обратил внимание, что они такая красивая пара, что их даже изучать не тянет, эту странность сочли обязательной частью уравнения. Возможно, даже ключевой её частью.

Опасаясь испортить неведомое, в научном отделе действовали очень аккуратно и с пары в основном собирали анамнез и строили теоретические эксперименты. Но вот с окружающими и местом действия работали куда плотнее. И не зря – именно так удалось выяснить, что участников эффекта несколько больше и что само убежище до сих пор сохраняет остаточный эффект феномена швейцарского Моби Дика.

Так-то названия происшествий были куда как короче и ёмче, но на этот раз прижилось рабочее название. Его так и оставили, пожертвовав краткостью в пользу точности описания: тут тоже был сводящий с ума белый кит, но киты не водятся в горах, хотя тут вот случилось.

Оперативники ЧОО знали, что и где искать, тем более подготовительную работу за них уже проделали. Так, работая с пострадавшими, они заметили ускользнувшую от остальных мелкую деталь: ребята упоминали в своих рассказах подробности, которых никак не могли знать. Например, что узкая лестница, ведущая к гермодвери, пыталась продолжиться дальше вниз, но потом будто застряла на второй ступеньке: как будто внизу есть ещё один уровень, но им туда нельзя. И эту ямку пришлось специально переступать, чтобы не грохнуться носом об пол.

Завхоз, не сразу, но всё же вспомнил, что очень давно, ещё при строительстве убежища была допущена ошибка: коридор оказался глубже и дальше, чем было прописано в плане. Это пришлось корректировать на месте кубами бетона и сдвигом места входа. Но увидеть бывшие ступеньки сквозь толщу бетона было никак невозможно и лишь специальное оборудование выявило бы некоторые нарушения в монолитности толстого пола.

А во-вторых, нашлась ещё одна девочка, которая тоже услышала объявление по трансляции, тоже пришла в убежище и тоже видела подземный мирок, искусственное солнце и ненастоящую зелень под ним. Кстати, когда её упомянули в разговоре с парой, те её вспомнили и описали. Но стоило сменить тему разговора и подростки вновь о ней забыли: в их картину подземного мира она не вмещалась.

В драке с крысами третья жертва не участвовала – заблукала в бетонных коридорах и сама не заметила, как вышла обратно в подвал, а оттуда – наверх и домой. Такие странности в собственном поведении девочку сильно напугали и она никому ничего не рассказала. А уж когда она узнала, что она не одна такая, решила тем более ничего не рассказывать.

И это делало картину феномена ещё интересней. Правда, при этом из неё выпала главная интрига – мягкость реакций окружающих. Объяснилось это просто – формирующие значимую информацию люди лично встречались с подростками и каждый подпал под мягкое обаяние их совместного счастья. А потому каждый старался им если не помочь, то хотя бы не чинить им лишних препятствий. В ЧОО испытывали схожие чувства, но там работали опытные люди, а потому работы продолжались.

В научном отделе были почти уверены, что если в паре и есть странный человек, то это девушка. У неё были на то все признаки – романтический склад характера, развитая фантазия, да и посещала она художественный и кружок бального танца. Ну и писала фанфики на досуге. Дай такой возможность – и она забабахает ещё и не такую невозможную романтическую сцену про рай с милым в бомбозащитном шалаше.

С парнем всё было проще – родители отдали его на художественную лепку из глины, чтобы он хоть немного приобщился к культуре. А то «он всё с парнями на улице, да за компьютером, что из него вырастет?». Хотя исключать его влияние тоже было нельзя – странные люди на то и странные, чтобы действовать... своеобразно.

И также нельзя было отбрасывать версию составного странного человека – ещё одной химеры, придуманной и научно обоснованной научным отделом. Тем более, что было две подробности, говорившие в пользу этой версии:

Первая состояла в том, что Правдоруб очень аккуратно пообщался с парнем и выяснил, что феномен продолжает действовать на пару и дальше – их совместная жизнь была куда насыщенней впечатлениями, чем могла предоставить сероватая реальность. То есть в их случае эффект Моби Дика (или просто – эффект кита) сохранялся и поддерживался. Но – только когда они были вместе: так что для них слова «без тебя мне мир стал тусклей» были суровой реальностью, а не бестолковой метафорой.

А второе – что-то такое осталось и в убежище. Так, лаборант, вооружённый подробными записями со слов участников, на месте испытал схожие ощущения. Хотя и сам позднее признавал их слабость и остаточность. Правда, лаборант проводил опыт без респиратора, так что исключать очевидное было нельзя. Но более поздний забор проб воздуха устойчивых галлюциногенов и психотропов не выявил, а неустойчивые уже давно бы распались, либо был бы обнаружен их источник. Да и по другим каналам воздействия явных следов обнаружить также не удалось.

Вообще ситуация была похожа на задумку и проделку Бюро Экстремальных Знакомств, но прямой запрос выявил их непричастность. Более того, там даже заинтересовались этим случаем и попросили поделиться открытой информацией о феномене: идея-то хорошая и делается, в общем-то, несложно и недорого. Ну, по сравнению, с остальными мероприятиями Бюро.

К тому же Бюро занималось исключительно взрослыми людьми со средствами, а родители подростков под категорию зажиточных уж точно не попадали. И ещё они не связывались с третьими лицами – только с теми, кто заказал услугу. Конечно, оставалась возможность, что Бюро укрывает своих разошедшихся экспериментаторов, но в это не верил ни Семёныч, ни Правдоруб. Зильберманн же от дискуссии устранился, что с доктором семи наук случалось весьма нечасто, отчего перспективное вначале дело быстро зашло в тупик.

В итоге феномен было исследован и описан, образец ситуации был добавлен в долговременное отслеживание, а сам феномен списан в архив как единичный случай без явного вреда (мёртвые крысы и раны от их укусов не в счёт). Ну а раз вреда нет, то и планомерно рушить бесцеремонными исследованиями раннесемейное тихое счастье только для того, чтобы получить подходы к механизму феномена… а зачем, собственно? Ведь в его основе лежало приукрашивание реальности, а ЧОО таким категорически не занималось. То, что кому-то (или чему-то) удалось обернуть ложь во благо и пририсовать реальности завитушки – это хорошо, но делать это массово – идеологически неправильно. Вот если феномен всё же окажется звеном в цепочке однотипных происшествий – тогда да, дело извлекут из архива и займутся проверкой, исследованием и поиском по полному кругу:

А то завиральная романтика обычно плохо заканчивается.

НС. Блюм и Блём

Однажды, когда Вальтера в очередной раз послали объяснять людям с объективами, что в сорок втором презервативы уже были, а советской штурмовой пехоты со штурмгеверами быть вообще не могло, он вернулся с известием, что сериал закрыт. Потому что «Блём всю малину зарубил». Вальтер плоховато запоминал новомодные словечки, так что никто не обратил на это особого внимания.

Позднее уже Темнез на плановом осмотре рассказал, что хуже корпоратива по случаю слияния только корпоратив по случаю отмены фильма. И ладно бы там не формат канала, запойный продюсер или бюджета не набралось. Так нет, просто какой-то Блюм сказал, что не пойдёт и всё – сериалу конец.

Странное словцо запало в память лаборанта и как-то за чаем с халвой (Зильберманн не любил печенье), словцо всплыло в разговоре. Его услышал Шнырёк, среагировав на уже слышанное ранее название. Немного покопавшись в памяти, он выудил оттуда источник первой новости, а потом и её суть.

Два похожих случая показались ему подозрительными, и он на всякий случай рассказал об этом Бочкину-Бабочкину. Тот закинул проверочную сеть и натолкнулся на то, что слова «Блюм» и «Блём» не только известны в киношной среде, но и явно что-то обозначают.

Знать бы ещё что.

Потому как Блюм-Блём могли оказаться: человеком (или человеками), явлением, процедурой, аббревиатурой или торговыми марками узкоспециализированного товара. И как разнотипными, так и однотипными, но в n+2 экземплярах. Или одним явлением – но с разными транскрипциями. А это возможно, если до сих пор не могут договориться, кто же изобрёл паровой двигатель – Ватт или всё же Уатт.

Блём быстрых явных ассоциаций у аналитического отдела не вызвал. А вот источник «Блюма» мог быть крайне широк: от латинского плюмбума до отечественного режиссёра Блюмштейна. И это не считая кочующего сленга, истоки которого искать опасно для психики. И не принимая во внимание возможности какого-то созвучия, возникающего при работе каких-то механизмов или какой-то древней шутке, от которой осталось только смешное слово.

Поиски осложнялись тем, что у Семёныча не было явных подвязок в данной области. Максимум он мог накопать выходы на пару замдиров федеральных каналов, но туда надо было идти с чем-то конкретным: там проще было кого-нибудь уволить, чем навести справки.

Творческая среда – тот ещё гадюшник, а уж творческая среда вокруг телевидения – гадюшник вдвойне. И вряд ли кто-то из тамошней братии согласился раскрывать подробности своей работы. Сценарии ещё можно было полистать, зайдя со стороны цензуры, но вот на внутреннюю кухню людей из какого-то непонятного ЧОО точно бы не пустили.

Прецеденты уже были.

Так что поиски стали вести по всем правилам загонной охоты. Область была очерчена, зацепки были жирными, а значит, началось любимое развлечение ЧОО – копка за неведомым.

Довольно быстро оказалось, что это не ситуации и механизмы, а люди. И, похоже, не обозначения класса субъектов, а вполне конкретных личностей. Охотники уже чуяли горячий след добычи и готовились брать языков тёпленькими. Но… на одном из мероприятий произошло короткое замыкание: в ответ на уклончивые расспросы один из деятелей киноэкрана кивнул на двух лысоватых близнецов, добивавших блюдо с заливным судаком.

Кажущаяся простота охотников не отпугнула, и они перешли ко второй части – ловле и допросу. Конечно, можно было бы найти к близнецам подходы, потанцевать вокруг на них цирлах и поездить на кривой козе. Но это было неинтересно. К тому же близнецы обладали одним пресварливым и капризным характером на двоих. А значит, их надо было не улещивать, а сразу брать за жабры – жёстко и крепко.

Поскольку кинодеятели часто становятся жертвами собственного мифотворчества, то их решили не выслеживать и к сотрудничеству не склонять. Просто налоговой службе намекнули, что отдельным гражданам не помешает внеочередная проверка законности доходов. И в состав проверяющей делегации включили Правдоруба - в качестве мягкого усиления.

Особого восторга это не вызвало, но бывший следователь был с пониманием и сразу сказал – ребята, я в ваши дела лезть не буду, моё дело – говорить с людьми. И пока налоговики активно трясли бумаги и примеривались к обыску с выемкой, он неторопливо раскручивал близнецов на разговор по душам.

В конце проверки Правдоруб маякнул комиссии, что есть такое дело, и близнецы поехали не на правило в налоговую, а в парк. Там, в непринуждённой обстановке тихой тенистой аллеи (что это может быть неверно истолковано, в ЧОО сообразили уже сильно потом), Правдоруб объяснил близнецам, что интерес к их персонам неслучаен. А неслучаен он потому, что государство не понимает, чем они занимаются, а киношники от ответов уклоняются. А государство не любит чего-то не понимать - особенно в это непростое время.

Но если они внятно объяснят, за что им столько платят и как они делают то, что делают, и в этом не будет криминала – их отпустят жить спокойно. Возможно, даже убедят налоговиков не обращать внимания на мелкие несостыковки. А они, поверьте, есть. И могут разрастись ещё больше.

И близнецы, всё ожидавшие, когда их наконец начнут склонять к доносительству и выдаче взятки, заговорили. И потом повторили ещё не раз, когда за них взялся Зильберманн.

Блюм, как более благозвучный, занимался сценариями. Конечно, по их содержанию и стилю оценить потенциал будущей картины можно. Но положа руку на сердце, Зильберманн говорил, что даже он не смог бы разглядеть в исходной книге про советского разведчика невозмутимого Штирлица, а в истории о незадачливых жуликах – джентльменов удачи. Но Блюм мог – особенно когда ему говорили, кто и кого собирается снимать.

Блём, как более обиходно-нецензурный, работал с уже отснятым материалом, режиссёром и съёмочной группой. Его действия, подумав, обозначили «нулевым зрителем»: профессия достаточно сложная и требующая регулярной поддержки формы. Режиссёру, сценаристу – да и вообще всей кинобратии время от времени нужен трезвый взгляд со стороны. А то отрыв творческой интеллигенции от масс народа неизбежен, как и кризис, когда облагодетельствованные массы не желают потреблять то, чем его творческие личности пичкают.

И Блём это мог. По трейлеру он судил по серии, по пилоту – обо всём сериале в целом. И был практически безошибочен – его прогнозы совпадали с реальностью с точностью до процента: поведение картины в прокате, реакцию зрителей и даже средний рейтинг плюс-минус две десятых. У Блюма точность была поменьше – около девяноста пяти и четырёх десятых процента. С другой стороны, его реакция обходилась гораздо дешевле – даже (а точнее, особенно) пилотная серия обходится недёшево.

С одной стороны – специфичный талант налицо. С другой – он не такой уж невозможный: если долго и старательно натаскивать специально выделенного человека, он тоже начнёт показывать стоящие результаты от семидесяти процентов и выше. Конечно, это выходило не так филигранно, как у близнецов – зато кратно дешевле: всё же брали за свои услуги братья малоприличные суммы. Хотя, возможно, это и обеспечивало им авторитет. Как и то, что улещивать, угрожать, зажимать премиальные, менять куски сценария и состав актёров было бесполезно: если близнецы сказали в утиль – значит, в утиль.

И говорят, этой своей бескомпромиссностью они сломали и надломили не одну судьбу. Правда, не говорят, сколько этой же бескомпромиссностью и точностью предохранили от куда более жестокого провала и разочарования. Потому что это требует куда более другого уровня спокойствия, склада ума и специфичных расчётов, которыми сериальщики не владеют. А вот в ЧОО из любопытства прикинули и посчитали – даже в пессимистичном сценарии выходило так на так, а в оптимистичном – как бы не втрое. Так что Блюм и Блём были порождением своей среды, но порождением отнюдь не худшим.

А местами так даже очень полезным.

Персонал ЧОО поначалу удивлялся, почему при таком мастерстве отечественное сериалопроизводство такое, какое оно есть. Но те же расчёты показывали, что даже при полной загрузке близнецов, через них могло пройти от силы два-три процента контента. Реально же через них фильтровался от силы процент. В основном это были дорогие сериалы, вкладываться в которые было перспективно, но боязно – вдруг не взлетит. Ещё существенную долю составляли долгоиграющие многосезонники, составляющие основу вещательной сетки федеральных каналов.

А вот фильмы госзаказа через близнецов проходили редко. Близнецы и сами были удивлены данным обстоятельством, но внятных объяснений, кроме ядовитого «всё уже украдено до нас», предложить не могли.

Зильберманн крутил их так и эдак и не без успеха: близнецы вполне успешно воспринимали сценарии спектаклей, программы праздничных мероприятий и даже концепции выставок. Правда, для этого аналитическому отделу пришлось поднапрячься и переделать варианты в привычную для каждого близнеца форму. Это влетело в существенную копеечку, но уж больно заманчивый вырисовывался потенциал.

Вот только Семёныч, полистав итоговый отчёт, с сожалением сказал, что проще устроить переворот в Анголе, чем заставить МинКульт перестать заниматься культизмом и гламурианством. А потому мы будем иметь их в виду и держать на коротком звонке. А вот применить их в качестве вакуумного фильтра пока не время и не место.

И, верный своему слову, вернул близнецов в естественную среду обитания.

НС. Майор Укрытие

Как любил говорить доктор семи наук Зильберманн: мало странного человека найти – нужно ещё извлечь из него толк. А он знал что говорил – каждый второй его исследуемый субъект разгадке не поддавался, а каждый третий требовал целой научной группы, неторопливых исследований и щедрое финансирование. И это ещё в статистику не включали тех, не прошёл проверку на истинную странность. Хотя иногда и от них бывала практическая польза. И почти всегда на это уходили на порядок меньшие суммы, чем приходилось на действительно странных людей.

Одним из таких неподтверждённых был майор Укрытие.

Нашли майора случайно – после одного особо затяжного обстрела в пригородной агломерации Донецка. Спасатели разбирали сложившееся здание и нашли во внутреннем дворике несколько тел. А когда подняли сломанную пополам бетонную плиту – то и одного выжившего в шоковом состоянии.

Судя по воронкам, били целенаправленно по этой группе, не давая им выбраться: первые же залпы обрушили входы и выходы. И тем страннее было видеть в эпицентре почти целого человека, пусть и невменяемого.

По остаткам военной формы и общей потрёпанности организма установили его принадлежность к военной службе. Но ни имени, ни звания от выжившего добиться не удалось. Но уж лучше неизвестный раненый, чем установленный мертвец и вообще - в боевых действиях всегда есть место грустному чуду. Пострадавшего загрузили в транспорт и отправили в военный госпиталь, отложив установление личности на потом.

На месте, исходя из возраста, когнитивных навыков и остатков одежды определили, что пациент не только являлся военным, но и занимал ощутимую офицерскую должность. Какую именно – узнать не удалось, поэтому его временно определили майором. А с учётом обстоятельств – майором Укрытием.

То, что назвали так не зря, стало понятно, когда территория госпиталя оказалась под кочующим обстрелом. Особой опасности не было, но майор при первых звуках разрывов преобразился – обрёл командный голос, решительный вид и быстро загнал всех ходячих под деревья и в убежище, а не ходячих начал разворачивать туда-сюда. Как оказалось потом – ногами к ближайшим разрывам.

Но стоило обстрелу прекратиться, Укрытие увял и потерял интерес к происходящему. Его странное поведение было зафиксировано и стало предметом обсуждений. В период затишья странного больного передали в профильное учреждение вместе с медицинской картой. А уж оттуда специфичный анамнез быстро достиг зоны чувствительности информационных рецепторов ЧОО. После этого за майором приехали специальные люди и увезли в неизвестном направлении.

И предоставили его самому себе на добрую неделю. Но только на первый взгляд – за ним вели пассивное наблюдение, пока техники строили наспех спланированный полигон. А заодно определяли, как с Укрытием взаимодействовать – сам майор на контакт не шёл.

Нет, сознание вроде как присутствовало, но самостоятельных действий Укрытие не производил. Если его начинали кормить, переодевать или совершать гигиенические процедуры – он двигался и шевелился, упрощая действия обслуживающего персонала. Но стоило его отпустить – пациент принимал устойчивое сидячее или лежачее положение.

Травматический ступор в чистом виде. Но только на первый взгляд – томография показывала, что мозг находится в постоянном напряжении, активно обрабатывая внешние сигналы. Вот только без внятной обратной связи.

Хотя сама природа ступора чем-то особенным не казалось: такое бывает, особенно в минуты смертельной опасности – сознание отходит в сторону, отдавая все ресурсы на аварийные протоколы. Секреция тоже переходит на аварийный режим, вбрасывая ударные дозы специфичных гормонов и чистого адреналина. Но со временем давление ослабевает, и в подавляющем большинстве случаев аварийный протокол уступает место сознанию. Или его урезанным базовым версиям. Но у Майора аварийная кнопка так и не отжалась и рецидив состояния не улучшил.

Позднее Зильберманн дискутировал с остальной группой, что послужило причиной, а что – следствием: заклинивание ли послужило качественному скачку нахождения укрытий или же качественный скачок стал тем ломом в цепи, который не давал Укрытию вернуться в обычное состояние.

Всё оттого, что тестирование на специальном полигоне выявило потрясающие результаты. А именно – Укрытие с неприличной точностью видел, куда должен упасть снаряд и как от этого пойдёт взрывная волна. Точнее, наоборот – он видел те места, которые окажутся безопасными. Поражаемые области были для него слепыми пятнами, а зоны умеренного поражения высветлялись по мере падения опасности.

Понятно, что совсем безопасных зон в зоне эффективного поражения нет: есть зоны с большей и меньшей вероятностью поражения тем или иным фактором. Но и у эпицентра можно уцелеть – если сойдутся условия и случай.

Конечно, по закону Архимеда взрывная волна должна бы распространяться равномерно во все направления. Но неоднородность окружающего мира и неравномерность самого снаряда сильно искажает распространение поражающих элементов, порой образуя сравнительно безопасные островки в нескольких метрах от эпицентра.

Именно так он и уцелел – забивался то в одну, то в другую щель, заслышав очередной рёв падающего снаряда. Укрытие сам рассказал это в урывках между миномётными сериями и беглым артиллерийским налётом, пока загонял лаборантов под двутавровые балки и размолоченное бетонное кубло: Укрытие оживлялся и начинал походить на человека, только тогда, когда над головой свистят пули и каждая следующая мина может стать последней. Сознание частично просыпалось и начинало активно спасать тушку, выкручиваясь из-под разрывов и осколков (и лучше не спрашивать, как техники добились достоверной имитации этого).

