Рана в открытое сердце

Опенхарт

Жизнь оказалась настолько тяжёлой, что мне нередко приходилось уходить от реальности в какие-то вымышленные миры или посещать эпохи, в которых моё появление ещё даже не планировали. То есть, я брала книгу в руки, уходила в холодные, безлюдные комнаты и читала. Я много читала, часто. Ни с кем не делилась, а хотелось очень, но домашнему окружению ничего нельзя было доверить, то ли разболтали б всем родственникам за каким-то чёртом, то ли заметили где-то несуществующий подвох и начали запугивать. К счастью, практически из всего есть выход, даже из гиперопеки. Я поступила в техникум и во время обучения не выдавала оценки, трудности, домашние задания и даже отношения с новыми людьми возле меня. Но внимания, поганой сволочи, хотелось.

Хоть моя будущая профессия никак с литературой связана не была, я всё равно ходила на все пары и считала предмет больше, чем увлечением; своего рода «вредной привычкой». Может, в этом доля её вины, есть вероятность.

Аделина Александровна преподавала мне литературу и русский язык. Ну, грамотной я почему-то и без обучения являлась, интерес не явился и даже не запылился, а вот литература…

Она обязывала читать, в этом и заключалась её работа, логично. Определённый срок самостоятельного хождения по земле того мира, затем обсуждения. Мало кто из группы интересовался этим предметом, поэтому труда в перетягивании каната на себя не возникало. Делала это намерено по двум причинам.

Во-первых, как бы сильно я себя за это не гнобила, но переделать не могла – я любила внимание, даже требовала, приказывала на блюдечке нести, нет, на подносе, шире, больше влезало. Но грешить себе позволяла не сразу; для начала мне нужно было привыкнуть к человеку, понять, что это создание не уходило несмотря на мою замкнутость, которая вскоре умирала, позволяя сесть на трон настоящей мне.

Так мы и начали. Она задавала вопрос и ждала лес рук, который не рос. Но ей на глаза попадались мои. Я смотрела на неё, ехидно улыбалась, а она чувствовала моё желание ответить. Ну, говорила я правильные вещи, читала же! Далее - туман.

Некоторые ответы имели тайный смысл: студент давал ответы, построенные из-за определённого взгляда на жизнь. Читая Грозу, комедию Островского, я вспоминала свою старшую сестру, ленивое создание, неспособное что-либо сделать самостоятельно. Чтоб облегчить себе жизнь, она переехала жить к парню, а тот оказался маменькиным сынком, не вышедшим из-под юбки. Сестра подвергалась ежедневным ссорам со свекровью. А всё почему? А потому что один – тварь дрожащая, поддающаяся сатане-мамаше, а вторая – дура, которая нет бы приложить усилия и поменять жизнь, стала терпеть и подвергала себя «селфхарму». Уроды, выродки. А тут еще и в произведении то же самое, хотела уйти из реальности, а подверглась её преследованию. Книга один раз, помню, полетела в стену. На паре я отвечала на вопросы с жаром, каждого из семейки Кабановых по-своему облила несколькими вёдрами грязи. Аделина Александровна святым была человеком, она увидела, как мне плохо. Помню, после пары она меня обняла. Это был первый преподаватель, одаривший меня объятиями. Я тоже посчитала сие подарок вниманием.

Во-вторых, поступать мне приходилось ужасно. Обнаружив её на перемене в коридоре с другим студентом, в душе просыпалась ревность. Особенно сильно это было, когда я хотела подойти и поговорить, а внаглую ж нельзя, занято место, грубо говоря. А когда на паре она хвалила нашего надоедливого мальчика Диму, хотелось подойти с треснуть его по голове, желательно, раза три. Слово «молодец» я считала только собственным.

