Странные люди (истории одной малоизвестной организации). Том второй

Предисловие

В небольшом городе Н, на улице Кагановича 13, есть небольшой особняк, принадлежащий какой-то малопонятной компании с невыговариваемым названием. Впрочем, её сотрудники и не пытаются демонстрировать лояльность, каждый раз выговаривая «ВторЧерМетЗабытЗаготКонтора». Для общения и внутренней переписки есть куда более простое название – «ЧОО». И эту аббревиатуру каждый расшифровывает, исходя из своих соображений и знаний о деятельности этой конторы.

И если спросить её бессменного руководителя Коринфа Семёныча, в чём заключается работа его подразделения, он ответит загадочной фразой «чтобы ни один Мессинг не остался незамеченным, и ни один Бартини не был бы не приставлен к важному делу». И весомо кивнёт на эмблему, висящую за его рабочим креслом там, где обычно вешают портрет президента и других важных и ответственных за финансирование государственной организации лиц.

Всё потому, что занимается эта малосуществующая организация малосуществующими же людьми, чья реальность и соответствие законам мироздания то и дело вызывает сомнения. А когда каждый день соприкасаешься с неведомым, за бюрократические традиции как-то не цепляешься. Хотя их всё равно приходишься учитывать, когда вдоволь набалансируешься на краю пропасти и поймав замах, отшагнёшь далеко назад. Потому что отшагивать приходится не просто так, а с новым живым и разумным экспонатом, чью ценность и применимость ещё предстоит выяснить. Но вне зависимости от этого – сохранить этот уникум в эффективном состоянии на как можно долгое время. Именно поэтому у ЧОО такой странный символ.

Когда Семёнычу говорили, что это несерьёзно и что меч-гребёнка на щите это перефраз значка КГБ, да ещё и комичный, он всегда отвечал «invenire, celare, praesidio». Ну или «найдём, спрячем, защитим» - в зависимости от образованности и статуса собеседника. К тому же латынь хорошо гармонирует с научным отделом, который пропитал своим духом все помещения и почти весь персонал. К тому же символ неофициальный и где-то ещё, кроме как в его кабинете, его не увидишь: было бы странно, чтобы организация, не любящая лишней огласки, давала бы столь заманчивую наводку на себя. Хотя значок действительно смотрелся бы внушительно на любом лацкане.

Жаль только, что носить его особо некуда – сотрудники ЧОО бегают от официоза, как страус от гепарда. Да и просто по необходимости – потому как специфика работы здесь такова, что никаких волчьих ног, орлиных глаз и енотовых мордочек не напасёшься.

И вот про некоторые результаты этой работы и есть эти обезличенные, изменённые и лишь случайно совпадающие с реальностью записи…

Краткий список условных обозначений, используемых при классификации

"Л" - легенды странных людей (существование странного человека не доказано или его не удалось найти).

"М" - мифы (легенды, не принятые к глубокой разработке по тем или иным причинам).

"НС" - неподтверждённые случаи (при исследовании не была подтверждена странность потенциального кандидата(ов), либо признана недостаточной для присвоения статуса странного человека).

"ЧА" - человек-антенна (специфика странности обусловлена особенностью строения мозга, действующего в определённых условиях как приёмник и/или передатчик).

"Н" - носитель (странность доказана, механизм её осуществления непонятен и/или неизвестен).

"вР" - в рассмотрении (механизм осуществления странности определён/находится в стадии определения).

"ИВ" - инопланетное вмешательство (странность человека обусловлена внешними изменениями в организме/личности на недоступном на текущем уровне технологического развития).

"П" - персонал (странный человек является штатным сотрудником ЧОО).

"Ф" - феномен (странное событие, источником необычности которой предположительно является странный человек).

ЧА. Термостат

Неподалёку от ЧОО работало небольшое кафе «Лосиная фрикаделька». Хотя почему «работало»? Оно и сейчас и там есть. И упорно держит свою фирменную фишку.

Вообще «Лосиная фрикаделька» - заведение для постоянных посетителей с устоявшимися вкусами и размеренным временем посещения. И чтобы приманить нужного посетителя, здесь вкусно кормят. А ещё – учитывают, сколько раз человек к ним пришёл. И на десятый раз предлагают попробовать одно из фирменных блюд – борщ или клубничное мороженое.

И вне зависимости от выбора посетитель покидает кафе с глазами по пять копеек. Потому что от борща сводит скулы и схватывает голову, а откусив слишком большой кусок от мороженого, приходится дуть на язык. Но мороженое не растекается в лужу, а на борще нет жировой плёнки. Правда, попробовать фирменное блюдо можно было только один раз. На все возражения, требования и просьбы персонал отвечает, что блюдо – секрет шеф-повара и по совместительству хозяина. И это его личное право - блюдо-то в меню не входит и является комплиментом.

Спорить же с хозяином не выйдет – потому как это двухметровый дядечка специфичной внешности, из того пугающего типа людей, у которых под жирком проступают большие рабочие мышцы. А лицо выдаёт, что он не только умеет ими пользоваться, но и не раз применял для сомнительных действий. И что в узких кругах его до сих пор знают под кличкой Ваня Братва.

А в ещё более узких – субъект Термостат.

Вообще-то прозвище у Термостата было длиннее и взято из строчки популярной в девяностые песни. Но получалось слишком долго, так что прозвище ужалось до одного слова. Начав простым быком в одной из безымянных группировок, он быстро выбился в люди с собственным именем.

А всё потому, что с ним было хорошо ездить на стрелки. Потому как если во врёмя тёрок кто-нибудь (неважно, свой или чужой) терял терпение и хватался за волыну, то быстро бросал её, будто схватился за раскалённую кочергу. Это очень помогало выявить самых отмороженных и падловатых, что сберегло немало ровных пацанов. Ну а Братва быстро через это приподнялся, заработав себе уважение даже среди конкурирующих группировок.

Потом на одну из стрелок заявился ОМОН и Термостат чудом не присел лет на восемь. Помогло то, что ничего незаконного у него при себе не было. Ну и то, что за него замолвили словечко большие люди. И выйдя через месяц из СИЗО, Ваня Братва обнаружил себя помощником депутата по связям с общественностью Иваном Братовым.

Работа, в сущности, не изменилась – не дать переговорам зайти не туда и убедить высокие договаривающиеся стороны удерживаться в рамках. И всё шло вполне спокойно, пока на следующих выборах депутат с треском не пролетел и оттого ушёл в глухой запой. В ходе которого в сауне по пьяни проболтался о незаменимом охраннике знакомому полковнику.

И тогда однажды утром, когда Термостат вышел на пробежку перед сменой, его аккуратно взяли под локотки и запихнули с особо чёрную машину с особо большим синим ведёрком. И когда он поинтересовался – кто, куда и за что, ему с нехорошим смешком сказали, что белая стрела, в поликлинику, на опыты. И для бодрости съездили ему по почкам.

Дальнейший период Термостат помнил плохо. За исключением того, что программа исследований была составлена из рук вон плохо, и отдавала доморощенной самодеятельностью. Они попытались с наскоку извлечь из его рук микроволновые излучатели, не преуспели, растерялись и оттого занялись вивисекцией, всё более свирепея от собственной беспомощности.

Потом в лабораторный бокс заявился Семёныч и обложил всех по матери. Опыты прекратил, забрал все документы по объекту и до кучи прихватил Термостата, который уже не очень ориентировался в пространстве и политической обстановке. И первую неделю в ЧОО Термостата не сколько изучали, сколько чинили и приводили в божеский вид, ругая мелких уголовников от науки и больших придурков от капитала.

В дальнейшем Термостату объяснили, что он очень неудачно попал в зазор между несколькими влиятельными людьми, у которых между собой очень давние счёты. И за ним никакой ощутимой вины нет, а вся предыдущая вивисекция – чистой воды самодурство от невежества. И в теории сам он перед законом не грязнее обычного гражданина, а потому может идти на все четыре стороны. Но лучше этого не делать и уж тем более на старые места не возвращаться. А лучше остаться под присмотром понимающих людей. А чем заняться – всегда найдётся.

Термостат подумал-подумал и согласился.

При классификации его определили в самый многочисленный класс людей-антенн, но – с медицинским уклоном. Потому как в отличие от того же Колотуна, что воздействовал на организм в целом или Сглаза, что бил по центральной нервной системе, Термостат работал непосредственно с периферийной нервной системой. А если ещё точнее – с температурными рецепторами. Зато он мог убедить их, что в данный момент этот участок кожи испытывает температуру примерно от минус пятидесяти до плюс двухсот двадцати по Цельсию – больше рецепторы не различали.

И для этого Термостату нужно было наблюдать объект воздействия. Можно даже и через бинокль – главное, чтобы в режиме реального времени. Ну и проецировать на нужную часть тела соответствующее ощущение. А чтобы это лучше получалось, Термостат регулярно прикладывал палец к утюгу и сжимал ножку Буша сразу из рефрижератора.

Возможно, это повлияло на выбор занятия. Да и обстановка в стране уже подутихла и быть владельцем кафе было уже не так опасно и весело. Да и ходить под крышей того, кто может без последствий наехать на любого пупка – это козырно. И поменжевавшись для порядка, Термостат отправился искать подходящее помещение.

А всё почему? Да потому что Термостат оказался человек яркий, навык у него полезный и интересный, но - для государства не слишком нужный: ибо малоприменимый. Для полицейских функций – немасштабируемый, для дипломатии – неприемлемый, для тонких политически-разведывательных игр – слишком прямолинейный. На дворе уже давно не тридцатые годы и у нас тут не Вена в период шпионского расцвета: камеры всюду и народ нервный. Засветится такой шкаф приметный, как пить дать – засветится.

Так что по завершению плановых исследований Термостат был отпущен на все четыре стороны – в пределах провинциального города. Но Термостат этому не удручался – он уже хапанул бурной жизни в этих ваших столицах и был не прочь променять роль болтика в бабконасосе в центре, на должность маленького, но всё же хозяина, где-нибудь на окраине.

Первоначальный капитал, пусть и небольшой, у Термостата был. И некоторый опыт в организации дел – тоже. А с остальным помогло ЧОО – с их-то богатым опытом встраивания людей в оптимальные условия. И продолжало помогать – ведь «Лосиной фрикадельке» совершенно не нужна была громкая слава и зависть конкурентов. Ей были нужны постоянные клиенты с устоявшимися вкусами, понимающими толк в гастрономии, для которых главная фишка имела бы существенное значение. И чтобы это не требовало слишком много сил и затрат.

И изящное решение этой маленькой, но интересной задачи было дебютной работой Резидента, которых хотел показать всему государству в лице ЧОО, чего он стоит…

ЧА. Ложечкин

Если вдруг на остановке, или по пути домой, или просто на тихой улочке вы встретите человека в глухих очках… Человека, у которого по руке, как живая, бегает яркая блестящая мелкая монетка – не то пятачок, не то копейка… Может, ещё мельче, хотя так и не бывает…

Возможно, что это профессиональный шулер и вам повезло застать его в безвредный момент времени бескорыстного любования своим искусством. Возможно, что это фокусник-иллюзионист, готовящийся к выступлению. А возможно, что вам повезло встретиться с самим Сёвой Ложечкиным – человеком странным, но занимательным и интересным.

Беда в том, что Ложечкин является заложником своего дара. Обладая одним из самых ярких и очевидных странных талантов, он почти не может применить его на пользу делу. И это страшно его удручает. Потому что Ложечкин – телекинетик. Один из самых сильных среди подтверждённых. Вот только предел его возможностей – плотно завёрнутая гайка на двадцать. И то он может скрутить её только с помощью гаечного ключа.

И нет, Ложечкин – не его фамилия, а Сёва – не его имя. Просто его первым впечатляющим номером стало фигурное катание двух чайных ложечек. Отсюда и сценическое прозвище. Конечно, это не фигурное катание в прямом смысле – ложечки движутся в воздухе. Но вот исполняемые фигуры-траектории позаимствованы из обязательной программы парного фигурного катания.

И очки он носит не от хорошей жизни – непрерывное напряжение глаз регулярно вызывает разрыв капилляров. Да и сами глаза от долгого специфичного состояния приобрели странное выражение. И когда человек с выпученными красно-жёлто-серыми глазами изо всех сил держит летающий объект в центре внимания – это пугает и отвращает.

А Ложечкин к публике чувствителен.

Обидно то, что на самом деле для управления внешними объектами Ложечкину вовсе не нужно так напрягать глаза – это происходит немного по-другому. Но иначе Ложечкин не может преодолеть внутренний барьер. Только с напряжением глазных яблок. Потому что то, что он ощущает при перемещении объекта, воспринимается именно как напряжение мускула перед глазом между верхним и нижним веком. И знание Ложечкина о том, что этих мускулов там нет, жизнь ему никак не упрощает.

Умение пользоваться своей способностью пришло к Ложечкину случайно. Однажды он стоял у своего стола, думал о чём-то отвлечённом и смотрел на обёртку от конфеты. Конфета была неплохая, но не в его вкусе. Он поленился расправить обёртку, и теперь она криво лежала, раздражая неровностью своей поверхности. Расправлять её было лениво и он продолжал думать про то, как бы неплохо бы было, если бы она начала расправляться с вон того уголочка.

Уголок дёрнулся и начал расправляться. Ложечкин уставился на фольгу во все глаза. Она начала расправляться активнее. Ложечкин собрался её смять, и она тут же смялась. Комок получился так себе. Ложечкин повёл его взглядом – комочек послушно поехал. Ложечкин прибавил скорости, и комок соскочил со столешницы. Просел было вниз, но почти сразу повис в воздухе на пару сантиметров ниже обреза столешницы. Разом вспотевший от напряжения Ложечкин вытянул его вверх и оставил его подальше от края.

Переведя дух (не до вдохов-выдохов было), Ложечкин сосредоточился на карандаше, что забыл убрать в настольный пенал. Карандаш сначала лежал ровно, потом покачнулся и бодро покатился влево. И равномерный стук его граней убедил Ложечкина в том, что он не спит.

Тогда он попробовал самое сложное – маленький гаечный ключ от железного конструктора, которым так удобно производить мелкий ремонт всяких домашних вещей, к ремонту не предназначенных. Ключ неохотно поёрзал туда-сюда, потом резко встал торчком и без особых усилий поднялся в воздух. Ложечкин прокрутил его поперёк самой длинной оси и положил на стол.

Ложечкина накрыло ощущением огромного счастья. В последний раз он, наверно, был так счастлив тогда, когда научился ходить. Но память милостиво укрыла тот момент. Ощущать такое счастье одному было слишком, поэтому Ложечкин побежал делиться радостью с родственниками.

Тут-то и выявились его ключевая особенность: каждый раз ему приходилось разгонять свой дар почти с нуля. И сила его дара напрямую зависела от вовлечённости зрителей. Ну а то, что он исключительно камерный исполнитель, Ложечкин понял позднее, когда начал показывать свои умения незнакомым людям.

Одно дело, когда в тесном кругу пять-шесть человек с тихим восторгом наблюдают за тем, как на расстоянии вытянутой руки танцуют весёлую кадриль чайная ложечка и пробка от хрустального графина. И совсем другое, когда толпа с уксусным скепсисом наблюдает за полётом по сцене ботинка. На расстоянии мелкие интересные детали начисто теряются. И чтобы впечатлить большое количество людей, нужны крупные, режущие глаз детали.

Ну или мощное гипнотическое воздействие.

Но Ложечкин не был гипнотизёром. Он был человеком, который мог, прищурив глаза, сложить кораблик и отправить его плавать по волнам пара от кастрюли с супом. Или играть в бирюльки, пока вся кучка не станет держаться на одном-единственном фарфоровом слонике внизу.

Никакого особого чуда в этом не было – Ложечкин был человеком-антенной с симпатической связью. И чем больше людей настраивалось на ту же волну слежения за летающим объектом без задних мыслей, тем более массивный объект в более аэродинамически сложных фигурах он мог использовать.

Максимальное число однотипных объектов, которыми мог управлять Ложечкин, не превышало десяти, и лучше было, чтобы они выполняли одни и те же действия. Впрочем, это было не ограничение таланта, а проблемой самого Ложечкина и его неразвитого мозга. Это ему сказали во время обследования, на которое Ложечкин попал, в общем-то, чуть ли не наперекор обстоятельствам.

Такое умение маскироваться не маскируясь, не на шутку раззадоривало научный отдел. Но поскольку второго кинетика под рукой у ЧОО не было, Зильберманну приходилось сдерживаться.

Собственно, все исследования были сведены к скрупулёзному многократному всевозможному измерению мыслимых и немыслимых параметров. Но при этом не слишком беспокоя чрезмерно нервный объект. Да ещё и проводя эксперимент с нарушением условий изоляции. Это, конечно, шло вразрез с традиционными подходами, но иначе Ложечкин выглядел бледнее начинающего уличного фокусника. И был способен заинтересовать в таком состоянии только законченного теоретика.

Но по окончании исследований перед сотрудниками ЧОО возникла проблема: как обеспечить комфортное существование специфичного странного человека, зависимого от благодарного зрителя? Нет, сама форма была вполне очевидна – полузакрытый квартирник для своих и полусвоих. То есть на мероприятие попадают только те, кто действительно хочет на него попасть. Но при этом нужно было грубо отделить от них заведомых скептиков из тех, что имеют хронически отвисшую нижнюю губу. И которые даже стоя на космодроме и смотря на взлетающую ракету, будут утверждать, что это всё монтаж и спецэффекты. Конечно, таких людей даже близко нельзя подпускать к таланту, расцветающему лишь при одобрении.

Решение было простым и изящным – сделать из Ложечкина кочующую городскую легенду. А ещё найти Ложечкину полувлюблённого в него администратора, который будет относиться к нему не как к человеку, а как к природному явлению, на которое нужно смотреть и восхищаться, но руками не трогать. Скорее даже хранителя, но – динамического объекта. Такой тип администраторов обладает достаточно тонким чувством того, что нужно, а что нет, своему объекту и может создавать для него подходящие условия.

Соответственно, и деньги за вход брать не по фиксированной ставке – а по возможностям, восторженности и объёму интереса. И не за концерт – просто дружеские посиделки, где кто-то песни поёт, кто-то на гитаре играет, кто-то показывает цыплёнка табака, а кто-то устраивает бой двух теней на вилках.

А чтобы случайно не поднять нездоровую волну хайпа, который Ложечкину был нужен как собаке пятая нога, то и все средства записи и передачи на таких квартирниках изымаются ещё до входа. Исключение делается лишь для устройств, в лучшем случае дающих качество CAMRip – то есть такое, по которому невозможно утверждать, что это всё не монтаж и не дешёвые спецэффекты. И даже попади такая запись в фокус интереса, она быстро из него выпадет – уж больно всё темно, размыто и неубедительно. И любой желающий скептик не будет стремиться заглянуть дальше за угол.

Уж в чём-чём, а в вопросах легендирования ЧОО поднаторела.

Это не было просто и быстро, но со временем вся эта полутональная и полуофициальная система была выстроена и устаканена. В сочетании с глобализацией, когда особо упёртый желающий мог прилететь через два океана, только чтобы взглянуть на объект интереса, это давало устойчивую самоподдерживающуюся систему. Это снимало часть нагрузки с ЧОО, чем сильно радовало его сотрудников. Потому как Ложечкин доставлял ряд других проблем.

И проблем специфических.

Кроме боязни однажды остаться без таланта, кинетик страдал ещё от целого набора беспокойств. Его донимала скотомафобия, потому что он не мог управлять объектами, которых не видел. То есть исследования утверждали, что вполне бы мог, но пресловутый психологический барьер демонстрировал обратное. Но при этом он ещё боялся любых врачебных действий, касающихся глаз. Даже закапывание капель было для него весьма нервным мероприятием. А это было необходимо, потому что по зрительным нагрузкам Ложечкин стоял впритык со сварщиками-антимасочниками.

Ещё Ложечкин не любил чистые бетонные стены грубой штукатурки. Почему-то при виде них его охватывало неудержимое желание взять толстый карандаш и рисовать длинного волнистого червяка. Можно кинетикой, но рукой удобнее. Кольцо за кольцом, щетинка к щетинке, изгиб и ещё изгиб… в общем, затягивающее состояние.

До осознания ничего подобного его не донимало.

У Ложечкина было ещё много других проявлений яркой ипохондрии, но всё же фобия утраты таланта шла впереди с абсолютным отрывом. Это вызывало у него всё усиливающийся невроз, пока однажды его не вызвали в ЧОО.

И там большой и страшный доктор семи наук Зильберманн показал ему здоровый и непонятный прибор. Прибор гудел, шумел, сотрясал мелкой дрожью пол и заставлял ручку, карандаш и резинку описывать в воздухе функциональные примитивы – круг, квадрат, синусоиду и поворачивающуюся замкнутую восьмёрку.

Конечно, прибор мог гораздо меньше и хуже, чем Ложечкин. И потреблял за час столько энергии, сколько Ложечкин на велогенераторе не выработал бы и за месяц. Но он работал на тех же принципах и условиях, которые считали с мозга кинетика, когда он работал с лабораторными объектами. И эти уникальные данные хранились в трёх экземплярах на разных серверах в разных уголках света. И случись что – человечество эти знания не утеряет.

Поэтому он, Зильберманн, как глава научного отдела, подтверждает словом и делом, что субъект под кодовым наименованием «Ложечкин» может не бояться однажды проснуться без своего дара. Свою самую главную задачу – сохранить и донести уникальную совокупность условий до ответственных инстанций он выполнил. Это можно будет повторить, закрепить и усилить. Пусть он ступает с миром и живёт дальше спокойно, принося радость людям.

Это Ложечкина успокоило, хоть и с лёгким подозрением, что его всё же немного обманули, пусть и для его же спокойствия. И он действительно вернулся к своему основному занятию – показывать людям маленькое чудо в специальных условиях.

Так что если возле остановки вы вдруг встретили понурого и грустного человека в длинном пальто, отражающих очках, в кожаной кепке и с бегающей по руке монеткой – скорее всего, это Ложечкин. Он или на выступление, или уже идёт с него.

Вы можете пойти за ним и даже завязать разговор. Главное, ни о чём не спрашивайте и не задавайте прямых вопросов. Если вы ему понравитесь, то он оглянется, махнёт рукой и отведёт вас в место, где с вас будут соскальзывать чужие взгляды. Обычно это в пределах двух метров и спиной к общему потому.

Там вас ждёт маленькое шоу – монетка начнёт танцевать в воздухе, весело крутиться туда-сюда и даже попытается спрятаться за одним вашим ухом, а найтись за другим. И чем больше вы сохранили в себе от ребёнка, чисто и простодушно радующемуся чудесам окружающего мира, тем дольше и интересней будет плясать монетка.

В конце выступления он обязательно поклонится, печально улыбнётся, протянет вам монетку и растворится в толпе. Или запрыгнет в такси. А может, влезет в первый попавшийся автобус.

Не стоит его преследовать – во-первых, вы вряд ли его догоните, во-вторых, ему действительно лучше побыть одному. А вот попробовать заставить монетку двигаться стоит. Говорят, что иногда это получается. Потому что когда знаешь, что такое возможно, пробовать гораздо проще. Другое дело – а стоит ли?

Оказаться в ловушке собственного дара – последнее, чего Ложечкин желает другим.

М. Иван Петров

А однажды всё ЧОО поставили на уши и заставили проверять сигнал с самого верха. Мол, как же вы плохо работаете, что у вас под носом странные вещи происходят, а вы в упор не видите. И мудрое руководство за вас всё должно делать…

И прочее в том же духе.

Преодолев первое изумление, в ЧОО вежливо запросили подробности. Оказалось, что уже около месяца, как вышли на русском мемуары одного застарелого немецкого офицера. Он написал их ещё при жизни, но разрешил опубликовать только спустя пять лет после смерти. И у него были на то причины – не все его действия лежали в пределах действия военной необходимости. А пристальное изучение могло и вовсе переквалифицировать его из участника боевых действий в военного преступника.

А сидеть на старости лет Йенс Бенбархер совсем не хотел.

В череду сомнительных поступков и отретушированных дневниковых записей затесался любопытный эпизод.

Когда сравнительно молодой Йенс занимался проверкой подозрительных лиц и сидел в районной комендатуре, к нему привели задержанного на дороге красноармейца. Что было вполне обычным делом – неподалёку были леса, из которых регулярно выходили окруженцы и партизаны, попадаясь патрулям.

Красноармеец был какой-то странный – в новёхонькой гимнастёрке, свежевыбритый и выглядел… как-то не по-красноармейски. Такие лица Йенс видел только у молодых офицеров – выходцев из влиятельных семей. Но даже они не разглядывали всё с такой смесью брезгливости и любопытства.

Всё, что удалось из него выколотить – то, что его зовут Иван Петров. Причём Йенс ни на секунду не сомневался, что имя вымышлено, и вымышлено примитивно и неумело. Но в остальном лже-Иван был хуже кремня: на допросах молчал, при применении методов воздействия лишь неприязненно морщился. Лишение сна, еды и воды переносил так, будто ему и не надо. И, похоже, боли лже-Иван не испытывал вовсе. Более того, когда офицер уставал и ослаблял нажим, переводил разговор на совершенно другие темы.

Временами у Йенса даже возникало ощущение, что красноармеец знает его если не лично, то явно слышал о нём от общих знакомых. Или даже листал его личное дело, чего быть никак не могло. А временами задержанный жонглировал такими фактами, которые мог знать только человек, бывавший в родном Магдебурге. Но некоторые детали не совпадали – улицы выглядели не так, да и названия у заведений были немного другими. И никакие турки не могли торговать люля-кебабом у Старого Рынка.

Особенно ему запомнилась случайная фраза «Йерши, тебе не кажется, что трубы этого завода так плохо вписываются в эту прекрасную средневековую гармонию?», сказанная каким-то непонятным тоном, совершенно не шедшим к его облику и обстановке вообще.

По окончании последнего допроса, когда его уже выводили, красноармеец вдруг обернулся и сказал «надеюсь, вы не будете приукрашивать свои мемуары и расскажете потомкам о нашей встрече без утайки». Тогда Йенс воспринял это как своего рода браваду – ещё одну в длинной череде демонстрации превосходства.

Так что отметку об отправке в лагерь Йенс ставил даже с некоторым удовлетворением – пусть этот несгибаемый выскочка раздражает кого-то другого. Вот только утром, когда за задержанным пришли, камера была пуста. Как можно испариться из комендатуры, осталось загадкой. Персонал и часовые получили суровый нагоняй, и даже состоялось разбирательство, не принёсшее, впрочем, никаких результатов.

Отгремела и закончилась война. Бенбахер удачно выскочил из двух тактических окружений, и конец войны встретил в английской зоне оккупации. Переждав Нюрнберг и другие показательные процессы, он вернулся в родной Магдебург и попытался вспомнить довоенную специальность. Большая часть города лежала в руинах, так что бывший бухгалтер перебрал не одну профессию, пока жизнь не наладилась настолько, что он смог осесть в конторе.

Обретя спокойствие и стабильность, Йенс встретил женщину, с которой решился во второй раз связать свою судьбу. Но когда будущая жена впервые назвала его Йерши, бывший офицер вздрогнул, вспомнив ту встречу в сорок втором. В дальнейшем он то и дело возвращался к этой мысли, когда естественный ход истории менял облик города, а он вспоминал всё новые и новые детали разговоров с беглецом.

Машиностроительный комбинат построили только в семидесятых и его корпуса действительно очень неприятно смотрелись на фоне немногочисленной уцелевшей старинной застройки.

Йенс ничего не утверждал, но вывод напрашивался сам собой – красноармеец владел фактами, завладеть которыми можно было никак не раньше восьмидесятых годов. А значит, налицо было явное вмешательство в исторический процесс странным человеком. И действительно было совершенно возмутительно, что наверху это узнают из книжного магазина, а не от ЧОО.

Вот только даже поверхностная проверка выявила любопытные подробности. Да, такой офицер реально существовал. Факты довоенной биографии тоже совпадали. И он действительно занимался в сорок втором году допросом пленных в городской комендатуре. Но только не на том фронте и не в тот период. И послевоенная его судьба тоже не во всём совпадает с изложенным в книге.

А проверить факт прохождения условного Ивана Петрова через данную комендатуру невозможно по причине утраты части немецких архивов. Факты попыток побега фиксировались, но без подробностей. Возможно, подробные отчёты и лежат где-нибудь в частном архиве. Но тратить ресурсы на доказательство того, что и так рассыпалось при поверхностной проверке, было нерационально.

Вообще у Бочкина-Бабочкина создалось впечатление, что эти метки специально оставили для того, чтобы понимающий человек понимал, что не стоит воспринимать эти мемуары всерьёз. То, что такие мемуары вообще были написаны, Бочкина-Бабочкина не удивляло – такой литературы на самом деле много. Но просто обычно она имеет другое оформление и в поле зрения влиятельных людей не попадает.

Как на такую, казалось бы, простую удочку повелись наверху? Опять-таки, на это было две версии: провокация с целью прощупывания ЧОО или, как кратко сформулировал Правдоруб, «какая-то падла захотела выслужиться».

Тем не менее, доклад с подробными разъяснениями и отсылками отослали наверх. Дождь наград и поощрений ожидаемо на ЧОО не пролился - кому ж приятно, когда подчинённые тыкают носом в досадные ошибки? Но и сверху больше со своими скандалами, интригами и расследованиями от работы не отвлекали.

ИВ. Анамнез

Анамнеза привела жена – когда однажды он забыл, кто она такая.

Вообще доктор Зильберманн не принимал пациентов на дому. Собственно, он вообще не принимал пациентов, хотя медицинское образование у него было. Да и доктором он был не по профессии, а по званию. А их у него было семь. У него даже так было написано на визитной карточке: «Доктор семи наук Зильберманн». И если вы не знаете про него остального, то вам и не надо этого знать.

Но его попросила мама, а доктор Зильберманн с детства был хорошим мальчиком и не хотел огорчать свою пожилую маму с её большим и сострадательным, но уже слабым сердцем. Тем более что она просила не для себя, а для женщины, которая уже обошла всех врачей в крае для своего бедного мужа. И уже совсем отчаялась хоть как-то ему помочь.

Зильберманн и тогда и потом честно предупредил, что вряд ли он чем-то поможет, если до него не справились практикующие врачи. Но он посмотрит и будет внимателен к деталям.

И, естественно, не успел подготовиться – даже старожилы научного отдела не помнили, когда у них был такой день, чтобы было совершенно нечем заняться. Даже тогда, когда прорвало трубу высокого давления и из барокамеры выдуло всю пыль. Вместе с разлетевшимся на кусочки бронестеклом.

Так что когда в дверь постучали (Зильберманны не признавали звонков – только дверные молотки) незнакомые люди, а Зильберманн вспомнил, что что-то обещал, действовать заранее было уже поздно. Пришлось выкручиваться по обстоятельствам.

Диагностического оборудования дома, естественно, не было. Да и сам Зильберманн уже давно забыл порядок осмотра больного, поэтому недовольно импровизировал. Но чем дальше он слушал в сбивчивую речь жены и всматривался в виноватую улыбку мужа (не забывая делать при этом научные пассы головой и руками), тем больше в нём крепла уверенность, что это ж-ж-ж неспроста.

И тогда он потянулся за записной книжкой и начал делать пометки.

Если формулировать особенность Анамнеза в двух словах – время от времени отдельные участки его памяти оказывались вычищены до первозданного состояния. При этом Анамнез не имел явных травм головы, не злоупотреблял алкоголем или наркотиками. Да и по дедовской линии никто не страдал шизофренией и клептоманией.