Если в зоне поражения оказывались другие люди, Укрытие воспринимал их как гражданских, которых нужно укрывать и защищать, а по возможности – удалять из опасной зоны. Из-за этого пришлось дорабатывать сценарий и реквизит, чтобы достоверно удерживать лаборантов на полигоне. А заодно и тренировать, потому как знать, что это имитация – это одно, а встать голой головой под картечь – на это уже нужна смелость.

Ну или хотя бы навык. Потому как фальшь Укрытие просекал на раз и терял всякий интерес к звукам летящей мины, если её издавал динамик, а не железная капля с хвостиком. Конечно, можно было бы наблюдать и за его одиночными действиями, но даже её имитация стоила денег. И сеансы отнюдь не шли испытуемому на пользу.

Но возможности Укрытия по спасению своей и чужой шкуры потрясали. Это обычный человек ощущает, что дует ветер. Ну дует и дует – обычный факт жизни. Настолько банальный, что мало кто может с ходу определить направление ветра или температуру. Что уж там говорить про большие изыски. Укрытие же оценивал ветер по семи параметрам и прекрасно находил места, где он дует сильнее, слабее, заворачивается и смешивается с другими потоками воздуха. Но для него всё это метеорологическое информационное богатство имело смысл только как набор поправок для приземляющихся вокруг средств поражения.

И слух играл в этом не последнюю роль: Укрытие по тембру и силе звука определял тип, скорость и направление приближающегося снаряда. А если снаряд летел сравнительно медленно, то подключалось зрение, воспринимая снарядную скорость, направление, угол и предполагаемую точку падения. Для Укрытия весь окружающий мир был размеченной трёхмерной картой, по которой было можно и нужно перемещаться, чтобы уцелеть как можно дольше.

Жаль только, что никакого «потом» для Укрытия не было. Он существовал только на время обстрела и, в лучшем случае, пару минут после. История и литература знает немало подобных человеческих обломков, чьё существование в силу различных причин скрутилось и сжалось до одной функции. Но всё же их существование не было столь ярким и печальным.

В общем и целом тестирование обнадёживало – Укрытие был интересным и перспективным образцом, польза от которого была видна невооружённым взглядом: перенеси его возможности на носимое оборудование, и у человека с такой экипировкой резко повысятся шансы на выживание в опасных зонах.

Но вот странным человеком признать майора было нельзя: похожие рефлексы и чувства вырабатываются у любого развитого существа, достаточно долго находящегося в зоне обстрела. Может, не так подробно, без световой дифференциации и точности расчёта точки падения до дециметра, но нечто подобное есть в каждом человеке.

Впрочем, это не делало майора меньшим уникумом и не снижало его научной ценности. Перед отделом даже стала морально-этическая проблема – возвращать ли пострадавшего к нормальной жизни или продолжать поддерживать Укрытие в болезненном состоянии? Причём усугубляя его, закрепляя порочные нейронные связи и доводя до пределов его возможности.

Найдись у Укрытия родственники или хотя бы вышестоящее командование, неприятный выбор можно было бы переложить на них. Вот только без установления личности этого было не сделать, а Укрытие оказался на редкость неизвестным товарищем с неопределяемым прошлым.

Казалось бы, в современных локальных конфликтах такого нет и быть не может – все участники посчитаны, учтены и проверяются перекрёстным способом. Но в реальности боевые действия - это всё ещё прекрасный способ появиться из ниоткуда и исчезнуть в никуда. Так что решение пришлось принимать научному отделу. И он, пусть и не без колебаний, выбрал исследование если не до упора, то до приблизительного картирования механизма.

Хотя лечение и адаптация к нормальной жизни не были так уж невозможны - если смотреть на пациента через томограф. Зону возбуждения при вычислении укрытия выявили быстро и, смешав определённый гормонально-бензодиазепиновый коктейль, можно было добиться возбуждения когнитивных функций без активизации аварийных участков. В таком случае сознание работало бы частично, но были обоснованные надежды, что при долгой поддержке такого состояния аварийная программа будет ослабевать и через длительное время пациент сможет вернуться к подобию нормальной жизни. Но вот с рецидивом или без – тут гарантий никто не давал.

Но опыт подсказывал, что по такой могучей колее майора рано или поздно опять потащит на старые дрожжи - и даже без обстрелов. А раз так – стоило разобраться в явлении поглубже, чтобы оперативно выводить пациента из последующих рецидивов.

Конечно, если бы долговременная терапия не дала бы приемлемых результатов, всегда был запасной вариант в виде Колотуна с его чудодейственной сковородой. Но Зильберманн не спешил прибегать к его помощи, опасаясь закрепить не ту часть личности.

А пока приходилось ломать голову над формализацией биологических алгоритмов. В принципе, если есть достаточно точная трёхмерная карта местности и точно известно, куда и под каким углом упадёт чётко определённый снаряд, то рассчитать зоны и эффективность поражения не так уж сложно. Даже не новый компьютер с этим вполне справится. Вот только кто ему подгрузит все данные, да в обработанном виде, да ещё за сотые доли секунды? Даже если оборудовать компьютер дистанционными датчиками, ободрать данные сотен окружающих объектов за пару мгновений, отобразить их на динамичной модели… да ещё и провернуть всё это на носимом устройстве… пока это было за гранью фантастики.

Во всяком случае, пользовательские компьютеры такого не могли. А военный носимый компьютер – такая штука, у которого защищённость стоит дороже его вычислительных возможностей. И рассчитать подобную модель, пусть и крайне упрощённую, он мог в лучшем случае минут за пять, когда уже как бы не надо. Но Зильберманн полагал, что подробное исследование Укрытия позволит усовершенствовать тренировочные алгоритмы и всё-таки позволит впихнуть в носимое оборудование систему динамического предупреждения при обстреле осколочными и фугасными боеприпасами.

Конечно, от дальнобойной артиллерии, пуль и авиационных ракет такой робо-паникёр предохранить бы не смог. Но для пехотинца всё ещё большую долю боевых угроз составляют миномётные мины, бомбы, дроны-камикадзе и дозвуковые ракеты систем залпового огня, так что бесполезной система точно бы не была.

По завершению активной фазы исследований для Укрытия выработали специальную программу лечения и передали в ведомственный профилакторий для дальнейшего восстановления и формирования новой личности – старую решили не восстанавливать по причине острой травматической реакции.

В общем и целом Укрытие реабилитацию прошёл удовлетворительно и был переведён на амбулаторное наблюдение для дальнейшего формирования личности и наращивания защитных слоёв вокруг табу-механизма.

Дело это долгое, можно даже сказать – пожизненное. Но Укрытие не унывает – ему не с чем сравнивать. А жить обычной жизнью гораздо приятнее, чем существовать урывками – от одного обстрела до другого.

Н. Насморк

Если вы отчаялись откосить от армии с белым билетом, получить пожизненное освобождение от физкультуры или закрыть прогулы бюллетенем и уже готовы пойти на нетрадиционные методы – можете поискать в недрах Сети объявление. Что-то типа «Схожу за вас на медосмотр с нужным диагнозом. Недорого. Законно. Надёжно». Это значит, что Насморк в очередной раз ушёл от наблюдения людей в белых халатах и занимается добрыми делами на свой манер.

А ещё ему остро нужны деньги.

Свой результат вы получите. Правда, потом не удивляйтесь, если за вами придут солдаты в костюмах ОХЗ и зальют всё жилище дезинфектом – Насморк иногда увлекается и перегибает палку.

По-хорошему, Насморк должен бы содержаться в герметичном боксе красной зоны особо охраняемого бункера. Хотя бы потому, что на фоне Насморка Тифозная Мэри, Лю Цзяньлунь и другие суперраспространители смотрятся как итальянская малолитражка на фоне БЕЛАЗА. А всё потому, что если взять у Насморка анализы утром, в обед и вечером, то врачи вам скажут, что это три разных больных с весьма запущенными болезнями. Причём одна уже давно побеждена и на просторах страны не встречалась с сорок седьмого года, кроме одного сомнительного случая в восемьдесят втором.

Поэтому, если вдруг ему кто-то особо не нравился – Насморк нанюхивался перцем и обчихивал негодяя с ног до головы. Из-за этого к нему категорически было запрещено приближаться людям с ВИЧ или другими причинами подавленного иммунитета – обилие и разнообразие дохлых возбудителей могло и убить слабый организм. Конечно, не само – просто оно могло перенапрячь организм и сделать его беззащитным перед действительно активными носителями.

В этом был весь Насморк – в его организме неизвестно откуда появлялись и неизвестно куда девались всевозможные возбудители всевозможных болезней. Правда, наружу они попадали исключительно в деактивированном виде и эпидемий породить не могли. Зато перепугать впечатлительных лаборантов и эпидемиологов – это сколько угодно. Сам же Насморк если и замечал какие-то отклонения в самочувствии – то предпочитал списывать их на психосоматику.

Его иммунная система была предметом зависти биологов, военных и диктаторов – более глухой, гибкой, непроницаемой и параноидальной обороны никому не встречалось. При этом она умудрялась существовать на небольшие ресурсы тела, не сжирать его изнутри и не изводить носителя постоянными аллергиями. Правда, были проблемы с образованием мышечной массы и выработкой некоторых белков – но за биоблокаду нужно платить.

Категорию ему присвоили практически мгновенно – носитель. Позднее хотели переписать на инопланетное вмешательство, вот только сколько в его анализах не копались и под какие высокоточные спектроскопы не засовывали, ответственного за биоблокаду органа так и не нашли. Конечно, абсолютный иммунитет и не может быть сосредоточен в одном месте, но уж больно подозрительно слаженно работали все защитные системы организма. Так слаженно, будто казалось, что ей руководит полноценный специализированный мозг, а не какой-то там второразрядный костный.

И некоторые намёки на то были – мозг Насморка работал не в совсем обычном режиме и часто имел напряжённые зоны там, где их быть не должно. Но одним этим запредельную эффективность систем обороны организма было не объяснить.

С другой стороны, эксперименты с гомеопатическими дозами показали – перед ядами и неорганическими токсинами защитные системы Насморка пасуют. То есть с продуктами распада организм Насморка боролся как пять атлетов, но вот высокотехнологичное разложение капсулы цианида ещё во рту во время глотания – это не про него. А от уфохомов ждали как раз чего-то такого – широкого, с размахом, эффектного и на текущем уровне технологий неповторимого.

Наследственно, кстати, особенность Насморка не передалась, что ещё больше запутало дело: это ведь говорило в пользу обеих версий. Поэтому об него время от времени бились светлые умы научного отдела, быстро и со звоном отскакивая. К тому же из-за своей большой ценности Насморк постоянно менял место жительства, перемещаясь туда, где больше нужен. А потому сотрудникам ЧОО приходилось самим выезжать к объекту, а не привозить его к себе.

Ладно хоть на местах не было проблем с оборудованием и младшим научным персоналом для первичной обработки результатов. А всё потому, что Насморк кочевал из НИИ в НИИ и всюду приходился к месту: ведь на такой благодатной основе можно было создавать вакцины, исследовать древние штаммы и пачками защищать кандидатские и докторские. А самые нетактичные исследователи настойчиво интересовались – не покупал ли Насморк себе рыбку на ужин в одном из ларьков на одном известном зарубежном рыбном рынке? И не он ли лет пятнадцать назад при выезде на шашлыки за неимением носового платка высморкался в дикую утку? Чушь, конечно – Насморк был строго невыездным и терпеть не мог копчёное мясо. Но он всегда вежливо кивал, чтобы не разочаровывать.

Он вообще был образцовым странным человеком – нашёлся практически сразу после рождения (что было нетрудно – при таких-то анализах). Позднее активно наблюдался и исследовался, охотно шёл на контакт и свою особенность осознавал и даже полагал своего рода долгом. Причём не только перед НИИ эпидемиологии, но и перед простыми людьми. И потому регулярно сбегал и за символическую плату (жить на что-то всё-таки надо) помогал людям водить здравоохранение за нос. Но его быстро вычисляли и отправляли обратно, прощая мелкое негодяйство.

Конечно, можно было бы наглухо запереть его на режимном объекте и приставить такую охрану, что влево-вправо – попытка побега, а прыжок на месте расценивается как попытка улететь. Вот только данный субъект был один на восточное полушарие (а может, и на всю планету), а потому вокруг него вынужденно водили предупредительные хороводы. И рассчитывали все манёвры с бо-ольшим запасом.

И вот эту потребность помогать людям морочить систему здравоохранения психологи сочли обязательным для поддержания морального тонуса странного человека. Как и потребность не ощущать над собой круглосуточного всевидящего надзора. Потому как против депрессии и чёрной меланхолии никакой иммунитет не спасёт. А Насморк был к ним склонен. Так что в нужных инстанциях всё давно посчитали, спрогнозировали и вывели – такой ущерб государству вполне приемлем: пользы от Насморка всё равно больше. А ещё можно обоснованно тряхнуть лаборатории, которые ничего в его анализах не найдут – благо у него всегда что-то, да есть.

Ещё среди низших сотрудников ЧОО упорно ходили слухи, что ему такая лафа за то, что после демонстрации Насморка ответственным лицам, аналитики Генштаба навсегда вычеркнули из списка гипотетических глобальных угроз нашествие зомби. Потому как теперь достаточно изловить зомби, получить из него образец, ввести его Насморку, дождаться иммунного ответа, взять материал – и ключ к вакцине в умелых руках. А после неё зомби могут хоть искусаться, но на территории страны ряды живых мертвецов будут пополняться только за счёт антипрививочников.

Что государственным интересам противоречило бы не сильно.

Так что если вы отчаялись получить медицинский отвод и, погрузившись в глубины Сети, нашли подобное объявление - не скупитесь. Тысяча или даже две – совсем немного для человека-заслона для мира без зловещих мертвецов.

Н. Хорхе-Соединитель

Хорхе-соединитель. Живи он в Испании или на родине предков, в Перу – его бы звали Конекто Хорхе. Но он живёт в Подмосковье и вынужден подчиняться местным традициям наименования.

Хорхе был типичный ребёнок Олимпиады-80. От отца он унаследовал внешность, звучное имя и фамилию, от матери – неочевидный характер и хрущёвку в спальном районе.

Если формулировать его странность совсем просто и доступно, то Хорхе время от времени находится на соединяющей линии между двумя людьми, очень похожими друг на друга. Настолько похожими, что можно говорить о двойниках. И если он увлекается этим вопросом, то в недалёком будущем обнаруживаются обстоятельства, в которых двойники могли если не пересечься, то оказаться знакомыми максимум через одно рукопожатие: всегда находится минимум один человек, который видит в течение одного дня сначала одного, а потом другого.

Началось это сравнительно поздно – где-то между двадцатым и двадцать первым днём рождения. Возможно, что отдельные эпизоды были и раньше, но именно в этот период наступил качественный скачок перманентного лечения глаз, и зрение за год скакнуло на несколько диоптрий, сделав Хорхе сначала нормальным, а потом дальнозорким.

Повышение качества отрисовки окружающего мира, да ещё на дембеле, прямо-таки призывало познавать всю яркость жизни. И он её познавал. Сначала он заметил своего друга в телевизоре, где тот отжигал в каком-то ток-шоу, а через неделю и вовсе увидел его выходящим из храма в церковном одеянии. Ни то ни другое другу было несвойственно, но если уж что, то он бы наверняка об этом рассказал. А раз так, то это просто сильно похожие на него люди.

Но когда Хорхе рассказал другу о любопытных совпадениях, то почему-то сразу получил жёсткую и неприятную отповедь. Мол, и глаза у него косые, и ничего такого не было, и быть вообще не могло. Столь бескомпромиссная и безотносительная позиция Хорхе ошарашила и даже протащила по тёрке обиды. Повреждение саднило изо дня в день, и он попытался доказать сначала себе, а потом и остальным, что это ему не привиделось.

И только всё больше запутал.

Тех самых двойников он больше не видел. Но вот другие начали то появляться, то исчезать. То они были, то их не было. Бывало, месяц ни одной дублирующейся физиономии, а то по три на неделе. То повторялись, то не повторялись. То он видел их по телевизору, то в газете, а то и вживую. И не было в этом никакой внятной системы.

И это заставляло задуматься. Подтекающей крышей и головными тараканами Хорхе не страдал – а в учебке и родной роте линейной пехоты были яркие представители того и другого, так что сравнить было с чем. И причин то видеть, то не видеть двойников у него тоже не было – а он изрядно поднапряг память, пытаясь вспомнить возможную причину двойникового беспокойства.

И единственная внятная причина, которую он предполагал – скачки качества зрения. Ведь если скакнуло в одну сторону, почему оно не может время от времени скакать в другую? Это же всё внутри происходит и как-то меж собой иногда путается. Вот он и видит раз в пять дней каких-то людей, которые кажутся ну очень похожими на других людей. А это несложно, ведь каждый день он видит ну сотни две людей минимум - и это только на улицах.

Тогда почему это проявилось только сейчас?

Подумав, взвесив и так ничего и не решив, он пошёл к участковому психотерапевту - посоветоваться. У того была очередь и, выслушав пространные жалобы и соображения, врач спросил – а мешает ли ему это жить? Конечно, он может признать у пациента своеобразный случай частичной лицевой агнозии, начать разбираться, дать направление на анализы и даже назначить лечение. Но если это происходит в одном случае из ста и то после дождичка в четверг, то стоит ли вообще тратить на это время и лекарства родного государства?

Хорхе сказал, что подумает и опять придёт, если решится. Но больше так и не пришёл: теперь у его болезни теперь было название и это не было что-то невозможное, уникальное и опасное. А раз это было не опасно для него и окружающих, значит, с этим можно было ужиться.

Оставалось только понять как.

Размышляя над этим, молодой Хорхе решил конкретно и предметно убедиться – есть у него эта та самая эпизодическая лицевая агнозия или всё же он и вправду видит самых настоящих двойников. В первом случае путь лежал опять к доктору, а вот второй… второй был куда как интереснее: «Матрица» тогда только-только появилась на широких экранах и в обществе то и дело бурлили сомнения в реальности окружающего мира. И найти этому доказательства – о, это стоило того, чтобы рискнуть уверенностью в жизни и стабильным будущим.

Хорхе был молод и горяч, и понять его можно.

Самый простой и понятный способ в этом убедиться – всегда и везде носить с собой фотоаппарат и фотографировать потенциальных двойников. Но тут вылез ряд проблем: поймать издалека в кадр человека оказалось не так-то просто. А уж в пригодном для сравнения виде – тем более. К тому же он реагировал-то он на вторых двойников, а не на первых. А одна фотография без второй – это лишь чуть лучше, чем вообще ни одной. А фотографировать всех подряд – никакой плёнки на зарплату младшего продавца не хватит, да и на неприятности нарваться можно: не все любят и хотят фотографироваться.

А потому, хочешь или нет, а пришлось Хорхе становиться мастером блиц-общения с незнакомцами. Во-первых, так можно было приблизиться на достаточное расстояние и поймать объект в фотогеничном виде и ракурсе. Вторая же причина была посложнее.

Наблюдая за двойниками, Хорхе заметил, что если целенаправленно наблюдать за ними, двойники иногда попадаются ещё раз. А значит, можно было всё-таки заснять и первого двойника. Но чтобы убедиться, что это именно он – нужно подойти и поговорить. И сделать это с первой попытки. Второй двойник-то его наверняка вспомнит, а вот первый его знать не может. И убедившись в этом факте, уже стоит делать фотографию и делать сравнение с привлечением независимых экспертов.

А они весьма капризны и плохой фотографии не принимали. Но тут ему здорово помог визит к доктору. И когда двойники спрашивали его, зачем он их фотографирует, да ещё не по одному разу, Хорхе с чистой совестью отвечал, что у него лицевая агнозия, и он помогает голове фотоаппаратом, подписывая портреты. И потом сравнивает их с оригиналом, если вдруг с ним встретится.

Знающий человек заподозрил бы, что Хорхе не различает амнезию и агнозию, и вообще начал бы задавать лишние вопросы про устройство его компенсирующих механизмов, но большинство такое объяснение вполне устраивало. Тем более что дальнейшего контакта Хорхе чаще всего не искал и, скорее всего, оставался в памяти собеседника как очередной в меру безобидный чудак.

Разобравшись с фотографиями и накопив выборку, Хорхе начал надоедать проверенным знакомым вопросами о сравнении двух и более фотопортретов. Большая часть говорила, что это разные люди и нечего к ним с этой ерундой приставать. Но более совестливые (или вдумчивые, что порой одно и то же) говорили, что если вот их одинаково одеть и причесать – тогда да, очень даже можно спутать. А если подогнать под общий знаменатель – так вообще не отличишь. Вот если бы с ними пообщаться, тут оно себя и окажет…

А он с ними говорил, и схожесть очень даже ощущал. Так Хорхе понял, что он видит не точные зрительные копии, а глубоких двойников, оставляющих при общении одинаковое впечатление. А это куда интереснее, чем просто фотографическое сходство. Хотя всё же несколько раз Хорхе вёлся на мнимых и настоящих актёров и сильно активных людей, которые много где за день бывают. Ещё была пара случаев, когда он натыкался на персонажей с расщеплённым сознанием. Но всё равно даже в сумме их было кратно меньше, чем всех остальных, так что право называться Соединителем у Хорхе всё же было.