Помню, сгоряча нажаловалась историку, когда осталась после пар контрольную переписывать, мол, Дима сволочь, так-сяк. Он был шокирован и смотрел на меня глазами доктора на псих. больного пациента. Сказал, что я перегибаю и, цитирую, «должна быть ко всем «опенхарт». Ну, как я поняла, то есть с открытым сердцем, а «ко всем» — значит липнуть и к сверстникам, а не только преподавателям. Ко всем? Он не понимал того, что одногруппники мне попадались такие, с которыми только поржать возможность представлялась. Чуть я начинала обсуждать что-то, душу терзающее, они «сливались», мягко говоря, переводили тему. Дима мало того, что таким же был, так ещё и надоедал. А преподавательница готова была и даже отвечала тем же нередко. Ну и кто из них заслужил «опенхарт»?

Она была лучшей, любимой преподавательницей. Видела мои страдания, хвалила, уважала, за руку держала, принимала, понимала…

Я ради неё осилила Войну и мир, полностью прочитала, намучилась с лишними нудными главами, но от одной корки дочитала до противоположной. Отвечала, помню, единственная! Все засунули языки поглубже, и мы с ней были только вдвоём. Я доверила ей свою радость за то, что персонаж Анатоль Курагин помер в муках, прямо так и сказала: помер. Наташу осудила, Лизе Болконской посочувствовала, расхвалила любимчика Александра Первого, увидела в её журнале на против своей фамилии пятёрку. Ещё бы она её не поставила.

Но литература была всего-то один курс. Помню, в сочинении на экзамене в доказательства аргументов приводила примеры из произведений, которые мы даже не читали, выпендрилась и ушла с высшим баллом.

А первого сентября вечером, когда прислали расписание на весь курс, мир рухнул.

Будущая профессия дальнейшего изучения прозы не требовала. Каждый день ожидали исключительно технические предметы и предметы, ну, то есть пары и приспособления для практических занятий, технарь, это логично. Преподаватели были очень хорошие и добрые, но требовали только знаний, личная отдача не считалась нормой.

Пару раз нам с Аделиной Александровной доводилось пересекаться, в один из таких у меня был плохой день, и я из-за вопроса «как дела?» тупо взяла и расплакалась ей в пиджак.

Истерила, да. Ревновала её к первокурсникам страшно. Особенно жутко это проявлялось к специальности «Филологическое дело», филологам нужна была литература, и они встречались с ней чуть ли не каждый день. Мне словно выстрелили в голову, отчего я была не в состоянии ни подвигаться, ни сделать вдох. Отобрали единственного родного человека.

Я помню свою литературную депрессию – жизненный период, в который не хотелось читать, а пытаясь, на месте книги мне виделась пустота, словно чего-то не хватало. Кого-то. Становилось противно, и книга уходила дальше пылиться на полку в самый тёмный угол комнаты, чтоб глаза не мозолила. Сошла с ума настолько, что один раз посвятила Аделине Александровне стихотворение, неблагозвучное, правда, но зато с рифмой, удивительно.

Мне полегчало, когда перед одной из пар весной я случайно подслушала разговор двух мальчишек из моей группы.

- Чëт вообще не смешно, глаза болят от информационных технологий, тяжкий предмет.

- Да они все, Илюх, тяжкие. Та же пара по созданию интернет-сайтов полный «анриал». Как-то с каждым годом становится всё тяжелее и тяжелее.

- Согласен. Я так ностальгирую по Серафимовой…

- Которая Аделина?

- Ага. Так не хватает её улыбки и даже, прикинь, этой нудятины, под которую спалось хорошо…

Я не почувствовала ревности, мы показались мне бедными, общими и одинаково мучениками. Почему-то от усложняющей ситуации я почувствовала облегчение. Может, небеса сжалились?

Удивилась, обнаружив на выпускном красную корку диплома. По литературе стояла пятёрка, собственно, как и везде.

Скучание я чувствовала отныне шрамом в области сердца, который падал на глаза, но уже не чувствовалась боль из той области. Скучала, но смирилась. И продолжила читать. Самостоятельно. В один день как-то взяла книгу, и пошло, и поехало.

Бывает такое, что преподаватели таковыми не считаются, а предстают чем-то большим. Это нормально, случается со многими, просто они об этом не говорят. Хорош не тот педагог, который умно объяснил тему, а тот, которому хватило ума принять студента таким, каким он открылся и потребовал взаимного раскрытия.