Будь механизм очищения более сложен или обширен, Анамнез уже влачил бы свои дни в закрытом отделении скорбного дома существом, полностью потерявшимся в реальности.

Но злой рок не стремился полностью вычистить какое-то событие из его памяти -под расчистку подпадали лишь отдельные детали, но – из разных воспоминаний. А человеческая память богата на ассоциации и разноплановые воспоминания. Следовательно, даже при стирании оставались какие-то связи, которые больше никуда не вели. Но при некотором усилии воли можно было составить из них какую-то непротиворечивую картину.

Иногда она даже почти не отличалась от реальности.

До каких-то пор с этим можно было мириться – мужчины вообще плохо помнят даты, места хранения продуктов и вечно куда-то складывают свои очки и телефон. А ещё не помнят, кто, когда и что сказал, но помнят, что было очень умно и правильно. А что они творят со словами любимых песен, это вообще мрак.

Жена Анамнеза это знала и старалась мириться. И если бы он забывал что-то одно или через равные промежутки времени, это бы получалось. Но что и когда забудет глава семейства, не знал никто. А его небылицы про прошлое, которые он рассказывал семейными вечерами, даже были иногда забавны. Но чаще всё же пугали и вгоняли в уныние.

Своих двух детей Анамнез любил, но постоянно путал их имена и привычки. А ещё связанные с ними события. Иногда это приводило к конфузам, вот только приходилось краснеть окружающим, а не наоборот.

Дети такого забывчивого папу стеснялись и жалели. Но всё же старались помочь ему латать дырки в памяти. Не без некоторых злоупотреблений, конечно: Анамнез подозревал, что всё же не обещал пять лет назад каждую неделю в субботу кормить младшую мороженым до отвала. Но лишнее эскимо всё же покупал. Он вообще довольно покладисто соглашался со многими вещами, если они не шли вразрез с жизнью и обстоятельствами.

Тут доктор понял, что услышал достаточно, вклинился в техническую паузу сморкания в платок и сказал, что случай явно нетипичный. А потому тут одним феназепамом явно не отделаешься – нужно смотреть предметно. Так что вот вам адрес, приходите туда с десяти до двух завтра, а лучше послезавтра – учреждение режимное и пропуска надо заказывать заранее. Как и предупреждать о визитах. Хорошо бы ещё не забыть паспорт и тревожный чемоданчик – обследование может затянуться.

Оно и затянулось. Правда, не в столь неудобном (да и неприятном) круглосуточном изолированном состоянии: довольно быстро Анамнеза перевели на дневной стационар, а семью мягко и ненавязчиво пригласили перебраться поближе к отцу семейства. Мол, дело сложное, но не безнадёжное и с ходу его не поправишь. Предстоит долгое лечение и наблюдение, так что пусть лучше родные будут рядом.

Интуиция подтверждалась – в руки научного отдела явно пришёл любопытный экземпляр. Может, даже странный человек.

Конечно, рассчитывать на такое везение не стоило, но с другой стороны – на ловца и зверь бежит. И поскольку теперь у него было время и над чем подумать, Зильберманн этим занялся. Так что когда Анамнез был приведён под руку к дверям с фибровым чемоданом, который годился ему в старшие братья, его уже ждали. А Анамнез робко улыбался и в основном старался убрать в сторону руки и ноги, чтобы не мешать прикладывать электроды, провода и другие медицинские штуки странного вида.

Довольно быстро обнаружили, что активность мозга исследуемого иногда совершает странные мелкие кульбиты, не имеющие явных внешних причин. Позднее их связали с явлениями потери памяти. При этом исследование затруднялось тем, что Анамнез не мог уверенно вспомнить, что и когда он забыл. Но Зильберманн колол и не такие парадоксальные задачки, так что довольно быстро ему собрали универсальный вопросник, срабатывающий в шестидесяти семи процентах случаев. Что хороший показатель при примерно двадцати процентах чисто случайных попаданий.

Эффект самозабывания был налицо. Осталось найти причину. При этом учитывать, что на Анамнеза уже смотрели через приборы люди неглупые, образованные и подкованные практическим опытом. А значит, за исследования надо было браться с оборудованием с разрешением на два порядка выше.

В ЧОО договорились с другой организацией о предоставлении доступа к оборудованию, для исследования человеков не предназначенной, но хорошо настроенной на поиск иголок на сенных складах. И… обнаружили-таки у Анамнеза неучтённый орган, в обычный комплект головного инвентаря не входивший. Совсем маленький орган – побольше гречишины, поменьше гороховой половинки. Удобно притулившийся там, где его не заметишь, а заметишь – примешь за изгиб мозжечка.

А дальше Зильберманн уже знал, что стоит делать. Ему главное было знать, что оно вообще есть и где его примерно искать.

Горошек подозрительно напоминал прибор, но всё же был биологического происхождения. По некоторому принципу, связанному с нервно-эмоциональной нагрузкой, он порождал имуннонейтральные тельца, пробирающиеся в отдалённые отделы мозга и зачищающие нейроны на области менее кубического миллиметра до белого шума. Делал он это странно, неравномерно, но не более десяти воздействий в месяц.

Когда это рассказали Анамнезу, это его несколько удивило – он полагал, что забывает всего два-три раза, но зато уж сразу помногу. Но впечатление – не измерение, может врать только так.

К тому же в научном отделе полагали, что зная за собой непрерывную утрату всех и всяких воспоминаний, Анамнез просто махнул рукой на мелкие несостыковки, ускользнувшие детали и вопрос «кто вообще поставил тут эту стену вместе с холодильником?». И пока они не разрастались настолько, чтобы мешать жить, он их и не замечал.

Вот если он сходил с привычных маршрутов – тогда да, вероятность ухнуть в ментальную рытвину резко возрастала. Но Анамнез делал это редко и обычно под присмотром информированных лиц.

При этом тельца никогда не затрагивали области, ответственные за важные умения вроде дыхания, ходьбы или возвратно-поступательных движений ложкой по маршруту «суп-рот». Не трогали они и куда более сложные навыки вроде жонглирования и неполной сборки-разборки учебной модели автомата АК-74. Хотя в последний раз Анамнез делал это в десятом классе. И уж, казалось бы, навык для него, близорукого косолапа, совершенно бесполезный и уж им-то точно можно пожертвовать.

Но руки всё равно его помнили, и когда Анамнезу в руки дали учебную болванку, он собрал и разобрал её в нормативное время и даже с некоторым изяществом. Впрочем, это была не его заслуга, а компенсаторное воздействие: Анамнез много лет находился в состоянии человека, восстанавливающего память, а потому больше доверял рукам, чем голове. И область памяти движений была развита у него лучше и обслуживалась с большей эффективностью, чем остальной мозг.

С самого начала Анамнеза планировали использовать как вспомогательный образец для построения сложных отказоустойчивых вычислительных систем, рассчитанных на фатальные для других систем повреждения. Но когда нашли его горошек, область применения расширили - до создания ещё и их испытательных систем неразрушающего контроля. Чтобы проверка системы не стоила как ещё одна система. Для небольших серий приборов повышенной защищённости – самое оно. И польза государству от Анамнеза была неявная, но ощутимая.

Вот только вылечить Анамнеза современная наука не могла.

Но она могла помочь восстанавливать утраченное. Нужно было лишь регулярно снимать подробные картины деятельности мозга и сравнивать их друг с другом. А определив, в какой области прошла зачистка, то давать Анамнезу краткую справку, что тогда происходило и к чему привело. Дальше память сама зацепится за уцелевшие края и стянет их в приемлемую картину.

А свежие воспоминания записывать через носимую гоу-про камеру. Потом отсматривать и отделять яркие, интересные и важные моменты жизни, классифицируя их по категориям. И как обнаружится пробел в знаниях – давать отсматривать пациенту нужный раздел. Что он помнит, Анамнез перелистнёт сам. И тогда время неполного восстановления памяти будет занимать не более часа в день.

Что для него вполне приемлемо.

Не то что семья не могла бы сделать такого для своего отца – она и так делала что-то подобное. Насколько понимала и имела на то терпения. А в ЧОО им для этого дали специально разработанную простую и удобную методику и специальное оборудование с программами. Вроде того, что используют люди с ограниченными возможностями – лупа экранная, принтер с пупырышками, описатель запахов.

Конечно, будь Анамнезов много, и они образовывали бы собой целый подкласс, для них бы расстаралось Министерство Здравоохранения. Но, по счастью, Анамнез был пока такой один. И хоть расходы на него исчислялись миллионами, это было гораздо дешевле, чем обслуживать сотни и тысячи таких пострадавших от неведомого паразита.

И это помогло – качество жизни Анамнеза и его семьи ощутимо улучшилось. И даже на новой работе всё сложилось неплохо: к закидонам нового комплектовщика относились с терпением и пониманием. Хотя тут была и заслуга ЧОО – на городскую овощебазу позвонили и вежливо предупредили, что придёт работать человек. Старательный, ответственный, непьющий, но с особенностями. Принять, глупых вопросов не задавать, с премиями не обижать.

Этого оказалось вполне достаточно. Дальше за Анамнеза сказали его помнящие руки и общая привычка к добросовестному труду. И попривыкнув к его чудачествам, распорядители овощей им загордились. И даже пару раз признавали его работником месяца.

Анамнезу это льстило.

А вот Зильберманн был отнюдь не в восторге от таких циничных инопланетных экспериментов (а больше просто некому). Но вдумавшись в механику процесса, он затеял долговременную переписку с НИИ нейрофизиологии и деятельности мозга. Потому как выходило, что Анамнез – готовый ключ к мозговой клизме – необходимой панацее двадцать первого века.

Большинство людей страдают от избытка информации снаружи и внутри. И были бы не прочь её здесь и там избирательно почистить. А ещё убрать неприятные воспоминания, стрессовые явления и заезженные колеи, по которым человек тянется к вечернему пиву и утренней сигарете. Потому что не так трудно победить зависимость, как переписать привычку. И то в стрессовых ситуациях человека опять выбивает на старые дрожжи.

А тут реальная возможность прорыва.

Мало того, забрезжила возможность провести радикальную очистку психически нездорового контингента. Конечно, вычистить всю дурь из головы такая клизма бы не смогла. Но подавить опасные участки трамплинов на скользкие дорожки было уже вполне реально. Благо карательная психиатрия далеко продвинулась в диагностике, но тонкого инструмента прямого воздействия ей ещё остро не хватало.

Вот только Зильберманну не давала покоя мысль, что где-то на планете (или рядом) обитается один (а скорее группа) экспериментаторов с биологическим оборудованием с возможностями из следующего века. Потому что горошек на результат эволюции не походил ну вот никак. И вот это развлечение - подбрасывать свои изделия в людей и смотреть – что получится? – Зильберманну тоже не нравилось.

А уж представлять, как они подхихикивают, глядя на то, как глупые бесхвостые предки пытаются разобраться в их подарочках – просто возмутительно. И ещё приходится ждать – с какой ещё стороны они собираются озадачить человечество? Доктор семи наук вообще подозрительно относился к людям умнее себя:

Кто его знает, что они задумали?

Ч/А. Синяя Вспышка

Обычно приходится прилагать большие усилия, чтобы выявить, а потом найти странного человека. Изредка бывает наоборот – странный человек налицо, остаётся только понять, почему он странный.

Так было со Синей Вспышкой – нашлась она сравнительно быстро и просто. От обнаружения не уклонялась, кустом сирени не прикидывалась. Но её изучение пришлось начинать снизу вверх, и до верха научный отдел так и не дошёл.

И не по своей вине.

Просто как-то утром одна девушка заметила, что в её глазу гуляет яркая синяя вспышка. Поскольку дело было после бурной и яркой ночи, она сначала не придала этому никакого значения – в глазах вспыхивали и гасли и не такие искры. Но время шло, самочувствие восстановилось, глаза просветлели, а вот вспышка никуда не делась. Разве что эмигрировала с центра верхней полусферы в левый нижний мягкий угол.

Её это обеспокоило и она пристально заглянула в зеркало – может, соринка какая? Зацепилась как-то эдак, и теперь вот мешается. От неквалифицированных действий и тыканьем пальцем глаз покраснел, заслезился и запух. Пришлось идти и сидеть в очереди к окулисту, потому что у всех проблемы, так что теперь – кого-то без очереди пропускать?

Но окулист намёков на глаукому, неврит, отслаивание роговицы и других страшных недугов не обнаружил. Зато порекомендовал больше в глаза чем попало не лазать, а ещё не перенапрягаться и не нервничать. И выписал капель для глаз общего действия прокапать недельку. Если не поможет, приходите на повторный приём.

Но Вспышка не была уверена, что он вот вообще полностью обследование провёл. Но всё равно лекарство купила и прокапала. Пятно никуда не делось. То есть оно перемещалось, немного меняло размер, но глаз всё также мозолило.

А потом Вспышка заметила, что в глазах вообще много световых пятен. И если закрыть глаза, их становится только больше. И в панике, что она вот-вот ослепнет, Вспышка понеслась в поликлинику, спотыкаясь и стукаясь об прохожих, столбы и знаки.

Ей повезло – в регистратуре сидела обширная медсестра с огромным стажем работы. Она не очень разбиралась в глазных болезнях, зато видела-перевидела перепуганных пациентов. И с грубоватой прямотой объяснила паникующей девице, что жить можно и без зрения. И не так уж плохо жить. А световые пятна видят все люди. Особенно, если посмотреть на сварку без маски. А некоторые ещё видят стеклянные бляшки, прозрачных червячков и просто слепые пятна. Если из-за каждой пылинки на зрачке к врачу бегать – никаких врачей не напасёшься.

И вообще – иди-ка ты, девка, домой, выпей винца, съешь котлету с подливой и не забивай себе голову всякой ненужной ерундой. Забей нужной и ложись спать. Позднее Вспышка говорила, что никто из докторов ей так не помог, как эта безразмерная тётка со шкафами и стойкой.

А потом пятно пропало. Резко и без предупреждения. На несколько дней. А потом снова вернулось и продолжило безобразничать. Всё такая же небольшая, около двух квадратных сантиметров прямоугольная закруглённая вспышка очень густого синего цвета. Настолько густого, что утреннее весеннее безоблачное небо выглядело рядом с ним выгоревшим носовым платочком.

И тогда Вспышка пошла уже к неврологу – потому что в окулистах и офтальмологах разуверилась. Тот обрадовался, что к нему заглянул кто-то не только за справкой по медкомиссии, но и по делу. И долго и с интересом расспрашивал о болезни, предшествующих событиях и не страдал ли кто из семьи эпилепсией.

Вот только Вспышку смущало, что у невролога были тёплые пальцы. А ещё он сам молодой и без кольца на пальце. И были у неё подозрения, что если дать ему намёк – и врачебная этика его не остановит. Так что она стрясла с него не только рецепт, но и направлению к специалисту постарше и поопытней. И тут понеслось…

Поначалу синюю вспышку врачи списывали на предмигренозные приступы – тем более что Вспышка часто жаловалась на головные боли и усталость. Приём сосудорасширяющих веществ и препаратов, а также вечерние пробежки и сон в хорошо проветриваемом помещении ситуацию с недомоганиями исправили. Вспышка даже похудела на восемь килограмм, и прибавила в симпатичности. Это положительно сказалось на её личной жизни, сократив место для переживаний из-за самочувствия.

Вот только синяя вспышка никуда не делась. Точнее, она девалась и вновь появлялась, но подчиняясь каким-то своим закономерностям. И хоть ты её лечи, хоть не лечи – она всё равно тут и жить мешает.

Система здравоохранения не найдя у Вспышки явных нарушений (ну кроме лечебного заскока) раз за разом её футболила. Но девушка не сдавалась. В ней проснулся спортивный интерес.

Во-первых, найти квалифицированного специалиста, который вообще понимает, с какой стороны к её недугу подходить. Во-вторых, протрясти этого специалиста так, чтобы другие заботы из него вытряслись, и он всерьёз занялся её проблемой. Потому как они все стремятся отделаться и не вникать. Что вряд ли было такой уж правдой, но попробуйте объяснить это целенаправленному ипохондрику.

Состоялось даже несколько синклитов, где было сказано много непонятных и интересных слов не по-нашенски. Но лично Вспышке это не помогло. Разве что врачи целиком и полностью договорились, что дело всё-таки не в глазе – нужно лезть в мозг и втыкать в него золотые электроды. Может, тогда что-то и прояснится.

Было и в-третьих – все анализы, обследования и экспериментальное лечение (просто же так эта ненормальная не уйдёт) требовали денег, времени и здоровья. Особенно здоровья печени, которая принимает на себя побочные удары всех лекарств. И Вспышка упорно зарабатывала то, другое и третье. И любила шутить, что просаживает на автоматах с бахилами больше, чем кто другой в казино.

Но деньги зарабатываются на работе, здоровье – в спорте, а время… время не добыть, оно и так есть. Или нет – тут уж как сложится и получится.

И пытаясь примирить это триединство между собой и достигнуть завышенного баланса, Вспышка нашла себя в фитоняшках. Точнее – больных здоровых фитоняшках. И её уроки красивой лечебной физкультуры «привлекаем мужчин после химиотерапии» и «исправляем больную спину и мешки под глазами за один заход. Показываю как» снискали ей изрядную популярность среди не самой здоровой и красивой части населения, которое хотело быть здоровой и красивой частью населения.

Но нашли её всё-таки по результатам синклитов – Зильберманн хорошо знал цену врачебной тайны, а Бочкин-Бабочкин вообще не подозревал о её существовании. А потому подробности жалобы агрессивно хандрящей пациентки (почти дословная цитата одного из неврологов) быстро стали достоянием заинтересованной стороны.

А скоро к медицинской карте приложилась и её обладательница. Вспышку несколько удивило, что на этот раз не она, а её ищут и уговаривают. Но поскольку всё было за счёт федеральной программы и с рекомендациями от ведущих специалистов, то согласилась обследоваться ещё раз.

И когда её начали исследовать по стандартному протоколу, то увидели на схеме то, что и подозревали – Вспышка была человеком-антенной. Причём приёмно-передающего типа. Оставалось только понять – антенной для чего.

Но тут научный отдел постигла досадная заминка, зато по новому поводу. Чем они активно и пользовались, отлынивая от постановки диагноза и назначения лечения: Вспышка всё же полагала ЧОО странным и непонятным, но всё же лечебным учреждением. А разочаровывать её не торопились – зачем лишние хлопоты?

И всё же, действуя методом исключения, научный отдел определил, что Вспышка принимает не какой-то конкретный сигнал на конкретной частоте – а целый пакет из различных технических частот. Но без явной логики – некоторые частоты активно эксплуатировались в производстве и в быту, но большинство были зарезервированы армией и использовались мало. А идущий через них сигнал не трактовался в понятное организмом сообщение.

Приём был достаточно слабый, и стоило отойти на километр-два от источника (и лучше через неровный рельеф), как пятно блекло и временами исчезало совсем.

Впрочем, Вспышка и сама это знала, выяснив опытным путём, что синее пятно становится ярче при приближении к густонаселённым (и густоэлектронным) районам города. А за городом оно ослабевает и порой может не показываться неделями. Если, конечно, не подходить к высоковольтным ЛЭП, к заводам, цехам и кое-куда в лес, где по слухам, когда-то был правительственный бункер связи на случай ядерной войны.

Конечно, Вспышке можно было помочь, ослабив, а кое-где и разрушив специфичные нейронные связи, отличающих обычного человека от человека-антенны. Можно было даже полностью подавить этот контур, который местные остряки назвали человекоциллографом. И это даже отвечало интересам ЧОО - в рамках принципа «когда я вижу новую умную машину, я первым делом интересуюсь, где у неё выключатель»: всё-таки людей-антенн обнаружилось уже достаточно много и стоило задуматься о системе их сдерживания и обезвреживания.

И на натурных испытаниях такого метода.

Вот только доктор семи наук Зильберманн считал, что если что-то непонятно, неприятно и неприменимо – это ещё не довод это уничтожать. И призвав себе на помощь Правдоруба и Анестетика, не сразу, но всё же убедил Вспышку пойти на паллиативную терапию, немного скрадывающую симптомы, но не отменяющие их полностью.

Взамен доктор от лица ЧОО обещал помощь в поиске наиболее спокойного и удобного места для проживания столь специфично чувствительной особы. А также помощь в обустройстве и убеждения соседей не использовать некоторые электрические приборы, а также не ставить в радиусе пяти километров вышек стандарта 5g и выше. А также ещё целый спектр научного и технологического оборудования, эксплуатирующего чувствительные для Вспышки частоты.

Тем более что для создания мотивационных роликов о пользе здорового образа жизни мегаполис в качестве фона отнюдь не требуется. В основном нужна правильно обставленная студия, монтажёр и аудитория. Всё это у Вспышки уже было. А проложить высокоскоростной Интернет в любую обитаемую точку страны – так и так задача из национальных проектов. И не будет страшно, если кого-то подключат к нему немного раньше, а кого-то немного сдвинут в очереди.

Дело бы не только в выборочном гуманизме – им Зильберманн страдал мало. Зато осмотрительность у доктора семи наук была развита очень даже.

С одной стороны, пока не была исключена вероятность, что социальная способность у Вспышки всё же есть, просто подвести её под существующие концепции пока не получается. Ведь всё же явная зависимость между интенсивностью, удалением и составом пакета частот и положением, яркостью и размером синей вспышки в поле зрения Вспышки есть. Порой это настолько явная зависимость, что создаётся сильное ощущение пеленга.

Но пеленга непонятно чего.

Зильберманну даже пришлось проводить краткую антиуфологическую компанию среди младшего научного персонала, что пытался трактовать и искать доказательства тому, что Вспышка принимает сигналы из космоса и приходит на узловые места, где должны будут стать корабли пришельцев, а пока там только маяки на большой глубине.

С другой стороны, особенность Вспышки хорошо ложилась в эволюционную теорию, которую Зильберманн уже давно подводил под всех людей-антенн. И она гласила, что эволюция слепа, упорна и бесконечна. И на её первый план не всегда выходят самые очевидные преимущества. Порой эволюция вообще идёт вопреки логике. И иногда у неё это получается.

Да и вообще - кто вам сказал, что эволюционный взбрык, пусть и высшей нервной деятельности, обязательно должен преследовать какую-то явную социальную цель? На то он и эволюционный, никому ничего не обязанный взбрык.

Пусть и с техногенным привкусом.

Н. Музов-муж

Музов-муж. Даже на фоне разнообразных странных людей он умудрялся выглядеть своеобразно. Не только потому, что оказался первым семейным странным человеком. Но и потому, что посвятил свою жизнь тому, чтобы бороться со своей особенностью. Точнее, с её проявлением.

А был он разъезжим инспектором по технике безопасности.

Жертвоприношения во славу капризных богов и способы улучшить жизнь племени ценой жизни кого-нибудь одного из были с человеком со времён зарождения цивилизации. Позднее они постепенно утрачивали своё значение, но в сложных и важных случаях люди предпочитали перестраховаться. Закладываем новый корабль? Нужно прокатить его по хребту молодой девственницы. Затеяли строить замок? Надо сложить пару юнцов в фундамент, чтобы стоял крепче. Предстоит давний поход? Казним последнего пришедшего. А уж как придём с трофеями – так и тем более: всё ж получилось.

А богов надо уважать.

И Музов (тогда ещё Музов-младший) ещё в школе заметил, что даже небольшая царапина или ссадина – и дело идёт куда быстрее и спористей. Главное – чтобы выступила кровь и лучше, чтобы размазалась или протекла по коже хоть немного. Совсем хорошо, если повреждение получено в ходе затруднительной работы. Хотя можно было специально уколоть палец и выдавить каплю-другую, но тогда эффект будет слабее. И Музов-младший этим активно пользовался, когда делал домашние задания по химии и математике.

Но недолго: во-первых, начали болеть и уже несколько раз нарывали исколотые подушечки пальцев. Во-вторых, кровавые отпечатки на полях тетрадей привлекли внимание учителей, а потом и родителей. Музову-младшему начали задавать странные и неприятные вопросы и даже водили к психиатру.

Но Музов-младший уже тогда был умным мальчиком и наговорил врачу семь бочек арестантов. И там не было ни слова про его допинг крови. Но ему всё равно пришлось слушать скучные объяснения. Из них он запомнил только про мазохизм и его опасные проявления. И ещё немного про технологическое назначение крови в организме, откуда она берётся и чем чревата её потеря. И что кровь можно заразить всякой грязью, а смерть от столбняка мучительна и позорна.

Пришлось действовать тоньше и аккуратней, колоть не самые заметные части тела, а иголку перед употреблением дезинфицировать. Но это было неудобно, к тому же родители теперь зорко следили за тем, чтобы у Музова-младшего не было доступа к острым и колючим предметам.

И эта родительская айхмофобия это продолжилась гораздо позже того, как Музов-младший ограничил свои самоповреждения. Это сказалось, и позднее во взрослой жизни Музов-муж не мог нормально почистить картошку и пришить пуговицу. Но зато и мыть посуду его тоже не заставляли. А если и заставляли – то предварительно выбирали из раковины ножи, вилки, остроконечные тарелки и хрупкое стекло, после чего в раковине оставалось не так уж много чего.

Но победу одержала отнюдь не бдительность и предупредительность. И даже не то, что голос совести взял верх над мелочным эгоизмом. Всё было проще: Музов-младший был неглупым мальчиком и проводил самоисследования.

С одной стороны – кровопускание действительно помогало. С другой – оно не было панацеей и одним им все дырки было не закрыть. Во-первых, пыхтеть всё равно было надо – даже скворечник сам сцепляться не хотел. Во-вторых, если ты пришёл на контрольную и не знаешь нужной формулы, можешь хоть литр красно-солёного из себя сцедить – ты её просто не знаешь и двойку всё равно получишь.

Но в обморок брякнешься раньше.

А ещё пролитие крови не влияло на качество взаимоотношений с одноклассниками и другими окружающими. И получить из-за девчонки синяк или пустить кому-нибудь юшку для него было так же больно и важно, как и любому другому пацану четырнадцати лет. Халком, доном Жуаном и Мегамозгом в одном флаконе разбитое в кровь лицо его тоже не делало.

Что ощутимо его тогда огорчило.

Но вот на обстоятельства и неживую природу его кровь влияние имела. Небольшое, но заметное. Можно было, конечно, выпустить больше и усилить эффект, но крови в нём не так уж много и её нужно было экономить. Это Музова-младшего, конечно, расстроило, зато избавило от риска заработать сомнительную славу гемоманта. Это в юности кровавые игры выглядят круто, но позднее окружающие за такое могут и в психушку сдать. Доказывай там потом врачам, что окровавленные ладони лучше сгибают коробочки и качественнее месят скульптурную глину.

Хотя некоторые одноклассники подсмотрели его методу и пытались ей следовать. Без особого успеха – за что Музов-младший даже получил пару раз. Но без ожесточённости – не он же их на это подбил. А загоны пацана – загоны только пацана: тут дворовой неписаный кодекс был полностью на стороне Музова-младшего.

Ко времени учёбы в университете у Музова уже было выработанное мнение про свою особенность. И по нему кровопускание было приравнено к тяжёлому мату - им можно пользоваться, но только когда это действительно необходимо. Например, при ремонте машины в чистом поле в минус тридцать. Или при эвакуации парализованного соседа из горящего дома в одни родные грабли. Ну или при сдаче зачёта преподу с мерзким принципом «на пять знает Господь Бог, на четыре знаю я, а знает ли на три студент – это нужно ещё доказать».

В остальных же случаях надо обходиться своими силами и стойко преодолевать тяготы и лишения судьбы. И следуя своим принципам, Музов-муж и выбирал себе специализацию. А уж когда выяснилось, что необязательно проливать свою кровь – достаточно просто присутствовать при кровопускании, то намерение переросло в жизненную цель.

Как он определял, что на производстве не всё в порядке с техникой безопасности? Очень просто – ширкался, цеплялся или кололся об инвентарь. А выступившую кровь вытирал об ближайшую рабочую поверхность. Если техника не стала работать лучше – можно смело выписывать штраф и идти драть технологов и бригадиров, ещё даже толком не зная за что.

За такое умение смотреть вглубь вещей его не любили и уважали. Не любили, как и любого проверяющего, лезущего не в своё дело. А уважали за то, что он лишнего не напишет, к мелким огрехам не придерётся и действительно борется за безопасность технологического процесса. И если что, встанет грубым тормозом на пути недобросовестной эксплуатации и неоправданно опасных условий труда.

За это Музов был на короткой ноге с высоким начальством. Ну с теми из них, кто действительно интересует, как обстоят дела на земле у них на предприятии. И надо ли действительно уже производить техническое перевооружение и карательно рушиться на низовое руководство. Или всё же пока не трогать – работают и ладно.

Обычно Музов-муж предпочитал работать в паре – он хорошо находил изъяны в организации труда, но вот добросовестность технологического процесса давалась ему с трудом. Начальство понимало его затруднения и обычно давало ему в помощь того, кто хорошо знал, как должно выглядеть конечное изделие и как распознать нарушения исполнения его отдельных этапов.

Нашёлся же Музов-муж благодаря доносам и анонимкам. Казалось бы, от такой формы борьбы уже давно отказались. Но от того, что их назвали «письменными результатами работы с населением», суть явления не изменилась.

Большинство обращений ожидаемо отправлялись в корзину – мало ли у кого по весне и ревизии обнаружилось обострение? Но однажды один следователь последовательно получил три таких анонимки за месяц. И во всех фигурировал один и тот же человек. В одних и тех же обстоятельствах. Но – на разных предприятиях, хотя и с одним исходом.

Оснований для возбуждения дела не было, доследственной проверки тоже не требовалось. Но странность била в глаза и мешала следователю спокойно спать по ночам. Поэтому он навёл справки и выяснил примерный график работы Музова-мужа.

Дождавшись, когда сомневаемый (потому что на подозреваемого Музов не тянул по причине отсутствия состава преступления) точно будет на одном из предприятий, следователь пришёл к нему. Отведя инспектора в сторону, следователь выложил карты на стол: вот у меня три сигнала – и все про вас. Оснований нет, а вот недоумение есть. Не развеете ли?

Тогда Музов-муж отшутился: мол, когда на предприятии всё в порядке – то мне и зацепиться не за что. А если торчит что – я за это и цепляюсь. Сначала рукой, потом зубами за бригадира.

В общем, уклонился от ответа.

С чем следователь и ушёл. Но сомнения у него остались. И он начал наводить справки и поднимать документы. Эти шевеления заметил Правдоруб, который иногда проглядывал криминальные сводки для аналитического отдела – всё-таки там сидят люди, от правоохранительного дела далёкие. А потому они могут и не заметить за отмазным канцеляритом чего-то перспективного. Особенно если это обобщающие документы, лишь косвенно отражающие протекание внутреннего документооборота.

Правдоруб выхватил из списка несколько запросов, объединённых одним районом и одной темой. Отчеркнул их и передал Бочкину-Бабочкину. Тот перестроил запрос и довольно быстро выявил, что за всеми запросами стоит два конкретных человека: инспектор и следователь.

С инспектором поговорили просто: на одном из предприятий в выделенном кабинете его ждали двое – Правдоруб и Термостат. В принципе, хватило бы и одного Правдоруба, но Музов-муж слыл человеком недоверчивым и на контакт с нужными людьми не идущим. А Термостат как раз хорошо подходил для демонстрации «мы с тобой одной крови – ты и я». Музова-мужа такая демонстрация выбила из колеи, и Правдоруб за каких-то полчаса добыл из него установочную информацию и согласие на исследование.

А вот следователя… следователя поблагодарили за проделанную работу: мол, спасибо, за повышенное любопытство и бдительность. Вот вам спасибо и большая шоколадка, но дальше этим вопросом займутся специально обученные люди. Ваши подозрения обоснованы, но, пожалуйста, займитесь вещами попроще – в стране и так раскрывается только две трети преступлений. И это только из зарегистрированных незарегистрированных.