Особого смысла во всём этом он так и не нашёл, поэтому отнёсся как к неизбежной данности. Эдакой способности видеть двух пробегающих друг за другом чёрных кошек через складки реальности, но без возможности что-то с этим поделать. А потом его и вовсе занесло на несколько конкурсов двойников, придав ещё большего душевного спокойствия: на свете действительно есть очень похожие друг на друга люди, их много и никто не считает это неправильным. Даже наоборот - радуются, если находят в ком-то большое сходство со знаменитостью.

А значит, нет причин об этом беспокоиться.

Заметили его случайно. И очень не с первого раза. Сначала его воздействия были списаны на проявления Невозможки и Пузыря, которые при проверке вполне могли оказаться в похожем месте и времени. Но поскольку Хорхе был достаточно однообразен в своих маршрутах, то и притягивающиеся к нему двойники начали попадаться сторонним критичным наблюдателям в товарных количествах продолжительное время.

Наблюдатели рассказали знакомым, те – другим знакомым и информация пошла в народ. Парадом незапланированных двойников заинтересовались в ЧОО, начали проверять и обнаружили смуглого человека, который удивительно хорошо отреагировал на обтекаемые намёки в вопросах. Его спросили прямо, и он не стал утаивать очевидного. Как любил говорить глава аналитического отдела Бочкин-Бабочкин: основой любого государства является бдительная бабка, смотрящая на мир через призму дверного глазка. Без неё просеивать людскую массу было бы куда сложнее.

Великий же и ужасный доктор семи наук Зильберманн скептично отнёсся к возможностям Хорхе. А потому с исследованием феномена не торопился – столько лет ждал и ещё подождёт. И относился так, пока Соединитель не свёл его нос к носу с известным в узких кругах музыкальным критиком. Зильберманн имел с ним долгую и обстоятельную беседу, после чего заявил, что он о себе не лучшего мнения, но всяко лучше этого снобно надутого пузыря. И вообще внешность обманчива.

После чего взялся за изучение Соединителя всерьёз.

Любопытно, но схожие реакции демонстрировали и другие испытуемые – обычно встреча со своей копией вызывала недовольство. Люди подсознательно ждали, что уж копия-то точно добьётся лучшего, чем они. Но если копия вдруг оказывалась на класс-другой выше, это тоже редко кого радовало – если у него или неё получилось, то что со мной-то не так? И обычно объяснение этому звучало как «не тому в жизни повезло», от чего испытуемый впадал в апатию. Впрочем, и более успешная копия тоже была недовольна тем, что дублёр не сработал лучше.

Но не всегда – иногда даже при большом социальном разрыве копии оставались довольны друг другом и даже завязывали вялотекущую дружбу. В ряде случаев даже пытались поменять ненадолго местами. То есть установка «лучшей копии себя» и тема «что было бы, встреть я себя на улице» оказалась глубже, многогранней и подлежала дальнейшему исследованию профильными специалистами.

Вот только научный отдел ставило в тупик другое: Хорхе не демонстрировал явных признаков того, как он делает то, что делает. Через ЧОО прошло значимое число людей-антенн, и научный отдел знал, что следует искать в мозгу проверяемого.

Но Хорхе был до отвращения обычен и на приёмник или ретранслятор не походил даже в разрезе. От этого Зильберманн даже начал подозревать в коварстве быстрорасщепляющиеся гормоны. Гипотетически, при определённых обстоятельствах и пиковом всплеске, они могли на короткое время превратить Хорхе в двунаправленный передатчик. Одна беда - долговременная диагностика эту теорию не подтверждала.

Оставалось только наблюдать, фиксировать результаты и ждать, когда тайна сдастся под тяжестью накопленной статистики. Благо исследуемый на контакт шёл охотно и вообще радовался, что это его умение кому-то всерьёз интересно. Потому как Хорхе так и не смог поставить свою странность себе на службу. Всё же большинство выявленных странных людей либо выстраивали всю жизнь вокруг особенности, либо подгоняли её, как могли, под свои обстоятельства.

Видимо, дело было в том, что Хорхе так и не смог понять, как управлять своей особенностью. Умей он это, всё было бы вполне ясно – двойники нужны многим: артистам, звёздам, политикам, бизнесменам и криминалу для создания или уничтожения алиби. Но в существующей конфигурации он лишь иногда замечал двойников и, при желании, мог попытаться сблизить их настолько, чтобы столкнуть нос к носу, без внятной от того пользы.

А потому Соединитель не слишком напрягался, воспринимая свою особенность как своеобразное хобби. Но хобби полезное – всё же из-за него он здорово наловчился входить в любой разговор и разворачивать его если не себе на пользу, то уж точно не во вред. Что ему, как продавцу запчастей, лишним не было.

ЧОО это тоже устроило – там тоже не смогли придумать, как ловко и изящно прикрутить Соединителя к государственным интересам с соблюдением его пожеланий. А если странный человек при деле и усилий по надзору и обеспечению не требует – им же проще. Поэтому после исследований Соединителя на долгое время оставили в покое. Он даже стал основой для новой городской легенды: что если долго гулять по определённым маршрутам его родного города, то однажды можно встретить своего двойника. Но будет ли это к добру или к худу – это зависит от самого человека.

Когда в стране задули новые ветры, и началась повсеместная автоматизация и цифровизация, был задуман и осуществлён ещё один эксперимент с участием Соединителя.

Цель была проста – выяснить предел выносливости Хорхе: сколько он сможет стянуть вместе двойников, тройников и удлинителей, если ему предельно упростить поиск. Для этого к Хорхе были подключены неслабые поисковые мощности, и когда он засекал двойника, ему давали слегка причёсанный массив данных с потенциально схожими персонажами, чьи личные данные можно было проследить.

Эксперимент оказался успешным, и рекордом стало выявление семи копий за три дня. И в целях эксперимента их собрали вместе. Результат был интересным, но ожидаемым: семеро лысеющих мужиков за сорок приняли за встречу, побратались и поехали на рыбалку, после чего почти не пересекались, ограничиваясь созвонами. Но Бочкин-Бабочкин, ознакомившись с результатами, сказал, что Соединитель вовсе не так бесполезен, как кажется. И что стоит брать на заметку всех замеченных им двойников – затешись среди них хотя бы один объект повышенного интереса и второго такого же они получат совершенно бесплатно.

И со временем Хорхе-Соединитель подтвердил его предположение, однажды найдя и засветив для ЧОО чету Музовых – единственных образчиков парных странных людей.

Вот только это уже совсем другая история…

Н. Гармонист

Гармонист. Мог бы быть Воксом или Терменом, но как-то не прижилось.

Вы не сможете найти его в чартах, музыкальных сборниках и даже в клубах неформальной музыки среди меломанов. В лучшем случае вас вынесет на инструментальные композиции с участием однотипного исполнителя, надёжно скрыв от посторонних глаз неведомого композитора. Тем не менее, он есть и регулярно выпускает новые композиции.

Людей с давнего времени привлекала звуковая гармония окружающего мира. Люди постоянно что-то ищут и находят, образуя шумовые оркестры и изобретая новые инструменты. Но Гармонист плавает в водах поглубже и ищет красивую упорядоченность там, где это не пришло бы никому в голову.

«А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?». Кому – метафора, для Гармониста – обычная и даже скучноватая работа. Обычная – потому что это достаточно очевидно, а скучноватая – потому что у водосточных труб малая вариативность и их приходится разбавлять чем-то ещё – гулом машин, бытовыми шумами и даже чтением грустных стихов.

Основной проблемой восприятия его композиций была и остаётся слишком большая доля нового. Это как если бы правоверному и богобоязненному католику шестнадцатого века поставить что-нибудь из электронной музыки. В лучшем случае он её не воспримет, в худшем – побежит за инквизицией.

Вот и дремучие современники Гармониста ведут себя как раннесоветские обыватели: чуть что - бегут в ЧК жаловаться на стиляг-беспредельщиков, что уже закончили с джазом и теперь примериваются к дисконтированию Родины. Местные органы уже научены горьким опытом общения с органами поглавнее и знают, что Гармонист – это не возмутитель спокойствия, а редкий специалист и вообще большой материальный актив государства. И потому по мере возможности топят пыл окружающих в бумажной волне бюрократии и имитации бурной деятельности.

Всем жилось бы легче, если бы Гармонист творил бы где-нибудь поближе к природе. Но он живёт в центре небольшого городка, и регулярно доводит своих соседей до белого каления и странных настроений. Хотя особо экзальтированные представители богемных и просто высококультурных кругов с удовольствием выплясывают эксцентричные танцы под его треки, проигрываемые на оборудовании, чья стоимость сопоставима со стоимостью однушки где-нибудь в центре Саратова.

В поле зрения компетентных служб Гармонист попал после того, как однажды на бирже у ряда трейдеров был зафиксирован устойчивый рост числа удачных сделок. В сочетании со слухами о новом программном обеспечении, которое буквально творит чудеса, следователи искали недобросовестных инсайдеров. А нашли Гармониста, который как раз заканчивал подгонку очередного экземпляра своего Фондового Блюза под очередного клиента.

Фондовый Блюз. Это даже не мелодия, а сложный комплекс программ, который сливает множество котировок в один оркестр и наделяет каждый график своим уникальным звучанием. Всё же колебания цен различных активов тесно переплетены между собой и колеблются если не синхронно, то взаимосвязано. И если их правильно увязать и видеть за ними конкретные мысли и явления, то и композиция начнёт поддаваться пониманию, а ход и развитие мелодии - предсказанию. Хотя музыкальные критики назвали бы это какофонией и бессмысленным звуковым нагромождением. Но их не спрашивали, а Гармониста и трейдеров мало волнует чужое мнение.

И быть бы ему теневым кардиналом биржи – но у Гармониста другие интересы. Ему было нужно новое слово в гармонии, и он его сказал. А заниматься чем-то вроде «я твой фондовый рынок труба шатал» - это ему скучно. Всё потому, что Гармонист – не любитель писать самостоятельные композиции. Вот создать некоторое музыкальное направление, концепцию и совокупность приёмов – это да, это к нему. А дальше по накатанной колее клепать опусы сможет хоть натасканный алгоритм, хоть выдрессированный диджей.

Фондовый Блюз в конце концов признали допустимым к применению. А вот его автор уехал в сопровождении искусствоведов в штатском – уж больно точно он подпадал под классическое описание странного человека.

В ходе исследований выяснилось, что Гармонист вполне соответствует своему обозначению. Он непонятно как, но тонко и точно чувствовал суть и взаимосвязь сложных явлений, даже не разбираясь в вопросе и не имея профильных знаний. Но при достаточном количестве материала и наблюдений он начинал ощущать законы и правила данной области. И выражал их самым простым и доступным ему способом – предельно разнообразным звуком и иногда цветом.

Быстро расщёлкать секрет его таланта не удалось, поэтому после стандартного комплекса процедур Гармониста вернули в естественную среду обитания. Под умеренное наблюдение и обеспечение благоприятных условий.

Впрочем, он и до того неплохо справлялся самостоятельно. Ведь всё же он как-то получил свои три высших образования. Правда, все три неоконченные, и все три - со скандалом. И как минимум в одном учебном заведении знакомство с ним или прослушивание его композиций до сих пор является поводом для исключения неугодных.

Всё потому, что Гармонист впитывает знания как губка. Правда, только те, которые сам полагает нужными для своих задач. В сочетании с пренебрежением чужим мнением, нелюбовью к формализму и невероятно острым глазом он неизбежно наживал себе много недоброжелателей.

Особенно среди административно-педагогического состава.

Впрочем, Гармониста официальная неподтверждённость своих знаний не волновала никогда – ему нужны были инструменты познания и взаимодействия с окружающим миром. Он их получал, а когда источник знаний исчерпывался или наглухо перекрывался нестоящими осложнениями, то он просто разворачивался и уходил. Или переставал подбирать выражения на тему слепого поклонения авторитетам, что не прибавляло ему симпатий даже среди добродушно-прогрессивной части педагогов.

Его бы отчислили в два счёта (кому нужен такой неуправляемый учащийся?), но у Гармониста всё время находились могущественные покровители. А они могли в любой момент поинтересоваться (и регулярно это делали) состоянием дел столь выделяющегося обучающегося. И потому его силовое отчисление неизбежно повлекло бы за собой масштабный разбор полётов с негативными выводами. А этого администрации никак не хотелось. И потому без серьёзного внеучебного залёта выгнать Гармониста было нельзя. Но внеучебно он не залетал, а несколько подготовленных провокаций бездарно провалились, не убедив даже пристрастных лиц.

Но вот по поводу оценок и выволочек никто ничего не говорил и потому Гармонист переползал с курса на курс с изрядным скрипом, лязгом и всегда – без стипендии. Что тоже его волновало мало – первым его вузом была консерватория, и до ухода оттуда он успел обрасти многими интересными и разветвлёнными связями. И заказы на странную и необычную музыку (или просто новый и свежий мотив) у него были всегда.

Впрочем, компетентные службы тоже приходили к нему время от времени со своими странными и зубодробительными задачами. Гармонист редко когда им отказывал – задачи ему старались подбирать как можно ближе к профилю.

И однажды, забирая очередной заказ, фельдъегерь вдруг спросил его – а может ли Гармонист вызвать своими композициями дождь, если он такой продвинутый шаман? Вопрос был вполне шутейным, но Гармонист вдруг неожиданно глубоко задумался и весьма невежливо свернул разговор. А через два месяца неожиданно связался со своим куратором и попросил о содействии в проведении одного эксперимента. Он достаточно подробно описал требования к объекту эксперимента, условия проведения и ожидаемые результаты, но наотрез отказался объяснять, зачем ему это нужно.

Собственно, ему было нужно не так уж много: человек из определённого круга профессий и психофизических кондиций, относительно звукоизолированная комната и полчаса звукового воздействия на этого человека в этой комнате. Под его описание хорошо подошёл один начальник областной метеослужбы. Были проведены необходимые согласования, получено его добровольное согласие и через неделю эксперимент состоялся.

Начальника отвели в одно из технических помещений, отобрали телефон и, выставив таймер на большом табло, объявили эксперимент начатым. Начальник терпеливо повнимал, как он выразился «музыкальной белиберде», после чего организаторы поблагодарили его за участие и разрешили вернуться к своим рабочим обязанностям.

Вначале всё шло более-менее обычно – начальник вернулся к своим обязанностям и уже минут через десять влился в привычный ритм. Но часа через два подчинённые заметили, что начальник всё больше действует на автомате, а его мысли витают где-то далеко. На следующий день состояние усилилось – начальника явно одолела какая-то сложная идея. Явление для науки достаточно привычное, поэтому к нему отнеслись с пониманием.

Ближе к обеду начальник затребовал себе последнюю сводку и ряд других материалов, с которыми и просидел до поздней ночи. А утром уже был подписан приказ о внеплановом вылете погодного самолёта с определённым грузом на борту. Самолёту следовало облететь ряд точек и произвести распыление загруженной эмульсии по определённому алгоритму.

Приказ есть приказ – самолёт загрузился и вылетел по маршруту.

В тот день жители нескольких населённых пунктов наблюдали странную погоду: редкий крупный снег. И падал он крайне неохотно. Видно было, что падать ему не хочется, но что-то упорно заставляет его это делать. И чтобы особо это подчеркнуть, косые снежинки подсвечивались заходящим солнцем.

Конечно, слепой дождь – явление известное, но слепой снег звучит почти оксюмороном. Тучи всё порывались разойтись, но им что-то мешало. Так продолжалось до ночи, пока северный ветер не нагнал туч побольше и почернее, с полноценным снежным зарядом на несколько дней вперёд.

На станции же царило растерянное молчание – начальник явно занимался самоуправством и самоуправством совершенно бесполезным. И поскольку вылет погодного самолёта – мероприятие недешёвое, то и оргвыводы могли быть весьма неприятными. Но начальник был совершенно уверен в своих действиях, поэтому остальной персонал списывал все подозрения на то, что их дело маленькое. И лишь когда самолёт вернулся на базу, начальственная уверенность начала сменяться удивлением, переходящим в ошеломление и отчаяние.

В критический момент раздался звонок из вышестоящих инстанций. В трубке незнакомый голос поблагодарил начальника за добросовестное выполнение условий эксперимента. Сам эксперимент признали завершённым, а всё происходящее – входившим в его программу и потому выходящим за рамки ответственности участников. Тем не менее, в дальнейшем данному участнику всё же придётся ответить на ряд непростых вопросов.

Начальника это вполне устроило.

Как он объяснял позднее, мысль вызвать внеплановый снег возникла у него вскоре после музыкального эксперимента. И чем больше проходило времени, тем больше он убеждался в её осмысленности, обоснованности и необходимости. Более того, ему в голову начали приходить некоторые интересные предположения, как сделать это более простым и эффективным способом. Но вот беда – сейчас он не может толком вспомнить ни одну из этих идей – только какие-то участочки, записанные в ходе размышлений и общее впечатление от идеи.

Это вполне согласовывалось с ожиданиями Гармониста от его «Этюда для снежинки». Поэтому в общем и целом эксперимент сочли удавшимся. Директору за невольное вольнодумство объявили лёгкий выговор без занесения, а затраты были проведены по графе «непредвиденные расходы» сразу нескольких учреждений.

Но результат оказался чисто академическим – условия у эксперимента были, мягко говоря, тепличными. И случай беспрецедентный и воздействие целенаправленное, да к тому же явное, долгое и без помех. То есть чисто теоретически Гармонист мог создать композицию с заблаговременно спланированным скрытым отложенным действием. Причём очень сложным действием. Но существующие решения по убеждению и внедрению идей были проще, дешевле и легче поддавались тиражированию.

Тем не менее Гармонист доказал, что он является самым высокотехнологичным шаманом из всех существующих. А то, что он действовал непрямым способом – так даже с самыми могучими колонками до неба не докричаться. А если и докричаться - то небо к земным звукам обычно глухо.

Зато эксперимент заинтересовал самих метеорологов – ведь по их расчётам, снег должен был выпасть, но только не там, не так и не тогда. И воздействия погодного самолёта на столь долговременный эффект не хватило бы – при существующих методах воздействия. А это означало, что где-то в недрах совсем не геологических прячется кто-то, кто может быть очень полезен службе погоды.

Существует два типа заинтересованных потребителей прогноза погоды. Первых в основном интересует погода в ближайшие два-три дня, чтобы загодя подготовить зонт, обувь и куртку на двойном меху.

Вторым же до лампочки, будет ли завтра дождь, снег или ясное солнце, сколько будет вечером, и как всё это будет ощущаться. Зато их интересует, какая будет средняя температура за период, сколько выпадет миллиметров осадков и по какому распределению. Ещё их весьма интересует вероятность и сила ураганов, землетрясений и других катаклизмов. Это планировщики агрохолдингов и крупных фермерских хозяйств, коммунальщики и службы чрезвычайных ситуаций. А ещё строители, энергетики и офицеры ГенШтаба.

Синоптики, в основном, работают в интересах первых – хотя бы потому, что это существенно проще. Интересы вторых больше обслуживает погодная статистика. Но её методы верны только там, где верны: история подробных метеорологических наблюдений ведётся не более двух тысяч лет, что для геологических эпох – мизер. И оказавшись на сломе двух климатических шаблонов, можно оказаться в неприятной позиции добросовестного заблуждающегося.

Но и первые, и вторые потребители погодных прогнозов сходятся в одном – они хотят знать всё как можно более точно. И лучше, чтобы прогноз был в их пользу. А потому конечная цель метеорологии – не абсолютно точный прогноз погоды, а контроль над ней. Контроль и управление.

И чем полнее, тем лучше.

Вот только для раскручивания шарика наоборот нужны большие и целенаправленные тераватты энергии. И лучше, чтобы с почти нулевой стоимостью – иначе экономический эффект погодных установок себя не окупит. А таких источников энергии у человечества пока нет. Поэтому в ближайшие тридцать лет о господстве человечества над климатом никто и не заикается.

Но это не значит, что такой задачи перед метеорологами не ставится вообще. Требуется огромная подготовительная работа и человек, способный кратно поднять эффективность воздействия уже существующими методами – это хороший козырь для сторонников радикального решения климатического вопроса.

Поэтому спустя ещё месяц метеорологи сами вышли на соответствующие службы с предложением о сотрудничестве. И устроили этим небольшой переполох на предмет поиска источника утечки информации – всё же Гармонист был субъектом, хоть и не секретным, но разглашению не подлежащим. А тут его очень подробно и простодушно описывают люди, которые к нему никак не относятся.

Хотя ларчик открывался просто - по научному сообществу разошёлся слух о странном эксперименте с псевдомузыкой. Потом кто-то связал его со специфичными музыкальными вкусами трейдеров, про которых пару лет назад ходили узкоспециализированные слухи. Потом кто-то начал раскручивать ниточку… которая и упёрлась в Гармониста, который особо и не прятался.

