State of Love

Глава 1

I

День Всех Влюблённых был самым невыносимым из государственных праздников: обжимающиеся парочки в автобусах, намертво липнущие к рукам блёстки с валентинок, блевотно-розовые мишки, готовые прикончить всё живое статическим зарядом. В этот день я предпочла бы забаррикадироваться дома, но, увы, не могла себе этого позволить.

В конце концов, это был не только их день, это был наш день.

Ловить на себе взгляды не хотелось, и спускаясь в метро, я накинула на голову капюшон в сердечко. Так меня легко было принять за добропорядочную обывательницу, спешащую на свидание или городской фестиваль. Жаль, конечно, я не догадалась захватить с собой тот веник из травы и роз, что нашла на коврике у двери, ­– он сделал бы прикрытие на порядок надёжнее. Теперь было стыдно, но запнувшись о букет, я не справилась с досадой и запихала его в мусоропровод, утрамбовав ногой – иначе не хватало сил.

Поезд готовился к остановке. Это была одна из новых надземных станций: с панорамным остеклением, видом на небоскрёбы вдалеке и огромными рекламными щитами с обеих сторон от платформы.

Он смотрел на меня с баннера. Я знала это лицо лучше своего, я ненавидела его каждой клеточкой тела, ещё сохранившей способность сопротивляться.

Кустистые брови, напомаженные чёрные усы, тяжёлый подбородок и сочувственное выражение лица в вечном, неразрешимом противоречии с цепким взглядом – под Его взглядом я прожила всю жизнь. Невозможно было даже представить, как это – жить при другом Президенте, кроме единственного.

Он смотрел на меня с экрана телевизора в перерывах между мультиками про пони и принцесс, с портрета в отцовском кабинете, со вкладышей жвачки, с таргетированной рекламы в соцсетях, с флаеров и газет, которые кидали в наш почтовый ящик. Их нельзя было выбрасывать при всех, и когда ящик заполнялся, отец жёг их в своём кабинете, заперев дверь.

«Любовь всегда побеждает», – предупредили неоновые буквы на баннере.

Ну, это мы ещё посмотрим.

Собравшись было вставать, я вдруг заметила, что двое поддатых парней, которые всю дорогу целовались, отлепились друг от друга и смотрят на меня. Оба бородатые, с одним вишнёвым пивом на двоих. Баннер, захвативший моё внимание, висел прямо за их спиной. Может, решили, что я пялюсь на них? Я опустила глаза. Они засуетились: видимо, тоже собрались выходить.

Неловко получилось. У меня никогда не было неприязни к геям. Можно даже сказать, я ненавидела их чуть меньше, чем остальных.

Всё ещё не поднимая головы, я встала и шагнула к дверям. Поезд затормозил и я случайно задела одного из парней плечом. Как назло, переходящее пиво оказалось именно у него и плеснуло ему на светлые замшевые ботинки. Я извинилась, но это не помогло.

Парни перегородили проход и нависли надо мной.

– Проблемы? – спросил тот, кого я толкнула, дыхнув вишнёвым перегаром.

– Что-то имеешь против? – второй попытался заглянуть мне под капюшон.

Я хотела было объяснить, что это абсурдно: я хрупкая девушка, а они – здоровенные амбалы. Даже если б я имела что-то против…

– Мужика у тебя нет, вот ты и бесишься, – продолжил первый.

Ну, упрекнуть его в том же самом я точно не могла.

– Да ты, наверно, просто стрёмная, – заключил второй и стянул с меня капюшон.

– О.

Очень надеясь, что на этом многозначительном восклицании общение закончится, я попыталась протиснуться в дверь между ними.

– Э, ты погоди, где твой мужик-то? – продолжил докапываться тот, что с пивом.

– Умер, – серьёзно ответила я.

Мне хотелось видеть, как изменятся их лица.

– Оооо… – грустно протянул тот, что с пивом.

– Нам очень жаль, – добавил второй, хлюпнув носом. – Мы не хотели… мы можем чем-то помочь?