09.04.2023. 23:11

Выскочка

Радости не было предела, когда я увидел тётю, истекающую собственной носокровью. Все вокруг мгновенно заткнулись, хотя ещё до его удара тяжёлой рукой вокруг был нестерпимый шум. Я, казалось, умер на пару секунд, после чего воскрес. Воскрес и почувствовал кое-что странное.

Мои губы сами собой начали складываться в улыбку, а когда пришло осознание этого, я подлил масла в огонь своей радостью. Хорошо, что на меня никто не смотрел, иначе им пришлось бы лицезреть истерическую улыбку и нервно дергающийся глаз. Я был настолько счастлив, что даже выпустил смешок, затем второй, пока не залился смехом шизофреника. Мне пришлось закрыть рот двумя трясущимися руками и создавать из нервного смеха тяжёлое дыхание, ибо оставлять в себе такой поток энергии не представлялось возможным.

Хорошо, что меня уже никто не слышал из-за от боли орущей тётки. Я ощутил нежелание получить и каплю внимания, поэтому, выйдя из комнаты, рассмеялся на весь коридор. Некоторые звуки были похожи на всхлипы, аль крик. По делом этой твари.

Я и не знал, что данное отродье являлось моей тёткой Настькой. Моя подруга Эля однажды пришла на встречу с этой девушкой, пришлось гулять втроём. Ещё тогда я понял, что не всё в порядке.

Однажды мы с Настькой и Элей пришли ко мне домой, а дед, увидев никогда ранее не появляющегося человека на пороге, схватился за сердце и начал выкрикивать одно и то же.

- Явилась, да не запылилась! Явилась, да не запылилась!

Оказалось, у него была помимо дамы, что родила меня, ещё одна дочь, с которой у матушки была разница в 17 лет. Обе девицы оказались не из лучших жителей планеты. Настька с рождения была, откровенно говоря, выскочкой, поганой выскочкой. Матушка родила меня в 18, а «создатель» даже через 17 лет после новости о моём появлении на свет не соизволил выйти из хлебного отдела местного супермаркета.

Настьку не выгоняли из дома, она сама себя выгнала с целью привлечения внимания, а ни один член семьи и головой не повернул, чтоб найти её. Домашнее окружение у меня было замкнутым и наполненным безразличием, всем было на неё по-барабану, они сильно уставали от моих детских криков, а тянуть ещё и «вампира, питающегося pay attention» не смогли.

Эля была шокирована, а ещё, почему-то, очень счастлива. Мне же тётя не понравилась.

Моя дорогая Эленька принимала меня любым, хоть добрым, хоть злым, хоть последним трусом, хоть побитым (да, однажды я пришёл к ней после драки, она заволновалась и принялась меня лечить). Она часто расчесывала мои до кончиков ушей волосы, которые ещё чуть-чуть и стали б напоминать каре, говорила, как они хорошо и объёмно укладывались.

Судьба даже подарила ей возможность застать мои слёзы, когда мне «поставили диагноз».

- Психолог сказал, что это тревожно-избегающий тип привязанности…

- То есть, ты из-за этого, ну, как ты говоришь, внимания от всех требуешь, но как получаешь, быстро начинаешь остывать?

- Как я понял, да. Скажи, я ужасный человек? – спросил я, вытирая слезу.

- Нет-нет, Кеша, что ты? Просто из-за ситуации с мамой и дедушкой у тебя небольшая проблема, но решаемая. Не плачь. А ну вытирай слёзы, я ж сама сейчас разревусь. Эх, что ж тобой будет, если влюбишься?

- Надеюсь, смогу избавиться от риска…

- Что ты шепчешь?

- Говорю, закрой окно, от детей с улицы много писка.

Не мог же я ей всё сказать прямо в тот момент, боялся, но был очень счастлив от её присутствия и понимания.