Вначале Гармонист наотрез отказался даже от гипотетического взаимодействия, потому как справедливо полагал, что писать ремиксы на самого себя – это удел попсы. Но быстро остыл и передумал – у синоптиков были огромные вычислительные мощности и огромные массивы куда более интересных данных, из которых можно получить не только камерный блюз, но и что-то по-настоящему симфоническое. Да и сама суть данных была другая – биржевые сводки больше результат человеческой алчности и реакции на какие-то события. А погода… погода человечеством определяется весьма косвенно и потому простой заменой источников данных здесь не обойдёшься. Да и законы здесь… с лучшей взаимосвязью.

Поскольку Гармонист уже был известен инстанциям выдачи необходимого допуска, то и его перемещение от стороннего консультанта до посвящённого в перспективные темы произошло достаточно быстро. И вскоре он полностью ушёл в проект масштабных воздействий на климат. Это огорчило поклонников и сдержанно обрадовало соседей – дома он теперь бывает только наездами. А остальное время он обитает в местах, куда тянет, но не пускает уфологов.

Так что если вдруг вокруг происходит погода, которая никогда не происходила на вашей памяти… если вдруг в начале осени приходится доставать подштанники, а зимой можно вытащить во двор лежак и позагорать… ну или просто в погоде уже который день наблюдается какой-то странный и чуждый, но всё же ритм… - не спешите обвинять во всём глобальное потепление, карбоновый след, озоновые дыры и предшествие нового ледникового периода. Возможно, один странный человек наконец-то добрался до пульта погодной установки, и теперь осваивает самый огромный синтезатор, которым только может управлять человек.

Не обижайтесь на него – пока ещё никто толком не умеет сочинять и исполнять мелодию погоды на завтра.

НС. Сбитник

Есть в пучинах Рунета одна любопытная история под названием «горькая история Сбитника». Хотя горькой, похоже, её считает только сам Сбитник: всё-таки пережить пятнадцать попыток наезда – это несомненная удача и явный талант. Возможно, что гражданин Сбитник даже установил в этом какой-то рекорд.

При этом Сбитник фигура для покушений неинтересная – обычный инженер-ремонтник сервисной службы крупной производственной компании. Не пьет, не курит, не состоял, не привлекался, дорогу организованной преступности тоже не переходил.

Всё началось с того, что однажды Сбитник захотел заказать себе свой автопортрет в чалме и костюме турецкого янычара. Нашёл в сетях художника, договорился о цене, передал фотографию и стал дожидаться результата. Художник затягивать не стал, то и дело кидая Сбитнику эскизы и задавая странные вопросы. Но работу сделал хорошо, уложившись всего в два часа.

Получив деньги, художник сказал, что превратит их в семь чашек кофе и откланялся. На следующий день Сбитник получил от него фотографию кофейной чашки с римской цифрой «I». Через пару дней – ещё одну – уже с двойкой. Потом ещё и ещё. Сбитника такая трогательная приверженность собственному слову даже забавляла.

А когда пришла фотография седьмой чашки, Сбитника на переходе попытался протаранить проскочивший на красный подбитый жигулёнок. Тогда он не придал этому особого значения. Ну кроме того, что подал заявление на отморозка.

Но когда через два месяца его чуть не размазал по грунтовке Камаз, Сбитник стал подозревать, что для случайности это многовато. На третий раз, когда джип без гудка попытался занять его место на обочине, подозрение переросло в уверенность.

От покушений не спасал даже разъездной характер работы Сбитника: из пятнадцати попыток девять были зафиксированы в других городах области и федерального округа.

Самый короткий период между попытками составлял две недели, четыре дня, четыре часа и восемь минут. Самый длинный – восемь месяцев и шесть дней. Часы и минуты в тот раз за давностью времени Сбитник не отмечал, но и там наверняка всё было чётко. Преступник явно был помешан на принципе «два через рандом», потому как все временные периоды делились на два и никогда не превышали восьми.

Конечно, Сбитник неоднократно обращался в правоохранительные органы и даже обзавёлся целым набором визиток различных лиц для ускорения стыковки расследующих лиц. Так что больше, чем Сбитник, это дело ненавидел только тот оперуполномоченный, которому его поручили.

Особенно подшивая в него новый эпизод.

Впрочем, все они были как под копирку: свежеугнанная машина, однократная попытка наезда, бегство с места преступления, машина брошена где-то неподалёку. Преступник скрылся, а записи с камер показывают человека в толстовке с капюшоном, медицинской маске и резиновых перчатках, уходящем в неизвестном направлении.

Впрочем, Сбитник ненавидел злоумышленника не только потому, что его регулярно пытались сбить. В очередной раз вывернувшись из-под колёс, Сбитник ожидаемо испытывал сильный стресс. А в его случае он выражался в приступе медвежьей болезни. Так что кроме дана по мастерству уворота, Сбитнику пришлось ещё и стать экспертом в скоростном поиске укромных мест и уединённых помещений.

Что тоже не добавляло ему хорошего настроения.

Конечно, злоумышленника пытались найти через соцсети, но безрезультатно: профиль был удалён, а в профессиональных сообществах о таком художнике никто не слышал и работ его не помнил. Заходили же на профиль с динамических адресов, по которым злоумышленника не отследить.

А наезды продолжались, и отнюдь не всегда Сбитник выходил из них в целости и сохранности – два раза его цепляло крылом и приходилось навещать медпункт и больницу, чтобы получить больничный на восстановление травмированной конечности.

Так что если вам предлагают что-то нарисовать за семь чашек кофе – вы знаете, что произошло со Сбитником. Хотя возможно, что всё это, не более чем совпадение, каких много.

П/вР. Правдоруб

Правдоруб был редким случаем – он нашёлся сам, не дожидаясь, пока его заметят и подберут.

Фролов Геннадий Борисович.

Национальность – белорус.

Год рождения – 1976.

Образование: высшее юридическое.

Звание: майор

Кодовое имя: Правдоруб, Кольщик, Гена-Гестапо

Должность до работы в ЧОО: старший следователь отдела по экономическим преступлениям прокуратуры по Саратовской области.

Награды: знак отличия «За верность закону» 3-й степени, представлен к медали «За взаимодействие».

Политические взгляды: государственник

Характер: коммуникабельный, устойчивый холерик. Легко встраивается в разговор и переводит на интересующую его тему. Прямолинеен и грубоват.

Неоспоримым плюсом Правдоруба было то, что он умел своим талантом пользоваться. То есть дозировать, включать и выключать по мере необходимости. Иначе бы так далеко по карьерной лестнице ему было бы не взобраться, ведь работа с документами его коньком не была. Аналитикой он тоже не блистал. Тактическими приёмами выуживания информации вроде очных ставок и вымаривания в КПЗ он владел на учебном уровне.

Зато приглашаемые в кабинет говорили много, охотно и по существу. Правдорубу не требовалось кричать, играть в допросную карусель или применять запрещённые методы допроса, вплоть до третьей стадии устрашения. Он по-человечески разговаривал даже с ярко выраженными мерзавцами, неуловимо раскручивая их на откровенный разговор. Ещё полчаса и клиент рассказывал всю подноготную так охотно, что многие потом раскаивались и сильно меняли свою жизнь после отсидки. За это его уважали и побаивались по всем сторонам баррикад.

Была у Правдоруба одна полезная черта - он не пихал в дело больше чем надо. Чтобы построить дело, не нужно много материала. Нужно, чтобы он был качественным, стыкуемым и поддавался проверке. Так что он мог себе позволить не списывать глухари на случайно подвернувшихся личностей, не фабриковать улики и заниматься провокациями. Более того, ходили упорные слухи, что если бы Аль Капоне дожил бы до его кабинета, вся мафия сдалась бы ему с чувством глубокого облегчения и списком всех коррумпированных политиков за всё время своего существования.

Уже в первые годы его работы следователем в уголовном мире про него начали ходить легенды. Возможностью попасть к нему на допрос пугали новичков – редко кому требовалось более двух-трёх допросов, чтобы выйти на свободу – или пойти по этапу. За это его боялись. Но доведённые с его помощью до суда особого зла на него не держали - правда в его присутствии приносила облегчение. Для некоторых, имеющих застарелые моральные проблемы, это помогало.

Ему неоднократно намекали, что работая психотерапевтом или HR-менеджером, он бы зарабатывал куда больше, с меньшими трудозатратами и большим уважением со стороны окружающих. Он неоднократно уходил от темы.

Причина была проста: он был командным игроком. Свидетелей и подозреваемых ему доставляли оперативники, а готовить комбинации и сшивать материалы в дела ему помогали коллеги – а он взамен помогал им с допросами. И разработка причинно-следственных схем тоже лежала не на нём. И яркие версии тоже редко наносили ему визит. Правдоруб разве что выделялся на совещаниях с начальством и при добыче разрешений на те или иные мероприятия – с ним старались долго не спорить, чтобы чего лишнего не ляпнуть.

А вот в случае работы HR-менеджера ему обязательно был бы нужен тот, кто правильно истолкует полученные данные и на этом основании вынесет итоговый вердикт. И если это ещё было решаемо, то в случае психотерапии было хуже. Ведь мало человека раскрыть, там ведь внутри ещё порядок наводить надо. Со вкусом, не торопясь, размеренно и со знанием тонкой анатомии… в гробу он видел такие сложности.

К тому же Правдорубу нравилась его работа – он ведь колол не мелких спекулянтов и не вникал в хищения просрочки: он брал серьёзных людей с авторитетными статьями, за которыми стояли интересные мотивы и яркие замыслы. А это, даже если не брать взяток, делает жизнь куда ярче и интересней.

Неудивительно, что такой человек был на прекрасном счету в своём подразделении. Но тогда как он смог в ЧОО? Как говорил сам Правдоруб «работа и привела. Хорошая, честная работа». Тут Фролов немного смещал акценты – если бы он действовал аккуратнее и больше учитывал окружающих, он бы, скорее всего, и дальше бы рос в выбранном направлении. Но он увлёкся, заерепенился, выломился из общего ряда и ожидаемо выпал из обоймы.

К ЧОО Правдоруб вышел в ходе расследования дела о маньяке-тысячнике. На самом деле взрослые пугалки о маньяке без почерка ходят по правоохранительной среде со времён если не Джека Потрошителя, то уж со времени признания маньяков в СССР точно. Другое дело, что в него никто толком не верит – ведь доказать существование подобного невидимки практически невозможно: классический маньяк ведь работает на ограниченной территории, имеет клиническое расстройство психики и отбирает жертв по определённым закономерностям.

Но попробуйте доказать факт существования убийцы, который ездит по стране и убивает жертв с неритмичными промежутками и маскируясь под совершенно другие преступления от суицида и разбойного нападения до заказного убийства и несчастного случая. Объединить столь разрозненные дела в серию невозможно – просто не хватит информации, чтобы сделать далеко идущие выводы.

Вот только маньяки не по профилю экономического следователя. Но когда в его деле образовался несуразный глухарь, Правдоруб впрягся в тему.

Разрабатывали тогда одну мутную фирму по продаже финно-угорской сантехники с китайской письменностью происхождения. Взятый за жабры главный бухгалтер с готовностью давал показания, клубок наматывался, и группу социально ответственных товарищей уже ожидало социальное же жильё с дальнейшим поражением в правах.

И тут убили начальника отделы кадров. Чистой воды заказное: подкараулили в подъезде и выстрелили в затылок из нагана с глушителем. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Ствол нигде не всплывал. Блиц-опрос коллег убитого ничего не дал. Более широкий круг тоже ничего не зацепил.

И что самое унизительное - никому смерть этого синего носка в белом воротничке была не нужна. Не за что его было убивать. И это знали те, кому теоретически была интересна его смерть. Это знали они, это знал Правдоруб – вот только труп всё равно кто-то организовал.

В дальнейшем именно этот момент Зильберманн и считал поворотным – Правдоруб взялся за то, что было непонятным, интересным и значительно выходило за пределы его квалификации. Но Фролов был человек самоуверенный и полагал, что уж что-что, а колоть убийцу куда проще, чем вытягивать из мутной воды экономическую компашку длинной зюзьгой.

Как бы то ни было, но поневоле пристегнувшись к этому эпизоду, Правдоруб был ожидаемо недоволен неспешными результатами и попытался ускорить не своё дело. Но поскольку он не был профильным специалистом по убийствам, ему в голову пришла шальная мысль – убийство-то поддельное. Завкадра хотели убрать за другое, а повод лишь подтянули. И будь на фирме чуть другие отношения, это бы так и классифицировали. А значит, убийца был человеком снаружи, с внутренней кухней незнакомый.

Но тогда зачем? Ведь убирать-то его было не за что. Конечно, совсем исключать какие-то давние счёты было нельзя – но не просматривалось там ничего такого, за что бы стоило нанимать убийцу с пистолетом: Правдоруб взялся за дело всерьёз и покопался в памяти давних его знакомых. И по всему выходило немотивированное убийство. А из него рисовались четыре варианта и все неприятные:

- банальная ошибка – заказали одного, убрали другого, а потому жди ещё минимум одно убийство;

- тренировка киллера – потому как на курок нажимать и выслеживать – на это привычка нужна. А значит, тоже жди серию;

- запутывание – пусть товарищи начальники ищут связи там, где они если и есть, то только на уровне случая;

- ну и серийный стрелок – прецеденты есть, но к счастью, очень нечастые.

Вот только ничего из этого Правдоруб не наблюдал. Из чего следовала разумная мысль – проглядел. Ну или не там смотрел.

Конечно, был ещё пятый вариант – плюшкохот (доброхот в этом контексте как-то не звучало), который из каких-то своих соображений и никого не спросясь, оказал кому-то услугу, убрав якобы мешающего кадровика. Но и он, трам-парарам, должен был себя оказать! А он не оказал – потому как отработали и эту версию.

И не в силах внятно объяснить себе хотя бы мотив, Правдоруб и заподозрил, что кто-то хотел убить кого-то, неважно кого. Главное, чтобы смерть жертвы была кому-то выгодна и тогда сыщики станут искать не в том направлении, в котором надо. И будут искать долго, но безрезультатно – попробуй поймай стрелка без внятной связи. И да, идею перекрёстного убийства он тоже рассматривал, но ничего подходящего по бессмысленности так и не нашёл.

Сначала идея подставного мотива показалась на редкость дурной, но покрутив её туда и сюда, Правдоруб убедился – она убедительней, чем кажется на первый взгляд. А логика подсказывала, что тогда это лишь промежуточное звено в цепочке: с первого раза так всё чисто не сделаешь. А значит, нужно искать прецеденты. Чем Фролов-Правдоруб и занялся.

Оттолкнулся он от того, что сделано было опасно аккуратно. А раз аккуратно– значит, есть опыт. А раз есть опыт – значит, на него есть либо дело, либо отказ на него. Из чего следует, что надо либо поднимать архивы, либо беседовать с коллегами. Вот только кто по доброй воле скажет, что он подогнал задачку под ответ? Это ведь такая вещь – её даже жене не рассказывают. Да и спросить он мог только тех, кто работал сейчас, а это не далеко не все дела и не слишком глубоко в прошлое.

Правдоруб всё это понимал, но тысячника поймать хотел больше. И он начал беседовать с коллегами на тему «а вот не было у тебя никогда такого, что убийство есть, а смысла в нём нет? Крепкого такого, кондового». При этом активно пользовался своими умением, а когда получал наводку, то шёл в архив и брал дело посмотреть.

Тогда-то и прозвонил первый звоночек – его вызвало начальство и попросило не отвлекаться на глухари, тем более не свои. Лучше сосредоточиться на том, что ещё можно раскрыть. Правдоруб пообещал (скрестив за спиной пальцы) рвение убавить. И вдруг поинтересовался, а не было ли у товарища полковника таких дел, когда убийство есть, а мотива к нему приличного нет? Его выгнали, но Правдоруб понял, что да и не одно.

И поскольку теперь вольный ход в архив ему был заказан, он начал напрашиваться в командировки и уже там вёл свои раскопки. Не гнушаясь порой даже залезть в базы под чужой учёткой или посмотреть чужие дела не в своих кабинетах под разными предлогами. И это был второй звоночек – Правдоруб как-то не учёл того, что слухи о нём бегут впереди него. И эти поиски в его образ не вписывались, а маскироваться Правдоруб не умел. В основном потому, что был продолжением своего же дара – ведь воздействие при разговоре с самим собой ещё никто не отменял.

Так что общественное мнение было предоставлено самому себе и потому быстро испортилось: ведь почему он это не через себя ищет? Значит, что-то скрывает. Да к тому же спрашивает про тухлые случаи, а это всегда не лучшая тема. И говорят, что у себя он действует точно так же. Что, действительно ловит неуловимого маньяка без почерка? Да полно заливать – это ведь байка для новичков-патрульных! Скорее, Фролов этот хочет поднять большое дело и на этом до краевого управления продвинуться. А то и в генеральную лыжи вострит. Или пытается компру собрать, но делает это криво и неумело. Но это и понятно – если ты ходячий полиграф, то в других карьерных дисциплинах точно не силён. Ну или просто повредился головой – прокурорские от этого тоже не застрахованы.

Позднее Правдоруб говорил, что это был период какого-то всеобщего помутнения: он глупил, окружающие подозревали его, а он потихоньку начинал подозревать всех вокруг. Как минимум – в укрывательстве. Более того – он заподозрил и свой дар – вдруг тот работает избранно? Адекватности поведения это ему явно не прибавило. И Правдоруб начал пугать окружающих.

В дальнейшем Зильберманн не раз и не два терпеливо объяснял бывшему следователю его ошибку – столкнувшись с неразрешимым и исчерпав запас, тот продолжал пытаться взять задачу в лоб. Хотя по всему надо было честно признаться в том, что задача ему просто не по зубам и надо искать союзников. А не строить из себя великого гения, самозапутываясь на ровном месте, чтобы потом творить такие глупости, до которых даже в мутном похмелье не додумаешься. Но Правдоруб продолжал утверждать, что он тогда был прав, а все остальные просто не видят картины в целом.

Фролову бы тут и остановиться, взять отпуск, а после взглянуть на это всё под другим углом. Или уехать как можно дальше и подождать, пока сам не остынет и окружающие тоже не успокоятся. Или найти кого-то, кто бы разделил его подозрения. Хотя бы разделил – ему бы уже стало легче. Но Правдоруб закусил удила и упёрся – за ним же правда! Вот только от этого отношения с окружающими стали стремительно накаляться.

И тут он сделал хороший, но опасно запоздавший ход – попытался воспользоваться связями в органах повыше. Чтобы если не заставить их заниматься этим гиблым делом – так хотя бы убедиться поделиться своими возможностями с горящим энтузиастом с нехорошими глазами. Но его лишь вежливо и не очень футболили всё дальше и дальше, пока один из высоких чинов не обронил «ты ещё в ООН или ЧОО напиши – они там такое любят».

Сначала оскаленный Правдоруб счёл это какой-то издевательской оговоркой, но потом навёл справки. Что-то за этими тремя буквами скрывалось – непонятное, таинственное и главное - государственное. Если и шарашкина контора – так хоть из одной с ним упряжки. Тогда Правдоруб решил, что попытка не пытка и попытался написать в неизвестный адрес.

Вот только одна проблема – он не знал адреса, а ни в каких справочниках никакое ЧОО, если не считать охранных агентств, не числилось. Но Правдоруб уже дошёл до состояния «сгорела хата, нехай горит забор», поэтому он криво ухмыльнулся и отправил заказное письмо в Главпочтамт, с надписью «в ЧОО, до востребования». В нём он кратко описал свои подозрения и причину, почему он так уверен именно в своём случае.

В ожидаемое время письмо почему-то ему не вернулось. Может, потерялось, может, с ним ещё что сделали по почтовому протоколу – Правдоруб об этом как-то не задумывался. Не до того ему было – из-за его эскапад его ожидаемо взяла под подозрение собственная безопасность, об чём он почти сразу и узнал. И взбесился пуще прежнего – уж он-то знал, что чист до отвращения. А то, что ему можно доказать, не выходит за пределы нормальной процессуальной деятельности. И если за неё сажать – в прокуратуре останутся одни гражданские секретари.

И то не гарант.

Всё это ожидаемо вылилось в избыточный стресс, который простодушный, но слегка поехавший Правдоруб лечил бутылкой и несоблюдением рабочих формальностей. Это ожидаемо привело к обострению служебных отношений, а оттуда – к выговорам и разборам на совещаниях, которые Правдорубу казались незаслуженными придирками. О чём он не считал нужным промолчать.

Как говорил позднее сам Правдоруб – «вот так слово за слово и получил ёжик по морде». Дело дошло до того, что ему предложили написать по собственному, пока не попросили по несоответствию. Конечно, перед этим ему предложили подлечиться и отдохнуть, но Правдоруб отверг эти предложения в грубой неформальной форме.

Вот тогда-то ему и предложили катиться куда подальше, потому как психи в прокуратуре не нужны. Правдоруб, которого вдруг обуяло безразличие, не стал спорить и, сев за приставной столик, одним махом написал рапорт. И уже на следующий день бежал по прокуратуре с бегунком, делая вид, что никого не замечает и не узнаёт. Ему даже разрешили не дорабатывать две недели и передать дела по ускоренной процедуре.