Я молча освободила себе путь и едва успела выскочить в дверь прежде, чем та закрылась. До места я добралась без происшествий.

II

Сегодня мы встречались во второсортном ночном клубе в подвале жилого дома. Собралось человек тридцать, в основном новеньких – растерянных, держащихся за голову, жадно пьющих разносимую по бункеру чистую воду.

– Тебя Гомер хотел видеть.

Я обернулась. Это был Амфи, один из лидеров ячеек – долговязый, весь в чёрном. Я посмотрела на дисплей часов.

– Срочно? Я через семь минут выступаю.

– Не, не срочно, – он нервно схватился одной рукой за другую. – И ещё… у меня к тебе тоже разговор. Ты извини, Пен, но скажу уж как есть.

– Валяй.

– Я просто хотел… в общем, нам обоим уже за двадцать. Время поджимает. Я хотел предложить тебе… вступить в брак.

Мой нервный смех, видимо, заставил его сменить тон.

– Ты не подумай ничего такого, я, это… тебя не люблю! Ты сама подумай… тебе и Гомер это скажет. Но у него там свои соображения, а я… ты давно меня знаешь, я всегда буду надёжным плечом, да меня просто тошнит от одной мысли, что я не смогу никого найти среди своих и придётся жениться на зомби, понимаешь? Это ведь может и делу навредить.

– Попроси кого-нибудь другого, ок? – как можно более дружелюбно предложила я.

С дипломатией у меня было неважно, и Амфи обиделся. Тогда я пустилась в долгие и нудные объяснения, надеясь, что хотя бы они остудят его пыл, но уже через минуту поняла, что он меня не слушает.

– Ну почему «нет»? – продолжил ныть он, игнорируя все мои слова.

Тут уж я разозлилась.

– Потому что, эй, у меня есть глаза! Ты задал вопрос, так будь добр, слушай ответ, а не пялься мне в лифчик!

Амфи побагровел, его губы затряслись.

– А не много ли ты о себе возомнила, а? Думаешь, правила не для тебя писаны? Выходит, это правда – всё, что о тебе говорят! Что ты втюрилась в этого своего пропавшего и всё ждёшь, когда он вернётся! Что, заведёте кучу детишек и будете жить как два овоща?

Я сдерживалась как могла.

– Ой, посмотрите, какая обиженка. А может, дело в том, что ты просто мудила, который не умеет принимать отказы? Распускаешь про меня слухи как бабка базарная? Постыдился бы.

Я вновь посмотрела на часы. Несостоявшийся жених открыл пасть, чтоб выплеснуть на меня остатки яда, но я его опередила:

– И чушь, пожалуйста, не неси, никого я не жду. Удачи посмотреть на то, как я выберу кого-нибудь без проблем с головой.

III

Новенькие, отойдя от действия дурмана, буравят меня похмельными глазами. Гомер знает, как тяжело мне выступать перед такой аудиторией, но у него и тут свои соображения: не сомневаюсь, что он эксплуатирует мои красоту и молодость вполне сознательно.

Пытаюсь забыть о том, где нахожусь. Я должна быть убедительна. Накрыв ладонью веки, ныряю в глубины памяти, пытаюсь выудить оттуда что-то достаточно злое и возмутительное, чтоб вдохновить меня сегодня.

Мне пять. Лёжа в кроватке, я давлюсь беззвучными слезами от мысли, что когда-нибудь Он умрёт. Не будет больше солнечных дней в парке, сладкой ваты с карамельными звёздочками и запаха попкорна из кинотеатра, никогда мы с мамой и папой уже не пойдём в магазин игрушек и мне не купят самую красивую куклу. Будет только ядерная зима, оккупация и каннибализм. Из этого я понимала только слово «зима», но это-то и пугало сильнее всего.

Яд пропаганды проник в первое, самое раннее моё воспоминание.

Увы, я так много раз его использовала, что оно не способно высечь даже искру ненависти и самосожаления. Ныряю глубже, хватаюсь трясущимися руками за самое сокровенное, то, чем я не могу поделиться ни с одной живой душой: Оди не вернётся. Я вдруг ощущаю это так явственно, как будто вижу перед собой его мёртвое тело.