Эля была самым дорогим человеком для меня, её я так же никому не хотел отдавать, в шумных компаниях с замиранием сердца ждал моменты наедине, на встречах с Настькой с места на место перекатывал лежащий в кармане пластиковый шарик, чтоб успокоиться, ибо она занимала всё её внимание.

Как на зло, она подружилась с людьми из нашей компании и стала приходить на совместные прогулки. Если раньше мы с ребятами общались вместе, то после знакомства слышать приходилось только её. Я был сильно удивлён, осознав, что наши друзья оказались ведомыми, ибо стоило этой дряни сказать даже самый откровенный бред, всем это казалось чем-то великим, прямо-таки речью Её Величества. Смотреть на подобные картины приходилось с дергающимся глазом.

А когда на такое велась ещё и Эля, мне хотелось врезать Настьке. Эля смеялась над тупым вопросом к бедному прохожему со стороны тётки, а я уже превращал ладонь в кулак и засучивал рукав правой руки.

Однажды Настька позволила себе откровенную наглость. В тот день я всё ещё пытался отойти от случая с прохожим, как вдруг услышал разговор между ей и Элей.

- У тебя парень есть?

- Нет, - сказала Эля, посмотрев на неё глазами, полными непонимания.

- А девушка?

Моя прелесть молчала. Я еле сдержался, чтоб не выругаться. Казалось, что у меня получится вытерпеть этакое создание, однако не выходило. Я с каждой встречей злился всё сильнее. Она несла полную чушь и в компании, и при Эле.

После гулянок мы расходились, но я сам, лично провожал Элю до метро. У нас оставалось какое-никакое время побыть наедине. В гости к ней не удавалось попасть, т.к. в однокомнатной квартире помимо девушки ошивались ещё четыре человека. Пространства не то что для гостей, даже личного не предоставлялось. Ни раз я подумывал о том, чтобы поставить в церкви свечку за её моральное здоровье…

Но в один прекрасный день Настьке приспичило поехать с ней, хотя Эля говорила, что в гости принять не сможет.

- Так я просто хочу с тобой покататься. Ну?

- Ладно, поехали…

Ни побыли вдвоём, ни поговорили. Всё внимание ушло тётке. Я расстроился.

Дома было ещё хуже. Мои вечно игнорирующие домочадцы с жаром слушали её какие-то рассказы о каких-то приключениях, которые ей посчастливилось когда-то найти на свою противную часть тела сзади.

А что я? Стоило так «обнаглеть, как наглела она», меня сразу же ругали то мать, то дед, то совесть. Почему ж тогда ей всё было дозволено? В далеком детстве мама сказала мне, что в жизни иногда надо наглеть, я и обнаглел. И огрёб по шее.

Ненавидел. Ненавидел тётку всей душой. Ей давали внимание, меня им обделяли. Даже Эле она была приятна, а я так мечтал ненавидеть Настьку вдвоём. Ещё больше общения, ещё больше внимания, однако ещё больше чувств, которых было бы труднее сдерживать, но это я бы как-нибудь решил.

Однажды, посмотрев на ситуацию со стороны, мне приспичило ознакомиться с её биографией, чтоб найти смысл такого странного поведения. Денег на психолога у меня хватило только на два сеанса, поэтому «крутиться белке пришлось в одиночном колесе».

Возможно, ей не хватало внимания из-за какой-то серьёзной травмы, отчего она с детства была такой чрезмерно открытой. Меня словно током ударило, когда я понял, что так же постоянно желал вытащить из всех подряд внимание.

Я начал с ней общаться добрее, не скрывая ненависти, а стараясь вообще еë не чувствовать. Появилась мысль, что мы могли б стать как два чумой больных человека, которые нашли одного на двоих хорошего чумного доктора. Когда она приходила домой, я садился рядом со всеми и подслушивал её рассказы, пытался даже сам что-то сказать, чтоб обратила внимание она, а не эти злодеи. Мы вместе могли посмеяться с какой-нибудь неразумной мысли. Помню, один раз она потянулась с целью обнять меня, а я такое одобрил, спустя некоторое время попросил этого сам.