В последний день Правдоруб слонялся по кабинету, не находя себе места с начисто пустой головой: он зашёл во всеобщий тупик и выхода из него не видел. И тут в кабинет уже бывшего следователя заглянул чёрт конкретный, по которому и без ксивы было видно, кто он и откуда. И поинтересовался – не следователь Фролов ли сидит в этом кабинете? И не он ли писал некоторое время назад письмо непонятно куда с фразой «потому что у меня не врут. Я это умею, и все это знают»?

Издёрганный Правдоруб согласился с этим предположением. Тогда его спросили – понимает ли он, как зазвучит эта фраза, попади она не на тот стол? Правдоруб сказал, что ему это глубоко по фиолетовые лампочки.

Завязалась вялая беседа, в которой Правдоруб больше кивал, угукал и отделывался односложными словами. Он всё ждал, куда в конце концов кривая вывезет: сразу на Колыму или ещё пару кругов по служебным мытарствам сделают? Подкат-то явно с их клеймом. Но это может быть и просто какой-нибудь бывший полкан со связями, который решил подобрать себе паршивого бобика к себе в фирму. Вот только пахать на дядю, хоть в погонах, хоть без, Правдоруб не хотел наотрез.

Достали. Все. По самую селезень.

Но чёрт конкретный со странным именем Коринф развернул разговор совсем не туда. Он почему-то заговорил о фокусах и людях, что их показывают. И что невозможно найти цыгана, который не хочет, чтобы его нашли. И ещё о каких-то вещах, страшно далёких не только от Правдоруба, но и от прокуратуры вообще.

А потом достал защищённый портативный компьютер (страшная редкость, особенно по тем временам) и показал пару эпизодов, чьё оформление выдавало оперативную съёмку без фильтров и обработки. И там было такое, что даже безразличный к окружающему Правдоруб ощутил прилив интереса и простого человеческого любопытства. И тогда чёрт конкретный протянул руку и представился - Коринф Семёныч, начальник того самого адреса, куда ты писал. Мы там с интересом прочитали то, что ты написал и решили, что стоит с тобой встретиться.

Бывшему следователю бы обрадоваться, но он лишь испытал небольшое облегчение и сильную иронию. А Семёныч тем временем расписывал подробности. И как они навели справки по Фролову, и оказалось, что он действительно Правдоруб и что он действительно того – с недавнего повёрнут на теме маньяков. И как перед самой командировкой выяснилось, что он вот-вот будет волен как птица и неприкаян, как дикий мустанг.

ЧОО и его начальник не обещали чего-то невозможного или неожиданного: в первую очередь их интересовал сам Правдоруб. Сразу по нескольким пунктам: как а) потенциальный странный человек; б) нужный человек в команду, потому как ЧОО занималась не только странными людьми, но и странными делами. А для ведения дел нужен следователь. Причём из тех, что может быстро сказать «да или нет» и поскакать дальше. А доказывать будут совсем другие люди.

И из этого вытекало в) если Правдоруб прав и маньяк-тысячник существует и действует, то лучшего специалиста и накопленной информации по нему в стране просто нет.

Взамен ЧОО и Семёныч (в речи это чётко разделялось) предлагали: а) работу по профилю; б) зарплату не хуже; в) совершенно другой уровень дел, где даже рутина совсем не рутина. Взамен же им нужно было согласие Правдоруба на исследование без отрыва от производства. Это не больно, но от этого выиграют все: высоколобые будут знать принцип, начальство будет знать, что он может, а что нет, а сам Правдоруб будет знать свои границы и пределы, и если получится – то и сможет их раздвинуть.

Любому человеку нужно время, чтобы свыкнуться с неожиданной мыслью и Правдоруб попросил сутки на подумать. Семёныч не стал возражать и предложил место и время, где можно хорошо и тихо посидеть и всё ещё раз обсудить.

Завтра вечером Правдоруб был там, выбритый и начищенный. И первым делом решительно отказался от рюмки. Так-то по увольнении он собирался уйти в запой, но ситуация изменилась и теперь от соблазна лучше было держаться подальше.

Наступил черёд обсуждения конкретных условий: Правдоруб уже насладился комнатой в общежитии и ненормированным рабочим днём с дежурствами и хотел нормальных пять на сорок со служебной однушкой. Ну или ненормальных пятьдесят два на семь, но уже с двушкой в хорошем районе и с надбавкой за вредные условия труда. Семёныч мог предложить только оклад с премией, съёмное жильё и половинную скидку на покупку собственного. А для начала он хочет посмотреть, что Фролов смог накопать на своего маньяка.

Правдоруб поторговался для солидности, но согласился – козырей-то у него не было: весь его архив насчитывал четыре дела, за которые он зуб давал, что их жертвы были убиты не за прилепленный им мотив. Ну не верил он в то, что отсидевший и завязавший драгдилер, уборщица обворованного склада и молодой мотоциклист плюс его завкадр, были убиты только за то, что показались кому-то ненужными свидетелями. Драгдилера-стукача было куда проще и показательнее убрать в тюрьме, а после отсидки он уже не был никому интересен. Складскую уборщицу было нетрудно запугать, подкупить или похитить – уж больно невзрачным и блёклым было это бесполое человеческое существо. Ну а с мотоциклистом Правдоруб сам прошёлся по его маршрутам с ситом из примет и своего дара, и сито это оказалось в итоге пустым.

Ну не стоили все эти овчинки выделки, не стоили!

На этом месте Семёныч посмотрел ему в глаза таким понимающим взглядом, что никакое пожатие руки или похлопывание по плечу не дало бы такого ощущения… сопричастности, что ли? Скорее молчаливого… даже не одобрения, а подтверждения – это ты правильно нашёл и рассудил, но сейчас криком делу не поможешь. Правдоруб это понял, расплатился и в сопровождении нового шефа пошёл домой за чемоданом.

А вот поездка до нового места работы не впечатлила. Да, вместо купе был СВ. Да, Семёныч интересно вводил его в курс новых дел, даже не подписав приказ о вступлении нового сотрудника в должность и не стребовав с Правдоруба подписку о неразглашении. Но всё остальное было без какой-либо таинственности: глаза никто не завязывал, двойного пояса секретности вокруг особняка не было и даже внутри как-то обошлись без двухголовых мутантов и пришельцев в баке со сгущёнкой.

Разве что главный яйцеголовый не подкачал – сразу было видно, что безумный гений. Что Правдоруб тут же озвучил, за что и получил по лбу заборником проб. Хотя сам Зильберманн утверждал, что так он проверял рефлексы нового подопытного и они его удручили. Но это не беда – сейчас они пациенту нервы подлатают, от прокурорского духа проветрят и с ним можно будет и поработать.

Что и произошло.

Правдоруб оказался… вполне обычным необычным человеком. За его умением стояли отнюдь не телепатия, потрясающая физиогномистика или косопрямое предвидение с двойной обратной связью. Его умение состояло из уникального набора обертонов голосовой щели (спасибо побитому в детстве горлу), неосознанного гипнотического дара и того, что доктор семи наук Зильберманн называл «наградой за правду».

Описание этого любопытного биологического механизма хватило на одну докторскую и три кандидатских. Если же по-простому, то долгая беседа с Правдорубом вызывала у собеседника временную перестройку секреции, в ходе которой тормозились и блокировались отделы мозга, отвечающие за выработку лжи, а правда, наоборот, вызывала тонкий ручеёк дофамина и серотонина. Тонкий настолько, что собеседник не чувствовал эйфории и возбуждения, но сам постепенно располагался к товарищу следователю, работая головой в нужную сторону.

То есть предпосылки к этому механизму изначально сидели в каждом человеке, и нужно было лишь потыкать их специальным прибором, чтобы они начали работать. По мере прекращения воздействия эффект ослабевал, но предрасположенность к нему оставалась. Поэтому все следующие допросы проходили проще. Возможно, была даже выработка зависимости, но поскольку Правдоруб быстро закрывал дела, сам он этого не замечал.

Государство такой навык остро интересовал, но в его повторении могли обойтись и без бывшего следователя: хватало и снятых с него параметров. Так что уже через пару месяцев Правдоруб смог полноценно приступить к новой службе, лишь иногда заходя в научный отдел за снятием контрольных серий тестов.

Семёныч не обманул его – в ЧОО действительно было необычно и интересно. Ответственности было не меньше, волокиты и отчётов меньше, а уж работы по его профилю - более чем достаточно. И даже лучше – доказывать и обосновывать приходилось куда как меньше.

Конечно, пришлось пристраиваться и притираться (особенно к чересчур умному Зильберманну), но он был не первый день замужем и перетерпел это сложное время. А после так влился и дополнил коллектив, что внешнему наблюдателю казалось, что он всегда там был. И это более чем устраивало немного, но всё же честолюбивого Правдоруба.

А вот поднятое им дело было пока в самом начале…

вР. Кликуша

Если вы выехали на природу, а на лужайке лежит и корчится человек, то есть варианты.

Возможно, что это эпилептик с некстати накатившим приступом и тогда его лучше просто не трогать. Возможно, что это жертва укуса ядовитого клеща и у него анафилактический шок. Тогда следует набрать 112, описать симптомы и попросить инструкций, если у вас достаточно крепкие нервы и смелость оказать неквалифицированную помощь.

А возможно, что вы забрались в совсем уж дикую небезопасную глушь и застали Кликушу за работой. Вообще официальным обозначением этого странного человека было «Пророк», но поскольку он предсказывал в основном неприятности, к тому же уже происходящие, прижилось другое обозначение.

Почти невозможно увидеть Кликушу в сидящем состоянии. Для него это неустойчивое положение, которое должно переходить либо в беспокойное лежание, либо в размеренное движение. И хоть он является младшим диспетчером одного из низовых подразделений лесоохраны, начальство на его вызывающее поведение не реагирует и лишь ставит ему в пару опытных и невозмутимых напарников: сам Кликуша в рабочее время разговаривает весьма отрывисто и невнятно. Чтобы его понимать, нужно некоторое образование, знание местности и опыт работы.

И интуиция – не будем забывать про интуицию.

Впрочем, оно того стоит - потому что Кликуша действительно понимает, о чём шумят деревья, и может не только воспринять их сигнал, но и передать его окружающим. Так что неудивительно, что Кликуша - очень ценный специалист службы лесоохраны. И редкий образец странного человека, нашедшийся добровольно и прибывший в ЧОО на изучение и улучшение.

И корчится он вовсе не по причине злокачественной опухоли, компенсаторно усилившую его дремавшую способность: Кликуша так фильтрует сигнал и переключается между каналами. И делает это вполне сознательно. Выглядит это неприятно и неэстетично, зато эффективно.

Ещё Кликуша интересен тем, что его появление в своё время теоретически предсказал сам Зильберманн. И сделал это просто - выдвинул незамысловатый и логичный тезис – раз есть класс людей-антенн, то где-то должен быть человек-ретранслятор. Поэтому в научном отделе Кликушу приняли и продолжают тепло принимать: доктор семи наук с симпатией относится к фактам, подтверждающие его теории.

И быть бы Кликуше разъездным специалистом, круглый год не вылезающим из командировок… вот только леса горят и реки текут в определённые времена года. И обычно по всей стране сразу. Так что в командировки Кликуша всё-таки ездит, но обычно не дальше пределов родного лесного края. А край этот обширный и с удовольствием измеряется другими странами.

Конечно, современные технологии позволяют поднять вертолёт или коптер, чтобы разведать пожарную обстановку на большой территории. Если налажена работа служб, то можно получить и спутниковые снимки высокой детализации с точностью до метра. Единственный минус – это достаточно затратно. А вот Кликуша с его пятидесятикилометровым диаметром восприятия с разрешением до двух метров куда проще и удобнее в обращении.

А ещё он работает в режиме реального времени. Когда наблюдающая, координирующая и тушащая службы отстоят друг от друга на сотни километров, такая задержка становится ощутимой.

Конечно, тушение мелких очагов куда менее героично и не слишком подходит для бравурных отчётов, зато позволяет сберечь куда больше природных богатств и сэкономить не слишком щедрый бюджет на ликвидацию природных ЧС. К тому же талант Кликуши позволяет не только локализовать начинающийся пожар, но и запеленговать направление движения поджигателей. А это интересно уже для других отчётов, не таких эффектных, но более эффективных в вопросах экономии и профилактики.

Кстати, Кликуша достаточно точно ощущает и области тлеющих торфяников. А главное – весьма точно предсказывает, где и когда они полыхнут. Так что можно не играть в интересную, но смертельно опасную игру «поймай тлеющего крота», а посылать экскаваторы и другую копающую технику в то место, где она действительно будет нужна.

По этой же причине указания Кликуши положительно воспринимаются и распорядителями волонтёрских природоохранных подразделений – можно не только проводить скучные и бесконечные мероприятия по профилактике природных бедствий, но и задействовать добровольцев на действительно важно-срочных действиях не вдогонку, а на обгон. А потом задержаться на часок-другой, чтобы посмотреть, как огонь дойдёт до расчищенной точки и… всё.

Человечество один – стихия ноль.

Добровольцам это нравится. Даже когда снято на специальную долговременную камеру. А это важно, потому как это чуть ли не единственный стимул для волонтёров – видеть результаты своего труда. И сердцем, а не головой понимать, что всё было не зря. Ситуация с пожарами сложная, поэтому такие тонкости в лесоохране учитывают.

Родился и вырос Кликуша в семье потомственных сибирских лесничих. И его чуткость к природе окружающих нисколько не удивляла. Скорее даже умиляла – смена и опора родителям растёт.

Вот только когда Кликуша подрос и вступил в пору полового созревания, начались проблемы. Конечно, любой подросток временами лезет на стену из-за буйства гормонов в крови. Но Кликуше била по мозгам и организму не только неразделённая любовь. Вырубленный лес, заражённый водоём, верховой пожар, просто ураган, ломающий деревья как спички – всё, что заставляет растения кричать – всё это чувствовал и Кликуша.

Правда, только в подходящем для этого месте. Когда из-за участившихся припадков его повезли в районную больницу с глухими стенами и противовибрационным фундаментом, припадки сошли на нет ещё в приёмном покое. Привезли обратно – опять началось. Вернули в больницу – почти прекратилось. Вернулись домой – опять парня падучая выгибает.

В дело чуть было не влезли органы опеки на тему ненадлежащего содержания подростка и неприемлемых для вырастания полноценного человека условий. Но отец Кликуши за собой таких грехов не числил, да и знали его в районе как человека крутого, но справедливого. Он бы сына мучить не стал: было бы за что – либо сам наказал, либо за руку к участковому свёл. А мучить… это не по-мужски. К тому же у него было ружьё, и возбудившаяся было опека всё же решила… не настаивать на изъятии ребёнка из семьи.

Но нервов леснику всё равно потрепала.

Отец Кликуши академиев не кончал (только лесной техникум), но быстро соотнёс частоту приступов с происходившими вокруг происшествиями. У него тоже порой душа болела за природу, но он-то в вопросе с ушами сидит – ему есть с чего страдать. А сын – он как-то по-другому всё это воспринимает. Не головой, не сердцем… нутром как-то.

Он долго и тяжело думал, а потом пришёл в комнату к сыну и долго с ним говорил. Сказал он тогда примерно следующее: Сына, я не знаю, как ты это делаешь, но ты делаешь это правильно. Ты, главное, хоть какими словами, хоть рукой, хоть как, но объясни – куда бежать-то? Что делать, мы уж сами разберёмся. Ты хотя бы дай примерное направление – а дальше не твоя забота. Засёк непорядок, замерил по компасу – и лежи-отдыхай. Мы тебе даже для этого изолированную комнату сделаем. А потом я тебе позвоню, скажу, как всё закончилось – и ты дальше отслеживай.

Всем польза будет.

Потом эти пришлось неоднократно повторять – у Кликуши был не самый простой период в жизни. И его сильно болтало от полюса к полюсу. Но одно дело страдать одному – и совсем другое болеть за дело.

За хорошее и пострадать не грех.

Как потом установил научный отдел, отец с сыном подспудно выбрали самый простой и правильный способ – соотносили впечатления с происходившим вокруг. Отец подробно узнавал и рассказывал сыну, тот вдумчиво и подробно обдумывал свои ощущения, пытаясь найти взаимосвязи. Возникали сомнения – сравнивал с дневником, записи в котором были понятны только ему – такая это была смесь петроглифов, отдельных слов и топологических значков.

В научном отделе потом от этих записей пришли в сдержанный восторг – настолько это было созвучно и удобно для дальнейшей работы.

Преодолев первый испуг и поняв, что это он не больной, просто на других непохожий, Кликуша взялся за дело серьёзно и ответственно. И довольно быстро понял, что работает в двух разных режимах – лежачем и стоячем. В стоячем он воспринимает именно деревья и тогда он лучше воспринимает происходящее, двигаясь в разные стороны. Хотя из-за этого его колыхает как ковыль на ветру даже в безветренную погоду.

В лежачем ему удавалось почувствовать общий ритм происходящего и воспринять то, что своего сильного голоса не имело – траву, корни и вообще подземную жизнь. Как, кстати, и поверхностные вибрации: так, в чистом эксперименте Кликуша мог почувствовать одиночный грузовик за добрый десяток километров.

Поэтому же, кстати, Кликуша недолюбливал большие и шумные механизмы – они мешали ему слушать лес и вообще наводили неприятную систему, чуждую природной гармонии. Хотя если преодолеть врождённую неприязнь, Кликуша мог кое-что сказать и об этой деятельности. Этим тоже иногда пользовались, когда ловили чёрных шахтёров, передвижные лесопилки и просто разделочные стоянки браконьеров.

По первости предел восприятия сильно колебался – от двух до ста километров. Это затрудняло калибровку, но край был малонаселён, и событий в нём тоже было не так-то много. Так что кое-как, но приловчились.

Потом пришла осень и стало поспокойнее. Зимой стало ещё спокойнее. Но отец с Кликушей готовились заранее и первый удар хоть и приложил подростка об стену, но уже не заставлял бегать по потолку. А потом оно как-то пошло если не легче, то хотя бы привычнее.

Карьера у него тоже была проста и органична – сначала добровольным помощником лесоохраны, потом оплачиваемым, оттуда в младшие лесничие и далее менялись только обязанности. Город Кликуша воспринимал плохо, поэтому лесной техникум пошёл навстречу шефской организации и Кликуша обитался на заочном облегчённом, и имел некоторый запас непотопляемости на зачётах и экзаменах.

Да Кликуша наверх и не рвался.

Конечно, в родном селе его считали чудиком. Но все знали, что именно из-за этого чудика деревню уже какое лето не обжигает палом. И что если его чересчур обидеть, он просто закроет глаза, и не будет препятствовать обстоятельствам. А тогда это сгоревшие убытки на большие тысячи. Да и просто хозяйства жалко. Так что Кликушу не трогали.

С завершением пубертатного периода чувствительность Кликуши несколько снизилась. Но Кликуша с лихвой компенсировал это опытом и навыком. Временами он даже реагировал на то, чего ещё не было, но вот-вот собиралось – в прошлые годы тоже было вот так же, а потом ка-ак полыхнуло… так что двигайте, мужики, туда – может, ещё успеете.

Иногда так и случалось.

До ЧОО Кликуша добрался вполне эволюционным путём: начальство понимало, что их диспетчер самородок-самоучка и если его с наукой сопрягнуть – пользы будет больше. Но со столь специфичной задачей техникумские научные изыскатели справляться не рискнули. Так, дали пару общих советов, потом составили сопроводительное письмо и направили к конкретному человеку в лесной академии. Там тоже слегка отпали в осадок, развели бурную деятельность, дали более сложных и неудобоваримых советов и отправили ещё дальше – в научный центр проблем лесоводства.

И так далее, и так далее – Кликуша шёл с талантом наперевес и разгонял впереди себя волну новостей о себе же. И когда добрался до области активного действия ЧОО, его уже там ждали со словами «Товарищ Лесной? А мы за вами».

Работать с Кликушей было одно удовольствие – парень он был любознательный и вдумчивый. И знакомый с методом научного тыка чуть ли не с детства. И если ему предлагали «сделай так, потом так и потом вот так и скажи, что чувствуешь», то он просто делал. А иногда мог и сразу сказать, что будет так и так. Чем порой здорово экономил время на контрольных сериях.

Явным человеком-антенной Кликуша не был. Дело было в его механизмах обработки внешних сигналов. И фильтрах, отсеивающих наслоения посторонних сигналов и просто наложенных друг от друга искажённых отражений. Как и не было особой необходимости в корчах и ритуальных раскачках – не настолько там хитрые сигналы у природы. Но так Кликуша менял набор ощущений и среди них выискивал некую постоянную сигнатуру, которую затем и трактовал.

А ещё он так привык, и переучивать его не было необходимости.