Конечно, звучало это всё обидно и неприятно. Но следователь, опознав в Правдорубе куда более опытного коллегу, уловил тонкость момента и достаточно спокойно отступил от своих поползновений.

Научный же отдел проявил редкое единодушие и не то чтобы отказался вникать в тонкости проявления Музова-мужа, но ловко прикидывался шлангом и при первой возможности переходил к другим задачам. Никто не сомневался, что это действительно любопытно и небесполезно. Особенно для экстремальных обстоятельств, где остро и быстро не хватает огневой (зачёркнуто) просто мощи.

Вот только бродило в них смутное подозрение, что подобный бустер обстоятельств очень быстро начнут применять не по назначению. А то и злоупотреблять в масштабах, быстро разрастающихся до государственных: уж больно заманчиво выглядят условия. Особенно сверху, когда к людям уже нужно присматриваться, чтобы разглядеть. А мы этим путём уже ходили – хорошо не получилось. Так что давайте не будем топтать те же грабли.

Но анамнез всё-таки снимали – хотя бы для удовлетворения научного любопытства. В этом ключе с Музовым-мужем было хорошо работать – он хорошо понимал, что люди в белых халатах задают нескромные вопросы не из любопытства, а по необходимости. А потому отвечал кратко и по существу. В случае же действительно деликатных или болезненных тем он просто и резко говорил «а вот это уже не ваше дело» и больше к этому вопросу не возвращались.

Семёныч сомнения своих сотрудников понимал и особо не настаивал. В отчётах Музова-мужа упоминали, но без обкомовского заострения полезности. «Проводятся исследования на предмет масштабируемых общественно-полезных особенностей» и всё.

Всё-таки Родина не настолько в опасности, чтобы надо было идти такой скользкой дорожкой.

Ч/А. Музова-жена

«Мой крик сметёт врагов!»

Да, такой лозунг ей вполне бы подходил. Более того, в ЧОО, не сговариваясь, единогласно присвоили бы этой странной женщине кодовое обозначение «Банши», подчёркивая её неуравновешенность и агрессивность.

Вот только Музова-жена была человеком на редкость спокойным и уравновешенным. И её массивная, шкафоподобная фигура никак не ассоциировалась с мстительным бесплотным духом. Голос тоже не обладал ультразвуковыми обертонами – хорошо развитое грудное контральто с характерной хрипотцой много говорящего человека. И всё же ученики не зря за глаза называли её Дневной Ведьмой.

А работала Музова-жена в специализированной школе для трудных подростков. И за двенадцать лет работы раз, когда она повышала голос, можно было по пальцам пересчитать. Да и те скорее учтены в угоду недобросовестной человеческой памяти. И всё же её воздействие могло варьироваться от короткого, дёргающего уши, окрика до пронзительного нечеловеческого визга и скрежета, рвущего душу и сотрясающего мелкой мерзкой дрожью всё тело. Более того, проведённые в ЧОО эксперименты показывали, что при желании Музова-жена могла оказать воздействие, сопоставимое с акустическим ударом вплоть до контузии, оглушения и крови из ушей.

Вообще, исследуя Музову, в научном отделе то и дело звучал термин «социально обоснованный феномен». Действительно, в погоне за гуманизмом и демократическими завоеваниями, вслед за телесными наказаниями и постановкой в угол коленями на горох в педагогической практике не осталось и многих других действенных средств принуждения к разумному, доброму и вечному. Что не замедлило сказаться на качестве обучения. И чтобы это скомпенсировать, эволюция, подгоняемая коллективным бессознательным, и вывела именно такой образец человека – человека-антенну с обратной связью.

Хотя, учитывая время рождения Музовой, речь, скорее, шла о разгоне демонстраций и митингов. Потому как если научно-популярно, то Музова-жена могла генерировать и передавать сигнал, идентичный нервному сигналу, возникающего в организме от звука трения пенопласта об стекло, передаваемого через киловаттные колонки. Или воплю сирены, если слушать его, сидя прямо под ревуном. Или звуку разгоняющихся турбин самолёта, если вдруг открыть технический люк между колёс его шасси – вариации ревербераций были разные. Но всегда это пробирало до последней косточки и самой мелкой жилочки. И, что самое главное – слышали вопль только те, кому он был предназначен.

А это, на секундочку, самое оно в социальных взаимодействиях во время обучения: именно на этой альфе и омеге полезный эффект от крика на негодников нивелируется стойким отвращением у нормальных учеников, которые этого не заслужили. И именно поэтому кричать учителю почти бесполезно, хотя и очень хочется.

Но иногда всё же приходится.

А ещё на такого крикуна и нажаловаться могут. А вот попробуй пожаловаться на визг в своей голове карателям из управления образования по поводу унижения твоего человеческого достоинства, ну попробуй. И ещё убеди их, что этот визг возник там несправедливо и отнюдь не в тот момент, когда ты примеривался напильником подровнять парту, кинуть киянкой в одноклассника или посыпать причёску одноклассницы мелкой металлической стружкой.

Нет, Музова не умела читать мысли, но вот улавливать оттенки настроения, даже не глядя на учеников – да, это было в её умениях. Что-то подобное умеет любой опытный учитель, но именно подобное – Музова улавливала даже мысли-вспышки и мгновенно хлестала шальные ручки неосязаемым хлыстом ещё до того, как они развернулись тянуться куда не надо. И сделать вид, что ты не услышал, не заметил и тихой сапой продолжать делать гадость, уже не получалось. И перетерпеть такой жуткий крик тоже невозможно – к такому не смогут привыкнуть даже прожжённые рокеры-металлисты.

Неизвестно точно, откуда это пошло, но сама Музова отметила лет в четырнадцать, что её визг (когда он был настоящий, а не для кокетства), бьёт по мозгам куда сильнее, чем у остальных девочек. А в семнадцать окончательно поняла, что ей лучше кричать молча. И не в воздух, а конкретному человеку. И дальше только оттачивала механизм воздействия и сопрягала его с выражением лица и тела, чтобы не палиться, но точно обозначить, что это «и-и-и!» совсем не просто так высверливает уши бормашиной.

Высоколобый моралист, в глаза не видевших школьников в естественной среде обитания сказал бы, что это циничный обход строгих требований к высокому званию учителя. И наверняка добавил бы что-нибудь про лазейки в законах и мутантов вонючих. Но такие люди подобные заведения не посещают даже в качестве независимых наблюдателей, поэтому Музова была на очень хорошем счету не только в своей школе, но и в связанных с ней учреждениях.

Но почему же всё-таки Музова-жена, а не Банши? Просто и банально – штамп в паспорте, гласящий, что Дневная Ведьма есть законная супруга некоего гражданина Музова, широко известного в двух узких и непересекающихся кругах. А сама история их знакомства вполне себе банальна и очевидна.

Ну, для их обстоятельств.

Вообще Музов-муж был специалист по фабрикам, заводам, предприятиям и цехам. В крайнем случае – по складам. Но там заболели, здесь подошло время отпуска, вот те ушли на пенсию, а тут внеплановая ревизия общественных учреждений подкралась незаметно. И Музова вежливо попросили поучаствовать, а то людей остро не хватает – тем более на производственные проверки у нас временный мораторий.

Музов поотнекивался для порядка – мол, где станки и где ученики? Но попривыкнув к мысли, смягчился и дал себя уговорить. А неправильно эксплуатировать оборудование можно всюду и проверять его тоже можно везде.

Но ничего сверх-особенного бывалый инспектор техники безопасности не обнаружил. Более того, кабинет труда и технологий вызывал хорошие ассоциации со вспомогательным цехом где-нибудь на хорошо отлаженной мебельной фабрике. И это было настолько подозрительно, что Музов предположил недостаточность воздействия. И пока рука совсем не затянулась, слегка разодрал края надреза и провёл раной по стене ещё раз.

И где-то тут в класс вошла припоздавшая Музова, ревниво относящаяся к тому, что кто-то ходит по её кабинету в её отсутствие. И неважно, что он из надзорных органов – а то ходють тут всякие, а потом свёрла пропадают. И опытная учительница мгновенно заметила свежий кровавый мазок на недавно покрашенной стене и мгновенно соотнесла его с носовым платком в руках инспектора.

Будь Музова более скандальной женщиной, она бы устроила разбирательства на тему подставы её лично и школы в целом. Будь более хозяйственной – аккуратно бы стёрла мазок, пока кровь не засохла и в краску не впиталась. Более дотошной – заподозрила инспектора в головных отклонениях и начала бы задавать неуместные и неприятные вопросы и вообще бы поставила его профессиональную деятельность под сомнение.

Но Музова была Музовой и потому всмотрелась в неправильного инспектора ещё раз. Потому что преподавательский опыт подсказывал, что не всякая шкода имеет целью выбесить учителя, испортить оборудование и покалечиться самому. Иногда за этим стоит туго затянутый узелок личностных проблем с истерическим выходом в случайную сторону. Можно такого наказать, но тогда узелок затянется ещё туже. А можно отнестись по-человечески и он если не распустится, то размягчится, и дальше не будет порождать болезненных судорог в неподходящий момент.

Но тут шкоды, подставы и приступа воспаления дури не было. Происходил плановый рабочий момент и флёра задержек развития и дымки психоактивных веществ тоже не читалось.

Поэтому Музова поступила, как и поступают женщины в сложных ситуациях – сделала вид, что ничего не заметила. Зато разговорилась с проверяющим на тему замечаний, недостатков и предложений – лучше уж так, чем потом через директора с выговором.

Музов такой подход одобрял – не все требования безопасности труда понятны и очевидны, а без этого понимания низовой персонал нарушал, нарушает и будет нарушать. А если донести нужную мысль до сознания, весьма часто она там укореняется, если не отменяя, то снижая количество и тяжесть нарушений. И вообще – доброе слово и кошке приятно, не то что проверяющему. А после разговор плавно и неизбежно перетёк в обсуждение специфики в подобных учреждениях и о проблемах воспитания современного поколения.

Слово за слово, мнение за мнением и вот они оба уже идут по коридору, а будущий Музов-муж думает, учтиво ли приглашать учительницу на двух ставках на ужин и если да – то куда именно? И как вообще это делать – вести женщину в ресторан? И главное – как удержаться и не проверить и их на тщательность исполнения техники безопасности?

Дальнейшая история развития отношений вышла вполне штампованной, чтобы её имело смысл пересказывать. Разве что необычен был тот момент откровенности, когда Музова-жена открылась будущему мужу, как она умеет кричать молча и как добивается послушания учеников.

Тогда молчаливый Музов ширкнулся тёркой (разговор шёл на кухне) и приложил покорябанную тыльную часть ладони к капризничающей пароварке. Та резко прибавила пару. Тогда он прижал ладонь к стучащему холодильнику и тот зашумел куда как тише и ритмичнее. А на остаток Музов вытер уже почти высохшие ссадины об робота-уборщика, бестолково бьющегося об холодильник. Тот намёк понял, спокойно повернулся и смылся с кухни.

Рыбак рыбака поймёт издалека. Так что совместная жизнь быстро сладилась. Музовой, которой эмоций и конфликтов хватало на работе, не имела никакой необходимости пилить мужа. Да и за что пилить педантичного человека, который не курит, не пьёт, взяток не берёт, выключает свет в ванной и со второго раза делает все необходимые дела? Ну а что не с первого – так это потому, что Музов-муж человек занятой и имеет неприятную привычку сначала подумать, прежде чем за что-то хвататься. Так что вполне терпимо. Скорее Музову-жену даже устраивало, что хотя бы дома есть надёжный человек, который сделает всё что положено, как положено и когда положено.

Особенно если он готов пролить свою кровь за тебя.

А Музов-муж? Скорее всего, с ней он просто чувствовал, что он отнюдь не одинок в этом мире: всё-таки быть единственным в своём роде гемомантом не слишком-то приятно. А тут ты точно знаешь, что где-то есть человек с неприглядным на первый взгляд умением, и он тоже поставил его себе (да и обществу) на пользу.

К тому же показать своё умение Музова-жена могла в любой момент, а вот умение Музова-мужа требовало весьма определённых обстоятельств. Но она-то знала, что он действительно не просто так себя режет: стоит за этим что-то большое, осмысленное и важное. И этого было достаточно, чтобы она взглянула на него с интересом.

А Музову-мужу оказалось вполне достаточно, когда в коридоре будущая Музова-жена одним взглядом остановила намечающееся издевательство двух бугайков над затурканным двоечником. Просто повела неодобрительно головой, заставив съёжиться и скривиться всех троих, после чего одним кивком отправила их в разные стороны коридора.

Музову тоже досталось краешком этого беззвучного крика, но кроме затянутого поворота головы он ничем своей реакции не выдал. Чем ещё больше понравился будущей супруге – мужчина должен уметь держать удар и марку.

Поженились Музовы поздно, когда обоим было уже под сорок, поэтому надежда на появление детей была небольшая. Впрочем, Музовы были людьми здоровыми и вполне традиционного воспитания, так что в ЧОО надеялись лет через пару всё же узнать, что получится, если странные люди заведут себе ребёнка. Точнее, кто у них родится и что из него выйдет?

Потому как уж больно интересные перспективы вырисовывались…

вР. Помеха

Первым наводку на Помеху принёс Диагност, прибывший в ЧОО на регулярный осмотр – вряд ли где-то ещё могли (да и захотели бы) обслужить его дополнительные глаза. И дожидаясь, пока в его крохотные хрусталики насмотрятся в рефрактометр, Диагност рассказал одну странную байку.

Она была про то, как в одном крупном аэропорту ведущий механик в голове повредился и неделю не выпускал самолёт из плановой диагностики - всё искал дефектную деталь, а в конце истории потребовал уволить нового уборщика, потому что у того дурной глаз. И лишь когда бедолагу вытурили за пределы на пушечный выстрел, несколько успокоился. Ну и самолёт в полёт тоже выпустил.

Потом.

История вышла несмешная: Диагност был не мастер искусного слова, и его словоохотливость была вызвана необходимостью отвлечься от отнюдь не самой приятной процедуры. Это, конечно, не колоноскопия, но всё равно неприятно, когда твои запасные глаза часами разглядывают в микроскоп. История прошла бы вовсе незамеченной, но лаборант был занудой и внёс эту деталь в плановый отчёт. Там её заметила С.К. Блюминьш и упомянула в одной из своих докладных записок о морально-нравственном и образовательно-просвещённом уровне современного человечества на имя руководства.

Семёныч тоже обратил внимание на эту уже полузанесённую словесной шелухой деталь и решил, что аналитическому отделу не помешает проверить ещё один след. В аналитическом отделе к светлой начальственной идее отнеслись без восторга, но добавили ещё контур к поисковому алгоритму, уже давно похожему на безобразно разросшуюся медузу.

Ну или на красивый чайный гриб.

Вообще проверять истории увольнений – дело неблагодарное и ненадёжное. А уж когда у истории нет ни даты, ни места, ни достоверности – так тем более. Но аналитическому отделу было не привыкать. Тем более, что автоматизация документооборота уже сколько лет как закончилась, а штрафы за ненадлежащее ведение кадрового учёта остались. Так что через пару часов на компьютере выбранного для этого специалиста висела неприглядная куча ярлыков на официальные записи летунов с работы на работу.

Специалист глянул на счётчик, понял, что это надолго, вздохнул и ушёл советоваться с коллегами. Они подумали, ещё подумали и разбили весь массив на три круга – точно уборщиков в точно аэропортах, не точно уборщиков, но в аэропортах и всех остальных. Потом на это наложили фильтр участия в работах, немыслимую без прирождённых специалистов и стало ещё проще.

Вдохновившись, специалисты уже собирались взяться за глубокую персонализацию на слуховой основе и рекрутинговый шлейф, но тут фильтр выплюнул такую аномальную цепочку, что поиск можно было прекращать: почти наверняка это и был тот, кого искали.

Поскольку персонаж обитал в Москве и ему регулярно писали рекомендации (лишь бы ушёл), а резюме регулярно проверяли службы безопасности, можно было даже не напрягаться с составлением морально-личностного портрета: всё уже сделали до них. Осталось только проследить его траекторию, запеленговать телефон и взять Помеху под белы рученьки. Как раз в тот момент, когда он выходил из здания делового центра, где только что сорвалась многомиллионная сделка между двумя агрохолдингами.

Помеха тут же обмяк и пошёл бы, куда повели, но тут из дверей выпал неприятный человек в дорогом костюме и устроил скандал повышенной мерзости.

Позднее в ЧОО разбирали этот момент, выясняя, кто проморгал то обстоятельство, что у Помехи с некоторого времени есть влиятельный продюсер с большими связями и умением поднимать много ненужного шума. Который к тому же насквозь циничный и любящий деньги тип, которого проще физически закатать в смирительный бесшумный ковёр, чем найти на него управу. В итоге сошлись на том, что все участвующие в поиске слишком обрадовались лёгкости поимки и не насторожились в ожидании редкой в этом деле удачи. Для кого внешнего звучало неубедительно, но здесь были все свои – серые, так что на этом поиски виноватого и закончились.

К счастью, фиксирующая Помеху группа была равнодушна к шуму и наскокам и просто оттеснила скандалиста в сторону, загрузила объект в машину и уехала в нужном направлении. Но когда машина доехала до ЧОО, у её юридических ворот уже толпились растревоженные продюсерскими связями органы и отдельные значимые человечки.

Так-то в ЧОО было не впервой уводить из-под носа иностранных разведок ценных людей и сцепляться с соседними службами, а потому отражать удары государственных структур там умели. Ещё здесь не раз сталкивались с неведомой чертовщиной и умели дать ей укорот малонаучными, но действенными методами.

Но вот с распоясавшимся частным бизнесом страннофилы в последний раз сталкивались слишком давно и уже подзабыли, как это делается: обычно хватало компроматной справки от Бочкина-Бабочкина, чтобы сходу угомонить желающих качать права и лезть не в своё дело. Увы - в этот раз главный знаток тайного и явного растерянно развёл руками – скандалиста было не за что притянуть: он платил все налоги и в неприятной точности соблюдал СанПин и Трудовой Кодекс. Продюсер вообще так окопался с юридической стороны, что даже подкованный Правдоруб поначалу струхнул – монолит выглядел сокрушительно незыблемым.

Так что в тот раз ЧОО для разнообразия занималось не сколько вычислением с выслеживанием, сколько пыталось бороться с крючкотвором его же методами. Естественно, без особого успеха – обычно ЧОО имело дело с более грубой стороной реальности, где убить, похитить, растворить в кислоте и раствориться в толпе могли куда чаще, чем вчинить иск и подать жалобу.

Всё было бы куда проще, проходи Помеха по какому-нибудь ведомству или хотя бы по категории людей и объектов государственной важности. Тогда тут был бы применим совсем другой инструментарий – вплоть до объявления краткосрочного и локального чрезвычайного положения. А то и области военных действий и права действовать по обстоятельствам с персональной ответственностью перед Верховным. Но пока Помеха был лишь перспективным образцом с высокой вероятностью содержания странности. И эта странность активно била по здравомыслию его временных… безвозмездных нанимателей, заставляя совершать ошибки на ровном месте.

И глупости на всех остальных.

К счастью, из командировки вовремя вернулся Семёныч. Он тут же почуял неладное в родном подразделении, отскочил от офиса на безопасное расстояние и оттуда по проводному телефону дал указание вывезти Помеху за город и разместить в усадьбе под замок и присмотр. Дурман в умных головах рассеялся, и цепочки неприятностей с катастрофическими последствиями удалось избежать. А то Зильберманн уже дозревал до мысли вывернуть микроволновый излучатель линзами наружу для нейтрализации помех от электрооборудования: идея совершенно дурная, но на тот момент выглядевшая невероятно привлекательно. И воплощаемая, кстати, при полном одобрении научного отдела.

К счастью, прекрасная в своём безумии идея не была доведена до конца – у Зильберманна было плоховато с отвёрточной сборкой-разборкой больших установок. Так что когда его отпустило, в оборудовании было исправлять куда меньше, чем в уязвлённом эго семинаучного доктора.

Не допустив немедленной катастрофы и поймав других исполнителей за хвост, несколько взопревший Семёныч дал указание срочно пересмотреть привычную программу исследований. И организовать её так, чтобы близко не подпускать Помеху к опытным специалистам, а их – к нему. Ну и заодно нейтрализовать продюсера, становившегося уже невыносимым.

Не то чтобы он так сильно вредил работе – ЧОО работало и не под таким давлением. Но он по своей оскорблённой дурости мог придать дело непозволительной огласке, а это ЧОО не было нужно никогда: все контакты с общественностью тщательно планировались и проводились, а тут в стерильную операционную собирались вплеснуть корыто жижи после мойки чумного коровника.

Поневоле от такого забеспокоишься.

С научной стороной дела справился Зильберманн, оперативно выписавший комплект телеоборудования с эффектом присутствия, со сборкой которого справились бы даже механики очень средней руки. А на сбор первичной информации отправились отъявленные младшие научные сотрудники. Возглавлял исследовательский десант сам Ксеркс, которому не помешал бы никакой Помеха – бывший сиделец и сам прекрасно справлялся с провалом порученной ему работы.

Кстати, это был редкий случай, когда Ксеркс явно помог делу – два косякоида нашли друг друга и в значительной степени друг друга нейтрализовали. Дав тем самым нормальным людям хоть и на нервах, но всё же поработать.

С продюсером же пришлось биться Шнырьку, Бочкину-Бабочкину и Правдорубу. Первый посетил ответственных редакторов масс-медиа с подборкой материалов, подобранных вторым и с видом маленького человека большой системы довёл до них простую мысль – не со всеми влиятельными и шумными каками стоит дружить. А с некоторыми стоит совсем не дружить. И не брать от них заказы на громкие разоблачения и яркие расследования. А то можно и самому разоблачиться во всех своих неблаговидных поступках. Можно даже выбрать из списка, что пойдёт на первое, что потом, а что останется на десерт и добивание. И что ещё может всплыть в ходе частных бесед, в которых развязывается любой завязанный беседочным узлом язык.

Мысль была воспринята, и ЧОО получило очередную передышку, в ходе которой Правдоруб тщётно пытался найти управу на неугомонного продюсера. В конце концов у бывшего следователя кончились идеи и варианты, и он по старой дружбе попросил совета у бывших знакомых по ущемлению прав и свобод отдельных неразумных граждан. Совет затянулся и Правдоруб вернулся на работу с прогулом, будучи помят и нетрезв, зато с результатом.

Коллективный государственный ответ был прост и изящен – по последним пяти установленным делам тёплой парочки начались дополнительные проверки. И в них участвовали люди из антимонопольного агентства. Ну а продюсеру сказали – не угомонишься – о тебе узнают все те, кто был заинтересован в этих сделках. И произойдёт это вполне законно – в ходе перекрёстных проверок всех обстоятельств некоторых крупных неудачных сделок. И вот тогда – «когда убьют, тогда и приходите» - от людей, понёсших такие убытки, не защитит никакое охранное агентство.

А ведь ещё можно начать считать, сколько такое поведение недодало экономике потенциальных рублей. А это, на секундочку, уже похоже на саботаж. Конечно, этот инструмент у нас не част в употреблении, но тем непредсказумее будет его действие. И тогда уже сейчас лучше начать радоваться, что их дуэт возник совсем недавно, и много наделать не успел. А то пришлось бы отвечать ещё и перед международным сообществом – дуэт ведь выбирался и в ближнее зарубежье.

Полностью это продюсера не нейтрализовало и потому на обеспечение спокойной жизни Помехи пришлось выделить усиленную охрану с повышенным навыком фильтрации нежелательных посетителей и вредоносных сообщений. Кое-что до Помехи всё же просачивалось, но его грамотно обработали (что удалённо не так-то просто сделать) и он дал долговременное согласие работать на благо государства.

А на нехороших дядек – нет.

Сначала в научном отделе полагали, что огромное количество мест работы – это чей-то злой умысел или составная часть феномена Помехи. Но по мере углубления в вопрос всё оказалось проще и скучнее – он просто нравился эйчарам.

Про учётчиков качеств человеческих и так ходят не лучшие слухи. А в случае Помехи они оправдывались полностью – его эйчары брали не благодаря, а вопреки. Вопреки логике, карьерной траектории и даже простой интуиции. Почему? Да потому что они эйчары и лучше знают, кого и за что фильтровать. Впрочем, и Помеха претендовал не на абы что, а на те места, куда очередь из желающих отнюдь не стоит. Вот его и брали, привязывая трудовым договором покрепче. Чтобы потом под большим нецензурным давлением понимающих руководителей отвязывать и с неустойкой отпускать на волю – лишь бы перестал вредить.

В ЧОО этого момента долго не могли понять – человечьи ресурсоведы в его штате не числились. Просто незачем – на Кагановича, 13 и так попадали отнюдь не через объявление в газете, а профильные проверки проводились теми, кто на данных работах шакала съели и генеттой закусили.

И лишь когда С.К. Блюминьш, увидев Помеху в коридоре, обронила, что он – неплохой молодой человек, заподозрили неладное. Потому что из уст этого совето-секретского киборга такая фраза звучала как невероятный комплимент. А это было как минимум странно и подозрительно. А как максимум… как максимум, это могло означать заметное в масштабах страны ЧП.

Для уточнения был поставлен вспомогательный эксперимент и да – внешность Помехи действительно импонировала людям определённого психологического склада. И так уж совпало, что эти люди чаще оказывались на месте эйчаров и массовых кадровиков. И поскольку такой талант был отнюдь не уникален (по ходу эксперимента был даже составлен портрет располагающего кандидата на любую должность), то в научном отделе лишь развели руками – судьба не лишена иронии.

Но вот с основной чертой Помехи начались проблемы – на антенну он не был похож даже в профиль. Неучтённых органов тоже обнаружить не удалось. Внятных изменений в анатомии – также. Правда, полной уверенности не было – ведь специалистам подходить к нему было строго запрещено. А значит, оставалось место упущенному зазору и незамеченной слепой зоне.

Конечно, можно было бы признать Помеху носителем и не морочиться. Но Зильберманн неожиданно упёрся и заявил, что если пасовать при каждой объективной трудности, то так можно сразу вернуться в деревню и жить простым трудом, пока очередной мировой катаклизм всех не прикончит. А потому исследования продолжились, и научный отдел хитро изощрялся, придумывая разные способы удалённого вызнавания неожиданных подробностей.

И таки вызнал, что Помеха приходится страннородственником Гармонисту и Правдорубу – то есть заходит к людям со стороны звуковых колебаний. Точнее, тех их областей, которые слухом почти не улавливаются, добирая эмоциональной настройкой и ещё чем-то, что не поддавалось воспроизведению. Но всё это явно усиливало общий уровень неразберихи в любой организации.

По экспериментам Помеха вредил делу, только когда сам присутствовал на рабочем месте. Но спецы (хоть в ЧОО, хоть в предыдущих местах работы) жаловались, что и после изгнания Помехи дело всё равно идёт с заиканием. Из-за этого перебдевшие научники сначала грешили на феромоны, остаточные волны, паразитарный ретрансляторизм и другие сложные и неубедительные слова. Потом аспирант Гречишников сказал умную вещь о субъектности объекта и предложил схему эксперимента для проверки. Эксперимент поставили, и вышло именно так, как Гречишников и предсказывал.

Чуйка ведь что такое? Тонкое чувство своего дела, высоковероятностный прогноз на основе неочевидных закономерностей и сигналов, необрабатываемых сознанием. Возникает она при долгой и сравнительно однообразной работе и подкрепляется осознанными приёмами и методами. И не только подкрепляется, но и переплетается и взаимно дополняется.

И тут один из компонентов уравнения разлаживается. Оставшиеся части ощутимо колеблются и трепещут, издавая сигнал тревоги. Сигнал идёт в сознание и то начинает беспокоиться и берёт управление на себя, из-за чего работа вынужденно замедляется. Человек перестаёт успевать и начинает дёргаться, чем только ухудшает своё положение.

И чем сильнее разлаживается отработанный до рефлекса метод, тем большие усилия прикладывает их обладатель к его подкреплению. Доверие к составляющим механизмам падает, сознание отступает ко всё более примитивным (но не более надёжным) механизмам и в конце концов наступает некоторое неустойчивое равновесие. Если его удаётся поймать, то уверенность возвращается, пусть и с огрехами и оговорками. Уверенность восстанавливается, но на более низком уровне, чем до вмешательства Помехи. Естественно, что теперь, обжёгшись на молоке, спец будет дуть на воду, не доверяя себе во многих привычных вещах, перепроверяя и подстраховывая свои действия. Естественно, что он сумеет сделать меньшее за большее время и усилия. Естественно, что это не будет его радовать, а беспокоить - будет.

Конечно, со временем набор приёмов восстановится – они ведь возникли не на пустом месте, и их применение действительно повышало эффективность работы. Но их придётся выучивать заново, задействуя при этом критично настроенное сознание, что тонкой настройке никак не способствует.

С другой стороны, при развитом навыке обучения пострадавший спец сможет обобщить свои намётки и превратить их в формализованный приём. Возможно, что он будет даже эффективней естественных образований и его уж точно можно будет передать другим. Но отнюдь не все спецы владеют таким навыком – всё же система профессионального образования в стране ещё далека от идеала. А потому Помеха мешал, мешается и будет мешаться под ногами у любого, кто умеет хорошо делать свою работу.

При этом в научном отделе отдельно подчёркивали – сам по себе Помеха никому ничего плохого не делает: он просто мешает профессионалам работать. Тем самым матёрым и прожжённым специалистам, на которых держится любое большое и важное дело, будь то производство гвоздей или управление многомиллионным городом. У тех самых, у которых профессиональное чутьё, рабочая чуйка и специализированная интуиция. Ну а Помеха просто проходит мимо и сбивает им ту самую тонкую настройку, которая помогала им чувствовать себя в работе как рыба в воде. А без неё они превращаются просто в опытных специалистов без внутренней самоценности.

Объективно вреда от Помехи было немного. Но это только объективно – субъективно же утрата шестого чувства сильно била по мироощущению этих самых прирождённых специалистов. Порой настолько сильно, что дело доходило до досрочного выхода на пенсию: ведь многие разумно рассуждали, что утрата профессиональной интуиции – это первый громкий звоночек и надо уходить, пока потеря навыков не перешла в явный вред делу. Их можно было сравнить с космонавтом в пробитом скафандре, что последним рывком отталкивает от себя корабль, сообщая ему лишний импульс и сбрасывая лишний балласт, мешающий разгону.

Неудивительно, что Помеху страшно не любили везде, где было налажено сложное дело, а работа выполнялась отнюдь не по тщательно прописанной инструкции. Будь он крупным или редким специалистом, его ещё можно было бы потерпеть – он бы хоть как-то уравновешивал свой вред. Но Помеха просто не успевал им стать – его интуитивно находили и увольняли, прежде чем он успевал хоть чему-то научиться. И для него было большой удачей, что его заметил и подобрал бессовестный продюсер, быстро просёкший, как с этой ходячей катастрофы получать выгоду. А также то, что в ходе своей профессиональной деятельности он поменял нанимателя.

Кстати, это был интересный вопрос – а мог бы Помеха вырасти в профессионала какого-нибудь дела? И является ли его механизм постановки помех универсальным и есть ли от него средства защиты?

Но тут всё упиралось в тонкий вопрос воспитания профессионалов. Для этого ведь нужно сложное дело, необходимость в выполнении и долгое время воздействия. А ещё мотивация, упорство, определённый тип мышления и ещё много других важных мелочей. А Помеха больше всего был похож на зашуганного и обидчивого подростка, циничного и самоустранившегося ото всего, от чего удалось отстраниться.