Меня всё ещё бесило разное отношение к нам со стороны людей. Её наглости обожали, а когда наглел я, меня «обжигали». Но постепенно становилось всё равно, ведь самое дорогое оставалось неизменным – Эля, Элечка моя. Пускай из-за Настьки у нас оставалось меньше времени на уединения, я всё ещё мог провожать её в полном одиночестве, тётя, к счастью, перестала бубнить о поездке к ней.

Жизнь ощущалась по-другому, я думал, что даже смог вылечиться. К Эле точно была не привязанность, её многоуважаемый Иннокентий чувствовал удары сердца в полной мере; я всё понял, понял, что не был не привязан, а влюблён, как последний идиот…

Решил признаться. Заучив текст, пережив две бессонные и одну плаксивую ночи, я ощутил готовность. К сожалению, в тот день ей нужно было торопиться к офтальмологу, она сказала мне об этом ещё в момент назначения встречи, казалось, я успею.

Мы, как обычно, погуляли всей компанией, но когда я собрался провожать Элю, воткнули первый нож в спину: Настька решила а-ля поддержать девочку у врача, а та согласилась. «Что ты творишь, какое «согласна»?» - кричал я глубоко в своих мыслях. Я орал, вопил, словно на порке, но снаружи казался счастливым и старался не столкнуть Настьку с моста, который мы пересекали по пути к метро. Еле удержался.

Мы подошли, и Эля прямо при тётке начала спрашивать, что именно такого важного я хотел сказать.

- Ничего, я уже забыл, правда, - отмазывался я.

- Но это же важное, ты не мог забыть, я знаю твою хорошую память, - говорила Эля, уничтожая меня своей частой проверкой времени. Смартфон каждый раз показывал другую цифру, отчего я чувствовал себя падлой.

- Во мямлит, пойдем.

- Да, Настя, пойдём. Кеш, ну, потом тогда, - сказала она, разозлившись, судя по голосу.

«Да, Настя, пойдём»… «Да, Настя, пойдём»… Снова эта дрянь повела себя как выскочка и не дала мне нормально… выкрутиться из ситуации. Я готов был сделать из себя маразматика, пускай, но сам, и нехорошая ситуация легла б на плечи только мне да Эле.

Через пару дней в переписке я пожаловался Эле на поведение тётки, а любимая сказала, что оно у Настьки самое что не на есть правильное, мол, она получает то, что хочет, и всем надо быть как Настька. Не выдержав, я нажал и стал удерживать отображаемый на дисплее микрофон, чтобы записать голосовое сообщение. Вместо простого вопроса сообщение наполнялось моим криком.

- А если я тебе в любви признаюсь, ты, наконец, обратишь на меня внимание и сделаешь меня самым главным и важным? Настька, Настька, Настька. Выскочка эта твоя Настька! Я ж тебе рассказывал, что она дома вытворяет, как же она меня достала. Почему культурному и понимающему мне приходится глотать все эти запреты, а она их ни разу не слышала? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему она, а не я? Почему? Хочешь, я тоже ко всем подряд буду лезть? Давай пойду к Мите, от потери дружбы с которым я мучился три месяца? Почему всё можно дьяволу, а ангелу ломают крылья?

Удалять было поздно, Эля начала слушать. Я не сразу опомнился, а когда прослушивал свои же слова, глаза становились мокрыми.

- Мне не нравится, что ты пытаешься разделить моё внимание. Ты поступаешь очень некрасиво по отношению ко мне и родной тётушке. Мне хочется, чтобы всё было дружно, коллективно, а ты перетягиваешь канат на себя. Пожалуйста, думай о том, что делаешь.

После отправления Эля вышла из сети. Она проигнорировала мои чувства, ничего не сказала про то самое «в любви признаюсь». Из-за одной ужасной мысли появилась ещё и вторая: вдруг, не взаимно?

Я собрался и понял, что буду чувствовать себя настоящей бабой, если не рискну сказать то, что так долго готовил.