Поведение Кликуши было вполне естественным: кошки и собаки чувствуют землетрясения, рыба чует скорое цунами, а люди ощущают неизбежность войн и социальных потрясений. И таких тревожных ретрансляторов много, просто в Кликуше совпал талант, условия обнаружения и усилия по его развитию в правильную сторону.

Прямо здесь и сейчас создать прибор мониторинга обстановки массивных распределённых систем из однотипных объектов на основе одного диспетчера было нельзя. Но в удалённой перспективе – вполне возможно. А прямо сейчас Кликушу можно было применить в качестве наглядного пособия тире наставника для малолетних будущих биолокаторов. Если, конечно, на то будет специальное распоряжение и сто миллионов денег бюджету.

Но в ЧОО были об этом сильные сомнения – больно уж экзотическая система получается. Автоматизированная система мониторинга с десятком измеряемых параметров надёжнее, неприхотливее и масштабируемее. Таких Кликуш нужно отбирать по всей стране, а электронику можно наштамповать и расставить по лесам квадратно-гнездовым способом.

Что не так интересно, зато работает.

Но сейчас не надо – не значит, что не надо вообще. К тому же Кликуша пришёл с конкретной целью – повысить свою полезность на посту. И ЧОО в этом ему помогло.

Изначально Кликуша спал на специальной походной койке из композита с матрасом из конского волоса. Потому что иначе в горячий период он страдал от острого недосыпа из-за обилия тревожных криков природных сообществ. С другой стороны, долгая изоляция от сигналов окружающего мира вызывала в нём сильное беспокойство, отрицательно сказывающееся на качестве распознавания.

Так что ЧОО сделало для Кликуши две хорошие вещи – тренажёр оттачивания сигналов и специальную складную кровать, позволяющую тонко регулировать интенсивность и спектр сигналов от матери-природы. Разработка обошлась в круглую сумму, но Семёныч смог найти неравнодушных меценатов, очень довольных таким уникальным, долговременным и действительно полезным способом сделать большое доброе дело без последствий.

В принципе, ЧОО могло изыскать и свои методы финансирования этих проектов, но Коринф Семёныч полагал правильным переплетать людей неочевидными социальными связями, крепя коллективизм и взаимовыручку.

А то вдруг апокалипсис, а мы без друзей.

Л. Шок-эн-Вей

Выявление странных людей – задача нетривиальная. Приходится проверять тысячи зацепок, странных сообщений и историй, опрашивая свидетелей и очевидцев. При этом приходится проявлять осторожность – проверка на подробное соответствие может легко запустить информационную волну с сильным эхом. А это может не только затереть слабые следы, но и проверяющие могут начать гоняться за собственным информационным хвостом. Это не так критично, зато затратно и обидно. Поэтому начальник аналитического отдела Бочкин-Бабочкин любил приговаривать, что выявление уникумов подобно квантовой механике, только ещё хуже: элементарные частицы хотя бы не пытаются обмануть наблюдателя.

Но даже после тщательного отсева лишь одна из десяти зацепок действительно ведёт к событию, в котором деятельно участвовал странный человек. Прочие же не находят перекрёстного подтверждения и в дальнейшую разработку не идут. Чтобы никого не обижать и ненароком не ошибиться, подобные случаи называют легендами, и время от времени сопоставляют со свежими данными, ища возможную серию.

Такой легендой полагали и Шок-Эн-Вея. Более понятного обозначения он так и не получил, поскольку вся информация о нём сводилась к одной истории, изложенной от лица руководителя отряда МЧС и присланной в редакцию одного из научно-популярных журналов.

В один из осенних вечеров, на общий номер экстренных служб поступил вызов, что в пяти километрах от села Каменный Яр по-над яром был замечен подозрительный субъект. Какой-то мужик не то с ума сошёл, не то ранен, не то камлает над древними костями. Хотя, возможно, что просто в трёх соснах заблудился. В общем, ведёт себя странно, а вы, товарищи органы, езжайте и разберитесь, чего с ним там случилось на ночь глядя.

Добравшийся на место спасательный отряд обнаружил усиливающий местного участкового наряд ППС в растерянном и расстёгнутом виде, сидящем на корягах возле теплящегося костерка (осень всё-таки). Метрах в пятидесяти от них обнаружился и потенциальный пострадавший.

Мужик и вправду вёл себя странно – то как будто с кем-то разговаривал, то вдруг начинал с кем-то драться и так же внезапно прекращал и впадал в задумчивость. Иногда что-то делал руками – не то что-то собирал, не то скручивал веник.

Старший МЧС-ник удивился меланхоличности патруля и потребовал объяснений. В ответ ему посоветовали попробовать самому сходить проведать шамана. Но только одному – остальные пусть тут посидят, погреются. Старший вспомнил, что в случае коллективного психоза с потенциальными пациентами лучше не спорить, засучил рукава и пошёл вперёд…

Очнулся он через пять минут, сидя на пеньке у костерка посередине рассказываемого анекдота. И лишь часы да неулыбчивые лица окружающих убедили его, что это ему не мерещится.

Так происходило с каждым: метров за двадцать до Шок-Эн-Вея человек начинал ощущать явную преграду. Не то чтобы стенку или там удар током – просто противодействие, от которого становилось неуютно. Если он не поворачивал назад, то метра через два-три происходил какой-то щелчок и человек выключался.

Нет, он продолжал стоять, ходить, говорить и вроде его поведение не слишком отличалось от обычной манеры. Но он всегда поворачивал назад и действовал так, будто никакого барьера и человека за ним нет. Осознание и подключение памяти происходило резко, неожиданно и в полном объёме, а период отката полностью исчезал из памяти.

Кроваво-красный закат, звенящая тишина и периодическое махание шаманом какими-то костями рациональному объяснению также не способствовали.

История обрывалась на полуслове, даже без намёка на то, чем всё закончилось. Но проверка рапортов, приблизительно подходящих по обстоятельствам ничего подобного не выявила. Не нашли и похожих историй – а они неизбежно возникают, если яркое явление было неоднократным или происходило при большом количестве свидетелей.

Описываемые обстоятельства были похожи на проявления уже известного человека-антенны Темнеза. Была проведена дополнительная проверка, в результате которой выяснилось, что Темнез действительно участвовал в небольшом фестивале альтернативщиков, проходившим в октябре на астраханских ярах. В программе были шаманские танцы с бубном, и предшествующие им незаконные, но увлекательные береговые раскопки в поисках окаменелых древностей. К тому же проявления особенности Темнеза издали вполне могли быть приняты за судороги и даже конвульсии. Человеку-антенне было сделано внушение об осмотрительном поведении, да и сама история, скорее всего, явилась результатом сплавления впечатлений одного из участников фестиваля.

Но кто знает, кто знает…

НС. Неназываемый

Неназываемый. Несмотря на своё пугающее прозвище – вполне себе симпатичный и мирный человек. И называть его вполне можно.

А вот записывать уже не стоит.

Технически Неназываемый не является полноценным странным человеком. Всё-таки их особенности проявляются многократно – что, собственно, и даёт возможность их обнаружить. Здесь же проявление произошло однократно, и было не столько его, сколько его родителей и их фантазии. Ну и окружения: родись Неназываемый лет на пятьдесят-сто раньше, никто бы вообще ничего не заметил.

Но его жизнь пришлась на период цифровизации. И в тридцать семь, когда он потерял паспорт и стал оформлять новый, оказалось, что сочетание его имени, фамилии, отчества и ещё некоторых личных данных вызвало неизбежное обрушение обрабатывающих систем. И при восстановлении данных с полетевшего носителя данные Неназываемого оказались стёрты. И этого бы и вовсе не заметили, если бы целостность данных не проверяли хеш-суммой.

А она не сошлась.

Это вызвало нездоровый ажиотаж – качеству защиты государственных данных был брошен открытый и наглый вызов. К тому же попытка испариться из системы учёта – повод заподозрить нехорошие намерения.

Вот только как ловить того, кто не оставляет следы? Смотреть внимательнее и там, где следы неизбежно должны были остаться. А если их нет и там – посмотреть вверх и в стороны – может, он прошёл по потолку и стенам? А если пролетел – то поискать перья и частички посторонних веществ, которые должны были активно с него отцепляться: всё же полёт – немалое усилие.

Но до таких ухищрений доходить не пришлось. Помогла цифровизация – точнее, её недоведённость и разделённость систем учёта. Ну и бумажные документы – не будем забывать про бумажные документы. И перебрав огромную стопку папок, расследователи обнаружили одну, данные которой в системе не фигурировали. А позднее пришёл и их податель и был неприятно удивлён, что его паспорт всё ещё не готов.

Следователи обладали хорошей выдержкой и не стали никого хватать, вязать и допрашивать. Вместо этого была дана команда оформить человеку паспорт ускоренным методом. А потом проследить за ним и посмотреть, что будет. Потому как внятной версии, кому и зачем нужна такая технически сложная демонстрация со столь скромным результатом, всё ещё не было.

Система легла через пять часов. Её быстро подняли, а когда закончили, то обнаружили, что в системе опять нет данных. Тех же. Расследователи рассвирепели и побежали за ордером и далее – хватать, финтить и парковать. Но по прибытии на место обнаружили, что у беспардонного наглеца уже сидят люди из ЧОО и что у них тоже на руках бумага. Поболее рангом и размером.

И по этой бумаге выходило, что субъект под кодовым именем «Неназываемый» отправлялся на предмет выявления его особенностей, а дело прекращалось под номинальным предлогом. На словах же подробности дела рекомендовалось забыть, если расследователи не хотят иметь удовольствия общаться с судебным психиатром.

Угроза прозвучала непонятно, но весьма убедительно и расследователи ушли несолоно хлебавши, гадая, как их сумели обойти буквально на полчаса. Но особой тайны в том не было – аналитический отдел ЧОО просто не мог пройти мимо такого интересного явления как два падения подряд информационной системы УФМС за неполные три недели. Хотя бы потому, что они тоже ей пользовались и неполадки били и по ним. А узнать, кто там главное действующее и подозреваемое лицо было делом техники: Коринф Семёныч, руководитель ЧОО, имел крайне разветвлённые горизонтальные связи, и узнать по знакомству детали конкретной планёрки мог без особого труда.

Но научный отдел постигло разочарование: весь комплекс предварительных проверок не дал никаких результатов: Неназываемый был до отвращения нормален и обычен. Но с другой стороны парная странность была зафиксирована, а других кандидатов на роль катализатора не было. Хотя теоретически появление ненаблюдаемого странного человека, влияющего на обстоятельства, удалённые на большое от него расстояние, было доказано ещё лет пять назад. Но пока таких выявлять не научились, в научном отделе действовали по старинке. И в раздражении доктор семи наук Зильберманн дал указание воспроизвести все условия проявления странности.

Тоже ничего.

Тогда доктор впал в придирчивость и потребовал ПОЛНОГО соответствия. А когда надо, Зильберманн был крайне настойчив. Начальство напрягло связи и научному отделу дали ограниченный доступ к системе обработки. В него загрузили информационное сырьё и через шесть часов семь минут выделенный терминал и связанная с ним резервная серверная стойка выдали критическую ошибку и отключились. Системные администраторы починили их, но вежливо попросили больше так не делать – им хватало работы и без этого.

Тогда-то кто-то из лаборантов и выдвинул предположение, что странность сидит не в Неназываемом, а в его символьной комбинации. Мысль была свежей и много чего объясняющей. Зильберманн подумал-подумал и пошёл отстаивать её перед начальством.

Каких-то два месяца межведомственных пререканий, неделя вдумчивого изучения алгоритмов обработки и в научном отделе смогли выделить символьное сочетание, точно содержавшее в себе механизм обрушения информационных систем. Более точного изучения провести не удалось – эксперименты затягивались из-за неравномерного периода срабатывания: от пяти минут до суток. А потом тему и вовсе закрыли, а с рабочей группой провели несколько сеансов закрытия отдельных воспоминаний: во избежание огласки и на всякий случай.

Потому как уж больно интересные вырисовывались перспективы.

Позднее Неназываемого показывали (осторожно) секретным информационным полковникам – из тех, что если и не взломают Пентагон, то сильно осложнят жизнь его обитателям.

Основной вопрос был – как и почему? И логичные следствия – что можно сделать, чтобы от этого оборониться? И что нужно сделать, чтобы сделать из Неназываемого и его последовательности секретную резиновую бомбу, что будет прыгать и шмякать все сервера на своём пути? И почему он и она всплыли только сейчас?

На первое следствие полковники ответили быстро и с военной прямотой – не использовать данную последовательность символов на своих серверах, а на чужих использовать. А чтобы она опять случайно не собралась – поменять систему учёта данных. Был бы на встрече представитель УФМС, он бы наверняка возмутился бы необходимости переделки всей системы из-за одного частного случая.

Но его там не было и всё решили за него.

Почему этого не обнаружили раньше? Потому что количество комбинаций из порядка пяти сотен активно используемых символов исчисляется совсем уж неприличными цифрами. Накопилась статистическая вероятность, гром грянул, и жареный петух побежал клевать всех подряд. А не вылезло бы это сейчас, так обнаружилось бы лет через десять-двадцать. А почему она складывается именно из этих полей – на то усмешка судьбы, а они фатализмом не занимаются.

Здесь полковники замкнулись и на всё остальное отвечали сложносоставными малоизвестными словами и всё предлагали собеседникам пойти в институт кибернетики – там более разносторонние и глубокие теоретические специалисты. А они люди простые – могут ломать, могут не ломать – в зависимости, что Родине больше в данный момент надо. А со всем остальным - это к учёным, у них головы большие, пусть они ими и думают.

Что, впрочем, не помешало полковникам после составить могучий запрос на засекречивание и передачу последовательности компетентным подразделениям.

На этом тема изучения феномена заглохла и Неназываемого стали готовить к стандартной процедуре консервации – ему объяснили его особенность, возможные последствия, обговорили условия конфиденциальности и способы выхода на связь. Но на всякий случай в аналитическом отделе начали составлять сценарий его возможного применения.

Так-то мир уже был знаком с картинками и видео, ломающими смартфоны и планшеты. Но там-то были сравнительно простые пользовательские системы, эксплуатирующие не перекрытые исключения на высоких уровнях представления информации. Здесь же удар приходился куда-то на второй-третий уровень обработки, объединяющий куда больший объём вычислительных устройств.

Правда, результат был хоть эффектным, но не слишком эффективным – выкачать или переписать данные последовательность не могла. С другой стороны, из последовательности получался очень простой и эффектный вирус, программно невидимый до момента активации. Нужно было лишь протащить отдельные части сборки, скрипт-сборщик и активатор. Это можно было сделать даже архиватором – главное, чтобы потом этот архив открыли.

Но был вариант поинтереснее – использовать последовательность как эдакий «вирус для всех». В сочетании со скриптовым маячком последовательность, запущенная в коллекторы-соцсети, могла произвести потрясающие опустошения. Потому как успела бы расползтись, запомниться в письменном виде и запускаться вновь и вновь гиками, конспирологами и анархистами, подозрительно напоминая по эффекту залпы реактивной артиллерии.

И так просто от неё не защититься – проверка-то соответствия требовала образца, а образец… в общем, коварство было очевидным и ироничным. И хотя пострадавшие устройства поддавались восстановлению и сравнительно просто, на это уходили время и силы. Помножить это дело на миллиарды устройств и можно спокойно укрыться одеялом, дожидаясь информационного коллапса.

До этого же наверняка додумались и в других кабинетах. И наверняка имели схожие планы на случай Первой Информационной. А последовательность наверняка лежала где-нибудь в особо глубоком сейфе, выбитая на керамической плитке каллиграфическим почерком – для сохранности. Поэтому на всякий случай Неназываемый сидел тихо, как настоящий индеец, который никому не называет своего родового имени, и откликался на Петрова Иван Иваныча, сантехника-надомника.

Зачем он вообще был нужен живой и на свободе, если обладал столь разрушительным информационным оружием? Во-первых, потому что он был не обладателем, а всего лишь носителем. А во-вторых – с сейфом могло что-нибудь случиться, и тогда уникальная последовательность оказалась бы утраченной. А Неназываемый своё родовое имя помнил очень хорошо. Как и остальной набор личных данных. И сообщит их любому, кто назовёт правильный пароль «мне перманент-горизонталь» и отреагирует на отзыв «вам с перекисью или плойкой?».

А вот кто именно знает, что из этого набора складывается в разрушительный шифр – то тайна великая есть.

ПН. Бочкин-Бабочкин

Бочкин-Бабочкин. Или как его любовно называют подчинённые, ББ. Человек, до того хорошо знакомый с психологами и нейрофизиологами, что с большим удовольствием поддерживает разговоры на профессиональные темы и вводит в заблуждение интернов. Частично потому, что эти знания помогают в его работе, частично потому, что он и сам в некотором роде их пациент.

Основной проблемой ББ является он сам. Точнее, он сам, но через два часа. Или через неделю. Или через месяц. Иногда больше. А частота приступов напрямую зависит от важности периода, в котором он находится. Снаружи это выглядит как выпадение из ситуации минут на двадцать. Изнутри… изнутри ему является он сам из будущего, невыспавшийся и злой. Злой – всегда, невыспавшийся – время от времени. И раскладывает его дальнейшее поведение по полочкам. Причём ни разу существенно не ошибившись в описании предстоящих ситуаций.

Изначально Семёныч предполагал, что Бочкин-Бабочкин – предсказатель с неизбирательным видением. Случай редкий, но не уникальный. Доктор же Зильберманн, опираясь на долгие исследования, с помощью приборов, сконструированные на основе лихих теорий, делал вывод, что с Бочкиным-Бабочкиным точно кто-то разговаривает, а кататония при этом – просто побочная реакция: человеческий организм для внеплановых режимов работы предусмотрен плохо. Но это можно поправить, что он успешно и делал – теперь при посещении ББ выглядел лишь немного заторможенным.

Бочкин-Бабочкин отлично вписался в аналитический отдел, а он-сам-из-будущего с готовностью делился интересующей их информацией, которая, правда, не всегда сходилась с их ситуацией на тот момент. Что в принципе было ожидаемо – они ведь оказывали воздействие на события, а значит, и на будущее.

Конечно, тонкую информацию вроде планов террористов или секретных планов он знать не мог. Но аналитику открытых источников давал первоклассную. И поскольку многое тайное со временем становится явным, это было лучше любой шпионской сводки. Правда, доктор Зильберманн считал ББ серийным убийцей, так как, используя полученную информацию, он изменял ход событий, тем самым уничтожая энное количество себя в будущем, которые добровольно обрекали себя на исчезновение. Бочкин-Бабочкин к этому относился с юмором, зная, насколько сложные отношение со временем у самого Зильберманна.

И насколько такие предположения вилами на воде писаны.

В научном же отношении Бочкин-Бабочкин был классическим носителем – с ним что-то происходило, это было видно и понятно, но что именно и как – вот это оставалось ненаблюдаемой загадкой. Началось это ещё в детстве, когда ББ, (а тогда ещё милый пухлый мальчик Вася Бабочкин), ещё учился в школе. Тогда его особенностью было мастерски уворачиваться от существенных неприятностей. Во всяком случае, за всё время обучения в школе он ни разу не нарвался на незапланированную контрольную и не попался мрачно настроенным местным гопникам, даже заходя в чужие дворы.

В этом ему очень помогал один и тот же сон, что снился ему пару раз в неделю. Чаще всего он снился ему как мрачная, пыльная и, кажется, даже закопчённая комната, в которой кто-то что-то бубнил. Сначала Вася думал, что это кто-то читает какую-то нотацию, потом, когда натренировался запоминать отдельные слова, начал вычленять отдельные слова и даже предложения.

И когда он вспоминал их утром, они казались на что-то очень похожими. Очень похожими на некоторые кусочки ситуаций, которые происходили с ним в этот же (иногда на следующий) день. Но обычно бывает наоборот – сначала что-то происходит, потом оно снится кусочками. Вася даже поспрашивал друзей – у них всё было именно так. А у него нет.

Но подумав, Вася решил, что от этого может быть польза – нужно не только вспоминать, но и попытаться самому приложить эти кусочки к новому дню. И тогда будешь знать, что с собой произойдёт.

Он попробовал – не сразу, но получилось. Тогда Вася начал уделять этому большое внимание и так наловчился, что почти дословно запоминал то, что ему говорили. Постепенно комната исчезла, а остался только голос, в котором Вася (когда подрос и испытал ломку голоса), с удивлением начал узнавать самого себя. Получалось странное дело – он сам взрослый почему-то разговаривает с самим собой прошлым. Точнее, только рассказывает – говорить во сне у Васи сейчашнего не получалось, хотя он не раз пытался.

Это его сильно волновало – ведь никто из друзей и знакомых так не умел. Вася кое-что о мутантах знал, но себя к таким никак не относил – две руки, две ноги, руки по бокам – всё как у людей. Никаких тебе ушей на спине, шипов на руках и макаронных щупалец вместо пальцев ног. Какой же он тогда мутант? Это просто… странность такая. Может, у него в комнате воронка в будущее по ночам открывается, а в будущем он часто любит сам с собой разговаривать. По ночам. Вот он полусонный от себя про себя же всё и слышит.