А от чего не удавалось – он саботировал тихой сапой, чтобы больше не поручали. И заставить его делать что-то не из-под палки – на это нужен был талант и изыск. А именно их он и блокировал. Так что идея в теории решалась, но вот на практике были… объективные сложности. Но в научном отделе не унывали – там любили сложности и неразрешимые на первый взгляд парадоксы. К тому же Зильберманн занял жёсткую позицию по поводу пасования перед трудностями и не давал убрать дело Помехи в долгий ящик.

И таки добился того, что существенную часть эффекта удалось воспроизвести в лабораторных условиях. Но пока до практического применения было очень далеко. И пока Помеху более рассматривали как излучатель вредоносности, нужный для экспериментальной проверки нейтрализации подобного рода воздействия. Например, при разработки изолирующего покрытия особого типа: было бы наивно считать, что он только один такой на свете – с дурным глазом.

К тому же Гречишников в ходе своих выкладок вполне убедительно доказал, что таких людей-помехогенераторов гораздо больше, просто они не столь явны, ярки и очевидны. А в глаза они не бросаются по той простой причине, что настолько вросли в пейзаж, что и не заподозришь их в какой-то явной необычности: просто трудно с (под и над) ними работать – ну так и не всем везёт с коллегами, подчинёнными и начальством: некомпетентность ходила и ходит табунами между нами. Приходится терпеть и приспосабливаться. Да и есть много других причин, по которым работать бывает тягостно и неэффективно.

И это только лишний раз побуждало научный отдел потирать руки, представляя экономический эффект от внедрения экранирующего покрытия, сводящих вред от ходячих помехогенераторов к нулю. И сколько на этом можно было бы заработать, если правильно поставить программу испытаний и организовать рекламную кампанию.

А уж что можно натворить, если собрать такую планетарную установку и начать наводить Помеху на заграничных врагов… какие войны, зачем? Два-три года обработки – и враги сами доведут себя до такого состояния, что приходи и бери: можно даже без военного вторжения, одной жёсткой дипломатией и торговыми санкциями. А даже если без вторжения и не обойдётся, то противостоять ему смогут только бойцы и командиры средней руки. А эти на сюрпризы и неожиданности просто неспособны. Как и не будет в них решимости затягивать конфликт надолго.

А если то и это всё же не удастся, то всегда можно поставить на поток прибор «Помеха-1», который поможет предупредить такую неприятную вещь, как сокращение неочевидно ценных кадров при реорганизации. Пришёл, помигал прибором, увидел, кто хуже от этого работает – и всё, можно ставить на личные дела невидимую метку «не сокращать ни в коем случае».

Ну а потом уже разбираться – действительно не сокращать или всё же перевести в другое место: а то хороший человек, но не на своём месте может быть хуже любого исполнительного дурака. Конечно, хороший руководитель и так должен уметь видеть людей, но таких на всех всё равно не хватит, а потому их дефицит надо восполнять методиками и оборудованием.

С этими выкладками никто даже не пытался спорить - а то вдруг и к нему тоже придёт Помеха -

Пообщаться за работу.

Н. Путаник

Самыми интересными делами Путаник занимался в своё отсутствие. Нет, он не страдал раздвоением личности, не был шпионом или тайным агентом. Как и не был фальшивой личностью, используемой для легализации или сомнительных социальных экспериментов.

Всё проще.

Началось это ещё в школе – когда маленький Андрюша в первый раз получил двойку, очень этому расстроился и получил дома нагоняй. Но в конце четверти он узнал, что у него твёрдая четвёрка по русскому языку и каллиграфии. Вот только одна проблема – с его корявым почерком четвёрка могла быть только купленной. Андрюша ещё плохо разбирался в дробях и средних баллах, но уже подозревал, что что-то тут не так.

В средней школе это стало заметнее. Путаник мог получать любые оценки – хоть хорошие, хоть плохие. Вне зависимости от этого напротив его фамилии стояли твёрдые четвёрки. Учитель физики, страдавший почти фотографической памятью, даже пытался обвинить Андрея в подделке оценок, но блиц-экспертиза с лупой доказала, что оценки не подчищены бритвой, не подправлены замазкой и даже не подрисованы карандашом. Они писались той же рукой и той же ручкой, что и ставились остальные оценки на этой странице.

Учитель ещё не забыл, что такое научное любопытство и целенаправленно валил Андрея пять уроков кряду. Этим он вызвал неудовольствие даже отъявленных отличников, которых не волновало ничего, кроме их собственных успехов. Он ставил Андрею двойки и тройки, а потом всю перемену смотрел в журнал, силясь до последней запятой запомнить страницу. А на следующем уроке сравнивал увиденное.

Иногда оценки менялись, иногда – нет. Учитель понял, что у него потихоньку съезжает крыша и отъехал к психиатру. Тот его послушал, прописал безобидных витаминок, успокаивающих пилюль и побольше рыбы для мозгов. Дежа вю и навязчивая идея всех преследуют время от времени. Не сдаваться же из-за этого каждый раз в диспансер?

Андрей вырос, поступил в институт и благодаря своей особенности нагрел бухгалтерию родного вуза на небольшую сумму. Не то, чтобы Андрей плохо учился – просто встречаются такие преподаватели, придерживающиеся мерзкой позиции «на пять знает господь бог, на четыре знаю я, а знает ли на три студент – это ещё нужно доказать». Лишаться из-за таких поганцев стипендии – просто несправедливо. Путаник и не лишался, хоть и не испытывал от этого положительных эмоций.

С дипломом, правда, такая халява не прокатила, и Путанику пришлось писать его самостоятельно. А потом и защищать его тоже в своём присутствии. Зато когда он подал документы на аспирантуру, и приёмная комиссия полезла в сеть узнать, что же Путаник сделал для науки, библиотека научных трудов выплюнула список в полсотни статей по разным животрепещущим вопросам. Некоторые даже цитировались. На комиссию это произвело впечатление, и они даже не стали спрашивать подробности его изысканий. А зря – выяснилось бы, что добрую половину статей абитуриент в глаза не видел и с их тематикой знаком самым поверхностным образом.

Аспирант плавно влился в родную кафедру и потихоньку полз к диссертации. Попутно он подтягивал студентов, на которых не нашлось штатного преподавателя с длинной приставкой подтверждённых научных заслуг перед фамилией.

Но странности Андрюшу с возрастом не оставили: чем дольше Путаник отсутствовал на рабочем месте, тем более интересные научные статьи с его фамилией проходили через РИНЦ. Иногда у них оказывался другой автор и тогда возникал тихий скандал. Скандал – потому что это был наглый плагиат, тихий – потому что Путаник на голубом глазу и с рукой на втором законе термодинамики говорил, что он ничего такого не делал. Все претензии – к составителям и агрегаторам. А они всегда могут сослаться (и ссылаются) на аномалии в алгоритмах отбора, от которых никто не застрахован. Но авторы чаще не находились и тогда Путанику капало чуть больше бонусов от научной деятельности.

Через это его, собственно, и нашли – один из составителей после очередного скандала взялся за собственное негласное исследование. Его очень интересовало, почему уже четвёртый раз за два года авторство ошибочно приписывается одному и тому же человеку? Где сидит проблема – в чьей-то совести, лингвистических дебрях или же всё-таки в строках поискового кода?

Поскольку алгоритм был самообучаемый, исследования осложнялись. Но составитель тоже не забыл, что такое научное любопытство и что если проблема не штурмуется в лоб, её нужно бить с фланга. И в результате обнаружил интересную особенность алгоритма, которая действительно занималась лёгким подкручиванием выходных данных. И она касалась отнюдь не одного Путаника – глубокий анализ выявил более трёх десятков фамилий и восьми десятков случаев, имеющих явное отношение к статейной миграции. Существенную часть случаев составляли административные проявления, но всё на них списать было нельзя. Путаник же был яркой аномалией, удачным стечением обстоятельств, которое позволило выявить проблему и поставить на неё корректирующую заплатку.

Составитель поделился своими наработками в вольном изложении в качестве научного курьёза в одном из научно-популярных журналов. Этот журнал прочитал странный человек Бочкин-Бабочкин и отнёс некоему Зильберманну. Тот связался с автором и узнал интересующие его подробности. Дальше подключились уже официальные органы и были получены личные данные ходячей аномалии.

Дальше всё было просто и рутинно – к Путанику приехали, предъявили удостоверения и пригласили проследовать на штатное обследование. Путаник сначала удивился, но потом обрадовался, что не он один любитель нарушать статистическую упорядоченность. И поехал с условием, что потом ему расскажут, как именно он это делает.

Эксперименты были достаточно простыми – Путаника ставили в условия повышения или понижения комфортности обитания в зависимости от сделанных письменно и электронно отметках о результатах его действий. Действий весьма бесполезных и в основном использующихся для выявления различных психофизических нарушений – Зильберманну было неохота изобретать новую методику.

Эксперимент проводился в три этапа. В первом отметки ставили в прямом соответствии от поведения испытуемого, во втором отметки инвертировали, в третьем отметки ставились случайно. Затем отметки фиксировались рядом средств объективной фиксации – как видимых испытуемому, так и скрытых от наблюдения. Оценка отметок и соответственно изменение статуса комфортности происходило спустя сутки после выполнения наблюдений.

Но во всех трёх сериях наблюдалось одно и то же – записи и часть носителей подвергалась лёгкому изменению, но достаточному для положительной динамики. Хотя в самом начале первой серии наблюдалась достаточно долгая пауза, в течение которой Путаник приспосабливался к новым условиям. Дальше он (или его странность – тут уверенности не было) выявили нужную закономерность, ведущую к улучшению ситуации. При этом изменение не стремилось к комбинации отметок, ведущей к максимально лучшим условиям – по достижении некоторого уровня комфорта количество и качество изменений стабилизировалось.

Ещё исследования прояснили два простых и важных вопроса: Да, Путаника можно было использовать для внесения значимых искажений в важные документы бесконтактным способом. И да, его влияние на искажение информации было ограничено. Это можно было установить (сравнительно просто) и восстановить исходное состояние документа (сравнительно недорого). Главное в таком случае было знать, что такое изменение вообще является возможным.

Доктор семи наук Зильберманн отнёс Путаника к социалистам. То есть такой категории странных людей, которые неосознанно или полуосознанно влияют на коллективное бессознательное в каких-то своих целях. Ведь вселенной, в общем-то, до лампочки, в какой именно форме расположится микрограмм красящего вещества синего цвета на бумажном листе. И лишь человеческое общество придаёт этому пятну на совокупности бумажных листов смысл. И то не всегда – исправления в школьном журнале прошлых лет малоактуальны, а через пять лет не актуальны вовсе. Авторство же научной статьи для мира значит не сильно больше. Особенно если это статья для галочки и имитации бурной научной деятельности.

А таких в арсенале Путаника было большинство.

Также Зильберманн утверждал, что Путаник есть частный случай эффекта Манделы и если расщёлкать кого-то из них двоих, то разъяснение парного элемента будет только вопросом времени. Но поскольку научный отдел был хронически перегружен другими интересными проблемами, а данный эффект не имел явного влияния на безопасность страны, то Путаника оставили под лёгким наблюдением. Большую часть которого выполнял сам Путаник, которого снабдили инструкциями и примерным планом самоисследований.

Чем он активно и занялся.

Так что если вы вдруг обнаружили, что вашей оценки и комментария больше нет… что у недавно читанного текста вдруг поменялся автор… или ваша родная выстраданная статья о брачных играх хищных божьих коровок вдруг перебежала к другому специалисту… не спешите обвинять себя в склерозе, мир в матричном сбое, правообладателей в жадности, а обитателей Сети в бессовестном плагиате. Вполне возможно, что один заинтересованный человек удовлетворяет своё научное любопытство.

Пусть и не самым этичным образом.

Л. Беня Скелетон

Девяностые – очень любопытное время для странных людей. Во-первых, тогда Семёныч, воспользовавшись общей растерянностью, всё же продавил свою идею, собрав множество разрозненных отделов и подотделов по изучению необъяснимого под единым знаменем ЧОО. И добился сведения наработок в единый архив, чтобы не искать уже найденных. А заодно не отвлекаться на ловушечные следы, придуманные для запутывания конкурентов и имитации бурной деятельности перед начальством.

Во-вторых, рухнувшие государственные громады и социальные потрясения вытряхнули многих людей из места в жизни, лишив стабильности и маскировочного слоя. В сочетании с гласностью, которая из цели стала реальностью, многое, о чём молчали и заметали под ковёр, теперь говорили много и с удовольствием.

В-третьих, обострившаяся борьба за существование подстегнула приспособляемость и открыла во многих людях такие стороны, о которых они и не подозревали.

И всё это сильно упростило поиск, проверку и применение странных людей.

В те бурные времена ещё не было столь удобных инструментов и методов для кропотливого перелопачивания информации. Зато от этого времени осталось много разнообразных и разномастных архивов, историй и воспоминаний. И по мере качественного усиления аналитического отдела, обработке и систематизации подвергались и эти завалы в поисках давно остывших следов. Кое-что можно было перепроверить, кого-то переопросить, а то и запустить контекстный поиск на предмет однотипных явлений в сравнительно недавнем прошлом.

Вот только архивные поиски затруднялись ужасающим уровнем желтизны, ставшим тогда чуть ли не обязательным стандартом. Приукрашено (а то и переврано) могло быть всё – от милицейского протокола и рецепта голубцов до ведомости учёта суточной работы электростанции. Впрочем, это даже подстёгивало аналитический отдел, когда им казалось, что они напали на след.

Например, те два случая в девяносто третьем, когда на территории бывшего Союза предположительно проявился некто Боня (или Беня) Скелетон. Собственно, вся вероятность его существования подтверждалась лишь свидетельскими показаниями в архиве уголовных дел, да обрывочными воспоминаниями очевидцев.

Инциденты были идентичны – молодой бычок из полублатной шпаны тормозил тёмным вечером на улице урождённого терпилу с чем-то культурным в руках – не то тубусом, не то футляром с кларнетом. Они беседовали за жизнь, на тему хождения с шапкой или же без оной, после чего милый мальчик с приятной улыбкой вязал руку бычка самозатягивающимся узлом. Затем произносил что-то очень умное и пафосное и, воспользовавшись ужасом и замешательством нападающего, исчезал в ближайшей подворотне.

Далее воспоминания расходились – один бывший ординатор, работавший тогда в той больнице, куда доставили бычка, утверждал, что кости рук пострадавшего представляли собой раздробленное крошево. Такую руку действительно можно было завязать узлом – если у вас стальные нервы, невероятно сильные руки и начисто отсутствует сострадание к пострадавшему.

Даже такому неприятному.

Другой же свидетель - бывший дежурный хирург утверждал, что рука была целой - как квадратный арбуз. Тут со свидетелем случилась пьяная истерика, перешедшая в белую горячку. А потому за достоверность его слов ручаться было уже нельзя. А после купирования приступа и постзапойных мероприятий он вообще не помнил ничего, что случилось с октября девяностого до января две тысячи первого.

Размышляя над его словами, Бочкин-Бабочкин предположил, что кости руки всё же были целы. Сначала они размягчились до резиновой эластичности, затем руку завязали, после чего они вновь восстановили свою прочность, чем исключили возможность её исправления. И этот вариант более вероятен, поскольку предположить существование на территории страны помеси Робозайца с Электроником – это слишком увлекаться заговорщицкой фантастикой.

В любом развороте оба эпизода закончились ампутацией: исправить такие повреждения было за пределами возможностей рядовых городских больниц.

Особую пикантность ситуации придавало то, что медицинские архивы были частично утрачены и медкарт пациентов не сохранилось. Зато сохранились протоколы допроса пострадавших следователями городской прокуратуры, проверяющими тревожные сигналы.

Но поскольку за бычками уже были эпизоды, дела в итоге заводили уже на них. Сами бычки из обычной больницы перебирались в тюремную больничку и далее по этапу. И листая их дела, Бочкин-Бабочкин никак не мог отделаться от ощущения, что на морально сломленных правонарушителей привешивали ещё по парочке глухарей, подходящих по обстоятельствам – им ведь так и так светило смягчение срока за инвалидность.

Один из следователей беседовать об этих делах отказался беседовать наотрез. Второй дело толком не помнил, но подтвердил отсутствие руки у подозреваемого. Причём подчеркнул, что утрата конечности оказала на того сильное потрясение. Настолько сильное, что подозреваемый был согласен подписать что угодно, лишь бы оказаться как можно дальше и быстрее от этих мест.

Но тогда следователь списал это на действия какого-нибудь контуженного афганца, который решил таким средневековым способом установить справедливость. А у него самого хватало дел и без этого. Вот если бы ручную месть подавали регулярно, он бы этим занялся. А так через пару лет он об этом и думать забыл.

В самих же уголовных делах никаких подробностей не было – у бычков было достаточно эпизодов, чтобы не впутывать сюда ещё и завязанные руки, которые в стройную картину «ограбил – выпил – в тюрьму» не вписывались. А сами бычки сгинули в колониях. Но успели рассказать одну и ту же жуткую байку, которая и добралась в итоге до Ксеркса, который разболтал об этом Правдорубу, а тот довёл её до аналитического отдела.

Это объясняло странное имя – по словесному портрету культурный мальчик имел явно выраженные семитские черты, а в период отсидки Ксеркса была очень популярна реклама со скелетонами.

Против существования Скелетона говорило то, что события произошли в разных городах и даже разных областях. Вот только территориально города отстояли друг от друга на двадцать километров. А значит, вероятность исполнения их одним и тем же человеком была вполне возможна.

И всё же подобных случаев более не отмечалось. И либо Беня Скелетон сгинул в лихолетье, либо его нашли компетентные органы. Либо, что наиболее вероятно – голос разума возобладал, и он задушил в себе такую жутковатую способность.

Или же всё-таки это убедительный малоизвестный миф. Талантливая пугалка, что рассказывают на тихом часе и перед шмоном.

Ив. Хроматографа

Когда у Хроматографы спрашивали, не похищали ли её когда-нибудь инопланетяне, она без колебаний провешивала собеседнику крюк в печень. По трём причинам – слишком частый вопрос, слишком невежественный оппонент, и что самое обидное – она не могла с уверенностью сказать, что нет.

Лет в двенадцать она вместе с классом отправилась на экскурсию. Вполне себе трёхдневную, с ночёвкой и выездом на природу. Где успешно и потерялась на второй день, выйдя ночью до ветру из палатки. Искали её с собаками, МЧС и добровольцами. Тщетно – как в воду канула, хотя поблизости ни рек, ни опасных животных, ни подвыпивших туристов с нездоровыми наклонностями не наблюдалось.

На четвёртый день она сама вышла из лесу, поцарапанная, исхудавшая, перепуганная и с кратковременной амнезией. Внятно объяснить, где была, что делала и как вышла обратно, она не смогла. Врачи её осмотрели, но кроме стандартных повреждений – ссадин, шишек и царапин, ничего такого не обнаружили. И отпустили с миром.

Девочка окончила школу, институт, устроилась на хлебозавод технологом. И успешно проработала пять лет, прежде чем на медосмотре она попалась правильному окулисту старой закалки. Пожилая врач не действовала по принципу «поднимите рубашку, фамилия, имя, свободен», а произвела осмотр как положено. И если с левым глазом всё было в порядке, то исследование глазного дна правого вызвало вопросы. Оно было слишком неправильным, но неправильность нельзя было назвать болезненной.

Врач доложила куда следует. Реакции, естественно, не последовало. Ну кроме насмешек коллег Хроматографы, которые начали подтрунивать над ней, интересуясь, не было ли у неё чего с заблудившимся Терминатором. Она вдруг вспылила и полезла драться. После чего разговоры поутихли и в основном сместились за спину.

Но врачиха оказалась человеком упорным. Она своими путями добилась более полного обследования пациентки. В том числе и беседы с квалифицированным психотерапевтом, которая и выявила, что пациентка имеет в глазнице потрясающий оптический прибор, который, ничтоже сумняшеся, в выводах был назван «достоянием страны». Выявить обычным путём это было почти невозможно – Хроматографа была не слишком общительна, а главное – не считала своё зрение чем-то из ряда вон выходящим.

Собранные материалы врач отнесла куда надо и была достаточно настойчива, чтобы там ознакомились хотя бы с обкомовской частью документации. Когда там наконец-то ознакомились, то тут же впечатлились и передали субъекта на исследования. Информация как-то просочилась к Семёнычу, который тут же наложил лапу на скромного технолога ещё до того, как государственные почтовые ящики успели хотя бы оформить заявки на работу с «предположительно инопланетным образцом».

Все дальнейшие нападки ЧОО отражало двумя аргументами – никто не имел такой богатый опыт по работе со странными людьми – раз, и ни у кого не было такого доктора семи наук Зильберманна – два. Сама же Хроматографа к исследованиям отнеслась вполне спокойно. Только часто беспокоилась – как там без неё дрожжи, закваска и подход? Перестоят ведь. У остальных-то на них такого чутья-то нет. Сыпанут, если что, аммония углекислого и хорош.

А так делать нельзя.

Пришлось спешно организовывать ей встречи по обмену опытом с именитыми булкоделами и знатными хлебопёками. Особой пользы это не принесло – условия для высокой готовки у ЧОО были… не лучшими. Да и подбирали обменщиков для Хроматографы второпях, более ориентируясь на первичные отзывы, чем на действительный навык печения.

Впрочем, Зильберманн подозревал, что даже в оптимальных условиях реакции Хроматографы были бы не ярче. И потому что массовое производство отличается от крафтовой выпечки. Ну и потому что Хроматографа сама была со странностями.

Главное, что эти встречи хорошо объясняли ей и окружающим причины её долговременного отсутствия на рабочем месте. У государства есть обоснованный интерес к долгому и упорному обмену опытом разных специальностей одной отрасли. Почему? Есть такие суровые слова – государственный эксперимент. Будете вникать – сами начнёте участвовать. Хотите? Вот то-то же.

Впрочем, обошлось без запугивания: разве что официально проинформировали руководство хлебозавода. Конкретно - о необходимости сохранения рабочего места за гражданкой имярёк на период проведения мероприятий. Можно даже без оплаты периода отсутствия.

Зильберманн долго корпел над Хроматографой и её правым глазом, но так и не смог сказать, когда его подсадили. Единственное, что он мог уверенно сказать – это был потрясающий по своей технологичности имплантат, сочетающий в себе электронику и нанобиологию. Он был полностью совместим с организмом и без изъянов встроен в обмен веществ. Он рос вместе с носителем и имел все функции обслуживания: омывание слезой, лопания капилляров при перегрузке (хотя данная функция была скорее маскировочной), регенерацией с забором необходимых веществ из крови носителя. Из-за этого Хроматографа иногда испытывала лёгкие приступы пикацизма и ела ложку-другую кварцевого песка и других интересных, но невкусных ископаемых минералов. А ещё глаз был устойчив к возрастной регрессии.

При этом он видел в целом ряде спектров и даже мог произвести хроматографический анализ. Чем технолог и пользовалась, когда у неё возникали подозрения в качестве сырья. Ещё для него не существовало темноты, и была куда богаче цветочувствительность. И для Хроматографы слова «двадцать оттенков ночи» были совсем не пустым звуком.

Другое дело, что поделиться таким богатством было не с кем. А слушать про тонкие нюансы цветового изменения хлебной закваски и хрупкую красоту подходящего теста охотников немного. Для этого нужно быть очень влюблённым в массовую выпечку, но такие люди обычно по улицам не ходят – они пекут, смазывают и выставляют на витрины.

Трудно даже представить, каким развитым должно быть существо с таким глазом. В каких условиях оно должно существовать, чтобы у него была эволюционная необходимость в столь изощрённом приборе наблюдения.

А ведь именно его встраивание вызывало у Зильберманна особое потрясение: зрительные центры в мозгу Хроматографы были ощутимо больше и существенно сложнее таких же частей мозга у обычного человека. Изменения были заметны и в структуре других отделов. А уж толщина зрительного нерва правой глазницы прямо-таки кричала о своей ненормальности.

И чем дальше научный отдел забирался в мозг Хроматографы, тем сильнее было впечатление, что мозг с невероятной тщательностью был подготовлен к тому, чтобы взаимодействовать с имплантатом. И единственное, что можно было уверенно сказать, что такими технологиями человечество пока не обладает.

То есть гипотетически, при привлечении неадекватных сил и средств можно было создать прототип такой многоцелевой оптики и даже впихнуть его в глазницу бедолаге-испытуемому. Но при этом имплантат работал бы на других принципах и был бы всё-таки в первую очередь механизмом. С массой оговорок и недостатков.

Но вот изменить под такую штуку мозг носителя, да ещё с глубоким кондиционированием, корректирующим воспоминания с ещё родным правым глазом - это никто на Земле сделать не мог. За это Зильберманн ручался головой и авторитетом Бочкина-Бабочкина, который утверждал, что и в доступном будущем Зильберманн будет считать так же.

Конечно, Хроматографу обследовали психологи, нейробиологи и гипнотизёры. Их интересовало два вопроса. Первый - что всё же происходило в те периоды, которые она не может вспомнить? И второй – нет ли у неё где-нибудь за мозговым отворотом какой-нибудь скрытой программы?

Это обыватель может весело подхихикивать, читая в телефоне откровения очередного похищенца или смотря по телевизору репортажи о тайных сигналах из глубин океана. Ответственные же службы предпочитают знать точно – прилетал к нам кто-то с других планет или нет. И если прилетали – то когда, зачем и где конкретно. И в отличие от обычных скептиков, они не могут отрицать ничего, пока не будет доказано обратного. А отсутствие инопланетян уверенно доказать невозможно – больно вселенная бесконечна.

Бились специалисты долго. Но либо и вправду ничего особенного в тот период с Хроматографой не происходило, либо неведомый экспериментатор умел зачищать память до белого шума, заполняя её отредактированными образами. И что привело научную группу в восторг и ярость - Хроматографа не помнила, как именно она видела до двенадцати лет. События и обстоятельства воспроизводила с приемлемым расхождением, но вот в тонком описании значимых моментов подозрительно путалась.

Но чтобы это заметить, нужно было глубоко и вдумчиво копать. Или знать человека хорошо и долго. Например, при близких контактах третьего рода – в просторечии дружба, женитьба и долгое совместное проживание.

И чтобы этого не произошло, глаз прикрывал маскировочный недуг, прикидывающийся синдромом Аспергера. Почему прикидывающийся? Потому что Зильберманн мог отличить врождённое от наведённого – до лесного исчезновения у Хроматографы был немного другой характер. Но недуг был и хорошо придерживал от чрезмерно близких отношений.

И не проходил он ААА-тест хоть в анфас, хоть в профиль. Недуг только казался популярным расстройством, если в него глубоко не вглядываться. И это ещё сильнее распаляло Зильберманново любопытство. Как и то, что Хроматографа выбрала такую профессию, где её глаз служил хорошим подспорьем. Что это: случайность, врождённая предрасположенность, защитная реакция или скрытая программа? А если программа, то профессия выбрана из какого-то спектра или девушку целенаправленно тянуло на хлебокомбинат?

А там, знаете ли, сыпануть чего-того-другого самое оно – завод-то десятки тысяч людей обслуживает, если не сотни. Но зачем тогда ей такой глаз? Чтобы чего в тесто сыпануть, ультра-глаз без надобности. Разве что для соблюдения дозировки – но для этого хватит и просто точных весов и чуть увеличенного времени перемешивания теста.

Мысль переполошила не только сотрудников ЧОО. И очень аккуратно, чтобы не наводить необоснованной паники, были осуществлены проверки состояния здоровья людей в тех районах, куда поставляли продукцию хлебозавода. По поводу легенды не затруднялись – как раз приспела диспансеризация, и её проведение связали с высадкой медицинского десанта в свете повышения качества и длительности жизни конкретного региона.

И… ожидаемых отклонений обнаружено не было. Ни в ту, ни в другую сторону. Конечно, фотографической точности в показателях не было, да и не все граждане проявили сознательность и прошли добровольное обследование. С другой стороны, они и в обычной жизни ведут себя точно так же, так что статистика была вполне сопоставима. Разве что оказалось, что в обслуживаемых районах на полпроцента был выше индекс счастья жизни. Но то ли это вкусный хлеб повлиял, то ли просто так уж сложилось.

На всякий случай были проведены выборочные обследования уклонившихся. Тоже без явной симптоматики, на которую можно было бы накинуть единую взаимосвязь.

Загадки, сплошные загадки. И не найдя к ним ключа, в группе со временем начали цепляться к второстепенным деталям, упирая в спорах между собой и отчётах начальству на то, что вот если бы мы именно это достоверно знали, мы бы тогда ух как продвинулись! В вопросе и вообще. И одним из таких факторов стал вопрос о времени появления у Хроматографы видоизменённого глаза.

Здесь мнения разделились – одна часть группы считала, что правый глаз был внедрён существенно раньше предполагаемого очевидного периода. Возможно, что даже ещё до рождения. Или, как минимум, до четырёхлетнего возраста – именно до этого периода Хроматографа могла уверенно себя вспомнить и идентифицировать. И что то происшествие в лесу лишь пробудило дремлющий ультра-глаз к жизни, попутно подправив всю прошлую биографию. Другие же (и Зильберманн иже с ними) считал, что Хроматографа стала собой именно в тот период, когда потерялась в лесу. И что будь у них такие же возможности, человечество, может, лучше жить и не стало бы.

Но интересней точно.

В результате группа договорилась до того, что если в молодой женщине и сидит какая-то программа, то она сидит гораздо глубже, чем пока может заглянуть наука. И вообще – не будем думать о пришельцах плохо. Но наблюдение всё же установить стоит. И булки, пышки и плюшки отныне пропускать через ещё один слой проверки. На случай «а вдруг»?

Так что если вы переехали в новый район, а там в магазинах и булочных хлеб чуть вкусней, чем где-то ещё… корочка и мякоть дополняют друг друга, а текстура идеально ложится на язык… и хрустит и пахнет он как в детстве – то к нему явно приложил руку увлечённый человек. Возможно, с настолько намётанным глазом, что способен увидеть лежалую муку ещё до того, как откроют мешок. И может оценить жирность творога без всякого бутирометра.

Почти наверняка качество хлебобулочных будет неизменно хорошим. От раза к разу в течение долгих лет. Но всё же лишний раз скептично понюхать батон перед употреблением лишним не будет.

Ведь действительно – а вдруг?

Н. Невозможка

Если вам вдруг кажется, что с вами происходит неприятностей больше обычного, не спешите проклинать судьбу и жаловаться на неудачный день. Оглянитесь и вспомните – не появлялось ли вокруг новых людей? Вполне возможно, что они имеют прямое отношение к вашим неприятностям. Ну или вам просто не повезло оказаться в том же месте и в то же время, когда там по своим делам проходил Невозможка.

Невозможка. С ним вообще лучше не иметь дело. Вокруг него всегда происходит необъяснимая ерунда. Он может пойти вынести мусор, а в результате угодить в третью по счету больницу, потому что его укусил крокодил, оказавшийся в мусорном баке. От первой же больницы скорая не доехала, обнявшись с автозаком, а во второй машине намертво заклинило все двери.

Стоит ли говорить, что после примерно трёх подходов Невозможки к компьютеру тот гарантированно выходит из строя? Единственная электроника, которая согласна с ним дружить – это Нокиа 3310, да и ту приходится менять примерно каждые полгода. Правда, причины выхода из строя у неё всё-таки физические – то неудачно под самосвал улетит, то выпадет с пятнадцатого этажа, то схватит осколок разлетевшегося диска промышленной болгарки.