Прошло слишком много времени. Сегодня тот самый, последний день. День, когда он должен был вернуться.

Чёрное беспросветное отчаяние. Божки из госкорпораций и министерств утопили Оди в розовом сиропе. Сегодня я осталась последним нормальным человеком – даже среди своих, если, конечно, можно называть своими назойливых женихов и ушлого Гомера с его амбициями.

«Любовь не терпит промедления, не знает пощады, любовь завидует, любовь превозносится, гордится, бесчинствует, оправдывает геноцид и репрессии»

Гомеру это начало не нравилось. «Пафосно жуть», – кажется, пробубнил он, когда я принесла ему заметки. Но это было единственное, что в речи придумала я, а не он. Впрочем, я могла говорить что угодно – слова не имели значения. Меня никто никогда не слушал.

«Любовь прикончит тебя сразу же, как только ты посмеешь усомниться в её всемогуществе. Как только скажешь, что никакая любовь не стоит того, чтоб терпеть насилие и неуважение. Как только заметишь, что любовь несправедлива и не даёт ответов ни на один твой вопрос. Как только разглядишь фальшивое сочувствие на лице вождя.

В этом мире верно лишь одно: всё, к чему прикасается грязная рука государства, превращается в дерьмо. Равенство, военные подвиги, единство, даже любовь – к родным и близким – искажаются настолько, что лишаются содержания и становятся безобразными.

Разница лишь в том, что прежние диктаторы могли позволить себе открытое насилие. Они были честными негодяями, лишающими жизни и свободы. Новые – изворотливы и бесчестны. Они забирают у нас не только право выбора, но и самое ценное – нашу способность к искренним чувствам, оставляя вместо них суррогаты.

Я знаю, чего вы ждёте. Вы хотите знать, зачем»

Окидываю взглядом осоловевший зал. Может быть, хотя бы теперь они отвлекутся от разглядывания меня.

«Нам не зря показывают идиотские романтические комедии, где каждый поворот сюжета нелогичен, а в конце нас ждёт тошнотворный хэпи энд. Из наших кранов не зря течёт дурман из феромонов, афродизиаков и ещё чёрт знает чего»

Жду прекращения гвалта. Сенсация! Заговор! Вот единственное из речи Гомера, что они смогли осознать.

«Нас нет смысла отправлять в концлагеря. Незачем создавать образ врага и устанавливать запреты. Нет нужды в тотальной слежке и в том, чтобы ломать каждого по отдельности.

Вы меняете партнёров, плачете под паршивые фильмы и крутите однополые романы в полной уверенности, что это-то уж точно не может быть выгодно государству.

Вы ошибаетесь.

Их настоящий бог – тот, кому они на самом деле поклоняются в своих кабинетах, – статистика. Вы все им глубоко безразличны, пока показатели рождаемости ползут вверх. Вы думаете, что свободны делать что угодно, и это верно – но ровно до тех пор, пока вы и ваше окружение не выглядите подозрительным статистическим отклонением.

Вас не нужно запугивать: вы сами пойдёте на что угодно, лишь бы ваших любимых не тронули»

– Ну а что вы предлагаете, вообще не вступать в отношения? – потерянно интересуется юнец в первом ряду.

– Увы, это невозможно. Если б все мы оставались одинокими, представьте, сколько внимания это бы привлекло. Мы вынуждены жить обычной жизнью: создавать пары, заводить детей.

– Но чем же вы тогда отличаетесь от них?

Я так устала отвечать на этот вопрос.

IV

Старик Гомер ждёт меня в подсобке. Он сидит за столом и что-то пишет в тетради. Когда я вхожу, он смотрит на меня так, что всё становится ясно без слов.

– Пенелопа, сядь, пожалуйста, – дождавшись, когда я выполню просьбу, он придвигает ко мне записи. – Сама понимаешь. Про тебя уже всякое говорят. Мы могли бы сегодня же всё закончить.