Вася и сам пробовал разговаривать сам с собой-в-прошлом. Иногда получалось, иногда нет, но уверенности в том, что он действительно поговорил с собой-неделю-назад, так и не возникло. А потом эта потребность разровнять петлю парадокса постепенно сошла на нет. Есть, работает, полезно? Тогда не трогай. Хочешь разговаривать сам с собой-в-прошлом – твоё дело. Но лучше не надо – а то родичи напрягаются и странные вопросы начинают задавать.

Всё было бы неплохо, но по мере взросления бубнёж начал иногда приходить днём и не всегда в подходящее для этого время. Из-за этого у Васи даже было подозрение на нарколепсию, усиленное справкой от невропатолога. С одной стороны, это давало освобождение от физкультуры, с другой – не слишком-то приятно, когда тебя считают психическим. И изредка шантажируют перевести в специализированную школу.

С учителями Вася ничего поделать не мог, а с одноклассниками – вполне. И поскольку Бабочкин был мальчиком незлым, он иногда давал практические советы, что вот сегодня не стоит курить за гаражами, а завтра лучше не трогать мамину косметичку и не доставать старшую сестру.

Скорее всего, давай он советы просто так, его бы сочли за стукача и шпиона. Но поскольку у него были приступы, детский коллективный ум совместил два факта и проникся к Васе снисходительным благоговением: это наш классный оракул, мы его подкалываем и подшпыниваем, но другим в обиду не дадим.

Хотя Васе всё же иногда прилетало, когда он не предупреждал о неблагоприятном дне для распития вермута у Лёхи Фломастера на хате и необходимости не прикупать к одиннадцати туза. Но он-из-будущего сам выбирал что рассказывать, а что нет и на обслуживание мелких интересов окружающих становиться не собирался, даже если Вася и пытался его об этом просить.

В университет Бабочкин не попал – не хватило упорства на вступительных экзаменах. Но в колледж он прошёл и учился вполне успешно. На архивариуса – по зрелому размышлению, на такой работе его выпадение в бубнёж уж точно не помешало бы. Но это также значило, что на карьере сразу можно было ставить крест. И это порой било по его самолюбию – особенно когда узнавал, сколько в месяц получают друзья и одноклассники.

С другой стороны, у него тогда было много если не свободного, то незанятого времени, чтобы думать о многих вещах. В частности, о своём бубнеже и о том, как его слышать лучше, чаще и полезнее. И хоть учёба оказалась сложнее и скучнее, чем он представлял, он всё же добрался до практики, а там и до полной ставки.

Да, это было не так серо-радужно, как он себе в колледже представлял. Совсем уж штаны протирать ему точно не приходилось. Но и так чтобы он приходил домой и падал поперёк койки – этого не было даже близко. И максимум неприятностей, что ему грозили – нажить силикоз от книжной пыли и растяжение растренированных сухожилий при попытке унести слишком большую стопку тяжёлых папок зараз.

Возможно, Бабочкин так бы и прожил тихую и незаметную жизнь среди пыльных книг и папок, если бы однажды не попал в поле зрения ЧОО и других ответственных служб. А произошло это во время дела Союза Воинствующих Пацифистов, в котором Вася принял существенное участие. Можно даже сказать, сыграл центральную роль.

Хотя он туда точно не собирался.

Вася давно уже привык, что во взрослом возрасте голос уже давно рассказывал не только истории о нём самом, но и вообще о будущем этого мира. Иногда это было интересно – особенно когда про техноновь или там про пикантные скандалы на высшем уровне. Это действительно весело – губернатора ещё даже не выбрали, а ты уже знаешь, на чём он погорит, сколько ему за это будет и что именно интересного у него найдут при обыске загородного дома.

Так что Вася с удовольствием слушал истории, которые непосредственно его не касались. И обычно он слушал их как в меру любопытные сказочки на ночь. Ну или на день – тут уж как придётся.

Но в этот раз сон слетел с него, как орёл со скалы, а он сам схватился за карандаш, едва только отзвучали последние слова в голове. И затем лихорадочно, пока не потерялось, он повторял и записывал, записывал и повторял. Терялся, перескакивал, возвращался, вписывал сверху и сбоку, лихорадочно обдумывая – да что ж это такое деется-то, а?!

Потому как то, что он записал на первой попавшейся свободной бумаге, читалось как редкостный сюр и просто неудачная и недоделанная шутка грандиозных масштабов. А ведь он-из-будущего зачитывал всё это так, будто читал какой-то не то документ, не то краткий пересказ для чего-то вроде интерактивной энциклопедии (позднее он так и не сможет объяснить, откуда у него возникло это ощущение).

Замысел был прост – в один день по всей территории страны-кекемона зазвучали сирены, вспыхнули аварийные лампы, а законсервированный с шестидесятых голос объявил неучебную воздушную тревогу.

Сначала люди думали, что это шутка, недоразумение и сейчас всё выключится. Но оно не выключалось, и с каждой минутой нарастала тревога – выло и сверкало от побережья до побережья. И тогда медленно, нарастая, началась Её Величество Паника: сталкивались машины, бежали люди, мародёры из гетто в очередной раз увлечённо громили магазины, из подземки полезли проповедники последних дней, а народ побежал из городов. Куда? Да хоть куда-нибудь – лишь бы не там, где сейчас. Попытки аварийных служб навести порядок оказались неубедительными – этот протокол слишком давно не отрабатывали.

А потом всё закончилось, будто ничего и не было. И тревожные машины зря пробивали себе путь через заторы, пробки и баррикады к сиренам – большая часть пуско-наладочных работ по внеплановой тревоге была проделана удалённо, а исполнители остального покинули место действие, едва только началось. И настолько слаженно и тщательно это проделали, будто указание на панику пришло откуда-то сверху. Во всяком случае, президент точно был в курсе. И именно эта уверенность, скрывающая ошеломление, накрыла произошедшее каким-то мягким и сглаживающим ковром. Так что большой беды вслед не пришло.

А через три дня, когда физические последствия уже разгребли, а люди задумались всерьёз над вопросом – что же всё-таки это такое было, в Сети разошлось видеообращение ранее неизвестной организации – Союза Воинствующих Пацифистов. И там, на фоне огромного экрана молодой образованный мужчина рассказывал, а что, собственно, произошло. И делал это по всем правилам инфографики и массового ликбеза.

Он-из-будущего даже зачитывал прямую речь диктора:

«Думаю, всем интересно, что же такое случилось буквально на днях? А случилось то, что маленькая группа единомышленников ввергла огромную страну в панику. И сделала это без особых усилий и специальной аппаратуры.»

Дальше шли кадры прямого включения во многих городах. Довольно однотипные: заторы, пожары, погромы, мечущиеся перепуганные растерянные люди под пронзительный вой, отдающий в зубы.

«Не так сложно было взломать вашу систему оповещения, как её запустить. Да, она в плохом состоянии – и это тоже кое о чём говорит. Поздравляю, господа – вы провалили экзамен: если бы вас хотели уничтожить, это бы легко было бы сделано. Вы гораздо беззащитнее, чем привыкли думать – если сильный игрок на политической карте захочет нанести вам удар, он сможет это сделать без особых проблем.»

Дальше кадры за спиной менялись на карту страны, непривычно раскрашенной и пестревшей необычными значками.

«И если бы в действие был бы приведён противоамериканский аналог плана «Дропшот», естественно, с поправками на современные возможности, причём неважно, чей именно план – последствия явно видны на симуляции. На ваше счастье, в реальности была проделана самая безобидная её часть.»

Карту постепенно заливали мерзкого вида пятна, разраставшиеся и слипающиеся между собой неровными боками.

«Вы погибли, господа. Взрослые и дети, богатые и бедные, политики, военные и гражданские. По большей части вы не обратили внимания на предупреждения, а если и обратили, то просто не успели ничего предпринять. Вас не спасли ни ваши самолёты Судного Дня, ни личные убежища пять звёзд и немногие действительно глубокие подвалы. Настоящая война будет такой же – вас никто не будет предупреждать. Возможно, сирены обгонят ракеты буквально на пару минут. А может, что и нет. Испугаться вы успеете, но на этом всё. Так что гораздо гуманнее будет дать вам возможность погибнуть в сравнительно счастливом неведении.

И тогда военная мощь бывшего супергосударства станет такова, что её может завоевать даже Мексика, если вдруг ей потребуются эти обожженные изуродованные пустынные территории. Или она может просто подождать – те и то, что уцелеет, само отпадёт и приползёт к ним – чисто в силу превосходства экологии и экономики...»

Там было ещё много чего, но этого уже было вполне понятно, чтобы понять, к чему клонит СВП. Как сказал позднее один из высокопоставленных силовиков «уж точно ни к чему хорошему».

Так-то это походило на хулиганство. Огромное хулиганство, невероятного уровня координации, масштаба, наглости и бессмысленности. Но тут было что-то принципиально другое: явным покушением на жизнь кого-либо и не пахло, хотя сопутствующие жертвы были неизбежны в силу масштаба. Эдакий чудовищно разросшийся пранк. Хотя обычно цена пранка – сильное потрясение разыгранного и разбитая в кровь морда пранкера. Ну или несолидный срок за хулиганство, если дело вообще до этого дойдёт.

Но сейчас смешно не было совсем: ведь на всё безобразие нужна огромная подготовка. Причём проводимая явно децентрализовано – чем меньше активная группа, тем легче сохранить в ней тайну. И при таких масштабах становится логичной и конечная цель - ведь средства оповещения охраняются явно слабее критической инфраструктуры или коммунальных коммуникаций. Зато при массовом срабатывании неизбежно начнётся неразбериха, перепроверка, уточнения, выяснения и оповещение успеет нагнать страху. Даже если её часть и отключат самые шустрые и непротормозившие.

Но если с идеей акции было понятно – глупо, вызывающе и с размахом, то с конспирацией и организацией было гораздо хуже: с такими методами уже не так важно, что ты организовываешь: пранк, панику или свержение правительства. Ну или ещё какую грандиозную гадость, требующую массовости и одномоментности.

Радовало одно – по всему выходило, что СВП был организацией очевидно противоречивой, а потому – теоретической: они лишь разработали планы и схемы, а воплощать их должны были другие. Но воплощали они их с размахом: даже показываемая в обращении симуляция и та была весьма приличного качества, очень похожая на те, что реально используют в высших штабах при составлении глобальных стратегических планов и командно-штабных играх генералитета.

О чём это говорило? Что СВП удалось найти союзников не только богатых и многочисленных, но и ещё хорошо снаряженных. А это прямым ходом ведёт к выводу, что для усиления эффекта к сиренам и сигналам исполнители обязательно добавят генераторы паники, дезориентирующие стробоскопы и другие средства усиления воздействия, вплоть до распыления препаратов, снижающих критическое мышление. Конечно, позднее, их найдут и нейтрализуют, но в критический момент они сработают.

А вот далеко идущие последствия будут куда как хуже: это только кажется, что страх холодной войны навсегда ушёл в прошлое. Стоит хорошо поскрести дверь в его склеп, и призрак вновь вырвется на свободу. А что будет дальше, уже известно по прошлым разам – массовая истерия, вспышки ксенофобии, охота на ведьм, радикализация общества, усиление популистов и ястребов, откуда очевидно и увеличение военного бюджета. А в тяжёлых случаях – и сползание к той самой войне, которую и собирались, в общем-то, предотвратить.

Но это были уже более поздние Васины домыслы – СВП всё же декларировала целью пересмотр политики кекемона во избежание непоправимых последствий. Но даже без домыслов было отчего не спать всю ночь и любоваться жуткими картинами ненаступившего будущего и на их основе рисовать свои, ещё более страшные.

Вася был парнем образованный и точно знал, что нужно сделать, когда раздобыл планы мирового заговора – их надо тут же слить в СМИ. Вот только в газетах, журналах и на ТВ (телефоны многих передач узнать было нетрудно) его не удостоили даже презрительным «иди лечись!» или там «с жареными желтушниками не дискутируем». Но Вася был ещё парень начитанный и знал, что СМИ контролируются и если где-то есть настоящая свобода, то за ней нужно идти в Интернет.

Но это только кажется, что стоит выйти в Сеть и прокукарекать своё пророчество, так это сразу же будет разнесено по всему свету и дойдёт до последнего папуаса на Вануату. В реальности это не так-то просто. И без знания, где и как, а также опыта подобных действий, разогнать хоть сколько-то значимую волну не получится. Да и Сеть в 2004-м была куда как поуже, и попасть в неё мог ещё не каждый желающий.

Для Васи это оказалось неприятным уроком. Возможно, будь он мастером-продажником или активным общественным деятелем, он бы докопался до нужных механизмов, но он таким не был. И кому, кому рассказать то, что ему открылось?! Да ещё так, чтобы его не сочли поехавшим – а именно это ему и сказали, когда он начал настаивать и неумело давить свою правду на форумах.

Это был второй неприятный урок: даже если в общество и затешется пророк, обществу он будет не нужен - пусть оно регулярно и утверждает обратное. Какое уж тогда там «нет пророка в своём Отечестве» - тут уж впору «скрипач не нужен, родной». Поневоле захочешь впасть от всего этого в глухое уныние.

Конечно, которое можно было бы заесть, заспать или запить. И будь Вася обычным человеком, у него бы это получилось. Вот только он на опыте длиною во всю сознательную жизнь знал – он не ошибается. Если сказал – значит, это произойдёт. И чтобы этого избежать, нужно предпринять что-то другое. Такое, которое перебьёт собой прежнее.

Оставалось давнее средство, проверенное временем – писать донос куда надо. Так-то хорошие люди этого не делают, но у него была отчаянная ситуация. Правда, Вася не знал адреса, но быстро нашёл – сказывался прошлый неудачный опыт. Вот только теперь писать надо было наверняка – второй донос на ту же тему не прочтут. А значит, он должен валить с ног с первых строчек и держать внимание до конца сути.

Оставалось только воплотить эту хорошую мысль в слово и дело.

Так над текстом он не потел ни на каком экзамене, при сочинении объяснительной и даже рифмуя любовные вирши. Но спустя пять черновиков и сорок смятых листов Вася написал что-то, очень похожее на серьёзный документ. Правда, он никогда не видел шпионских донесений и докладных записок, но очень старался, упирая на факты и вычеркнув все оценочные прилагательные и эмоциональные деепричастные обороты.

А для солидности в конце подписался – Николай Бочкин.

Позднее ББ признавал, что это было глупо и наивно, но не считал это ошибкой: он был обязан привлечь внимание и он его привлёк. Запечатал конверт, наклеил марки (ему показалось, что бумажным письмом будет надёжнее), надписал со второй попытки адрес и опустил в ящик. После чего выдохнул и вернулся к подобию нормальной жизни: после таких откровений совсем как раньше, уже не получилось бы.

И не был особенно удивлён, когда через несколько недель в библиотеку пришёл уверенный в себе, но совсем неприметный человек. И в лёгкой необязательной беседе со сменным библиотекарем Василием вплёл несколько фраз, равнозначных повестке куда надо. И ушёл, так и не оформив читательский билет.

Хоть Вася этого и ждал, но всё равно испытал потрясение. И это как раз сыграло ему в плюс, когда он отпрашивался на завтра по личным обстоятельствам.

Спал он плохо, а утром кусок в горло не лез. Он едва нашёл свой паспорт и едва не сел не на тот автобус, который увёз бы его на другой конец города. Но Вася вовремя взял в себя в руки и сел на то, что надо и сошёл, когда надо. И там, на подгибающихся ногах, с паспортом наперевес, Вася подошёл к турникету, где его не ждали, но позвонили, записали и сказали куда пройти.

А дальше не было бы счастья, да несчастье помогло – сотрудник, который взялся за это дело (младший капитан, парень молодой, как любил потом напевать ББ), оказался ретивым малым. И он решил, что это дело поможет его карьере, а потому взялся крутить версию. А за главного подозреваемого был принят… правильно, Бочкин-Бабочкин.

На то были причины – описываемые обстоятельства очень неплохо включали его самого – начитанный, неглупый, в очках опять же. И времени у него на всякие такие глупости много. Да и сам план… глупый и утопический. Но всё же в нём было кое-что, что заставило ответственных товарищей сделать стойку и насторожиться.

В частности, в письме Васи говорилось, что сила плана в его универсальности, и он может быть применён в любой стране первого и второго мира со значащим эффектом. С перечислением по пунктам этой самой универсальности. Впечатление усиливал и пассаж про то, что легче взломать, чем запустить – это тоже наводило на мысли о подозрительной осведомлённости в неположенных сферах деятельности. И ещё пара деталей, для Васи совершенно неочевидных, но говорящим знающим людям, что автор в теме.

Но когда ошарашенный Вася только успел подумать – а ему-то это всё зачем тогда рассказывать, то ему объяснили и это: что хоть так, хоть эдак – подозрение на нём. И неважно, что он вдруг решил обратить на это всё внимание и сдать весь план: ведь кто знает, что у этих доморощенных интеллектуалов-хулиганов в голове творится? На то есть пять вариантов, и все они правдоподобны: от обычной трусости и скучной зависти до изощрённого синдрома двойного Герострата.

Вася кто такой Герострат знал, но от такого выворачивания чёрного в белое не знал даже что возразить. Ну кроме как вычитанной где-то фразы «не был, не участвовал, не привлекался». Которая вдохновлённого капитана явно не убедила. Так что вечер Вася уже встречал в задержании. Основание? Законные без предъявления до трёх суток или до выяснения обстоятельств – вот тебе капитанские основания.

Но когда за дело взялись старшие товарищи, сведя капитана до уровня неглавного участника рабочей группы, стало понятно, что Бочкин-Бабочкин участником, а тем более главой СВП явно не является. Но тогда всё равно оставался вопрос - а откуда тогда он об этом так много знает? Ведь не из первых рук информация. Так что… кто сообщники, явки, пароли? Говори, а то хуже будет!

И напуганный (да и уже изрядно похудевший и приунывший под арестом) Бочкин-Бабочкин, рассказал всё, как есть и как он это умеет. Пусть и понимал, что это ему только повредит. Но ему почему-то поверили (или сделали вид, что поверили), даже несмотря на то, что доказать свой талант на практике он не мог: молчание затянулось на несколько месяцев. Такие периоды уже происходили, но никогда не были столь продолжительными.

Позднее он спрашивал себя – а почему, собственно? Доводы-то его были абсурдные – сам бы не поверил, если бы изнутри ситуацию не знал.

Возможно, у группы закончились все правдоподобные версии и пришлось принимать невероятную. Ну или в группе кто-то придерживался принципа «верю, ибо абсурдно». Но, скорее всего, о нём навели справки и те показали – что-то такое Василий Геннадьевич Бабочкин делал ещё в школе. И поскольку лепить из него супер-шпиона было глупо, его и оставили в покое: собственно, человек и так выполнил свой гражданский долг, а его за это в изолятор.

Нехорошо так-то.

Поэтому его отпустили домой - под подписку о невыезде. А ещё через пару дней разрешили вернуться на работу, где уже лежала бумага о том, что младший библиотекарь не прогульщик. А его долгая отлучка вызвана служебной необходимостью и гражданским долгом. Но самому Васе строго-настрого запретили распространяться кому-либо ещё хоть о СВП, хоть о своих талантах:

Родина знает, а остальным не надо.

Жизнь постепенно возвращалась в нормальную колею – разве что теперь ему иногда приходилось вместо работы ездить на уточнение деталей. Ну и иногда беседовать с ответственными товарищами на дому по поводу своих… бубнений. Это, может, и было не по правилам (и вообще не по теме расследования), зато так было быстрее отвязаться и стараться делать вид, будто ничего и не было. И конечно, за всё это время Вася трижды проклял свою сознательность и радение за всё человечество.

А потом в читальном зале появился душевный мужик. Он уже сколько лет в библиотеках не был, а тут вот ему загорелось одну книгу найти. И так с ним было легко и просто говорить, что встрёпанный и дёрганый Вася встал из-за конторки и пошёл вместе с ним: помочь найти там одну такую красную книжку, в которой вот про гусениц так хорошо было написано, а вот название ну начисто из головы вылетело.

Поиск затянулся, причём мужик быстро схватил базовые принципы книгоукладки и скоро перебирал книги не хуже Васи. И чтобы компенсировать Васины неудобства, продолжал вести разговор один. Это удобно, когда собеседник беседовать хочет, но сам занят.

Спохватился Вася только тогда, когда их поиск пошёл уже в секторе спецхрана, куда ни Вася, ни тем более душевный мужик, заходить никак не имели права. Точнее, он это заметил потому, что мужик сменил тему разговора на его, Васю, личность. Это и то, что момент проверки допуска совершенно выпал из его сознания, Васю только убедило, что за него опять взялись те, которые, но уже выше рангом.

В нём трепыхнулось было желание тут же послать душевного мужика далеко и надолго, даже не спрашивая удостоверения, но мужик не дал для этого никакого повода. Он не заискивал, не угрожал, не требовал признаться в том, чего Вася не делал и даже не замышлял. Он просто предлагал «поисследоваться, чтоб понять – как Бабочкин Никола это делает-то, а? Ведь полезная жеж штука! Вот бы другим так тоже уметь! Сколько пользы бы было!».