Ещё ходят упорные слухи, что Невозможка ещё в детстве посмотрел мультик на консоли «Волк и яйца», чем нечувствительно превзошёл самого Чака.

Работает Невозможка уникальным специалистом – закапывателем нежелательных устройств. Если надо изящно и чисто завалить промышленные испытания чего-то, состоящего более чем из трёх подвижных частей, то надо позвать Невозможку и дать постоять ему рядом. Переход на непредусмотренный режим с последующим выходом из строя гарантирован. И в гробу он видел многоуровневые системы защиты и многократно дублированные контуры.

Если он сказал в утиль – значит, в утиль. И дело не в том, что Невозможка такой весь из себя разносчик хаоса. Просто нерабочих состояний у устройства всегда больше, чем рабочих и часто достаточно лишь немного подтолкнуть, чтобы всё посыпалось.

Так что неудивительно, что на окружающих Невозможка производит впечатление луддита, консерватора и любителя здорового образа жизни – он избегает лифтов, машин, банкоматов и эскалаторов. А уж если ему всё-таки необходимо воспользоваться карточкой, то всегда, получив деньги, Невозможка говорит спасибо железному существу. Потому что он-то действительно знает, что банкоматы живые и способны на многое.

Ходит Невозможка пешком, ездит на предельно упрощённом велосипеде и рассчитывается исключительно наличными. Работы у него немного, но Невозможку всегда держат под рукой – потому как числится он в графе «секретное оружие стратегического назначения». Особенно он хорош, когда надо по каким-то причинам завалить импортные поставки. Пихнул его в госприёмку, отобрав телефон – и пожалуйста.

В эпоху импортозамещения он одно время был незаменимым инструментом для расторжения долгосрочных контрактов по причине тотального брака партии. Его пытались выкрасть японцы и ликвидировать французы. У первых в критический момент сломалась машина, вторые завязли в нерукотворном болоте, возникшем на месте прорыва фановой и отопительной трубы. Те, кто их оттуда вылавливал, предпочитали об этом эпизоде не рассказывать даже в сильнейшем подпитии.

В своё время ходили слухи, что именно Невозможка содействовал принятию закона о ликвидации игорных заведений и перенесению их в специальные игровые зоны. Закон этот активно торпедировали наиболее крупные казинодержатели. И поэтому в один вечер к ним на огонёк заглянул Невозможка в сопровождении двух искусствоведов в штатском.

Двух часов вполне хватило, чтобы двадцать человек поверили в свою счастливую звезду. А вот крупье окончательно разуверился в теории вероятностей, когда рулетка начала выстукивать что-то, отдалённо похожее на марш артиллеристов. Однорукие бандиты тоже отметились перевыполнением плана по выдаче джекпотов и показыванием фотографий личной жизни из комнаты охраны.

Когда в здании сработала противопожарная сигнализация, всех полило пеной и отрубился свет, Невозможка решил перейти в местечко поуютнее. В ту ночь там был поставлен рекорд по количеству флеш-роялей и выпадений тузов к одиннадцати. Правда, ещё на один из припаркованных кабриолетов упал банкомат, а под другим преждевременно сработала тротиловая закладка – но это были сущие мелочи по сравнению с тем, что в подсобке пооткрывались все кеги с пивом, залив тайный зальчик для своих, где игра шла на десятки миллионов.

На следующий день, когда владельцы подсчитали убытки и записались к парикмахерам закрашивать седину, их предупредили, что если они продолжат сопротивляться неизбежному, такое веселье будет приходить к ним каждый день. После этого вопрос о запрете казино пошёл гораздо быстрее, а один широко известный в узких кругах доктор семи наук назвал Невозможку «расплатой Природы за лотереи».

В этом была своя логика – события обычно происходят пачками и неожиданности – не исключение. И если стараться их подкрутить и обуздать – рано или поздно это выйдет наладчику боком. Особенно если воспринимать всё общество как одного общего наладчика. И тогда с точки зрения отдельного индивида Невозможка – ходячая аномалия. Но с точки зрения уравновешивания сложноорганизованных систем он – необходимый ноосферный финт. Что-то вроде токосъёмника для нейтрализации остаточных зарядов.

Так про Невозможку сформулировали люди из отдела нелинейных вероятностей. Отдел сей был построен вокруг него одного и активно процветал. И его сотрудники, не преуспев в понимании сути явления, научились весьма неплохо предсказывать, что именно может пойти не так: Невозможка очень красиво менял график распределения вероятностей. И, хоть не без огрехов, но последствия его действий были всё же предсказуемы.

Другое дело, что для этого были нужны исходные вероятности подчас очень сложных систем, требующих огромных вычислительных мощностей. Но так и прогноз погоды тоже не на коленке делается. Отдел накапливал статистику антистатистики, оттачивал практический инструментарий и всячески старался адаптировать проявления Невозможки на пользу государству. И наоборот – в отделе старались подбирать подходящие странному человеку наиболее подходящие ему задачи. Хотя это требовало особой изобретательности и тонкого чувства момента.

И всё равно не без осечек.

Так что если где-то проблемы сыплются косяком, хотя вчера всё нормально работало… если где-то электроника празднует День Карася, хотя сегодня День Бухгалтера... если слесаря из ЖКУ во дворе кусает проснувшаяся посреди зимы оса… вполне возможно, где-то неподалёку исполняет свой неведомый долг странный человек государственного значения. Пусть и кажется на первый взгляд, что он просто гуляет туда-сюда.

Хотя, возможно, что он просто в дальний магазин за хлебом. Потому что в первый вместо хлеба завезли булочки. Во втором санэпидемконтроль делает ставки на боксёрский поединок крыс между торговыми рядами. Ну а в третьем заклинило роллеты из-за залезшего между контактов особо жирного таракана…

Н. Попрыгун

Попрыгун, даже когда идёт открывать входную дверь, всегда одет, обут, с паспортом в одном кармане, и международной кредиткой – в другом. Живёт же Попрыгун в квартире-студии, где нет стен, а санузел обладает мощной вытяжкой и отделён от жилого пространства изолирующими занавесками. А всё из-за того, что у Попрыгуна дурная привычка время от времени входить в одну дверь, а выходить из другой.

Первый свой скачок Попрыгун совершил в достаточно взрослом возрасте, когда его срочно вызвали в районную поликлинику по поводу диспансеризации. И он там оказался – правда, в неиспользуемом крыле и без штанов. Которые остались в другой комнате квартиры, куда он и направлялся.

Пациента без пижамы заметили дежурные медбратья. Их возмутил непорядок в одежде и после перебранки Попрыгун закономерно оказался в кабинете у психиатра. Тот обрадовался пациентному разнообразию, к тому же такому необычному, и повёл разговор о роли дверей в жизни человека. Но пациент упорно отказывался демонстрировать диссоциативные расстройства или, на худой конец – белую горячку. Больше всего он походил на человека, уверенного в себе, но ошарашенного сменой обстановки и раздражённого недоверием окружающих.

Добил врача вопрос: а если бы он, Попрыгун, смог бы повторить фокус с дверью, то кто тогда был бы психом? Он, или же те люди, что наблюдали за ним? Психиатр задумался, посидел минут пять, после чего пошёл договариваться, чтобы пациенту нашли штаны и помогли попасть домой.

Ключи-то остались в квартирных штанах.

С тех пор где-то раз в месяц Попрыгун совершал бесплатные путешествия в одну сторону не по своему желанию. Это заметили где надо (аномалии перемещения телефона из соты в соту не заметить трудно, как и полицейские рапорты), нашли Попрыгуна и убедили, что быть изученным государственным феноменом – важно и почётно.

Правда, повторить скачки или хотя бы объяснить их механизм так и не смогли. Зато в ходе наблюдений искусствоведы в штатском выяснили о Попрыгуне кое-что интересное. Так, он всегда выходил из деревянных дверей, открывающихся на себя. И никогда не мог начать скачок, если думал о нём. Но почти всегда прыгал, если ему надо было попасть куда-то в далёкое от него место. Точнее, если он таким это место воспринимал. Поэтому поездка в другой город или необходимость тащиться в магазин под дождём имели одинаковую вероятность спровоцировать прыжок.

Изолировать Попрыгуна не стали – глупо и неинтересно, к тому же реципиент с удовольствием согласился сотрудничать. И поскольку его особенность не представляла угрозы для национальной безопасности, его… адаптировали. И теперь Попрыгун скакал уже с некоторым комфортом и уверенностью в будущем.

Оказавшись в очередном уголке родной страны, он тут же сообщал куда надо о скачке и сам добирался домой. Если его вдруг задерживали чрезмерно бдительные органы – говорил секретные слова, от которых быстро оказывался на свободе. А где-то раз в полгода, когда Попрыгун оказывался там, где по-русски не говорили, подключался МИД. Особых проблем с возвращением Попрыгуна на Родину не возникало – у дипломатов были рычаги воздействия на региональные власти.

Если же его задерживали раньше, чем он добирался до посольства, он честно говорил – похитили неизвестные, вывезли сюда и почему-то отпустили. Пожалуйста, помогите вернуться домой. Лиц не рассмотрел, подробностей не запомнил. По-вашему говорю? Так я ещё на пяти языках умею, так как полиглот и большой любитель пешего туризма. Почти непробиваемая легенда – так как почти полностью из правды.

Местные органы посылали запрос в МИД о похищении имярёк. Те пересылали его в МВД, а дальше всё было уже отработано: обратно шло заранее написанное заявление гражданской жены о пропаже, словесная ориентировка и фотография со страницы в соцсети. Пакет шёл в обратном направлении, после чего Попрыгуна довольно быстро передавали дипломатам и в 24 часа возвращали на Родину…

Конечно, сохранялся риск серьёзной проверки, в результате которой бы выяснилось, что это регулярный процесс, но… ну и что? Да, вот такой вот он человек – любимец странных похитителей. Хоть с сывороткой правды допрашивайте, хоть с психологом и детектором лжи – сильно больше Попрыгун секретного рассказать не мог. А это странно, необычно и невозможно, но вот шпионский, контрабандный или ещё какой злой умысел... умоешься доказывать. А раз умоешься - то отпустишь, если не хочешь международно позориться.

Впрочем, ещё был риск оговора и засуживания неугодного чужестранца. Но вероятность просто исчезнуть без вести была сопоставима, так что со временем Попрыгун с этим риском смирился. Хотя, открывая очередную дверь, всегда ненадолго застывал и резко втягивал сквозь зубы воздух.

вР. Эль-Греков

Кроме Правдоруба, верой и правдой служившему закону и порядку (пусть и под разными знамёнами), в недрах исполнительной ветви власти обитал ещё один подтверждённый странный человек – Эль-Греков. Почему именно так – вопрос интересный, но слишком глубоко уходящий корнями в неписаные законы и традиции присвоения прозвищ странным людям.

Эль-Греков работал художником-портретистом и умел доставать портреты подозреваемых буквально из ничего. Ну, для непосвящённых, из ничего. Например, от подозреваемого есть только неполная половина лица. Эль-Греков засовывал её в графический редактор, отражал по вертикали, распечатывал и долго смотрел на результат. Его быстро охватывало сильное раздражение от её фальшивости и ненатуральности. И тогда он начинал её исправлять карандашом, кистью или фломастером – каждый раз по-разному.

И спустя час творческих метаний взгляду неискушённого наблюдателя представал портрет подозреваемого, на котором присутствовали детали, которые художник при погонах знать никак не мог – шрамы, полузакрытые глаза, неровные уши или перекос лица из-за недавнего инсульта. И даже плохо исправленная заячья губа пополам с родинкой под ухом.

Тот же фокус Эль-Греков мог провернуть со снимком с уличной камеры, где от подозреваемого был только затылок и боковая часть головы под углом градусов где-то в шестьдесят. Три-четыре фотографии, из которых минимум одна – просто симметричное отражение – и из-под письменного инструмента Эль-Грекова выходил портрет, который девяносто процентов респондентов считали почти точной копией задержанного преступника.

Ну или самого подозрительного подозреваемого.

Вот только почему-то фокус проходил только при наличии симметрично отраженного изображения и только с бумажным носителем – в остальных случаях раздражение художника так и оставалось раздражением и в творческий результат не переходило. Но даже с этими мелкими причудами очередь к рисующему капитану за портретами для ориентировок стояла на два месяца вперёд.

Доктор семи наук Зильберманн предполагал, что где-то в глубине мозга Эль-Грекова скрыт механизм генетического распознавания. Ведь техника научилась восстанавливать внешность людей по их ДНК? Вот и Эль-Греков делал нечто подобное – воспринимал генетический код с фотографии и начинал редактировать изображение до тех пор, пока хеш-суммы от обоих картин у него не совпадали.

Правда, это не объясняло наличие на портрете неврождённых повреждений.

Его заместитель, однако, придерживался другой версии: Эль-Греков был очередным человеком-антенной, неведомым пока образом настраивающимся на конкретного человека и регулярно присылая ему тестовые сигналы. А дальше всё решал навык перебора примет. Правильные приближали ответную сигнатуру к резонансу, неправильные – отдаляли. И при должном терпении с этим справился бы даже графически неграмотный пятиклассник.

У этой версии не сходилась другая деталь – а как Эль-Греков понимал, кого именно он рисует? Ведь у ориентировок чаще всего имён-фамилий не было, да и людей с почти неотличимой внешностью даже по статистике по десять копий на человека. А уж схожих – тысячи. Тем более преступники, чьи дурные наклонности ещё более на одну морду.

Но всё равно - и тот и другой вариант были крайне многообещающи в научном и практическом плане. Осталось только заподозрить, как именно это происходит. Но проблемой было то, что Эль-Греков имел предрасположенность к антенности, но активности не проявлял.

С другой стороны, иногда у Эль-Грекова возникали проблемы – он мог часами сидеть, растерянно глядя в пространство и рисовать нечто совершенно невыразительное. Сначала это списывали на помехи и пластические операции, но после ряда случаев, когда разыскиваемых подозреваемых находили мёртвыми, возникло предположение, что потому он их и не видит, что нет ответа на его сигналы.

Так возникло подозрение, что Эль-Греков экстрасенсорик, что многое объясняло. Вот только доктор семи наук Зильберманн не верил в экстрасенсов. А даже если бы и верил, ему было мало дать явлению название – ему были нужны исполнительные шестерёнки и логические переключатели, приводящие к таким результатам.

Была надежда, что какие-то подсказки даст происхождение и становление служивого художника. Но там не было ничего неожиданного – художественная школа, академия изящных искусств, попытки пристроиться оформителем, уличное художничанье, беседы с нарядами ППС, всё более плотные контакты с милицейскими чинами поранговее, заочные курсы переподготовки, экзамен на должность и последующая равномерная работа на выслугу лет. Затем повышение эффективности, широкая известность в узких кругах и как следствие – обнаружение ЧОО при рядовом тралении по новым поисковым реквизитам.

На основе чего старший научный сотрудник Гречишников формулировал и вовсе еретическую мысль, что это не странность, а всего лишь талант художника-примитивиста. Не в том смысле, что Эль-Греков лепил пятна типа «палка-палка-огуречик» - он работал в зарисовочном стиле, а в том, что художник ничего не выдумывал – просто брал из жизни. Ориентировался на оставшийся след, брал его вектор и просто шёл по нему дальше. Под это дело даже подводилась интересная теория, раскрывающая понятие «здравый смысл» с куда более перспективного направления. Но её обоснование одним краем стояло на ноосфере, что в научном отделе было сомнительным оборотом и дурным тоном.

К тому же такая формулировка выводила Эль-Грекова из разряда исследуемых, а его умения были весьма желательны к повторению и масштабированию. Особенно если их удалось бы отвязать от кожаных мешков и передать на исполнение шустрой, но неизысканной электронике. Не только для совершенствования глаза Большого Брата, но и для могучего пинка личностной графики – от обработочных алгоритмов редакторов до особо тонкой калибровки нейронных сетей.

И когда Зильберманн дописал этот пункт в письменном обосновании продолжения изысканий по субъекту, то он застыл с ручкой в руке. Повисел так секунд двадцать, после чего отвис, откинул бюрократическую писанину в сторону, пододвинул поближе рабочий блокнот и начал набрасывать план новых исследований и тренировок для служебного художника.

Идея была проста, как два тапка – если Эль-Греков понимает в лицах, то он наверняка понимает и в остальном теле. Просто это для фоторобота почти никогда не требуется, вот художник и не может знать, умеет ли он достраивать остальную фигуру или нет.

Озарение не подвело доктора семи наук – не сразу, но месяца через три регулярных тренировок и попыток, Эль-Греков добрался до достоверных поясных и полноростовых портретов по неполным данным. Это был явный научный успех, но эффективность поиска по такому портрету не повысилась – тело-то при блиц-опознании воспринимается без особых деталей. Широкий, худой, мускулистый, доходяга, с искривлённым позвоночником – описаний для торса немного, да и под одеждой они не слишком видны.

А передать особенности походки, характерных движений, поз и жестикуляции – это одним портретом не сделаешь:– нужен какой-никакой, а ряд – слайдовый, а лучше – видео и чтоб с пояснениями. Было подозрение, что Эль-Греков со временем сможет справиться и с таким – вот только зачем? Это очень затратно, долго, а прирост эффективности – доли процента.

С другой стороны, это был прогресс, а в научном поиске не так важно, куда ты идёшь – главное, что в результате узнал что-то новое. А там подкопится статистика, наметится тенденция… ну или особенность наконец-то проколется на какой-то мелочи.

Главное, успеть её ухватить.

Н\п. Шнырёк

Если вдруг в транспорте заиграет песенка «я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл», а сидящий рядом человек вдруг разулыбается, будто его с днём рождения поздравили – возможно, так оно и есть. Как и то, что этот кто-то – Шнырёк.

ФИО: Дмитрий Владимирович Стахин.

Кодовые имена: Шнырёк, Пацифист, Потеряшка

Особенность: избегание опасности

Должность: оперативный сотрудник, курьер

Он удивительно точно подходил своей кличке – маленький, шустрый, белобровый человек с хитроватым прищуром исподлобья, с суровыми бровями и добрыми глазами. Эдакий маленький солдат большой войны, который всегда скрасит свою боевую жизнь маленькими солдатскими радостями.

Свою карьеру он начал во время Второй Чеченской. Тогда его, как и остальную роту малообстрелянной пехтуры, направили на усиление контингента. Роту раскидали по аванпостам – для наращивания количества стволов в ожидании большой операции.

Во время доставки его взвода к месту службы, они попали в засаду. Головной БТР словил в борт гранатомётный выстрел, вышел из боя сам и перегородил дорогу остальным. Солдаты горохом посыпались из машин, пытаясь укрыться за бортами, но безуспешно – боевики сидели по обеим сторонам дороги.

Армейцев грамотно прижали, и преимущественная огневая мощь в виде танка сопровождения была бесполезна, так как не могла задрать свою пушку на нужный угол. Подмога шла, но раньше чем через двадцать минут появиться не могла чисто физически.

Тогда-то и выявилась его странность – в самой гуще боя он… потерялся. И нашёлся только спустя пару часов, уже после того, как ущелье вдоль-поперёк-наискосок обшарили прибывшие десантники, выковыряв духов из всех щелей.

Он вылез из-за придорожного камня, где комфортно спрятаться могла лишь большая ящерица или небольшая крыса. Причём сам объяснить внятно, где он был, и почему так получилось, не смог.

В тот момент это никого особо не заинтересовало. Война – такое состояние, когда в чудеса и мистику верится гораздо легче. Ну скрылся удачно, может, под машиной спрятался. А что отвагу не проявил – не страшно, служба длинная, ещё успеет. Себя для матери сберёг, в панику не впал, в плен не сдался – уже неплохо.

Но когда через месяц на блокпост было совершено нападение, и рядовой Стахин умудрился деться из ограниченного мешками с песком периметра, причём на глазах уже опытных военных, вокруг него начала сформировываться определённая… аура.

Жизнь на блокпосте и так не сахар, тем более, когда тебя считают трусом. А ведь ты даже ничего особенного не делаешь, просто испытываешь колоссальное желание спрятаться, сделаться маленьким-маленьким. Меньше пули, меньше снаряда, потому что сейчас ты больше экрана в театре «Космос», а жить уж очень хочется.

Здравая доза боязни ещё никому не помешала. Безрассудно храбрые вообще долго не живут. Не имеешь боязни – значит, погибнешь по-глупому. Объяснения были верные, но в отношениях с товарищами по оружию не помогали.

Выручил его развед-майор, пришедший посмотреть на исчезающего салабона. Побеседовав с ним по душам за закрытой дверью, майор загадочно улыбнулся, похлопал вспотевшего от напряжения Стахина, и пошёл договариваться о переводе пацифистного рядового к себе в подчинение.

И тут талант Шнырька начал приносить пользу. Трудно, знаете ли, поймать курьера и отобрать у него план операции, если он куда-то девается при первой попытке нападения. А уж изловить исчезающего ординарца со сворованной канистрой спирта…

Тут, правда, был нюанс – Шнырьку удавалось раствориться в пространстве, только если ему угрожала непосредственная опасность. То есть пока часовой автомат с предохранителя не снимет и предупредительный выстрел не сделает, исчезнуть ему не удавалось.

Из-за этого порой случались досадные проколы, когда его принимал патруль в самоволке, или нагонял часовой с одним штык-ножом. Или когда боевики решили взять не только приказы, но и говорливого языка. Тут уж Шнырьку пришлось их провоцировать, чтобы схлопотать прикладом по черепу. И исчезнуть на два часа, а потом ещё час выдавливать себя из крохотной щели между валуном и скалой.

Ему грозил трибунал за утерю документов, но поскольку он вовремя об этом доложил и сумел избежать плена, то дело замяли, приказ отменили, а спецура отправилась в рейд по вылавливанию групп диверсантов.

По демобилизации его талант с охотой восприняли в фельдъегерской службе. Предварительно слегка подправив ему внешность в сторону незапоминаемости. После чего он входил не в одну группу сопровождения особо ценного груза, а несколько раз уносил на своей небольшой спине секреты государственной важности, всеми правдами и неправдами стремясь из точки А в точку Б.

Наград не имел, интересных чинов тоже – не положены по роду службы. Это в сочетании с нетерпимостью исполнения формальностей (вроде козыряния старшим чинам и умению ходить строем), в конце концов, привело к скандалу с непрофильным начальством, после чего его попёрли с сытной должности: не настолько их служба востребована в мирное время, чтобы покрыть его протиувольнительной бронью.

И едва Шнырёк вышел из магазина с тремя бутылками водки, намереваясь по такому поводу уйти в запой, в подворотне его уже поджидал Семёныч. Они добрались до ближайшей уютной скамеечки, душевно выпили, качественно закусили, обстоятельно поговорили, со вкусом подрались с милицейским патрулём и скрылись в неизвестном направлении на автобусе.

Так Шнырёк попал в ЧОО и очень неплохо там прижился. Его талант избежать неприятностей даже под горным обвалом отнюдь не мешал в тех случаях, когда случалась неведомая ерунда. Которую, естественно, с радостью на ЧОО и спихивали.

Ив. Покойник

Если вы гуляли поздно вечером в неблагополучном районе… и на вас напали хулиганы… а вы сразу не сдались и принялись защищаться и звать на помощь… уже отчаялись и вдруг вам на помощь пришёл высокий бледный лысый человек, похожий на мертвеца… Что ж, возможно, вам повезло биться спина к спине с самим Покойником. Плюсы такого знакомства – ваши враги будут повержены. Неважно сколько их, под и с чем они. Потому что они. Все. Будут. Повержены.

Время роли не играет.

Минусы такого знакомства – ваше выживание не гарантировано. Как и признание ваших совместных действий в пределах допустимой самообороны. Но тут, как полагают опытные и циничные люди – лучше быть немного уголовником, чем сильно – покойником. Мнение Покойника по данному вопросу неизвестно – обычно к концу драки тире избиения он покидает место стычки в неизвестном направлении, а остальные участники заняты куда более важными вопросами, чем его преследование с любыми намерениями.

Реноме у Покойника своеобразное. В основном потому, что положительную репутацию ему создают лишь те люди, что после драки: а) стояли на ногах; б) вообще смогли (хоть в каких-нибудь деталях) зафиксировать его облик; в) не получили длительных сроков в результате прибытия на место драки местных органов правопорядка. Но поскольку чаще всего по неблагополучным районам гуляют люди самоуверенные и неплохо физически подготовленные, положительных отзывов о нём всё-таки больше.

А недостающий балл ему добирает мнение профессионального сообщества. Потому как чаще всего такие уцелевшие люди неплохо разбираются и в видах агрессивной самообороны. И Покойник явно демонстрирует хорошие навыки. Точнее, его стиль больше всего похож на манеры предельно отточенных и беспощадных траншейных боёв Первой, городских войн Второй и подземных стычек Вьетнамской войн. Такие же грубые, шокирующие и действенные короткие удары с оружием и без, не предполагающие долгих схваток на изнеможение и самоуцеление. Никакой справедливости, благородства и жалости. Грубая, но действенная одноразовая био-машина по выведению из строя численного превосходящего противника.

Вот только у Покойника плохо с оборонительными действиями – только в тех пределах, которые не сильно противоречат основной задаче. А задача у него одна – вывести из строя всех врагов. Ладно хоть убежавшие не в счёт. И неважно, насколько тяжёлыми будут полученные им повреждения.

Да, Покойник потому и Покойник – даже без медицинского образования свидетели замечали, что его повреждения часто несовместимы не то что с жизнью – стоять-то после такого невозможно! А он ничего – озверевшим бодрячком-медоедом крушит всех вокруг.

Конечно, ЧОО было невозможно пройти мимо такого интересного образца и не попытаться его поисследовать. Хотя бы на тему мотивации таким противоречащему инстинкту самосохранения действиям. Вот только… да, Покойник существовал лишь в свидетельских показаниях, байках и нескольких видеозаписях, фигурирующих в уголовных делах о массовых драках со смертельным исходом. И его много кто хотел найти.

Но всё, что им досталось в ходе кропотливых поисков – это лишь объяснение того, как Покойник вообще влезает в драки. Во всяком случае, сам Покойник описывал своё пред-состояние как острое возмущение тем, что семеро на одного, а мир вокруг равнодушно вымер и делает вид, что всё это его никак не касается. Лезть в такое избиение явно неразумно, вызвать официальную помощь – никакого времени не хватит. И решиться на такое безумство может только тот, кто уже мёртв внутри.

И всё. В себя Покойник приходил где-то далеко и неизвестно когда. Одежда разорвана, сам – в крови, всё тело – одна сплошная боль, усиленная выворачивающим наизнанку кашлем. Кашлем с кровью, грязью, желчью, обрывками плоти и мелких обломков костей и хрящей. Кашель всепоглощающий и долгий – до получаса, пока последние обломки не покинут многострадальное тело. После чего тело поднимется, утрёт перепачканный рот куском одежды почище, криво ухмыльнётся подозрительно полным и сверкающим рядом зубов. После чего попытается застегнуть разорванную рубашку и, припадая на обе ноги, поплетётся искать ближайшую водоразборную колонку, водоём или поливальную машину.

Да, это была ещё одна его любопытная особенность – после драки Покойник поддавался отслеживанию не более часа, после чего бесследно исчезал. Это и рвущий грудь и слух сухой лающий кашель – вот единственные верные признаки настоящего Покойника. Причём кашель как признак даже более надёжный: все имеющиеся записи и свидетельства явно на это указывали – кашляет Покойник часто и сильно, будто пытается выплюнуть свои лёгкие. Но при этом этот процесс происходит параллельно с мордонабиванием и ему вовсе не мешает.

Хотя должен бы.

Как это совмещается – интересная задачка по физиологии. Которую можно было бы порешать, имея под руками если не самого Покойника, то хотя бы его следы. И хотя погоня за Покойником шла по давно остывшему следу, его фрагменты иногда удавалось найти даже по прошествии не одной недели.

Вот только осколки и обломки костей находились в таком состоянии, будто распадались уже лет так пять-десять, а плоть иссыхала до многолетнего праха. Это наталкивало на мысль о Покойнике как о существе с неадекватным метаболизмом, живущим день за три, если не за все десять. Но тогда он должен был и стариться куда как быстрее. Да и регенерация выглядела слишком уж невероятной: при таком буйстве клеток организм носителя должен был сожрать рак ещё в младенчестве, а чуть позже – убить голод: суточная скорость усвоения пищеварительной системой питательных веществ была в опасной близости от суточной же её потребности.

Но в необыкновенной прожорливости свидетели Покойника не замечали. Зато указывали, что он выпивал невероятное количество чая. И чем экзотичней и ненатуральней тот был, тем большими литрами Покойник его поглощал. Как воду и даже лучше – он будто и вовсе не замечал поглощённых объёмов жидкости. Да и найденная плоть выглядела так, будто она отдала кому-то или чему-то свои питательные вещества, а остальное просто отсохло и отпало за ненужностью.

Сложновато и чрезмерно рационально для биологического организма, не так ли? Зато вполне логично для механизма неведомых технологий. И прецеденты тому есть. А если так, то чай очень к месту - для работы известных ЧОО супер-имплантатов требовались специфичные органические соединения, в обычной пище не содержащиеся.

А ещё это означало, что и оборот жидкости в организме Покойника явно отличается от общечеловеческого: тоже на основе известных прецедентов, подгоняющих организм-носитель под оптимальное использование имплантата. Единого мнения о механизме не было и мнения разнились вплоть до предположения, что вода использовалась как специфичный энергоноситель. Либо как контейнер для удаления продуктов распада, дающих энергию очень затратному процессу быстрого восстановления. Но чтобы это провернуть, нужно хранить в организме запас необходимых для регенерации веществ, да ещё так, чтобы это не мешало жить...

Зато тогда становилось понятно, почему у Покойника вечный кашель – через пищевод легче вывести невосстановимые части повреждённых органов торса, в который обычно и приходится большая часть ударов… да и кашель – это векторная вибрация, с помощью которой можно двигать неудобные для подвижности объекты – например обломки костей в обрамлении плоти. Ну а изуродованную внешнюю плоть рационально пустить на переработку, а что быстрой переработке не поддастся – разложить и счистить механическим воздействием.

И очередной раз, изучив собственный выкладки, научный отдел опять и снова хотел заполучить Покойника на опыты – потому как перспективы выходили даже заманчивей, чем обычно. К тому же выковырять из носителя секрет почти невозможно, а из подкидыша – с большой вероятностью. И неважно, что потом часто бывает непонятно, что с этим секретом дальше делать.

Но пока странный человек в руки не давался, чем сильно раздражал. И если искать в этом виноватых, то легче всего было свалить на недостоверность исходных данных – ведь самые интересные детали биографии были известны лишь со слов самого Покойника, да ещё и в пересказе (или пристрастного однобокого интервью) недобросовестных и просто экзальтированных блогеров. А их достоверность и релевантность… мягко говоря, сомнительны.

Что, кстати, ещё обиднее – почему эти трясословы на него выходят, а действительно заинтересованные стороны раз за разом ловят ветер в поле? Ну где справедливость-то? Хотя понятно – на блогеров выйти куда как легче. Да и безопаснее, чем связываться с любой заинтересованной крупной структурой. Да и их просто больше, чем этих самых крупных структур. А информационной вони – так и подавно.

С другой стороны, а кто сказал, что этот человек говорил о себе правду, да ещё и нефильтрованную? Ведь Покойник активно избегал вопросов о своей биографии и личной жизни. Настолько активно, что несколько чрезмерно назойливых интервьюеров даже получили повреждения конечностей средней тяжести. При этом наблюдалась любопытная деталь – Покойник не входил в режим берсерка и всегда использовал подручные предметы, причём делал это весьма ловко и необычно.