Закатываю глаза.

– Вы можете, не знаю, сделать для меня исключение? Я не готова сейчас решить, кто должен стать моим мужем. И потом… я дала обещание Одиссею.

Гомер качает головой.

– В этом-то и проблема. Вас давно подозревают. Как по мне, Пен, – он прикладывает руку к тому месту, где у других бывает сердце, – мне до этого нет дела. Но люди замечают больше, чем тебе кажется. Не хотелось бы, чтобы ты попала в беду.

– И вы туда же?! – я отодвигаюсь от стола. – Да я готова хоть сегодня, всего одно условие: найдите кого-то, кто не втрескался в меня по уши!

– Да пожалуйста, – Гомер тычет костлявым пальцем в тетрадь. – Вот тебе список. Одиссея там естественно нет. Прости, но не думаю, что он вернётся.

– Не смейте! Да послушайте, имейте же хоть каплю сочувствия, даже если он погиб… он выполнял ваше задание!

– Выполнял да не выполнил, – желчно уточняет Гомер.

Он всё уже решил. У меня нет ни малейшего шанса его переубедить.

– Зовите, зовите уже кого-нибудь из женихов, чего вы ждёте? Вы же за этим меня позвали?

Он набирает сообщение.

– Мы с Гомером выбрали тебя, – говорю я прибежавшему на зов Элату (или Итаку? Их сам чёрт не разберёт).

Жених явно польщён моим вниманием.

– Всего одно маленькое испытание, – продолжаю я. – Раздевайся.

– Что, прямо здесь? Прямо полностью? – он с ужасом смотрит на Гомера.

– Да нет, штанов достаточно, – расстёгиваю молнию на своей толстовке. Под ней ничего нет.

Жених сначала краснеет, потом бледнеет и пулей вылетает из комнаты. Застегиваюсь.

– Добилась, чего хотела? – Гомер строго смотрит на меня. – А я о тебе, между прочим, забочусь. Последний раз тебе говорю: выбери пару. Если не сделаешь этого до завтра, считай, ты отстранена.

– Да что вы ко мне пристали! Докопайтесь идите до президента, он тоже тридцать лет без пары.

– Он трагически овдовел, – поправляет старик. – Это не то же самое. И что позволено Юпитеру…

Я возвращаюсь домой с мыслью закончить всё это раз и навсегда.

V

Стоило догадаться ещё утром, когда я нашла букет: мой адрес опять слили. У двери в квартиру поджидает Антиной, самый наглый из преследователей. Он уже однажды получил от меня электрошокером, но это только ещё больше убедило его в том, что я пытаюсь его соблазнить.

Заметив его на лестничной площадке, я тут же оборачиваюсь и пытаюсь скрыться. Слишком поздно: он тоже меня замечает.

– Куда ты, Пен? – он мёртвой хваткой сжимает моё запястье. – Девушка не должна быть одна в такой день!

– Если ты сейчас же не уберёшь руку, я закричу.

Он смеётся.

– Ух, ты такая страстная! Кричи, мне это нравится.

Антиной пытается меня поцеловать, а я пытаюсь вытащить из кармана нож: бесполезно, помня об электрошокере, он держит обе моих руки за спиной.

Я кричу. Антиной падает, сражённый прилетевшей из-за спины доской.

– Девушка, кажется, ясно сказала убрать руку.

Незнакомец ещё раз бьёт Антиноя доской, доска ломается, Антиной получает ногой в живот и летит по лестнице вниз.

– Да я вас обоих засужу! – доносится снизу.

Спаситель незнаком мне, но голос… я не решаюсь верить ушам.

– Прости, что задержался, – он останавливается напротив меня и протягивает мизинец. – Разозлил кое-кого наверху.

Мне чудовищно стыдно, но я не справляюсь со слезами. Оди, Оди! Его не было целых десять месяцев! Не знаю, чему я рада больше: своему или его спасению.

Сжимаю его в объятьях. Он так и стоит с вытянутым мизинцем: наш с ним условный знак ещё с тех пор, как нам было семь.