Про исследования Вася знал, что это в поликлинику на опыты, но Семёныч (а кто же ещё был всюду вхож и со всеми дружен?), сумел убедить Васю в том, что этот штамп стар, мрачен и вообще не по делу. И что от этого Бочкин-Бабочкин выиграет куда больше, чем кто-либо ещё. Даже чем тот младший капитан, уже получивший благодарность за бдительность.

Так Бочкин-Бабочкин поехал во внеочередной отпуск для поправки здоровья.

Как о ББ и СВП узнали в ЧОО? Да по его же, Бочкина-Бабочкина, проявлениям. Он, может, волны своими телодвижениями и не поднял, но в раздел «для отслеживания» попал. И когда начались проверочно-разведывательные мероприятия по выявлению участников СВП, в ЧОО быстро сложили два и два и пошли с этой суммой к начальству. А у Семёныча был нюх на потенциальное дело. В ЧОО коллективно придумали портрет странного человека, с которым Семёныч и двинул по родственным службам.

И прибыл на место как раз к моменту, когда ББ уже собирались передавать на изучение соответствующим подразделениям. Правда, внутренним: авторитет ЧОО тогда был невелик, да и знали о нём только отдельные люди и должности. Но Семёныч умел убеждать и всегда держал в запасе нужные документы.

Результат известен – Бочкина-Бабочкина (даже никакого прозвища изобретать не пришлось) исследовали, главного секрета не выяснили, зато сильно заинтересовали самого ББ: что там те пыльные полки, когда тут такое творится, а ты тоже из этих. Тем более, что ты не просто так – а целый заговор раскрыл.

Так Бочкину-Бабочкину говорили не раз – для самоуважения и для закрепления желания работать над собой дальше. Это пошло у него так хорошо, что его решили включить в штат – чтоб талант зря не пропадал.

Вот так Бочкин-Бабочкин сначала попал в аналитический отдел, а затем за несколько лет дорос до его начальника. Конечно, копать информацию как бульдозер были специалисты и получше. И за могучими интуитивистами для организации тоже не надо было летать за три моря. Но Бочкин-Бабочкин умел смотреть на мир со стороны странного человека, а потому порой цеплялся за то, что проглядывали его подчинённые. Или просто ставил запрос так, как его бы вряд ли поставил нормальный человек.

А ещё одна причина крылась во взаимоотношениях организаций: одно дело, когда Семёныч в разговоре упоминает «мои там узнали» и совсем другое, когда звучит сакраментальное «наш ан-шеф во время глубокого сеанса вытащил кое-что. Думаю, для твоих это будет небезынтересно». Тогда это уникальность, эксклюзивность, значимая работа и вообще дружеское уважение.

Но сначала ББ пришлось пройти тяжёлые уроки «лёгкой науки от господина доктора», которые Зильберманн давал людям, от науки далёких, но которые по долгу службы вынуждены были регулярно работать с научным отделом. Но ББ так захватила романтика таинственных дел, доступ к новейшей технике со скоростным Интернетом, что он стойко переносил все трудности и тяготы. Да и новые его обязанности легли не на пустое место – кое-что его образование и опыт всё же стоили: и там и тут главное – подозревать, на какой полке может лежать то, что нужно.

Так что он быстро восстановил свою упитанную форму, да так в ней и остался, накрепко прицепив к себе своё прозвище. Перебрался на новое место жительства и о прошлой жизни почти не вспоминал, увлечённо копаясь в вале того, что называется «ежедневная сводка событий, новостей и происшествий» и её тематических ответвлениях.

А чем закончилось дело СВП? Бочкина-Бабочкина поначалу тоже волновал этот вопрос, но ему под подписку посоветовали не заходить дальше догадок. И точно не пытаться самостоятельно выяснить, что произошло и чем кончилось.

ББ так и делал. Но поскольку он теперь держал в руках толстый инфопровод, через его руки текли мелкие сигналы, позволяющие делать недоказуемые выводы. Например о том, что весь этот план оказался не так уж незнаком ответственным лицам. И то ли само дело получило широкий размах, то ли произошло что-то другое – например, бунтующий теоретик-заговорщик от отдела нелетальных операций ГРУ… да, это внушает. Этот действительно может замыслить и попытаться провернуть большую акцию.

Дело СВП никого не напугало, но к нему отнеслись всерьёз. И союз то ли тихо прикрыли, то ли вовсе не допустили его формирования. И было очень похоже, что весь их хитрый план координации был захвачен, изучен и засекречен и спрятан в сейф как образец внешне бесцельного, но эффектного саботажа.

Бочкина-Бабочкина это вполне устроило. А ещё он вновь убедился, что он сам себе плохого не посоветует. Главное – правильно себя слушать и верно услышать.

Например, о том, что скоро стоит уехать куда-нибудь на денёк-другой, когда по городу в очередной раз в городе начнут проверять системы оповещения и проводить учебные тревоги. Не то чтобы ему это было непереносимо – но что-то с тех пор он к этому неспокойно относится.

НС. Коллекционер

Откуда у меня этот синяк? Наверняка любой человек хоть раз задавал себе этот вопрос, вдруг обратив внимание на то, что организм как-то не так отзывается на обычные движения. Несколько реже, но хотя бы раз в жизни звучит другой вопрос – «а шрам-то у меня откуда?».

А Коллекционеру и спрашивать незачем. Он и так знает - от самого себя. Нет, Коллекционер не мазохист, не эпилептик и даже не завзятый экстремал. Просто на его теле несколько больше рисунков, чем должно быть у человека, никогда не посещавшего тату-салон. И нет, тату-машинки Коллекционер не держит и сам себе пером с чернилами ничего не набивает.

У него свои методы.

Нашли Коллекционера давно и нашли по циркулировавшим вокруг него слухам и приметным деталям: трудно не выделяться, если даже летом ты ходишь в наглухо закрытой одежде с плотными рукавами. Ну и с высоким воротом и штанинами, заправленными в носки. Хотя живи он не в средней полосе, а немного северо-восточнее, такая манера никого бы не удивила. Сибирский гнус он такой – навязывает весьма консервативную моду.

И когда Коллекционера всё же нашли, он сразу и наотрез отказался исследоваться, а на уговоры отреагировал неадекватно. Разве что дал согласие поотвечать на вопросы, и то - с большим скрипом и неохотой. Но в научном отделе этому не слишком огорчились: они уже давно наловчились заниматься исследованиями странных людей задолго до того, как те попадут в лабораторию. К тому же нашли-то Коллекционера по составленной ими модели.

Исходная необходимость просеивать людей микроскопно мелким ситом заставила ЧОО ещё на заре своего существования придумывать хитрые методы поиска. И в основе одного из них лежала простая мысль: чем расследовать слухи и тянуть за скользкие петлевые ниточки, куда проще составить пачку теоретических портретов гипотетически возможных странных и околостранных людей. Потом выявить их неизбежные проявления и отлавливать их уже по повадкороботу (фоторобот по такому описанию не смог бы нарисовать даже Эль-Греков). Ну а если в конце в результате что-то с прогнозом не сойдётся – они не гордые – уточнят и перепишут: науки без ошибок и заблуждений не бывает. Ложь во благо, в смерти жизнь, через тернии к звёздам и другие мотивационные кличи, которые не вдохновляют.

Так что концепция самотатуировщика была научному отделу в теории понятна и оттого внятно описана давным-давно. Более того, она не была какой-то уникальной – в литературе было минимум два ярких случая описания таких коллекционеров – правда, невольных. Ну и в реальности можно было спокойно накопать тысячу-две людей с органическими поражениями или просто особенностями кожи, по прихоти судьбы имеющими некоторую художественную ценность.

Это всё к тому, что прежде чем ЧОО добралось до Коллекционера, там проверили не одну сотню человек, но те этого даже не заметили. Но их необычности до нужной кривизны не дотягивали даже близко.

Ведь что такое странный человек? Если он не носитель и не инопланетный подкидыш, то чаще всего это тот, чей талант и сопутствующие ему особенности заострены до бритвенной остроты. Но с законами природы не договоришься, так что и у этой бритвенной остроты есть имя, должность и нестираемые особые приметы. Вполне достаточно проверить их наличие и быть тем спокойным.

Именно поэтому даже вырванное согласие просто побеседовать было для ЧОО вполне достаточным. И на этот случай у розыскников с собой были с собой и видеокамера, и вопросник. И даже портативная глушилка и отпугивалка любопытных.

Собственно, вся необходимость беседы обосновывалась одним вопросом - чья версия и чей набор параметров на этот раз окажется ближе к правде? А что – учёные тоже не лишены честолюбия и тоже не прочь посоревноваться. И переданный розыскникам вопросник был составлен именно таким образом, чтобы это узнать.

Как и ожидалось, необъяснимые шрамы, синяки, веснушки и ползучее витилиго Коллекционер наблюдал у себя с детства. Как и ожидаемые нарушения гормонального баланса, с детства частично покрываемые лекарствами (когда на них были лишние деньги). Так же ожидаемо в роли катализатора перехода от странности до феномена выступила несчастная первая любовь, неравные драки за школой и проблемы в семье. Коллекционер, кстати, сохранил с тех времён лёгкую хромоту, перебитый нос и будто вдавленные в череп уши. На их фоне остальные повреждения смотрелись вполне органично и лишних вопросов не вызывали.

А вот то, что теперь неизбежные болячки стали созвучны его внутренним переживаниям – это Коллекционер понял случайно, лет в четырнадцать. И с тех пор наблюдал их с брезгливым интересом, переживая очередной приступ отвращения к себе. Потом мелкое любопытство сменилось брезгливой же потребностью в их упорядочении и улучшении – уж если оно болит и чешется, то пусть болит и чешется в подходящем месте и не слишком сильно.

И выглядит и пахнет пусть тоже худо-бедно благопристойно.

Но это на словах - на деле Коллекционер всегда больше уделял больше внимания красивости сочетаний пятен на коже от различных поведений. Сначала рисунки выходили кривыми и неточными, и Коллекционер в приступе мазохистического перфекционизма даже сам себя подбивал и подкалывал. Но чем больше и сильнее он думал о нательной росписи, тем точнее и лучше оно выходило, так что ручная правка быстро сошла на нет.

Довольно быстро Коллекционер понял, что расцветка и композиция рисунка зависит от набора эмоций и точки зрения на воспоминание. И что самая проникновенная картинка – отнюдь не самая радостная и не самая печальная. Там всё немного сложнее, а как именно – не ваше собачье дело.

Конечно, можно было создавать и самостоятельные картинки – достаточно было вызвать в себе сильную, долговременную и ориентированную эмоцию. Но это как добровольно биться мизинцем об угол – можно, но глупо даже по невзыскательным меркам. Так что Коллекционер это попробовал, убедился, что это возможно и больше не занимался.

Почему? Да потому что это больно – из инструментария-то у Коллекционера были исключительно кожные повреждения и их последствия – от синяков до шрамов и от ожогов (с корками и без) до закупоренных тромбами вен. Вот будь он человеком-хамелеоном, тогда да – можно было бы развернуться. А иначе – уж увольте: жизнь и так не самая простая штука.

Это породило любопытный механизм психологической самопомощи – ведь время лечит и изглаживает, а потому повреждения приходилось подновлять. И когда Коллекционер ощущал, что для поддержания картинки уже приходится себя растравливать, он понимал, что пришло время отпустить. После чего отпускал и позже уже не возвращался. Исследования никто не проводил, но в этом умении Коллекционер явно умел лучше обычного человека. Потому и индекс счастья (во всяком случае, декларируемый) у него оказался повыше, чем ожидалось.

Не в последнюю очередь потому, что Коллекционер так и не оказался изгоем из-за своей особенности. Во-первых, время уже поменялось и разукрашенное тело уже никого не шокировало. Во-вторых – он свою роспись никогда не выпячивал и тихо работал себе штатным электриком в ДК. А их, знаете ли, замечают-то не всегда - не то что рассматривать.

Ну а в-третьих, его приходящую гражданскую жену нательная роспись волновала мало. И не так уж часто она её видела. А когда он всё-таки раздевался, там не до рассматривания было. Ну а даже так – то у него там всегда есть что нового глянуть. Поначалу, конечно, жутковато – кто ж его так каждый раз отделывает, что на нём живого места нет? А потом ничего – привычно стало. Разве что если его обнимать – то смотреть, куда прижиматься, чтоб он лишний раз не шипел и не корчился. А так – мужик непьющий, работящий и в целом положительный – чего с таким не жить?

Так что у Коллекционера были все основания не чувствовать себя хуже, чем все. Главное – чтоб в душу и за ворот не лезли. А они и не лезли – потому как некому.

Но вот над чем Коллекционер был не властен (или просто не совался) – так это шоковые воспоминания, полученные в результате сильнейших потрясений. На теле они отражались уродливыми одноцветными картинками, выполненные в технике серого рваного шрамирования, и напоминали творчество душевнобольных людей. Да в целом они такими и были – мало кто в такие моменты мыслит холодно и ясно.

И вот их Коллекционер и прятал от чужих глаз. И вроде как даже пытался перетащить на месте понезаметнее. Получалось это или нет, выяснить розыскникам не удалось – тема даже при пробном ощупывании оказалась очень болезненной. Поэтому её обошли по широкой дуге и дальше уточняли то, что не вызывало резкой ответной реакции.

Детей Коллекционер не имел и не хотел – обоснованно опасался, что они могут унаследовать то, что наследовать точно не стоит. Но если вдруг всё-таки появятся – то он их тоже научит прятаться и не показывать людям лишнего.

В целом же Коллекционер показался розыскникам уравновешенным, несколько угрюмым, но состоявшимся человеком. Он сжился со своей особенностью и своей бедой, она не доставляла ему особого счастья, но и избавляться от неё он тоже не хотел. Поэтому-то Коллекционер и не считал себя художником, тату-мастером или хотя бы человеком искусства. Более того, попытка спросить у него совета «а чего бы мне набить вот такого крутого?» могла вызвать хук слева и пачку мата сверху. Поступок внешне нелогичный, но совершенно понятный, если взглянуть на вопрос изнутри.

Других вопросов без обследования задавать смысла не было, а от него Коллекционер отказался и в беседе ещё не раз это подчёркивал. Впрочем, механизм в теории был известен, а сам случай для государства ценности не представлял. И даже его уникальный приём психологической разгрузки и тот представлял лишь академический интерес.

Так что на этот раз в конце беседы Коллекционеру просто пожали руку, сказали «спасибо» за сотрудничество и оставили в покое.

П/вР. Вальтер

Было бы странно, если бы в организации по поиску странных людей не работал хотя бы один странный человек. Они там были, но посетителям показывали только одного, числящегося на должности письмоводителя. То, что эта должность уже давно вычеркнута из списков профессий, никого не волновало. Особенно самого Вальтера.

Вальтер Борис Зигмундович.

Национальность – обрусевший немец.

Год рождения – 1920.

Образование: среднее специальное.

Звание: младший лейтенант от артиллерии, командир расчёта противотанкового орудия ЗИС-3.

Награды: медаль героя Советского Союза, орден Ленина, медаль «за Отвагу», орден Красной Звезды, орден Славы 2-й и 3-й степени, медаль «за штурм Кёнигсберга».

Политические взгляды: умеренный коммунист.

Характер: устойчивый. Безусловно честен, обладает развитыми моральными установками. В связях, порочащих его, замечен не был.

Вредные привычки: не имеет.

Семейное положение: давно и надёжно холост.

Как столетний дедушка, безусловно заслуженный, оказался на несуществующей должности малосуществующей организации? Зильберманн считал, что для коллекции. Заместитель Семёныча по персоналу – для демонстрации всяким комиссиям, недостаточно допущенным, чтобы показывать им действительные пёрлы мироздания вроде Пузыря или Паразитолога. На демонстрацию их способностей нужно время и обстоятельства, а Вальтера достаточно было показать в обнимку с его наганом и паспортом – и сразу понятно, что человек он крайне необычный.

Сам же Семёныч придерживался мнения, что хороших людей много не бывает. А то, что от письмоводителя есть ещё польза, кроме как от работника и интересного научного образца – ну и хорошо.

По сравнению с остальными представителями Вальтер смотрелся бледновато – с тридцати лет его организм начал замедлять своё старение, и к своему столетию Борис Зигмундович выглядел как шестидесятилетний инженер на зарплату в сто двадцать рублей с сомнительным пятым пунктом и раздражающей немецкой пунктуальностью. На таких в своё время было модно писать анонимки и публично возлагать ответственность за провалы пятилеток в четыре года.

Впрочем, инженером Вальтер никогда не был и в основном проработал чертёжником в неприметном НИИ, пока в девяностых его не расформировали за ненадобностью.

И анонимок на него никто никогда не писал. По одной простой причине: у Вальтера был именной револьвер, который ему подарил лично Человек-с-Трубкой - за единоличное уничтожение в бою двенадцати немецких танков там, где их никто не ждал, после того, как весь расчёт посекло осколками. И письменно разрешил применять против любого, кого товарищ Вальтер, однозначно верный коммунист, сочтёт внутренним врагом Союза Советских Социалистических Республик.

В эту историю никто не верил, пока Вальтер не принёс несколько рассыпающихся от старости документов, один из которых был завизирован лично Человеком-с-Трубкой. Семёныч напряг связи и через месяц в военных архивах нашли первую копию этого документа. Странно, но почему-то она лежала совсем не там, где ей положено было быть. И было очень похоже, что её туда перепрятали специально, и если бы не ревизии и цифровизация нового века, она бы там и лежала до полного истления.

Кто, зачем и почему занимался сокрытием вместо того, чтобы просто уничтожить компрометирующее свидетельство – вопрос интересный, но за давностью лет и закрытостью темы хлебных крошек на этой лесной тропе не осталось. Как и зачем Верховный лично награждал Вальтера таким странным подарком. Но поскольку приказ так и не отменили, то, по идее, Вальтер мог использовать своё право вплоть до 91-го года.

Кстати, в барабане нагана пустовало три гнезда. Когда, против кого и с каким результатом Вальтер его применял, он никому не рассказывал.

В ЧОО иногда спорили, на сколько же врагов дела Ленина Вальтеру выдали лицензию. Кто-то утверждал, что по принципу «пока лопаты на затупятся», то есть, пока боёк семизарядника будет способен заставлять детонировать порох патрона. Другие отстаивали идею, что максимум семерых, потому что «ну нельзя же так, в самом деле». Сам Вальтер в этих разговорах не участвовал – вероятно, он сам этого не знал.

Несмотря на свой возраст, Вальтер вполне ориентировался в современном мире, его даже несколько раз видели с ноутбуком, когда ему потребовалось что-то найти в Сети. Поиск он осуществлял вполне уверенно, мог поддержать разговор о политике и не путал сигвей с сабвеем. Блестящей аналитикой и глубиной познаний он не отличался, зато помнил много и очень много, взирая на происходящее с вершин своего большого личного опыта.

Для Зильберманна и научного отдела Вальтер особого интереса не представлял. Законов фундаментальных наук он не нарушал, на его основе не получалось бросить вызов второму закону термодинамики или попытаться пролезть в щель пространства-времени. Да, интересное сочетание генов, да, аномалии в теломерах и завидное здоровье при умеренной умственной и физической активности – ну и что? Нам что теперь, каждого везунчика в генетической лотерее проверять? Так мы тогда до дела вообще не дойдём – в мелочах закопаемся.

Насколько это было правдой, вопрос открытый – но углубляться в вопрос Вальтера научный отдел не хотел явно. По-хорошему, его надо было передать НИИ цитологии и генетики, чтобы там на его основе разработали пару действительно эффективных методик продления жизни, но Семёныч и Зильберманн упёрлись. Зильберманн из опыта взаимодействия с научными институтами и их хронической неторопливостью пополам с грошовыми интригами. Семёныч же не видел никаких необходимостей в этом хлопотном деле, которое никаких выгод ему и лично ЧОО не принесут.

Так что исследования давно перешли в вялотекущую стадию – Вальтер помирать не собирался, все необходимые соскобы и срезы на предмет несчастного случая Зильберманн собрал давным-давно, а работы хватало и без него. А чтобы Вальтер не заскучал, его иногда отправляли консультантом на съёмки картин про прошлое. Правда, всегда в сопровождении и забрав револьвер под расписку – а то мало ли.

Но Вальтер обычно совершенно спокойно отвечал на фактурные вопросы и давал применимые исторические справки. И неважно, насколько дремуче режиссёр воспринимает тридцать восьмой год, и с какой силой тащится от немецкого миномёта как высшей точки технической мысли. Старый артиллерист придерживался принципа «я свою часть выполню добросовестно, а класть жизнь ради исторической правды – я уже своё поотдавал, когда вас ещё на свете не было».

Так что запугивать жадных продюсеров и взывать к совести режиссёров-халтурщиков обычно приходилось всё же его сопровождающим.