Так, один раз сорвавшееся интервью на скандальном канале при выпуске заменили записью избиения, названным с чьей-то лёгкой руки «соло на лопате», которая невесть как оказалась в студии. И Покойник продемонстрировал все её стороны как тупого, рубящего, оглушающего, травмирующего, дезориентирующего и останавливающего оружия. Задействовав все её части так, что «Брюс Ли аплодировал бы стоя, если бы дожил». Но всё же не увлекаясь и не переходя определённую грань.

Пусть и рискуя быть обвинённым в гуманизме.

И это подкладывало здоровую бомбу под предположение, что Покойник такой весь из себя бессмертный берсерк, не ведающий, что он творит. Нет, в драке он явно находился в специфичном состоянии сознания, но именно сознания. Другое дело, что оно, похоже, не во всё его посвящало, и дальнейшее самоощущение Покойник составлял по фрагментированным и отредактированным воспоминаниям. И это ещё сильнее убеждало, что Покойник – именно подкидыш. И что вся его история уходит корнями в паллиативную часть отечественного здравоохранения, а ещё точнее – в его онкологические центры.

Почему? Да потому что есть не так много заболеваний, при которых человек уже приговорён, но ещё какое-то время может вести что-то, похожее на нормальную жизнь. К тому же многие свидетели замечали, что растительности на голове Покойника совсем немного и она явно нездоровая. И от неё так и хотелось кивнуть на химиотерапию.

К тому же есть любопытный парадокс – обычно здоровые стараются помогать больным, раненым, травмированным и так далее. Но больные (особенно тяжёлые), порой проникаются жертвенным порывом и ради здоровых могут собираться с остатком сил и отколоть такое, на что здоровый не решится почти что никогда. Ну а потому что, какая разница – днём раньше или минутой позже? Всё равно там окажешься. А так хоть с пользой и с чувством выполненного долга.

Растёт всё это из древних времён, когда жертва одного помогала спастись всей стае, и подобный альтруизм закрепился в ходе естественного отбора в человеческой породе. Но всё равно он удивляет и поражает окружающих, когда становится виден в огне чрезвычайной ситуации.

А ещё люди не слишком-то любят сидеть и дожидаться смерти. Конечно, не все, но в молодом возрасте борьба за жизнь обычно острее, чем в более взрослом возрасте. И если ещё наложить на чувство обречённости ещё и деятельную авантюристическую натуру, то сценарий нарывания на смертельные неприятности становится доминирующим.

Конечно, в жизни есть место подвигу, но смерть в бою за высокие идеи – самое быстрое и понятное. Но до боевых действий ещё добраться и там суицидников обычно отсеивают ещё до прифронтовой полосы. Тогда больному остаётся только дешёвая справедливость в духе городского защитника, пусть и одноразового.

И тогда красивая инженерная задача по внедрению чипа в кандидата для Вальхаллы выгибается в весьма циничный замысел с изрядной насмешкой над жертвой оздоровительной вивисекции. Да, тогда он сможет выжить там, где выжить, в общем-то, нельзя. Да, его методы будут бесчеловечны, а намерения справедливы. Вот только обычная жизнь будет отделена от самых ярких событий непроницаемой шторкой и что за ней – останется только догадываться.

И это не от насмешливой злобы – просто во избежание ненужных подёргиваний и метаний испытуемого, вплоть до распада личности. Тоже очень логично и цинично. И тогда всё, что кандидату остаётся - это только хвостики да копытца: переламывание инстинкта самосохранения и распаление себя во имя справедливости до и весь спектр ощущений самособирания по клочкам после.

Но зачем? Хороший вопрос, на который в ЧОО пытались ответить каждый раз, когда встречались с очередным подкидышем. Но как и с остальными, случай Покойника разгадку не приблизил. Пришлось признать, что он есть, но не здесь и не с нами. Ладно, хоть на сравнительно положительной стороне: стране только бессмертного анархиста-маньяка не хватало. А потому ЧОО наберётся терпения и будет ждать, пока Покойник не объявится настолько, чтобы его взять.

Так что если вы попали в неравную драку и находитесь не на выигрывающей стороне, а сбоку на врагов вдруг навалился лысый и страшный, наносящий удары, полные холодной ярости и совсем себя не берегущий живой мертвец – возможно, вы встретили защитника сильных и обиженных, которого мы заслужили. Хотя не исключено, что это просто раковый больной после очередного сеанса химиотерапии и жизнь ему уже не дорога. А вот сделать ещё что-то интерес есть.

Мотивация у них схожая.

Л. Двутел

Научный отдел и не предполагал, что однажды шуточная выкладка приведёт к тому, что у них в очередной раз прибавится работы, а галерея странных людей пополнится ещё одним персонажем.

А началось всё с того, что на перерыве менеэсы обсуждали поднявшуюся волну моды на постановку криптокотлов, где сладостная идея халявы и комфортной жизни сошлись в едином страстном порыве. Ведь действительно очень красивая идея – передать часть задачи генерации тепла вычислительной технике, для которой это побочный и ухудшающий качество вычислений продукт. Конечно, для сравнительно тёплых мест и далеко отстоящих от капитальных электролиний строений задача неактуальная, но для тех мест, где зима по полгода – очень даже неплохо.

Главное – правильно посчитать стартовые вложения, окупаемость, а потом правильно скомплектовать и собрать эту помесь бульдога с носорогом.

Перемывание технических косточек плавно перешло к примерке идеи на местность, оттуда вольная мысль разрослась в концепцию криптокотельни где-нибудь под Братском и далее – до лозунга «Да здравствует Воркута – столица отечественного майнинга!». В результате менеэсы настолько расшалились, что даже составили новый поисковый запрос и передали его аналитикам, чтобы те тоже оценили изящество коллективной хохмы.

Но когда аналитический отдел через два месяца вернул им запрос с обширной папкой, на обложке которой красовался трёхногий полуголый истопник, стоящий на заснеженном пороге кибер-котельни, весело перемигивающейся зелёными огоньками, стало понятно – дошутились.

Любопытно, что обычно очень недоверчивое ЧОО оказалось куда более добродушно настроено к полученной информации, чем критически настроенные промежуточные обработчики информации. Наверно, потому, что у них под рукой прецедент инопланетного подкидыша, да ещё не один. А вот на местах слишком плохо учили магию, и потому для них мир был полон классической физики.

И в неё феномен Двутела вписывался плохо. А вот для подкидыша описание Двутела очень даже подходило – очень сложно, непонятно зачем, а за замыслом проглядывают яркие и пугающие перспективы.

Водился Двутел, где ему и определили быть – в далёких северных краях, где порой минус тридцать за оттепель считается. И занимался примерно тем, каким его и нарисовали – занимался обслуживанием огромного электронно-промышленного механизма, вырабатывающего так много тепла, что его приходилось использовать для обогрева большого здания неподалёку, либо (по тёплому времени) сбрасывать нагретую воду в ближайший водоём и закачивать из скважины свежую.

И при этом задача механизма была явно не в выработке тепла. Но что именно – то выходило за пределы знаний свидетелей, а по словесному описанию теория так и останется теорией, пусть даже и правдоподобной. И поскольку вокруг была местность «за три дня никуда не доскачешь», а оборудование требовало пусть несложного, но регулярного обслуживания, вне стен комплекса Двутел бывал считанные разы в год.

Свидетели описывали Двутела как рослого, выше среднего, очень кряжистого человека с двумя головами. Торс был когда мужским, когда женским, но почти все свидетельства утверждали – левая и правая голова были разнополыми.

А ног у него было всё же две – тут неизвестный художник слегка увлёкся.

Сначала разнобойное описание голов относили к признакам мифичности, но затем стали считать чуть ли не центральным доводом того, что Двутел всё же существует. Почему? Ну потому что при построении портрета Двутела по аналогиям они должны были быть либо очень близки изначально, либо образовывать устойчивую пару. А такие пары обычно разнополые и называются семьёй, ячейкой общества, встречей двух одиночеств и другими словами, не имеющими отношения к делу.

И да, в идее Двутела не было ничего принципиально нового – начиная от древнего Двуликого Януса, плавно переходя через литературного Тяни-Толкая, аборигенов планеты Эдем и заканчивая вполне реальными сиамскими близнецами, не поддающимися разделению. Вот только Двутел не был единым человеком – и об этом рассказывали уже сами бывшие двутельцы. И это в привычные концепции не вписывалось.

Описывай они всё с позиции только левой или только правой головы, то это было бы странно, но всё ещё в меру: ну есть некоторый странный человек, который при желании может образовывать сцепку с другим человеком, эка невидаль. Но они упоминали проблемы с ориентацией и координацией из-за смещения в разные стороны, а это выводило Двутела из привычного разряда странных людей в нечто совершенно непотребное – составного человека без личности. От этого на километр несло зловещими паранормальными экспериментами, а этого Зильберманн терпеть никак не мог.

Ладно хоть Двутел образовывался не из первых двух попавшихся людей. Строго говоря, образование Двутела вообще выходило за пределы хоть сколько-то известного. Было лишь известно, чтобы Двутел изменился - нужно, чтобы одна из составных личностей очень хотела его покинуть, а кто-то снаружи был бы не прочь занять его место. После чего происходил обмен телами, и одна из составляющих вновь оказывалась однотельной личностью.

Было бы очень интересно узнать хоть какие-то подробности о процессе обмена, но этот момент в и без того путаных воспоминаниях расплывался совсем уж мутным киселём.

О сосуществовании в Двутеле было известно немного больше – хотя бы в силу того, что этот период был куда длительней слияния. Доступ к управлению и ощущениям был одновременно у обеих составляющих личностей. Так что первые две недели после вселения были довольно мучительными, а полная синхронизация занимала до полугода. Но возможность обитать в здоровом теле, пусть и на пару с кем-то, чаще всего перевешивала.

Да, потому что чаще всего составляющие Двутела были инвалидами, причём инвалидами двигательными, но с ясным сознанием. Что, в общем-то, логично – делить одно тело с больным маразматиком – куда хуже, чем делить с ним одну жилплощадь.

Чаще всего сходились пары с соотношением рабочих конечностей 3-1, 3-2 и 4-0. В этом была логика – утрата конечностей дисциплинировала сознание, и повышало (как бы мерзко это не звучало) качество управления оставшимися конечностями и удовлетворение от того, что хоть что-то ещё есть и функционирует. Да и делить сферы ответственности в дальнейшем было проще.

Обычно составляющие Двутела либо старались делить управление телом либо по времени, либо по назначению – ноги-руки и что повыше-пониже тоже пополам. Внешне логичное и справедливое разделение на левую и правую стороны на практике вело к рассогласованности, падениям на ровном месте и вечным синякам из-за драк с мебелью. Не считая других, более интимных проблем, которые тоже приходилось как-то решать к оптимальному компромиссу.

Сложно было и с питанием – всё-таки еда есть форма удовольствия, особенно в одиноком проживании, а желудок-то, он того - один. И не всегда выдерживал разноплановые вкусовые пристрастия и привычки: новая составляющая привносила в сосуществование новые тонкости, но весьма небольшие и отличить их от естественного влияния личности на тело было довольно трудно.

И поскольку человеческая психика к таким фокусам не готовилось никогда, то совместное проживание в коммунальном теле становилась непростым испытанием. И его средний срок очевидцы оценивали примерно в два-четыре месяца, после чего пара чаще всего обновлялась. Хотя были известен случай годового сожительствования одной пары и прецедент одного постоянного обитателя на протяжении нескольких лет.

А вот откуда брались новые соискатели и куда девались старые – вопрос интересный, но здесь у всех интервьюируемых был устойчивый провал в памяти, не поддающийся восстановлению.

Маленький плюс к достоверности давало то, что из показаний свидетелей формировались вполне устойчивые как явные, так и скрытые цепочки – то есть были как и люди, которые какое-то время были Двутелом, так и те, которые по пересказам более ранней составляющей описывали других участников.

И счесть бы это всё хорошо сочинённым мифом, но к историям прилагались и результаты обследования и анализов, подделка которых не окупила бы никакой эффект от розыгрыша. Ещё бы живых свидетелей получить в своё распоряжение, но тут ЧОО столкнулось с подозрительным пассивным противодействием в получении личных данных. Так что пришлось довольствоваться обезличенными обобщениями.

И из них следовало, что парализованные конечности бывших составляющих были в подозрительно хорошем состоянии для нерабочих частей тела. К тому же активность отделов мозга, отвечающих за взаимодействие с данными конечностями, носила следы недавних существенных нагрузок. Иногда даже наблюдалась положительная динамика восстановления контроля над чувствительностью и управлению конечностью.

А ещё была мрачная статистика, говорящая, что количество потерявшихся и насмерть замёрзших людей с ограниченными возможностями в некоторых районах страны имеет некоторое увеличение перед остальными районами. Впрочем, это было лишь косвенное доказательство. Но в ЧОО должны были учитывать и маловероятные варианты и для начала попытались построить систему, в которой можно сопрягнуть показания свидетелей с реальностью без введения переменной в виде странного человека.

Сначала предполагали, что место обитания Двутела срисовано с печально известной малазийской ИТ-тюрьмы К1000. Но дальнейшее размышление привело к мысли, что если в медвежий угол провести электричество и широкополосный доступ в Сеть, то для большинства он становится уж не таким и медвежьим углом. Зато в медвежьих углах умеют хранить (и вооружённо охранять) секреты.

А ещё в них можно спрятать не одну танковую дивизию, да и любой неместный сразу хорошо виден и вызывает вопросы. А потому вероятность расположения защищённых серверов и/или вычислительных центров где-то под Воркутой не так уж невероятна, как кажется на первый взгляд.

И ещё там чувствительны к очевидному-невероятному, а потому персонажи, подобные Двутелу, могут существовать там очень долго даже без паспорта. И известность о его существовании так и не выйдет за пределы узкого ареала естественного распространения. Ну а неестественный вряд ли возникнет, потому как для этого нужны блогеры, а они – родственники рэперов. И последних на Северах довольно мало – сложно вырасти на улице при минус сорока.

И да, образ Двутела вполне можно было списать на травматическую реакцию на извращённую систему сцепления, пришедшую на замену обычной общей ножной цепи. Ну и помноженную на препараты для кондиционирования памяти, которых во всей этой истории было явно немало. Но уж больно однотипны были все извлечённые осколки и вспышки, а это был явный довод в пользу существования если не Двутела, то чего-то очень на него похожего.

Таковы были выкладки, и с ними надо было что-то делать. Например, выводы о дальнейшей целесообразности научных и практических изысканий. И они довольно быстро были выработаны.

И не их вина, что они выходили пессимистичными.

Во-первых, вероятность существования Двутела лишь в виде мифа оставалась достаточно высокой. Во-вторых, сама технология сосуществования была любопытна, но не более того – эволюция не зря развела людей по разным телам и внятных предпосылок по пересмотру эволюционных завоеваний научный отдел не наблюдал. И любые возможные преимущества двутельного сосуществования даже близко не перевешивали возникающих сложностей – накопленный материал это подтверждал.

Да и зачем было искать Двутела, явно рискуя сцепиться с малопонятными влиятельными людьми, имеющими доступ и интерес в высокотехнологичных отраслях? В ЧОО любили справедливость, но вычислять странных людей всё же умели лучше. И с точки зрения науки это тоже было не слишком нужно: расщёлкай механизм преобразования того же Пузыря – и феномен Двутела будет не более, чем его вырожденным частным случаем.

Но оставлять столь развёрнутый сигнал без внимания тоже было неправильно. Так что в ЧОО составили многостраничный, подробный (но ясный и доступный – это важно), доклад в духе «о превышении естественного уровня слухов и случайных событий, свидетельствующих о реальной подоплёке событий». И передали этот доклад соответствующим органам, в чьём ведении были пропажи и похищения людей, незаконные обогащения и серые схемы денежного движения в обход государственных интересов. После чего присвоили Двутелу статус легенды, написали уже свой обычный отчёт и отправили дело в архив.

Ну а в научном отделе в очередной раз почесали затылки и в очередной раз пообещали себе быть осторожней с полётом фантазии – чтобы себе же самим опять работы не прибавлять.

И как всегда, слова своего не сдержали.

Л. Мифы

То, что ища странных людей (особенно в неоднократно переписанном прошлом), они неизбежно столкнутся с людским мифотворчеством, в ЧОО хорошо понимали. И регулярно с ним сталкивались, впечатлялись, разочаровывались, запоминали, забывали и проверяли, проверяли, проверяли…

Самыми любимыми мифами (по мнению Бочкина-Бабочкина), были те, что годами водили за нос всё ЧОО, но всё же оказались великолепно созданными пустышками, на раскрытие которых пришлось бросить много сил. Доктор семи наук Зильберманн предпочитал те, которые закончились в его лаборатории с постановкой диагноза «есть такое дело». А вот высокое начальство в виде Коринфа Семёныча предпочитало те легенды, которые ни доказать, ни опровергнуть так и не удалось. И которые так вплелись в историю страны, что пытаться выдёргивать и разоблачить их просто не стоило: никто бы этого не оценил.

А вот настучать по тыкве – очень даже могли. Например, те, кто знал о существовании Поварихи и про которую нельзя было уверенно сказать, кто она и откуда, спецконтингент или просто человек со странностями.

Во всех древних культурах было неписаное правило – блаженных не трогать. Не от мира они сего. Вот и Повариха тоже была прописана по этому адресу. Появившись в тихом месте, она ловила ни в чём неповинного прохожего, вцеплялась ему в рукав и начинала горячечным шёпотом рассказывать про то, что сначала нужно нарезать морковку, потом сельдерей, а мясо молодой курочки порубить крупными кусками и добавить за пять минут до выключения и дать потомиться двадцать минут под термокрышкой. Чаще всего человек сбегал быстро, не оглядываясь, иногда даже сбрасывая верхнюю одежду.

Что говорило о потере культуры общения с категорией людей с особенностями.

Но было три странности – Повариху невозможно было найти специально – раз. Все люди, с которыми она контактировала, имели безусловный талант к кулинарии – два. Рецепты, которые она рассказывала, были утеряны, забыты или являлись визитной карточкой именитых ресторанов – три. А ещё она никогда не показывалась одному человеку дважды.

География встреч с Поварихой пролегала от Чукотки до Праги: в отличие от многих других инцидентов, про такие встречи люди часто рассказывали в соцсетях. А инструменты для их мониторинга гораздо доступнее, чем одолжить тот же дымовой локатор для сравнительных исследований на недельку. А ещё объяснить даже лояльному начальству, что это такое – дымовой локатор, и для чего он может быть нужен.

И проверка показала – встречи действительно были, это не масштабный розыгрыш. Но попытка навести статистику, и спрогнозировать её следующее появление успехом не увенчались: уж больно большой был разброс между встретившими её людьми. Можно было бросить на её поиски куда большие ресурсы, но зачем? Повариха была узкоспециализированной легендой, единственной приметой которой было то, что упоминание о встрече с ней весомо повышали шансы на соискание должности повара в любом рейтинговом ресторане.

И поскольку вреда от неё не было, польза была небольшая, а возможный эффект не окупил бы прочёсывания частым гребнем, её и не искали. Лишь регистрировали изредка новые случаи, да снабдили парочку потенциально интересных ей наблюдаемых кандидатов в странные микрожучками на репейной липучке – вдруг она их тоже встретит? Они тогда её пометят, и всё выйдет быстро и просто.

Ну а коли нет – то и не страшно.

Неподалёку (по уровню достоверности) от Поварихи обитал Бегущий. Вот только в отличие от одноимённого романа Стивена Кинга, он так и не собрался дать сдачи.

Внешне происходило всё так – к одному или группе людей на улице подбегал, подходил или с трудом подплетался напуганный и измотанный человек. Иногда он заходил в места общественного пользования – магазины, перекусочные, парикмахерские салоны. И просил – нет, не денег: сказать как куда-то пройти, дать телефон позвонить или просто обслужить по профилю заведения. При этом он то и дело пугливо оглядывался и всё время подёргивался.

По ходу выполнения своей просьбы он рассказывал хриплым высушенным голосом свою незатейливую историю. Он гулял по тихим местам со своей собакой, когда вдруг увидел, как метрах в ста кого-то расстреливают в четыре ствола из подъехавшей машины. Конечно, он тут же сдал назад, но собаке приспичило обнюхать именно этот куст. Когда он всё-таки оторвал собаку от этого дела, от места стрельбы к нему шёл лысый мужик.

Конечно, он от него побежал. Мужик побежал за ним. Он прибавил ещё – мужик отстал, но ненамного. Светить свою квартиру он не хотел, поэтому побежал дворами и боковыми улочками, запутывая преследователя. Оторвавшись, он добежал до дома, оставил собаку, схватил кошелёк, сел на велосипед и поехал.

Он не мог обратиться в полицию – машина убийц была с маячком и с синей полосой на борту. Он вновь и вновь отрывался от своего преследователя, но тот находил его, будто знал, где тот будет.

Далее Бегущий просил что-то ещё. И опять-таки не денег: сделать что-то такое, что нормальному человеку несложно, но бегущему без оглядки вдруг очень сложно – хотя бы потому, что нужно время и паспорт. Иногда Бегущий дожидался результата, иногда вдруг срывался и убегал, несмотря на окрики.

Самым занимательным было то, что в пределах двух-десяти минут люди видели лысого крепкого мужчину средних лет. Он с целеустремлённым видом быстро шёл примерно в ту же сторону, куда удалился Бегущий. Напуганные его историей, очевидцы предпочитали отойти подальше и не отсвечивать.

Историю можно было бы счесть мифом, коих много гуляют по человеческому сообществу. Ведь никаких расстрелов в этот или прошлый день нигде по сводкам не проходили. Правда, и сам Бегущий никогда не говорил, сколько он убегает. Но Правдоруб работал с найденными очевидцами и они утверждали, что действительно встречали Бегущего и того, кто его преследовал. Составленные портреты разнились, но в общем и целом крутились вокруг одного человека.

События происходили более-менее в один период, на территории трёх областей и одного края. Три области граничили между собой, но Красноярский край отстоял от них на тысячи километров.

Внешне это вполне укладывалось в логику событий, но выглядело совершенно глупо. Зильберманн изощрённо ругался на неведомых морально-этических извращенцев, ставящих столь странные социальные опыты. И даже выдвигал правдоподобные гипотезы, зачем это было сделано. Но уверенно доказать, что это действительно были социопаты-социологи или утончённые пранкеры, не мог.

И нет, на этот раз люди из БЭЗ к нему руки не прикладывали, хотя признавали, что идея в чём-то любопытная.

С другой стороны, Бегущий хотя бы был вполне безобиден – мелкие возмущения социума не в счёт. А как быть с легендой об АнтиКиллере, что уже какой год ползала по низам и изгибалась, как змея? Её-то посыл был куда как соблазнительнее, да и будь сама история правдой, доставила бы немало головной боли оперативникам ЧОО: взять такого скользкого персонажа можно было только нестандартными методами.

Хотя чаще он всё же фигурировал под именем Акиля.

Всё, что мог сказать Бочкин-Бабочкин – Акиль (если он когда-то и жил) являл собой разновидность маньяка-паука, существа неприятного и антиобщественного. Единственное его сомнительное преимущество – он охотился только на киллеров. И только на тех, кто находились в состоянии выполнения работы. Более того, он даже играл с ними в меру честную игру – Акиль замещал собой будущую жертву, давая подобраться к себе вплотную, после чего уничтожал своего убийцу в скоротечной дуэли и бесследно исчезал в ближайшем переулке.

Звучало захватывающе, но у сотрудников, действительно понюхавших пороху, возникали обоснованные сомнения: уж больно необычных семи пядей во лбу должен был быть этот Акиль, чтобы такое провернуть, да ещё и не один раз. Это не считая того, что во всех случаях не просматривалась Акилева мотивация: просто так на такие сложности никто не пойдёт. Нужна предыстория, сложная и длинная, потому что вот так сразу вспышкой свою идеальность для столь вычурного занятия не осознаешь. Это выводилось из психологии и проверялось на практике жизни других странных людей. Им на осознание и приспособление к своим особенностям требовалось время, порой измеряемое годами. И благоприятные для этого обстоятельства.

А тут такой резкий скачок приспособляемости. Так что либо всё это враньё, либо из истории выдернут слишком большой кусок. И, ища основу для его мотивации, аналитическому отделу даже удалось откопать инициирующий рассказ, где для спокойствия общества желающие могли подать заявку на убийство, совершали его, а потом сами выступали в роли жертвы, после чего по желанию вновь могли повторить свою заявку. Как, впрочем, могли и отказаться – но жертвами им всё равно пришлось бы быть.

И вот в этом была своя холодная логика – одно дело, когда ты хочешь кого-то убить и совсем другое – когда хотят убить тебя: подавляющее большинство людей (и законодательств тоже) положительно относится к соразмерной самозащите. А Акиль, по слухам, был очень точен в скучных формальностях и никогда не наносил удара первым. А потому, с точки зрения неписаных законов он был вполне чист перед обществом.

Вот только в реальности воплотить своё право на отказ и успешную самозащиту было никак нельзя. Разве что заказывать киллерам самого себя: развлечение извращённое, вычурное и требующее больших свободных денег. И тоже дающее ощущение специфичной справедливости.

И если бы дела обстояли хоть сколько-то похоже, это ещё можно было бы принять за начальную версию. Но все источники упорно утверждали – Акиль всегда замещает собой жертву, даже не слишком симпатичную. А вот с этим были сложности - внимательно перекопав отобранные аналитиками случаи по криминальным сводкам, Правдоруб не нашёл ни одного реального случая защиты жертвы per procuratorem[1] за последние пятнадцать лет. Можно было и глубже, но надёжность и достоверность падали и реальный случай вполне мог проскользнуть мимо наблюдателя.

Это ещё не говорило, о том, что Акиля вообще никогда не существовало – его метод вполне мог дать осечку, или он сам ушёл на покой, наигравшись в татарскую рулетку на какой-нибудь из разов. Но уж больно сложный в исполнении выходил его принцип.

Сложный и ненадёжный.

А потому он бы неизбежно сломался – не на третьем, так на четвёртом или пятом случае. И тогда бы этот случай тоже нашёл бы своё отражение в уголовных делах. А его там не было. Да и уровень хладнокровия и предусмотрительности, необходимый для столь филигранных действий, как-то не вязался с желанием ликвидировать наёмных убийц. Столь талантливый человек не мог не понимать, что бороться с ними нужно на уровне массовой социальной политики. Ну и повышения качества регулярной диспансеризации с выявлением социально опасных личностей.

Конечно, образ Акиля мог придти и из-за границы (прецеденты были), но уж больно это маловероятно – оттуда приходят только шумные информации, а они чаще всего порождение масс-фантазии на потребу обществу. Так что до тех пор, пока не будет найдён достоверный прецедент, легенда Антикиллера так и останется легендой. Потому что, как сказал Бочкин-Бабочкин, уж больно его история похожа на злобные мечтания о светлом будущем, так характерные для ранних девяностых. И появилась она как раз в то время, чтобы удержаться в людской памяти.

Но главное – приписываемые Акилю обстоятельства хороши для художественного сочинения: в реальности его бы подвели невозможные к предусмотрению детали, мелочи и случайности. А будь он ещё и само-Кассандрой, это бы вылезло куда раньше и ярче, чем все его сомнительные подвиги на ниве заказных убийств.

А вот Маклёра, что мог взять в руки любую вещь и увидеть её прошлое, всё ЧОО дружно считало мифом от начала и до конца. И не потому, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. Просто даже поверхностный поиск извлекал из потока информации добрый десяток персонажей, таких же или схожих качеств.

И это ещё Бочкин-Бабочкин не тряс дорамы.

А раз такой образ настолько активно тиражируемый, то это верный признак, что всё информационное поле забито вымыслами и домыслами. И пытаясь разогнать эту муть, аналитики только окончательно запутали бы всю картину. А трясти ювелиров, скупщиков, оценщиков и реставраторов только ради гипотетического небезынтересного персонажа, когда и так работы невпроворот – это неразумно.

Эрмитажу надо – пусть он и ловит.

[1] По доверенности

нП. Бюро экстремальных знакомств

Ещё до того, как ЧОО появилось на свет, Семёнычу уже задавали каверзные вопросы – а вот не боишься ты, что копаясь в тайнах и сокрытиях от посторонних, вы там однажды докопаетесь до хранителей этих самых завес от людских глаз? И не будут ли эти хранители такими, что масоны-рептилоиды за счастье покажутся?

На что обычно будущий начальник хитро щурился и предлагал лишний раз сравнить их уровни допуска, а уже потом задавать глупые вопросы. Приём интересный, эффектный и даже если спрашиватель обнаруживал, что у него больше, он всё равно оставался в подозрении, что ему не всё рассказывают.

Отчасти это действительно было так.

Конечно, в ЧОО учитывали вероятность, что где-то есть надгосударственные структуры, которым они могут перейти дорогу. И, конечно, в их наборе перспективных случаев находились события, которые можно было трактовать как деятельность организаций Глобального Заговора. Но чаще всего на поверку дело оказывалось проще, занимательней и оттуда торчали уши смежных организаций. И оттуда больно прилетало по рукам, если в ЧОО увлекались и тянули за найденные уши слишком сильно.

А ещё иногда Бочкин-Бабочкин, странно улыбаясь, начинал своё сообщение на планёрке со слов «из Бюро пришла бумага и это… опять они», после чего все с ворчанием расползались по своим рабочим местам – сети опять вытащили красивую, эффектную, но бесполезную пустышку.

И опять в исполнении БЭЗ.

Бюро экстремальных знакомств. Организации и отдельные люди подобного толка существовали давно, но в основном их действия были ограничены несовершенством технологий, моралью и слабыми навыками практической психологии. И даже не сказать, что в БЭЗ занимались беспросветным беззаконием – её совершенно законные собратья занимались примерно тем же самым почти в любом регионе планеты.

Тогда зачем скрываться? Ну кое-чем незаконным БЭЗ всё же занималась – раз, а конспирация в их деле всегда идёт на пользу имиджу – два. А ещё там сами решали, с кем им работать, а с кем – нет. А это так вразрез идёт со столь любимым законом о защите прав потребителя…

Организация, кстати, небольшая – Бочкин-Бабочкин оценивал их численность до двадцати человек постоянного состава и около ста – переменного и наёмного. Впрочем, то же можно было сказать и о ЧОО, так что маленькость численности аргументом отнюдь не была. И да, Бюро было закрытой организацией и нервно относилось к попыткам её прощупать. В ЧОО это знали, но всё равно этим занимались – хотя бы потому, что возможности по мистификации у БЭЗ были изрядные.

И оно ими часто пользовалось.

Люди, даже самые рациональные, восприимчивы к романтике и иррациональности. Это заложено в генетике. И ничто так не сближает людей, как общие впечатления. Ещё лучше сближает опасность, да чтоб побольше, да понутряннее, чтоб до глубины души и печёнок пробрало и перетряхнуло. Чтоб выпасть из кутерьмы, удивляясь вообще, что живой. Или поучаствовать в таком… в таком… в общем, поучаствовать в написании очередной строчки в многотомной книге Истории. Или, наоборот, сделать что-то крохотное, но такое, что об этом можно будет без стыда вспомнить и на Страшном Суде.

Вот только возможность таких свершений выпадает в жизни очень нечасто, если вообще выпадает. И отнюдь не всегда человек не то что предпринимает правильные действия – он это ответвление из наезженной колеи вообще может не заметить! А осознать свой профуканный шанс может так и вовсе годы спустя. И с тех пор регулярно этим казнясь, хотя и так его жизнь сложилась отнюдь не худшим образом.

Вот латанием этих дыр и восполнением дефицита приключений, свершений и просто невероятных событий БЭЗ и занималась.