- Хорошо, подумаю, а ты подумай о том, что услышала. Я… ты… хотел иначе, ну ладно уже! Я что-то к тебе чувствую. Это точно не привязанность. Вот сиди и думай, о чём я сейчас.

В мою голову пробралась мысль, что если бы не эта сволочь, пришедшая в наши и без того тяжёлые жизни, я бы не полюбил Элю. Но, признавшись, я стал бояться, что буду чувствовать то же, что и от привязанностей, мол, начнутся отношения, а я остыну, сделав больно тому, кто поднимал меня на ноги не первый год. Мыслей в голове было много и только плохих.

Но вопрос оставался открытым. Нередко в обществе начиналась война между спокойными и выскочками.

Спокойные люди выжидали нужных моментов, долго готовили речи, ценили каждую секунду, понимая, что таковых будет мало, знали слово «нет», слёзно его переносили, но думали в первую очередь не о себе, а о благополучии того несчастного, кого небеса наказали привязанной душой. «Я хочу общаться и чувствую, что дорожу. За что же вам такое наказание?».

Выскочкам же было наплевать и на время, и на фильтрацию речи, они говорили всё, что думали и в таком объёме, в каком надумали. Отказы им было свойственно игнорировать, нормы приличия тоже. Их не волновало, кто перед ними стоял, цель всегда являлась целью, в которую нужно было что? Верно, попасть любой ценой, не думая о последствиях. «А возьмите с собой… Согласитесь на рукопожатие… Поехали-ка к вам…».

Как ни странно, войну проигрывали именно понимающие люди. Те, кого они так любили и от коих слышали приказы о соблюдении норм поведения, уходили с бессовестными, наглыми, неразумными выскочками. Это было соразмерно с предательством. Мученики сравнивали этот поступок с подставленным к голове пистолетом и не видели отличий.

Любому миру нужен правитель, а нашим пускай будет справедливость, ибо почему этих людей до сих пор никто не наказал? Где же отмщение? С какой стати пуля не в голове стрелка?

На следующий день я, вернувшись после пар домой, услышал крики. Оказалось, на кухне произошла ссора. Я успел только снять ботинки и рюкзак с плеч, после чего побежал в «горячую точку».

Кричала громче всех Настька, которая влезла в разговор без предупреждения и сказала что-то нехорошее, за что огребла, как я понял. Я пытался остановить их, но безрезультатно.

В конце концов дед назвал её так, как обзывал я уже много раз, она не поверила и стала всячески оправдываться. Затем она психанула, перешла на угрозы, думала, ей всё было разрешено и дозволено. Её писклявым голосом слышалось всё больше мата. Мне трудно было понять хоть что-то. В те непростые мгновения меня успокаивало лишь две вещи: взаимность Эли и моя первая, а главное удачная попытка, нежно поцеловать её в щечку. А тётка продолжала кричать и думать, что выскочка, словно по канону, скоро победит.

Она проиграла.

…

09.06.2023. 1:12.

Прохор

Ну, комментариев у меня до сих пор нет. Может, лёгкий шок от чужой глупости, а может, я на подсознательном уровне желаю прикрыть саму себя, со стороны оказываясь тупым, ревнивым созданием. Не знаю, тяжко думать. Понимаю лишь то, что дядька или тётка, одарившие этакой фразой как «В тихом омуте черти водятся», были правы. Да ëж ты дрын… И тут у меня вопрос — кому больше подходит такая фраза: мне или ему?

Идиот лишь думает, что тихий человек ничего не понимает, думает только о себе, витает в облаках и прочее. На самом деле, тихие — идентичная плоть. Они всё понимают, слышат, да и вообще могут скрытно анализировать каждого, кто осмелился вступить в диалог. Про меня тоже думали, что я «не тын-тын совсем», общались со мной по-приколу, а потом доводилось мне слышать «раньше ты была не такой». Да почему? Была. Ты просто меня раскрыл, поздравляю, кстати.