– Ну, перестань, – он отстраняется, а мне становится ещё более стыдно.

– Что с твоим лицом?

– Пришлось поправить, – коротко отвечает он.

– Да что же мы стоим! Ты, наверно, устал. Пойдём примешь ванну, а я пока еду разогрею. Как насчёт того, чтоб всю ночь есть мороженое и играть в приставку?

– Завтра, – он кладёт руку мне на плечо. – Разве ты забыла, что у нас сегодня?

Я смотрю на него и снова не верю. Он не только жив… неужели…

– Я сделал, что должен.

Мне не хватает воздуха. Оди, великолепный Оди, мой неразлучный друг с детства, самый умный из всех, кого я знаю… и как только я могла в нём сомневаться? Он понимал всё об этом мире ещё тогда, когда мы были детьми. Если бы не он, я так и жила бы в неведении. Моя красота была ему безразлична: он вообще не интересовался женщинами. Оди был единственным человеком, с кем мне было спокойнее, чем одной.

Нет слов, чтоб выразить то, как я горжусь им.

– Напиши нашим: в полночь, где договаривались, – он тянет меня по лестнице вниз.

Антиноя там уже нет.

До полуночи сорок минут.

Смотреть на то, как взлетит на воздух фестиваль в честь Дня Всех Влюблённых – это романтично или нет?

VI

Мы сидим вдвоём на стеклянной остановке, облепленной мокрым грязным снегом – на безопасном расстоянии от места взрыва, но достаточно близко, чтоб успеть соединиться с нашими, получить оружие и взять штурмом ключевые здания до того, как дезориентированная убийством диктатора и отвыкшая от сопротивления государственная машина опомнится.

До полуночи десять минут. Я представляю, как Он поднимается на сцену фестиваля – кургузый, раздутый от чувства собственной неуязвимости, с мокрыми глазами. Под мышкой – засаленный «Юный Вертер». Воображает себя Наполеоном, ха.

Тщеславие сгубило немало диктаторов.

Следовало бы лучше следить за подпольем. Пара точечных арестов, отказ от публичных выступлений, грамотная работа службы безопасности – и можно было бы править дальше.

– Пен, я хотел тебе кое-что сказать, – начинает Оди, но вдруг замолкает.

Смотрю на него с удивлением.

– Послушай, Пен, это серьёзно. Я хотел сказать тебе: я не гей.

– Ну… ладно, – соглашаюсь я, не зная, к чему это он.

– И ещё кое-что.

Вдалеке кто-то кричит, я оборачиваюсь. Это наши: бегут сюда.

Оди меняется в лице: из спокойного его выражение становится сочувственным – страшной пародией на грустную маску диктатора.

– Прости меня, Пен, мне не оставили выбора. В полночь они взорвут склад с дурманом – вот в том здании. Мы в зоне поражения… ущерб необратим.

00:00.

Успеваю закрыть уши. Лиловое облако взрыва сахарной ватой взлетает в воздух. Серебристые конфетти медленно опускаются нам на головы. Из динамиков льётся симфоническая музыка. Разводы грязи на снегу напоминают корицу на мороженом.

– Прости меня, Пен, пожалуйста, прости меня!

– Знаю, я всё знаю, я всё равно буду тебя любить! Что бы ты ни сделал, я всегда буду рядом с тобой!

Мы целуемся.

Эпилог

Мы в Сенате. Прощены и пожалованы титулами. Первыми встаём с мест. Другие повторяют за нами.

«Да здравствует император!» – кричу я сквозь слёзы.

«Пусть его мудрое правление не знает конца», – загадываю про себя.

***

Моё желание сбывается.

Позади десятилетия мира и благоденствия. Мы убелены сединами, не осталось ни одного министерства, где не сидели бы наши дети. Мне восемьдесят пять, но я плачу так же, как в детстве. Только не от горя, а от счастья.

Он всё такой же – не постаревший ни на день, благой и всепрощающий.

Это был наш день. День всех влюблённых. Последний день республики.