Услуги бюро стоили неприлично дорого. Впрочем, эта неприличность была весьма демократична – их услугу мог позволить себе даже человек среднего достатка. Цена для каждого клиента рассчитывалась, исходя из его доходов: оплата услуги должна была вызвать серьёзные денежные затруднения для клиента. В этом была своя логика – качественная романтика – это вам не курортный роман на пару недель. К этому надо подходить морально готовым.

Но кому жемчуг мелок, кому щи пусты. Потратить пять процентов своего состояния для элитария так же болезненно, как взять срочный кредит для офисного работника средней руки.

Впрочем, эту изящную идею в БЭЗ придумали не сами – за них это сделали довольно давно несколько авторов совершенно различных направлений. И это только убедило её создателей в правильности выбранного курса. Но это уже чистый домысел аналитического отдела: Бочкину-Бабочкину и компании так и не удалось добыть внятной информации об отцах-основателях БЭЗ, её руководителях, бюджете и планах на ближайшие годы.

В ЧОО весьма интересовались, как БЭЗ находят те, кто нуждаются в их услугах. И долгое наблюдение привело Бочкина-Бабочкина к выводу, что, похоже, БЭЗ само находило и подрабатывало к себе клиентов. А найдя, выпрыгивало, как давно ожидаемый чёртик из коробочки. И предварительно подогретому клиенту только и оставалось, что упасть спелой хурмой в цепкие обезьяньи лапки контракторов.

Ну а там уже, отталкиваясь от паттернов, ему выстраивали индивидуальный случай. Потому как оригинальность – это важно, но человеки – существа стереотипные и хочешь не хочешь, а на десятом заказе уже пойдут неизбежные обобщения.

Так, самой популярной услугой Бюро была и оставалась «ночь беспамятства»: Двое людей просыпались утром в одной постели, почти всегда – голыми. Они не могли вспомнить, что было прошлой ночью и вечером, и было ли вообще. А состояние организма говорило, что, наверное, нет, но может быть и да, но лучше спросить кого-нибудь ещё.

Они всегда были знакомы друг с другом, но их степень знакомства не допускала возможности интимных отношений. Но лакуна в памяти подталкивала к наиболее очевидному выводу. И каждый заполнял её по своему вкусу – и чаще всего оставался доволен вымышленными воспоминаниями.

Несложно, недорого и основной эффект достигается за счёт тонкой игры на полутонах и подгонке мелких деталей в окружении и самочувствии, когда вот нельзя уверенно сказать, что совсем нет, но и железно да – тоже не есть правда. А сомнения – процесс умоёмкий и склонный к самообогащению деталями и подробностями.

Что, собственно, клиенту и надо.

Другим популярным методом был «карманный герой», а злые языки называли «добрым Бонни и Клайдом». Он основывался на двух принципах «быть героем» и «даже если весь мир будет против тебя, я буду стоять рядом и подавать тебе патроны».

Эволюционно сложилось, что мужчине нужно хотя бы иногда проявлять свою мужественность. Как и женщине – ощущать в своём мужчине готовность к подвигу. Но в современном зарегулированном мире найти себе мужественную ситуацию достаточно сложно. Ещё сложнее в ней всё-таки себя проявить с нужной стороны – ко встрече со звездой, как и с неприятностью, нужно готовиться. К тому же героизм одного, всегда есть следствие халатности другого. И специально создавать даже муляжи героического поведения – это напрямую нарываться на работу следственного комитета.

Поэтому организаторы обставляли всё так, что рассказать о своём подвиге участники либо не решились, либо их слова были бы непроверяемы. Но так, чтобы это было потом можно вспомнить, да не один раз. И каждый раз ощутить себя Нужным Человеком В Нужном Месте.

А чтобы заказчик не перепугался и не сбежал, поставить его в ситуацию, когда отступить настолько нельзя, что хоть плачь. И как бы ни хотелось спрятаться под лавку, а приходилось брать себя в руки и доставать себя оттуда обратно. Например, чтобы обеспечить посадку Ан-2 с восемью пассажирами на полевой аэродром ночью, когда посадочные огни работают только тогда, когда вокруг них непрерывно кто-то выплясывает, а диспетчер свалился с острой язвой и нужна срочная замена. А кто на полевом аэродроме ещё есть, кроме случайно заехавших заплутавших автотуристов? Разве что пожилая бестолковая мать, ждущая замужнюю дочку, что за десять лет впервые собралась показать внуков бабушке. Или случайно подобранная попутчица, подобранная у заглохшей машины при заплутании на неотмеченных дорогах – ведь вместе плутать веселее. Или старый друг, с которым много чего пережито и при котором сдать назад мешает груз воспоминаний и полуистлевшие цепи былых безрассудств.

И который вновь бесследно исчезал в пучине жизни вскоре после.

Отдельно и эксклюзивно делали срочную эвакуацию или побег (если условия позволяли) на столетнем музейном паровозе, потому как остальной транспорт навернулся по неведомой причине, а в этой допотопной механике ломаться просто нечему. Близость к реальным действиям, да ещё с прямым управлением обстоятельствами – о, это дорогого стоило! Потому что надавил на рычаг – там заслонка открылась, пар вышел, поршни замедлились. Уголь кинул, заслонку закрыл, вентиль покрутил – и не сразу, но процесс пошёл. А паровоз штука большая и мощь в нём сидит соответствующая. И это со стороны он небольшой, чумазый и ужасающе неэкономный. Из будки машиниста всё смотрится немного по-другому.

И всё это действо достигается лишь силой твоих своих собственных рук. Успевай только уголёк перекидывать. Специальной лопатой на гнутой ручке. А жрёт его паровоз центнерами, так что любой завсегдатай фитнес-зала за час ушатается до состояния нестояния. Зато доставленный таким образом аппендицитник с перитонитом воспринимается куда как весомее.

На отлаженной в сервисе машине-то, да по ровному шоссе, каждый дурак сможет.

Ещё хорошо шла защита от вторжения нечисти через ворота с сорванной печатью. Блокпост с израненным бойцом у пулемёта с серебряными пулями, сбивчивая речь через пробулькивание идущей ртом крови, ожидание скорого подкрепления и страх того, что если нечисть вырвется на свободу, то тогда тысяч жертв не избежать.

В ЧОО точно не знали, как БЭЗ исполняло этот трюк, но предполагали, что не в последнюю очередь играли галлюциногены, гипноз и проекторы высокого разрешения. Ну а то, что телефоны и другие средства связи сходили с ума – так на то он и прорыв древнего зла, чтобы с размаху бить по благам цивилизации.

И отлетать ошмётками от воронёного ствола с выбитыми рунами.

Это работало и ещё как – благо современное оружие достаточно очевидно к применению, ну а начатки обращения с оружием массовая культура заколотила в каждого – нужно только вспомнить. Ну а когда на тебя прёт нечто невыразимое с клыками, когтями, визжащее как сто чертей, сомнения тают быстрее, чем снег в радиаторе дизеля для работы прожекторной установки.

Иногда за пулемёт вставала женщина, а уже мужчина подтаскивал цинки с патронами, крутил магожектор, и встречал с дробовиком проскочивших заградительный огонь тварей.

И в критический момент, когда пулемёт заклинивало, и до смерти оставалась всего на взмах косящей лапы, над головой проносился ударный вертолёт, разнося тварей огненным смерчем. Сзади подъезжала машина, из которой выбегали бойцы и рассыпавшись цепью, шли туда, откуда наступало зло. Кто-то из бойцов на ходу пожимал паре руки и исчезал в темноте. Далее темнота и тишина и лишь за деревьями мелькают всё удаляющиеся вспышки.

Звуки боя уходили всё дальше, а никто так не приходил и инструкций, как жить дальше, не давал. Зато постепенно светлело небо на востоке, и становилась видна дорога назад. И они, взявшись в руки и оглохнув от внезапной тишины, брели обратно.

Через какое-то время пара безусловно спохватывалась и пыталась найти то самое место и вообще понять – это действительно было или это какой-то коллективный бред. И, естественно, с трудом найдя примерно то место, не могли уверенно сказать «да» или «нет». Потому как очевидно, что место проведения события тщательно зачищалось. Но для особо упёртых оставалась пара неубедительных улик на долгую память – расплющенная серебряная пуля, обломок костяной пластинки со следами высохшей жидкости и что-то ещё в том же духе.

И вот такие случаи с большим перегибом убедительного реализма как раз и мешали ЧОО спокойно заниматься своими делами. И именно они и привели аналитический отдел к мысли, что это всё рук дело не одиночек, но хорошо отлаженной схемы. А потом там узнали и её самоназвание. Но кто кого вычислил и нашёл первым – вопрос открытый. В ЧОО, естественно, полагали, что они и так же естественно предполагали, что в БЭЗе считают с точностью до наоборот.

Время возникновения Бюро в ЧОО датировали периодом от семьдесят восьмого до восемьдесят девятого года прошлого века. Где-то в это время несколько группок и талантливых одиночек «обеспечения необычного досуга для пресыщенных нехитрыми возможностями развитого социализма сильных мира сего» нашли друг друга и объединили свои наработки. А главное – скоординировали свои навыки в обеспечении этого самого досуга.

Конечно, столь масштабные проекты случались весьма нечасто, и для людей с менее крепкой нервной системой и меньшими запросами были события попроще: внеплановые роды, снятие со старой мины, авральный ремонт машины с подарками для детдома на морозе и извлечение котёнка из коллектора. И не сказать, чтобы их эффект был для участника чем-то меньшим: тут ведь важно личное участие и полное убеждение в случайности происходящего.

И чтобы клиент даже не думал сомневаться в том, что случайности неслучайны, Бюро активно сотрудничало с Бочкиным-Бабочкиным. Именно его талант позволял предсказывать, какие заказы могут выйти Бюро боком. В ЧОО знали о его дополнительной деятельности, но закрывали на это глаза – по большому счёту, деятельность бюро не наносила вреда, хоть и шла вразрез со многими законами. Его разгром не ликвидировал бы спрос на подобные услуги, но тогда пострадавших и искалеченных судеб было бы намного больше.

А за статистикой в ЧОО не гнались.

Халтурка было для Бочкина-Бабочкина несложной, к тому же стояще оплачиваемой. И нет, это были не деньги. Во-первых, ему вполне хватало собственного оклада, а во-вторых, деньги – это пошло.

Нет, люди из Бюро платили за информацию информацией. Причём такой, которую кроме них, вряд ли кто ещё знал. То есть о своих выходках. Но при этом не раскрывая имён, мест и обстоятельств. Что со стороны выглядит сущим издевательством, но это если не уметь правильно задавать вопросы и ещё правильней толковать ответы.

Установление взаимовыгодных контактов шло долго и непросто, со взаимным подозрением в бессовестном использовании. Но в конце концов у Бочкина-Бабочкина образовался адрес ящика, куда со строго определённого адреса отправлялись письма с местом, временем и описанием происходящего. Через день-два приходил ответ. Чаще всего он состоял из короткой фразы «мы». Или «не мы». Изредка их сопровождали подробности не длиннее одной строки, но весьма информативные.

За что аналитический отдел был им весьма благодарен.

И ограничивайся дело только этим, БЭЗ была бы ещё одним из ряда социальных явлений, отслеживать которые – рутина аналитического отдела. Но чем БЭЗ действительно мешала, так это своими мероприятиями по поддержанию уровня мистицизма.

Так, ЧОО однажды полгода гонялась за агентами мирового сволочизма, прежде чем поняли, откуда растут уши у этого любопытного явления якобы Мирового Заговора. Его участниками становились люди творческие, склонные к самолюбованию, наградами и почестями неизбалованные, весьма шумные и общительные. То есть от которых шум по инфополю расходился далеко и качественно.

Чаще всего это был случайный собеседник хитрого вида, который в ходе беседы приоткрывал завесу над тем, что миром если не правят, то уж точно ставят палки в колёса вездесущие пакостники. И именно им принадлежит заслуга того, что действительно хорошие идеи и перспективные начинания вязнут в непроходимом болоте серости и торпедируются из ниоткуда взявшихся толп злопыхателей. И что самое обидное – отдельные из этих злопыхателей с их помощью затёсываются в ряды тех, от кого зависит шанс на известность того или иного достижения человеческой мысли.

А уж каких конкретно достижений – всех хороших или конкретно данного человека (беседовали-то не абы с кем и когда) - это уже разнилось от случая к случаю. И, естественно, ни до, ни после, человек этого собеседника с обаятельной бесовской ухмылкой не видел. Но при желании легко находил свидетельства того, что этот разговор был неслучаен и подходы к нему разведывали и готовили. А значит, всё это ж-ж-ж неспроста. И об этом должны знать как можно больше честных людей.

Приём нехитрый, но действенный. Сначала это казалось чистой лихостью и куражом, пока Правдоруб вдруг не сообразил, что так БЭЗ натаскивает своих стажёров и начинающих исполнителей. Это расставило акценты по местам и в дальнейшем помогало фильтровать схожие случаи.

Кроме того, интерес к БЭЗ подогревало то, что Бюро явно работало (или было на нём основано) со странным человеком, которого временно окрестили Иллюзионистом – ведь при подробном разборе и реконструкции выходило, что многие их выходки должны были стоить гораздо больше их годового дохода, либо вовсе неисполнимы ввиду неконтролируемых условий. Но у Бюро временами выходили немыслимые фортеля, при этом не пуская организацию по миру. Да даже не заставляя ощутимо поджиматься по расходам – что для государственного учреждения было небезболезненной темой.

И к тому же Семёныч же подозревал, что Иллюзионист или знаком с Припиской, или является им. А раз так, то Бюро нужно было держать под наблюдением либо пока не будет уверенно доказано обратного, либо пока оное не самораспустится. Это, конечно, сделает наш мир немного скучнее, зато не надо будет учитывать ещё одну переменную в ядрёном компоте странных событий и загадочных ситуаций.

Что заставляло так думать? То, что где-то раз-два в год бюро практиковало очень сложный, очень дорогой и редкий розыгрыш под рабочим названием «туда на полчаса». В нём участвовало очень много людей, декораций, обстановок, а также консультанты - мастера очень тонкого чувства момента. Но и впечатления были незабываемые – из-за этого в ЧОО даже одно время увлечённо гонялись за наконец объявившим себя Кадриль-Контрамонтом. А когда оказалось, что это не так, удовольствия это не испортило: затея того стоила.

Как быстро человек, особенно после ярко-стрессового момента заметит, что он попал в прошлое? Ведь обстановка вокруг примерно такая же – особенно если в историческом или спальном районе города. И лишь когда его начнут обгонять люди в старомодных одеждах, да по брусчатке прогрохочет деревянный грузовик на узких колёсах, он заподозрит что-то неладное.

А уж если он сунется во двор, а там всё будет совсем не так, но всё равно жизнь – вот тут человека и накроет суровым осознанием. И остаётся только осознавать, сравнивать и бескорыстно ошарашиваться перед непредсказуемым, но втайне желаемым поворотом судьбы. Ведь, оказывается прошлое – оно без киноплёночной бленды, солнце такое же жёлтое, деревья большие, остальное такое же осязаемое и там, оказывается, тоже живут живые люди, очень похожие на себя родного.

Но когда через полчаса он соберётся с духом, закончит странный разговор или случайную ссору и вновь выйдет на основную улицу, то там будет так, как обычно. И более того, когда он вернётся – двор будет, конечно, похожим, но вот это чувство эпохи – оно исчезнет. Всё будет вполне обычным и просто устарелым. Но подними голову, сфокусируй глаза и чувство того, что ещё немного поднажать и пузырь настоящего продавится и пропустит – сильно до крика, до нестерпимости и затяжной фантомной боли.

Часто его делали на двоих – начинала работать коллективная психика и люди становились если не проще, то предсказуемее точно. Сначала второй был подставным, но в дальнейшем от этого отказались: получалось неубедительно, а главное, терялось ощущение настоящести происходящего. Ведь организаторы (и не спрашивайте, как Бочкин-Бабочкин это узнал) признавались, что порой и сами верят в то, что смогли на полчаса-час пробить время и провалиться от двадцати до двухсот лет назад. И что это не обман, а лишь максимальное приближение к той реальности в их ограниченных технических условиях. А то что-то товарищи учёные всё никак не торопятся со своим хронопортатором.

Хотя уже давно пора.

Но всё равно – так тонко всё организовать и отрепетировать, толком не вводя большинство задействованных лиц в курс дела и собирая-разбирая сцену прямо на ходу – даже Зильберманн испытывал к этим людям неподдельное уважение и отдавал дань их мастерству.

Ну и мастерству Иллюзиониста, латавшего мелкие бреши, проскочившие мимо внимания остальных…

Незавершённые случаи

Необъяснимые первой величины, маловозможные второго порядка, загадочные третьего сорта… понятно, что в ЧОО хоть и старались разобраться с каждым случаем подробно, но всё равно кто-то (или что-то) выходил на первый план, привлекал к себе внимание и переставлял акценты на свою сторону. И в результате не уступающие ему (а иногда и превосходящие) случаи съёживались порой до несправедливой сухой строчки в регулярном отчёте. И до конкретного результата на пользу стране и государству дело тоже не доходило.

Под такое определение вполне подпадал Пальцекрад, словно сошедший со страниц иллюстрированных ужастиков. Ещё бы – загадочный злодей, который ходит по улицам и незаметно ворует пальцы у людей. А когда они своих хваталок хватятся – его и след простыл.

И быть бы Пальцекраду чистым вымыслом и игрой фантазии – да вот только действительно в разное время были зафиксированы люди, которые в какой-то момент своей жизни с неприятным удивлением (переходящим в ужасающее изумление) обнаруживал, что на руке больше нет какого-то пальца. И не просто нет, а словно его вообще никогда и не вырастало – ровная кожа, сустав без продолжения в фалангу и вроде как даже рука уже адаптирована под подстраховку хваталки, которой нет.

И нет, они не могли сказать, когда именно палец исчез – хотя казалось бы, что вот руки-то всегда на виду и трудно не заметить, что на них не всё есть. Причём свидетели подтверждали, что да – палец до какого-то дня вроде как был, а когда на это обратил внимание владелец, они тоже заметили, что пальца уже нет. Что тоже понятно – очевидцы лица путают, что им до каких-то пальцев?

Всего из одиннадцати зафиксированных и проверенных случаев лидировали по четыре случая безымянный и средний, два мизинец, один указательный и ни разу большой. И да – почти всегда они не были ключевыми для конкретного человека, и потому функциональность кисти страдала незначительно. У человека, которого исчез указательный, вообще его не любил и всё норовил подложить вместо него средний. Так что когда тот исчез, даже немного обрадовался.

И начал не любить мизинец на левой ноге.

Дела по происшествиям не возбуждали – потому как непонятное дело-то выходит: кто украл, как украл, хозяин куда смотрел? Да люди и сами как-то не рвались об этом заявлять – по причине абсурдности: спасите-помогите, у меня среди бела дня палец украли, а я и не заметил! Позорище-то такое, что лучше уж вовсе без пальца жить, чем так ославиться.

Так что вполне возможно, что таких случаев было значительно больше. Ну а в поле зрения ЧОО попали те случаи, когда пройти мимо потери пальца было никак нельзя, а бывший владелец не мог дать этому никаких внятных объяснений тому, почему у него нет какого-то из пальцев.

Особого освещения происшествия также не получили – что тут палец, когда можно человека из общества изъять и этого вообще никто не заметит? Конечно, было несколько публикаций в прессе и блогах жёлтого типа, но там и не такое пишут – раз, и в доказательной базе при этом вовсе не нуждаются – два.

При исследовании вопроса была выдвинута вполне логичная теория, что пальцев у пострадавших никогда и не было, а были очень похожие на них самостоятельные протезы. И ничем они внешне от настоящих пальцев не отличались, а когда пришло время – незаметно отсоединились и либо затерялись в городском мусоре, либо… ну тут был набор версий, одна любопытней другой, но они даже издали пахли заговорщицкими теориями.

Обратно была идея долговременного тонкого вирусного гипноза, когда у людей пальцев не было изначально, но кто-то воздействовал на них так, что и они и остальные долгое время думали, что он у них есть. Ну а позднее установка наконец-то ослабла, и реальность пробилась через завесу, явив не самое приятное глазу зрелище. Что вполне логично – всё же глубокую проверку наличия всех пальцев на руках проходит не так уж много людей, так что при некоторой доли везения обман мог не обнаруживаться годами.

И кандидаты на исполнение подобного тоже были.

Но всё же идея Пальцехвата-человека была интереснее, и что уж говорить – завораживающе-привлекательней: дистанционно собирать-разбирать человека на запчасти – от такой функции никакая тайная служба не откажется, а уж частные лавочки подобного профиля – так и тем более. Пусть и не очень понятно зачем, но зато жути нагнать – весьма подходящее средство. Но зацепиться в поисках было не за что, так что Пальцехвата без особых сожалений списали в архив. И лишь раз в пару лет подшивали в папку новый замеченный случай.

Или вот Квантогрыз. Этот, в отличие от Пальцехвата, был вполне реален и осязаем, но его специфика была столь нелепа, что о ней старались лишний раз не заговаривать.

А всего-то человек примерно в одном из четырёх случаев снимания носков вместе со штанами (и, соответственно, оставлением носков внутри штанин) и с последующим их встряхиванием, потом никак не мог найти второй носок. Первый находился легко – самостоятельно выпадая из штанины, порой ещё до того, как штаны начинали встряхивать. Но вот второго не было нигде – ни в штанине, ни в окружности.

Кто когда это вообще заметит, добровольно в этом сознается и кому он в этом признается (если вообще признается) в таком своём постыдном недостатке? Правильно, очень не сразу и во многом случайно. И то при очень доверительном разговоре с самым близким человеком, доверяя друг другу самые сокровенные тайны. Ну или при самоуничижительном разговоре по душам в упадке духа. Или же в умеренном подпитии в дружеской компании, когда ещё и не такие байки рассказывают.

Но Квантогрыз был холостяком, пил умерено, депрессиями не страдал, так что продержался до сорока двух лет, пока не проболтался однажды в поезде Владивосток-Адлер на шестые сутки совместного путешествия. То есть тогда, когда даже в прожженном кошатнике нивелируются всякое восхищение от проживания жизнью домашнего котика. Может, именно поэтому рассказ и запал в память собеседника настолько крепко, чтобы тот его позднее доработал и на правах анонимной истории рассказал в своём блоге.

История особого внимания не привлекла, долго пылилась среди других малоинтересных публикаций, пока на него не натолкнулся специально натасканный на определённые смыслы и словосочетания поисковый алгоритм. Он его обследовал, вариативно оценил, счёл достаточно пригодным для передачи своему кожаному мешку и продолжил копаться в информационных отложениях.

Запись прочли, взвесили, сочли пригодной для выяснения, связались с автором, вытряхнули из него примерную дату и время поездки, тряхнули базу данных РЖД и довольно быстро вышли на виновника торжества. А тот особо не отпирался, но долго не мог поверить, что его дурацкая уникальность может кого-то значимо заинтересовать для дела.

И, кстати, Квантогрызом его назвали исключительно из-за того, что его надо было как-то обозначить, а подобрать (ну или сконструировать) одно-двухсловное точное наименование особенности не удалось. Вот его и обозначили по явлению – при обработке носков методом их снимания и заглубления в штаны происходило их дискретное разбиение и переход к ближайшему из конечных уровней, равный одному носку.

Зато звучит-то как!

Хотя всё же правильнее Квантобрюк, но словосочетание неустойчивое, а потому оно так и не прижилось. Не в последнюю очередь из-за личного отношения Квантогрыза, которому не нравилось быть даже им, не то что чем-то ещё более оскорбительным.

Когда за изучение специфики взялись всерьёз, выяснилось две вещи: первое – носок действительно исчезает: при испытании замкнутой взвешенной системы регистрировалось уменьшение массы на одиннадцать грамм, что вполне соответствовало весу одного грязного носка 42-го размера. И второе – на деле исчезали оба носка, а тот, который всё же находился, технически был ни левым, ни правым.

Обнаружили это случайно, когда эффект был подтверждён, выявлена примерная частота срабатывания и встал вопрос – а с какой ноги носок-то исчезает? Наблюдать с камер было не слишком удобно, а сами носки уже давно утратили анатомические различия, чтобы их уверенно различать.

Сначала хотели надевать разноцветные носки, но пациент резко воспротивился попытке «сделать из него убогого клоуна» под угрозой вообще прекратить всякие действия с носками и ходить без оных вообще. И преимущественно в шортах. На дворе был разгар лета, так что упорствовать экспериментаторы не стали и достигли компромисса в нашивании на голенища простых узорчиков из цветных ниток. Зелёный крестик – на левую, красный кружок – на правую.

В первый раз на носке не оказалось дополнительных меток – из-за чего сначала досталось ассистенту за нерадивость и неподписанные носки (как выяснилось позже – зря). Во второй нитка была серой и не образовывала никакого рисунка или узора. Третий, четвёртый и пятый повторяли результаты первого опыта. Шестой и седьмой дали последовательный красный и зелёный цвет, но в виде квадрата или треугольника.

И подобное постигло и более сложные системы различения носков – странность одинаковые носки в одних штанах не переносила совершенно. А ещё это работало только на действительно парных носках – оттого-то и срабатывало так редко. То есть разные носки, или носки из одной партии, но после стирки сложенные в новые пары, а также носки существенно разной степени изношенности при снятии штанов нужного эффекта не демонстрировали.

Зато при замене пользованных носков из гардероба на свежекупленные процент срабатываний повысился до шестидесяти одного. Что с одной стороны было неплохо, но тогда возникал вопрос – а почему не до ста процентов? Какой ещё фактор начинает играть? Как можно этим управлять, если на поверку персонаж оказался классическим носителем, устойчивым к раскалыванию?

Ответ точно лежал в области научного тыка, множественных экспериментов, их правильных интерпретаций и смелых теорий. Но исследования прервались по причине того, что где-то на сто сороковой раз снимания штанов испытуемый взорвался и наговорил гадостей научной группе, пытался драться и ломать ценное оборудование, но вовремя был скручен и выдворен подоспевшей охраной. Сначала на улицу, а после и вовсе водворён на место обитания с небольшой компенсацией и вежливой просьбой об инциденте… широко не распространяться.

А то и вправду нелепо выходило.

В происшествии разбирались и пришли к простому выводу – нормальный среднестатистический мужик к стриптизу, тем более однополому, не склонен совершенно. И за «неучитывание дискомфорта при демонстрации нижнего белья группе нездорово блещущих глазами людей в белых халатах» научной группе вкатили выговор с занесением. После чего рассмотрели дело рутинным порядком, после чего уже Семёныч доступно высказал, что подумают об организации, которая на полном серьёзе изучает «отрицательную телепортацию элементов одежды при снятии верхней одежды с нижних конечностей с последующим разрешением квантовой запутанности». И приказал дело списать в архив за бесперспективностью направления.

Но всё же приказал приглядывать за Квантогрызом. На случай, если тот найдёт способ положительно телепортировать что-нибудь при надевании штанов, ну или ещё как.

Дополняла грустный список задвинутых и незавершённых некто Кускобудька, попавшая в поле зрения ЧОО потому, что проверка пересылаемых сообщений вошла в круг интересов этой организации задолго до того, как в УК была введена статья про лайки, шеры и репосты.

То, что средства массовой информации – тот ещё рассадник заблуждений, вранья и паники, в ЧОО хорошо знали. И то, что Сеть подняла до этого уровня множество малоконтролируемых особей и формаций, ЧОО никак не радовало: такой поток малоистинной и малоценной информации было не обхватить и не профильтровать. А значит, надо было принять тот факт, что они отрабатывают лишь часть свежего контента, и эта часть будет уменьшаться с каждым годом.

Но это всё равно не повод, чтобы бросать это неблагодарное занятие.

И если публичные страницы в соцсетях были сравнительно прозрачны для изучения, то другие формации обработке поддавались хуже. Особую головную боль доставляли мессенджеры: во-первых, все на шифровании, во-вторых, находятся на ведении совсем другой службы, не желающей делиться никакой информацией, в-третьих – с каждым годом их всё больше. Как и циркулирующей в ней дури, от которой засоряются даже автоматизированные фильтры.

Тем не менее, их крутили, фильтровали и просеивали, несмотря на особую бедность этой информационной руды: доля электронного общения всё росла, и надо было успеть заскочить на её загривок, пока ещё можно. К тому же выкладки гласили, что изменение среды обитания сместит угол зрения общества. И вот тогда на новом фоне проступят странные люди неведомых ранее форматов. И отследить их будет не в пример труднее – новое состояние, установившихся стандартов ещё нет, а потому вероятность ошибиться находится в совсем уж красной зоне.

И в качестве положительного примера приводилась Кускобудька. Или Кускобудь – где-то с семипроцентной вероятностью. Обитает в массовых мессенджерах с возможностью групповых обществ и занимается злостным рассылательством. Этим грешат многие люди с активной жизненной позицией, но малым количеством собственной мысли, но Кускобудька стояла у основания пирамиды производства контента.

Почему именно Кускобудька? Да потому что не надо забрасывать ролики, в которых опытный взгляд легко находит яркие куски опознаваемых событий. Но понять которые можно только сильно постфактум.

Великая Отечественная опознаётся по знамени над Рейхстагом. Ну и фотографии политрука Ерёменко, поднимающего бойцов в атаку, солдате-освободителе в Трептоф-парке и ещё паре десятков известнейших изображений. Олимпиаде-80 хватает летящего мишки, ну а куриная лапа в кружочке накрывает своей тенью целый пласт культуры и истории на трёх континентах.

Так и с любым крупным событием – какая-то одна яркая и крупная деталь становится символом, опознавательной меткой, мемом, которую считывают и понимают все, кто в теме. И вот именно эти мемные метки и находили потом в широко разосланных сообщениях. Разосланных задолго до того, как явление стало реальностью. И довольно часто - ещё и до того, как решение о событии дошло до необратимой стадии подготовки, а её символа не было даже в проекте.

Прослеживать пересыльщиков – дело неблагодарное. Особенно, если не желают сотрудничать не только коллеги, но и разработчики с владельцами и администраторами, а именно у них все логи.

Но всегда в основании всех перекрёстных связей, самоссылок и высасывании контента из пальца, находился пользователь, ник и поведение которого почти наверняка указывали на его женственность. Ну либо на очень хорошее умение имитировать женские черты поведения. Ники каждый раз были разные, но это отнюдь не аргумент – анонямность и обилие ресурсов поневоле заставляют людей дробиться и личностно фрагментировать.

Другое дело, что на ролики Кускобудьки налагался нездоровой толщины пласт других роликов с предсказаниями, пророчествами, инфосотками, инсайдами, сливами компромата и другими способами заглядывания в будущее. И каждый приходилось проверять. Ладно хоть за ЧОО был жёсткий фильтр – всё, что не сбылось, можно было не считать.

Но даже так материала оставалось слишком много – всё-таки среди диванных прогнозов иногда попадаются верные, а самый дрянной предсказатель хоть когда-нибудь, но точно ткнёт пальцем в виновного. Это не считая хитрых ребят, что работают по принципу «будет-небудет» и разливает их по разным каналам, что позволяет при любых исходах кричать, что они были правы. Слова, которые употреблял Бочкин-бочкин для обозначения такого рода манипуляций, заставляли краснеть даже опытного в таких вопросах Вальтера.

Сначала поисковики и опознаватели грешили на Полусурок, которая завязала наконец с разгульным образом жизни и перебралась в блогосферу с её дешёвыми сенсациями. Но потом детальный разбор показал – не она: не те периоды, не тот подход, да и в основании скоробудных роликов всегда лежали именно образы, а откуда у асоциальной особы типа Полусурок такие художественные познания? Ну или хотя бы такие хорошие знакомые для их создания?

Потом решили, что это самосбывающееся пророчество, подкреплённое ошибкой техасского стрелка: то есть тогда, когда есть множество формаций людей, которым внушают какую-то мысль, после чего они её и делают, а при отборе невзлетевшие идеи никто и не учитывает. Но это путь был тупиковым - ибо, во-первых, был непроверяемым; а во-вторых, Кускобудька никого не агитировала: она просто вбрасывала в инфополе опознаваемые знаки.

И тогда во весь рост встала идея темпоральных хулиганов, или того хуже, темпоральных меток – что-то вроде бакенов для обозначения фарватера. Ну или фальшивого ориентира прямым ходом на рифы – кто ж этих темпоральщиков разберёт? Это только кажется, что предсказывать будущее довольно просто – потому что те, кто так думают, ретроспективно представляют прогноз из прошлого про настоящее, начисто игнорируя своё пост-знание.

Идея была очень привлекательная и потому её поставили на дальнейшее отслеживание, чтобы накопить достаточно материала, чтобы уже уверенно утверждать – это хулиганство, направление человечества по определённому пути или что-то ещё, пока непонятное и потому особо интересное.

Л. Приписка

Чем в ЧОО гордились – так это тем, что могут находить странных людей сами, там и по таким зацепкам, где отступится любой федеральный розыск по делам без срока давности. А что их мало – ну если бы их было много, мир был бы совсем другим и в нём были бы совсем другие проблемы. И потому каждый найденный экземпляр был вполне себе основанием для гордости.

Хотя не все – некоторых персонажей желающих искать не было от слова «совсем». Но поскольку это всё-таки работа, а не групповое хобби, то искать их всё-таки приходилось. Например, тот же Приписка, что достался ЧОО по наследству и изрядно аналитическому отделу надоел. Но тем не менее, каждый второй засветившийся, но неподтверждённый случай приходилось примерять к нему.

Потому что он это мог. А ещё он точно есть. Ну или когда-то был – информация о том была проверенная и железобетонная: когда-то он точно существовал и точно работал на людей с щитом и мечом на лацкане. Были про то записи и свидетельства, в достоверности которых сомневаться почти не приходилось.

Слишком уж дорого и масштабно для мистификации.

Предположительно, впервые явно и регулярно Приписка проявился во Вьетнаме. То есть он наверняка был и раньше, но тогда ещё фирменного почерка в виде масштабности воздействия и презрения к расстоянию до наблюдателя ещё не было.

И всё же в его командировке на Восток сначала были большие сомнения – вьетнамцы и без него были мастера делать ловушки, приманки, ловушки в ловушках и макеты ЗРК из рисовой соломы. Зачем им ещё и заезжий сварливый специалист, неприспособленный к местному климату? Тропу Хо Ши Мина маскировать? Смещать за ночь Пасть Дракона на пять километров выше или ниже по течению, а потом обратно?

Но скорее всего, там Приписка с намёком на предысторию (но без неё) как раз постигал принципы тотальной маскировки, отвлекающие манёвры и внешне бессмысленные действия, складывающиеся в непредсказуемые многоходовки. Точнее, он учился правильно обеспечивать такие многоходовки в нужных оттенках.

Что он делал? Занимался постановкой иллюзий. То есть, если подойти близко и попытаться войти в контакт с имитируемым объектом (объектами) – тогда морок развеивался, но не до конца: испытуемые отмечали наведённое влияние боковым зрением. В некоторых случаях наблюдалось даже восстановление иллюзии, хотя и с некоторым ухудшением качества для конкретно этого наблюдателя.

Именно поэтому с определённого периода Приписку обязательно подстраховывали искусствоведы в штатском, не давая в случае чего подойти обманываемому субъекту на опасную для раскрытия дистанцию.

В дальнейшем это было важно – тогда, когда ЧОО подозревали его в действиях, близких к иностранным делегациям, шпионам и государственных ответственных лиц, когда надо было навести тень на плетень. И если с ролью подставных агентов, подсадных уток и медовых ловушек справлялись обычные люди, то для подставных стратегических объектов, незадекларированных манёвров и необъявленных секретных стройках в тундровой глуши Приписка был выгоден.

А главное – быстр.

К тому же это был период стремительного развития высотного шпионского оборудования. А к нему существующая маскировочная инфраструктура ещё не была готова, так что с шестьдесят первого по шестьдесят пятый Приписка был нарасхват.

И его отличительным штрихом того периода была постановка долговременных иллюзий на крыши и верхние поверхности зданий и комплексов – всё же там ходит куда меньше людей и именно по ним ориентируются разведорганы при составлении шпионских маршрутов.

Но вот попытка накрыть разреженной сетью прилегающие территории успехом не увенчалась – любой проехавший грузовик рвал его маскировку в клочья. Но тут Приписку выручили две вещи: типизация строительства и недобитый за столько лет конструктивизм. И в результате чего ракетную шахту было не отличить от дома юного кибернетика, а огромная брутальная шестерёнка оказывалась мирным пансионатом повышенной вместимости.

Вот только уничижительное прозвище столь ценного специалиста наводило на мысль, что как человек Приписка… был так себе. Можно даже сказать, совсем так себе. Ну потому что иначе уникального специалиста по дополнению визуального ряда с сохранением эффекта даже после прохождения фильтра фотографического объектива… да, для него бы поднапряглись и придумали бы что-то поблагозвучнее.

Но для государственных интересов, когда нужно обеспечить приращение густоты полей ржи или убедить всех окружающих, что на территории склада стройматериалов хранятся секретные ракеты средней дальности – на характер можно было наплевать. Главное, создать в нужном месте и в нужное время нужное дополнение серой и скучной реальности, убедительное настолько, что люди начинали сомневаться в своей памяти.

В период властвования Бровеносца были обоснованные подозрения, что Приписка приложил свою руку (или чем он там морок на радар наводил) к хлопковому делу, минимум двум техногенным катастрофам и неизвестно сколько поставил дымовых завес вокруг цеховиков, уголовных дел и сокрытию ненужных деталей подозрительных несчастных случаев с диссидентами.

Ещё Приписке приписывали одно из самых масштабных хулиганств семидесятых, когда изумлённые лётчики стратегической авиации наблюдали появление в море Лаптевых цепочки довольно больших скалистых островов, в которых при некотором напряжении фантазии легко читалась надпись «Слава Пруду!». В современности это звучит безобидно, но тогда это была та ещё идеологическая диверсия, существование которой стоило как следует засекретить. А ещё лучше – и вовсе стереть из людской памяти и всех носителей информации.

Но в служебные архивы упоминание попало, досталось ЧОО и было раскручено в обратном направлении. Жаль только, что сами лётчики до момента проверки уже не дожили, так что подробностей выспросить было уже не у кого. Но у них были родственники, а у них – семейный архив. Откуда эту историю в деталях выкопал посланный к родственникам пилотов Шнырёк – Правдоруб подходил отнюдь не ко всем случаям выяснения информации. Да, он бы её вынул и вытряхнул, но зачем пускать тяжёлую артиллерию туда, где достаточно просто поговорить?

Дети пилотов эту историю знали – отцы рассказывали её очень нечасто и таким тоном, что это довольно крепко врезалось детям в память. Было бы заманчиво попытаться вытянуть из них незаписанные подробности, но наученный горьким опытом Шнырёк даже не попытался этого сделать. Всё потому, что отсебятины там было бы за две трети, а бывший фельдъегерь фильтровать реальное от желаемого умел слабо.

Зато он хорошо смотрелся в своём маленьком, но прекрасно пригнанном мундире без знаков различия. Сразу видно, что маленький человек, но больших государственных интересов. И в прошлом тоже на благо Родины, во благо Родины и для защиты Родины. Такому можно и разрешить отснять личный дневник бывшего майора стратегической авиации.

Позднее по мере изменения политического курса и отхода от соцреализма в отчётности, Приписка вновь вернулся на контраззведочно-военное поприще. Но при этом сменил угол отражения – теперь его иллюзии были неотличимы от реальности при взгляде с земли. То есть Приписка занимался тем, что морочил голову шпионам под дипломатическим прикрытием, устраивая им очень убедительные секретные подмосковные части. Которые то есть за бетонным забором, а то вместо танков, платформ, ракет и служебных «Комет» есть только бетонный завод с синими работягами и серыми ЗИЛками с цементом. Ну или наоборот – в зависимости от того, как давно были аванс и получка и сколько ещё осталось до конца квартала и плана на него.

Если при этом знать о существовании Приписки и составлять ему расписание подрисовки реальности – зрелище это весьма занимательное и даже специфически весёлое. А если же наблюдать с биноклем из окна иномарки с дипломатическими номерами, в готовности в любой момент дать по газам, как только из-за поворота покажется чёрная «Волга» - очень волнительно и пугающе. Особенно когда эти чокнутые Иваны словно издеваются, сначала мастерски маскируя секретнейшие объекты, чтобы уже через пару дней выставлять их напоказ, бравируя своим грандиозным раздолбайством, помноженным на совершенно нешуточную мощь.

Спутники с дополнительным оборудованием, конечно, Приписка уже обмануть не мог. Но даже так шумиха наводилась изрядная и не один десяток агентов легальной резидентуры благодаря ему были объявлены персонами нон грата, либо лишены гражданства и высланы за границу.

После прихода к власти Меченого с неправильными ударениями в речи и верой в перемены, следы Приписки постепенно терялись. Возможно, что мастер наведения тени на плетень просто ушёл на пенсию по выслуге лет по причине разочарование в новых веяниях. Либо его оттуда ушли по причине постепенной утраты количества и качества влияния.

Был ещё вариант, что разочарованный Приписка эмигрировал за дальний кордон и даже, возможно, сотрудничал со спецслужбами. Но они, как и их отечественные конкурирующие коллеги в понимании и повторении не преуспели.

Конечно, был ещё вариант, что до невозможности сварливый и неприятный старикашка ещё жив, и до сих пор порой устраивает соседям мелкие неразличимые пакости. Но искать его в ЧОО не рвались. Да и при уходе из большого иллюзиона Приписка или его кураторы так грамотно обрубили все концы, что вскрыть его можно было только случайно.

А это, как известно, никому в ЧОО не хотелось – всё-таки обманывать, да ещё массово – нехорошо.

Н. Пузырь

Рост (на данный момент): 186 см

Вес (два часа назад): 85 кг

Глаза (полчаса назад): ярко-синие

Волосы (на данный момент): короткие темно-русые, сильно вьющиеся

Кодовое имя: Пузырь, Манекен, Столикий

Особые приметы (на данный момент): родимое пятно на левом предплечье, на правом колене шрам после операции на разорванном мениске.

Более точной характеристики для Пузыря дать было в принципе невозможно. Этот человек менялся несколько раз в день. Его умению перевоплощаться позавидовал бы основатель любой школы диверсантов и тихих убийц. Если бы оно у него было, это умение. Ведь под всем гримом и притворством так и остается один и тот же человек. Пузырь же был человеком разным. Или разными человеками с общей памятью, умениями и навыками – научный отдел так и не определился.

Нет, вначале все было достаточно просто и безобидно – ребенок уходил в школу одним человеком, учился другим, возвращался третьим. Ну у кого так не бывает. Разные социальные роли, маски, игры, которые играют в людей… ну и так далее. Родителей не всегда опознавали на родительских собраниях – тоже бывает, мало ли.

Особенно когда со смены и спать хочешь.

Хуже стало, когда с переходных фотографий убрали надписи и родители не смогли опознать ребенка. Нет, потом, конечно, нашли – отец логически вычислил, а мать позачеркивала однозначно знакомых.

К девятому классу, когда гормон начинает бушевать в крови, маскировка Пузыря вышла на принципиально новый уровень и вконец расхулиганилась. В пятнадцать лет он в первый раз поменял пол. Проснулся ночью в холодном поту от кошмара и понял, что в груди ему жмет, а плавки сползли. Общупав себя, он нашел свое хозяйство повернутым по модулю, а груди – маленькими, но, несомненно, девичьими.

Это его ошарашило настолько, что он отключился. Проснувшись утром, он нашел все примерно таким же, каким оно было вечером.

Про дальнейший период Пузырь никому не рассказывал. Никто не знал, каким образом он умудрился окончить школу, а также получить высшее образование – потому как неподдельный диплом настройщика ткацких станков у него был. Как и паспорт, который устарел ещё до подачи заявления на свою выдачу.

Как и когда Пузырь прибился к отделу, никто точно не знал. Точно было известно, что его каким-то образом заприметил Семёныч, но подробности не рассказывал ни он, ни сам Пузырь.

Научная группа обломала об Пузыря все зубы, как, впрочем, и об большинство специфичного персонала. Налицо полная перемена человека за каких-то пару часов, а объяснений этому никаких. Ладно, лицо там, строение черепа. Зильберманн даже допускал изменение генетического кода, не говоря уже об отпечатках рук-ног, не считая сетчатки – в принципе, такой химизм мог существовать быть.

Квантовая биология, чтоб её.

Но вес! Как человек, замкнутый в пустом герметичном пространстве, набирал за пять часов семь килограмм, а потом скидывал двенадцать за три? На фоне такого вопиющего нарушения законов физики вопросы перестройки органов, метаморфозы скелета и изменении характера отходили на второй план.

Конечно, у доктора семи наук Зильберманна была идея разобрать Пузыря по атомам и засунуть в синхрофазотрон, но тут выяснилось, что по достижении молекулярного уровня исследований непрерывные изменения Пузыря прекращаются. Будто кто-то очень не хотел, чтобы секрет превращений был раскрыт. Но Зильберманн не оставлял попыток и время от времени проворачивал странные эксперименты в опасной близости от Пузыря.

Ну а пока Зильберманн не додумался, как обойти технологическую преграду, Пузырь находился в ЧОО и, чтобы талант не простаивал понапрасну, работал топтуном. Чем порой сильно экономил время и ресурсы – он просто не успевал толком примелькаться объекту. К тому же какая-никакая, а опасность и авантюра.

А это важно, если ты вынужденно одинок.

Чтобы не усложнять жизнь сослуживцам, на работу Пузырь всегда приходил в лазоревых штанах и сиреневой шапке. Если на дворе было тепло и шапку было носить не с руки, сиреневой была рубашка. На крайний случай – футболка.

Но если труба звала в следящий поход, Пузырь переодевался в специальный костюм. Он, конечно, рядом не валялся с возможностями перевоплощения самого Пузыря, но мог менять расцветку и степень глянца. Фасон и покрой был костюму не по зубам, но кто издалека будет смотреть – нарисованные или выпуклые на одежде швы?

Поскольку слежка могла быть срисована, а клиент мог шмыгнуть куда-нибудь, где есть проходная, в комплект входил и специальный паспорт. Ламинированная часть с именем-фамилией была торжеством носимой электроники. Пузырю было достаточно достать паспорт, посмотреть в него и оттуда на него уже смотрела его собственная физиономия с аутентичным именем и фамилией. А вздумай кто-нибудь проверить его истинность, то обнаружил бы, что по данному адресу обитает именно этот персонаж. И он очень даже похож на того, кто сдал паспорт на проверку: паспорт содержал в себе приличную базу лиц на все случаи жизни и подбирал подходящую всего за пару секунд.

А вот умение за мгновения прочитать новые личные данные, а за секунды - сжиться с новым именем-фамилией… вот это уже была большая работа профильных специалистов из специальных ведомств, работающих по специальному распоряжению. Впрочем, у Пузыря и до этого была пластичная и тренированная психика, так что усилия ложились на добрую почву.

А когда в научном отделе завидовали повышенному вниманию к Пузырю, то напоминали себе, что разработка алгоритма по подбору вариативной базы тоже была скромным, но подвигом программирования старой школы, когда необходимо считать каждый килобайт и экономить каждый тактовый герц.

Для кого-то другого подобный паспорт был бы бесполезен, но Пузырю подходил идеально. Конечно, он годился только для первых двух уровней проверки, но на третьем Пузыря так и так бы раскололи. И на этот случай у Пузыря был ещё один потайной девайц-кричалка, сзывающий группы быстрого реагирования в точку сигнала, но за всё время Пузырю так и не пришлось им воспользоваться.

Всё же за столько времени человек с тысячью лиц научился прекрасно растворяться в толпе.

Л. Непредсказуемый

Порой поиски странного человека подозрительно похожи на поиски маньяка. И там и там нужно какое-то количество случаев, чтобы выявить почерк, составить и уточнить психологический портрет и найти свидетелей, могущих дать хоть какие-то приметы и зацепки. И там и там действовать приходится, во многом полагаясь на интуицию и удачу. И чем изощрённей и шире чешущий гребень, тем сильней связь жертвы и охотника. И тем ловчее странный человек уходит прямо из-под носа поисковых отрядов, оставляя погоне только насмешливые послания.

А потом оказывается, что ничего он не бегал и не скрывался, а просто жил себе да жил. Вот только иногда случай сдвигал его в сторону и заставлял переходить на другую сторону дороги. И разогнанная свора проносилась мимо него буквально в десятке метров. А может, он даже сам искал какие-то выходы на ищущих, но то и дело промахивался или они друг друга не узнавали.

Но с Непредсказуемым было не так. Потому как чтобы хотя бы заподозрить Непредсказуемого в существовании, нужен или предсказатель второго рода или целое поле людей с чуйкой и звериным нюхом, живущих в опасных условиях. Хотя можно и проще – просто сидеть на берегу информационной реки и ждать, пока мимо тебя проплывёт что-нибудь несуразное.

Например, труп чьего-то врага.

Так его и нашёл следователь-коллекционер, собиравшийся на пенсии писать много и разно захватывающих детективов и потому ищущий фактуру жизни, что круче любого вымысла. Разбираясь в старых висяках, он нашёл целую стопку дел, объединённых общими обстоятельствами.

Все жертвы – люди влиятельные. Все так или иначе в начале карьеры стояли не по ту сторону закона. Все имели достаточно влиятельных врагов, чтобы их захотели совсем убрать из эфира. И все погибли нелепо, в обстоятельствах, более чем не исключающих несчастного случая:

Кто-то погиб в железном бассейне сауны из-за кабеля системы обогрева, очень невовремя замкнувшего на корпус. Кто-то перепутал таблетки и вместо виагры принял успокоительное, несовместимое с алкоголем. У кого-то лопнули шины во время пьяного скоростного заезда. Кто-то получил по голове с крыши снежной шапкой с сосульками, выходя из подъезда. Кого-то в случайной ресторанной драке пырнули грязным ножом в печень, сделав инвалидом и заставив отойти от дел.

Казалось бы, трагическая случайность, неизбежная при таком образе жизни и модели поведения. Но везде при проверке находился злой умысел – шина с острым внутренним ребром, зачищенная оплётка кабеля и потёртая об нож салфетка со следами трупного яда. И всегда, когда эпизод разбирали по косточкам, свидетели упоминали неприметного мужчину за тридцать, оказывавшемся в том месте и времени, когда преступление могло бы быть подготовлено.

И очень многое в этих покушениях выглядело сущей импровизацией. Но они, зараза, почти всегда удавались. Но тут следователь не обманывался – неудачи если и были, то никто из участников не горел желанием о них распространяться. Они бы и удачи скрыли, но мало кому удаётся незаметно спрятать собственный труп так, чтобы его отсутствие не вызывало вопросов.

А ещё, что немаловажно, но не слишком приметно – товарищи были с чуйкой, отмеченной деловыми партнёрами, друзьями, недругами и просто конкурентами. То есть без прозорливости в бизнесе делать особо нечего, но эти люди выделялись даже на общем фоне.

И на этом моменте пересказа хозяином вечеринки своего хобби один из гостей напрягся. И в следующий час аккуратно отсёк хозяина от остальных гостей и за рюмкой чая потянул за кончик недосказанной истории. А потом Правдоруб (ну а у кого ещё такая репутация непонятого, но понятного?) передал детали разговора кому надо. Конкретно, ББ, которому в редком случае, не пришлось ничего объяснять:

Бочкину-Бабочкину будущее рассказывал он сам по интересующей теме. Кто-то из предсказателей видит отдельные элементы, которые, если их правильно поставить на время и место в картине будущего, потянут за собой остальные детали. Нострадамус видел расплывчатые образы и метафоры, требующие недюжинной квалификации толкователя. Ну а аналитики видят вероятностные исходы и потому предпочитают делать кустовые предположения.

В любом случае у каждой Кассандры есть слепые пятна. И чаще всего они расположены близко к самой предсказывающей персоне. Увидеть собственную смерть может мало кто. И ещё меньше этого хочет. А чем дальше объект – тем легче прогнозировать его поведение. Но не всем и не всегда.

Но есть и другие, которые не знают, куда повернёт человечество в следующем десятилетии, но почти точно знает, что утром лучше не садиться первым в машину, а после обеда не заключать договор на поставку финских унитазов, ну а вечером очень не помешает завернуть с бутылкой вискаря в шахматный клуб.

Их навыки не уникальны, но слабо изучены и были бы весьма полезны для общества, будь к их открытию и развитию хорошо написанные методики, а выявление таланта поставлено на поток. Но для этого надо бы сначала определиться с механизмом их работы. Зильберманн вот полагал, что то самое звериное чутьё – смесь тематической телепатии и обострённого восприятии шаблонов коллективного бессознательного. И большая часть людей, задействующих это свойство, просто не идёт в те места, которые могут стать ловушками. Но самые изощрённые не идут в те ловушки, которые действительно расставлены.

Это всё к тому, что удачно покуситься на таких людей, да ещё таким своеобразным образом – это что-то необычное. А раз это необычное, нужно искать странного человека. Кого-то непредсказуемого, не отражающегося в сводках гороскопов на завтра, составленного самыми разными методами.

Объяснение его метода было закрученным, но несложным - похоже, Непредсказуемый настраивался (или как-то создавал) слепые пятна, недоступные для наблюдения объекту (или предсказателю из его окружения), двигался в них и наносил удар, когда, казалось бы, ничего не предвещало. И при этом сам был достаточно осторожным, если смог осуществить столько случаев. Ведь обычно киллера губят его же заказчики, поскольку их а) больше и б) они менее осмотрительны. Или же наоборот, слишком предусмотрительны и по достижению некоторого порога убирают чрезмерно умелого исполнителя.

Как говорится, такой хороший человек и на свободе?

Но хоть у ЧОО был его словесный портрет и гарантированный фоторобот, взять Непредсказуемого пока не получалось. И не последней причиной было то, что уровень опасной напряжённости резко упал. Заказных убийств стало меньше, как и людей, ожидающих нападения с любой стороны и в любой момент. Поле возможностей сузилось, и заметить (уж не говоря – заловить) Непредсказуемого теперь можно было лишь случайно.

Были, конечно, планы по выманиванию Непредсказуемого на Невозможку, но вялые и неконкретные. Не настолько Непредсказуемый сильно мешал.

А вот побудить ЧОО к выделению новой формы странных людей типа провидцы – вполне смог.

Н. Гипнотиз

Гипнотиз. Странный человек, не поддававшийся любому виду влияния – будь то нейролингвистическое программирование, гипноз, коуч или удар дубинкой по голове. Потерять сознание, отключиться или ещё что он мог только сам, по собственному желанию. Снотворное, кстати, его тоже не брало, так что в случае чего Гипнотизу приходилось довольствоваться дыхательной гимнастикой, мягкой подушкой и стаканом молока перед сном. Доктор семи наук Зильберманн, однако, утверждал, что Гипнотиз отнюдь не уникален, просто не всем случай такой представляется.

Гипнотизу его шанс выпал.

На одном из внутренних ночных рейсов, когда в самолёте спят все, кроме пилотов, сработал баллончик с усыпляющим газом, подсоединённый к системе вентиляции. В кабине заснули сразу, в салоне ещё посопротивлялись, но тоже засопели в две дырки.

Гипнотиз, а тогда ещё Миша Овсянников, всё никак не мог заснуть – ему досталось место у крыла, и кроме непрерывного гула его ещё непрерывно сотрясала дрожь работающих двигателей. У него кружилась голова, сверлило в ушах, отдавало в зубы и чесалось под пиджаком. Он ворочался так и эдак, стараясь не зацеплять соседа, как вдруг понял, что что-то не так.

В салоне ведь всегда что-то происходит. Кто-то кашляет, кто-то тихо переговаривается с соседом, кто-то шелестит страницами рекламного журнала. Иногда пробегает стюардесса или пассажир в хвост самолёта по острой нужде. Но сейчас все посторонние звуки были обрублены. Было так тихо, что стало слышно звуки из наушников у человека через два ряда – даже гул двигателей перешёл в разряд шума моря и не отвлекал от пугающих обстоятельств.

Гипнотиз оказался парнем не робкого десятка. Он пытался тормошить людей, хлестал их по щекам, обливал водой – в общем, делал всё, чтобы хоть до кого-нибудь добудиться. А когда понял, что это бесполезно, пошёл на крайние меры.

В ФСБ его потом неоднократно допрашивали на тему того, как он голыми руками вскрыл бронированную дверь кабины, которая ещё и закрывается с другой стороны. Гипнотиз никак не мог это объяснить. Он просто не помнил того момента, когда дверь перестала ему сопротивляться и открылась.

На всеобщее счастье, самолёт спокойно себе летел на автопилоте и ближайшие два часа падать никуда не собирался. Гипнотиз добыл из кресла второго пилота, забрал его гарнитуру себе, поизучал её пару минут, после чего открытым текстом заявил в эфир, что он не знает, что делать.

Следующие минут десять ему пришлось выслушать много интересного о себе, о своих родственниках и знакомых. Но поскольку положение у него было отчаянное, он активно упирал на простой факт – все в самолёте спят и он единственный, кто хоть как-то может повлиять на ситуацию. Вот только из познаний управления у него езда на велосипеде да десяток часов в стритрейсовых симуляторах.

А этого для управления самолётом явно недостаточно.

Опять-таки, к счастью, на земле поняли, что сегодня не первое апреля и пранками он не занимается. И ещё раз спросили Гипнотиза, что, собственно, в самолёте происходит. Гипнотиз, сдерживая уже нешуточное раздражение, повторил в десятый раз то, что в самолёте все неожиданно заснули, он пытался добудиться хоть кого-нибудь, но ему это так и не удалось. Поэтому он пошёл в кабину и связывается с землёй на диспетчерской вышке в надежде на то, что там, внизу на земле им виднее, что делать, когда он долетит. А это будет явно скоро, потому как ужином их уже кормили.

Гипнотиз по зрелом размышлении предлагал либо расчистить весь аэропорт в точке прибытия, либо рассказать ему, как повернуть самолёт в малонаселённые районы и лететь туда, пока есть горючее, а потом садиться, как получится.

Выбор, конечно, так себе, но сотня погибших всяко лучше тысяч.

Внизу же царила тихая, уверенная, профессиональная паника. Поднимались по тревоге специалисты. Расчехлялись установки ПВО и вели алюминиевую птицу в сетке прицела. И были готовы её сбить, если бы судно попыталось бы попросить политического убежища где-нибудь на Востоке. Ну или нацелиться куда-нибудь в жилой массив на манер летающей торпеды. Ещё внизу экстренно собирали синклит военных психологов, которые из записи бесед Миши Овсянникова с диспетчерами и переговорщиками пытались понять – псих ли он, врёт, занимается высокотехнологичным хулиганством, или что совсем малоприятно – говорит чистую правду и сознательно готов пожертвовать собой и мирно спящими пассажирами с экипажем, чтобы не допустить ещё более серьёзных жертв.

И поскольку так быть не может, потому что не может быть никогда, его доводы приняли и стали нацеливать самолёт на ближайший аэродром, куда можно было зайти на посадку с минимальными манёврами и действиями с приборами в кабине.

Гипнотиз не запаниковал до самого конца. Он старательно выполнял все команды, читал порядковые номера документов из кабины, говорил, какие бортовые огни видит от пролетающих мимо истребителей, называл показания приборов. А потом, когда ему наконец-то поверили и занервничали ещё сильнее, то и нажимал нужные кнопки, тянул за ручки и щёлкал переключателями.

Самолёт в конце концов сел. Сажали его двое – Гипнотиз и опытный военный инструктор, слабо знавший данную модель, зато видевший-перевидевший несмышленых курсантов, пытающихся дать форсаж на неубранном шасси и выйти из штопора носом вверх. А ещё потому спокойный как танк и добродушный, как сытый медведь. Гипнотиз же зачитывал ему показания приборов, а инструктор подробно и не торопясь рассказывал куда нажать, что повернуть, а чего ни в коем случае не трогать.

Ну и говорил, какой Гипнотиз молодец и как он потом ему поставит большую пару пива с воблой. И двойную дозу воспитательного ремня. Но сначала пиво. И вобла. Астраханская.

Было уже три часа ночи, когда на военном аэродроме, спешно расчищенном от всего лишнего, наискось от полосы сел самолёт местных авиалиний и после непродолжительной рулёжки пьяного лихача на трёхколёсном велосипедике въехал носом в ближайшую пожарную машину. Он не специально – просто Гипнотиз уже охрип, скороговоркой читая приборы, а сажающий его инструктор и так совершил маленькое чудо, командуя на слух.

И вообще, не надо расставлять тут под ногами всякое мигающее – отвлекает.

К самолёту кинулись очень злые специальные военные, быстро вскрыли все входы и выходы и за пять минут достали оттуда спящие тела пассажиров, экипажа и смирно не дрыгающегося Гипнотиза, который понимал, что сейчас его очень могут случайно потерять при попытке к бегству.

Не со зла – просто потому что так проще, а все и без того уже на нервах. И случай чёрти какой, да и не было ничего такого уже целую эпоху как.

В целом, отделался Гипнотиз легко – шоком, седыми висками и месяцем перекрёстных бесед со следователями. Больше всего их интересовала причина открытия кабины. Экспертиза выявила механическое воздействие, которое сделало её возможным для открытия снаружи. Но вот что вызвало это воздействие - тут судмедэксперты разводили руками. И если не верить во вдруг прорезавшийся дар телекинетики, то получалось, что в происшествие влезло высшее провидение. Либо тот, кто баллон в вентиляцию встроил, тот и дверь подкрутил.

А это мало того что влекло за собой малоприятные и долговременные проверки наземных служб самолётной подготовки, так ещё и ставило с ног на голову всю идею воздушного терроризма. Потому что летающую бочку неприятностей захватывают в трёх случаях – бегства, шантажа и устрашения. Но до границ самолёт бы не дотянул, требований никто не выдвигал, а для осуществления акта устрашения нужен грамотный исполнитель, нацеливший крылатый снаряд в нужный сектор в нужный момент.

Но Миша действовал с точностью до наоборот, а среди вещей других пассажиров не нашлось чего-то похожего на кислородную маску или противогаз. Опоздавших на рейс не было, и все пассажиры были похожи на свои фотографии в паспортах. Прорабатывалась и версия отвлечения внимания, но о происшествии знало слишком мало людей и не нашлось следов ничего такого, что стоило бы скрыть столь трудоёмким и рискованным способом.

И поскольку Гипнотиз так ни в чём стоящем не сознался, его передали на изучение в ЧОО – специальным военным было очень интересно, как можно не спать в сонном газе без противогаза. Туда же вместе с ним поехала тускло блестевшая Звезда Героя – за самоотверженность, смелость и предприимчивость. А к ней в довесок суровая подписка о неразглашении под угрозой расстрела на месте – во избежание совершенно ненужных осложнений.

Прочие же пассажиры помнили только то, что с билетом их прокатили, и до места пришлось добираться на служебных автобусах. На чём история Гипнотиза, в общем-то и закончилась.

А вот о Гуманном Террористе только началась…