Да, я человек замкнутый, меня надо «раскрывать», долго со мной общаться, вынуждать к ответным словам, специально оказывать мелкие тактильные знаки внимания; я должна «раскрыться». Когда мне становится комфортно с человеком, я начинаю фантазировать какую-то душевную связь, будто у собеседника лишь мой образ пред глазами, когда он слышит слово «единственный». Приятно, хотя, можно было не говорить, это и без упоминания очевидно.

Когда такое надумалось, а потом в моменте разбилось, хочется плакать, только всегда, блин, место неподходящее. Вот разбили моё наивное сердце, я еду домой, чтобы выплакать это, приезжаю, и вот не хочется; отпускает быстро. Странно.

Но когда подобное случилось это самое из-за него, всё было как-то ну совсем «совсем по-другому».

Мальчишку Прохором звали. Мы так глупо познакомились, аж стыдно. Я мямлила, взывая о помощи, так как обязательный приход в место совершенно чужого района оказался мучающей задачкой. Ну, подошла, значит, к этому пока ещё незнакомцу.

— А… не подскажите, где… ну, — в душе не тяну, с чего вдруг я так сильно испугалась простого человека, да ещё и ровесника, судя по молодому вытянутому личику, а также не седым, вполне ещё ровным, каштановым волосам. У него, помню, была странная причёска — чёлка была очень короткой, а чем волосы ниже спускались, тем являлись длиннее и так до маленького подбородка. Смотрела и понимала — волосы без укладки. — улицу под названием…

Затем я спросила, куда идти, а он давай ржать как лошадь. Во мне аж храбрость проснулась, морально я ощутила себя бабкой, которой захотелось сумкой больно по голове стукнуть надоедливого представителя молодёжи.

— Одно и то же спрашивают неместные, — заговорил он, когда успокоился. — чего ж вам так улица не понравилась?

Ну, думаю, совсем офонарел, тут и защитить себя лишним бы не стало.

— Для того, чтобы не понравилась, мне её хотя бы увидеть надо, — заумничала я. — скажите, пожалуйста, где она находится?

Он задумался. Я победила его, отлично. Мальчишка ответную наглость не придумал, на счастье.

— Вообще, тебе нужно обойти вот эти дома, а там три таблички будет, — я отметила его резкий переход на «ты», мне даже стало приятно. — две перед дорогой, слева, а третья справа и после дороги. Поворачивай направо именно возле той, которая будет после дороги. По-о-осле!

— А, ой, ладно. Спасибо тебе.

Мне стало в разы легче. Я получила ответ, хотя и странный. Отныне думалось лишь о поданной инструкции, но вдруг мальчишка протянул мне руку и начал глазами требовать рукопожатия. Ну, опешила, не поняла смысла желания.

— Прохор!

Так я узнала его имя. Это был первый человек в моём окружении с таким именем. У родителей моих друзей, кажется, была тяга выпендриться, так и появились Юлианы, Теодоры, Альберты, Фердинанды. Хотя, чего жалуюсь? Мои создатели умом не отличились.

— Капитолина, — немного стыдясь, вытянула из себя, подавая руку. Наше прикосновение ощущалось очень тёплым и даже мягким, я, признаться, наслаждалась…

— Интересно. Напишешь в сообщениях? Я просто ни черта не понял!

Обидно.

Так вышло, что он продиктовал свой номер, а я ему собственный. Это меня выручило одним утром, когда жестокая судьба вновь отправила на ту самую улицу, пред которой надо было осилить «лабиринт». В голову пришла мысль, что я забыла, за какой именно табличкой следовало поворачивать. Как в тумане прожила момент написания Прохору длинного смс. Было опасение, что он мог ответить слишком поздно, но тот сразу появился. Рядом с аватаркой появился кружок, а галочки у сообщения посинели, как и я, отреагировав на ситуацию.

Он объяснил, ура, а потом напугал меня до смерти. Конечно же я его поблагодарила за помощь. Именно вежливое слово окончило бы наш диалог, но роль для этого была у закрывающейся скобочки, которую Прохор мне написал. Зачем-то мозг сразу же, как нейросеть, сгенерировал и показал мне картинку улыбающегося Прохора, будто он в порыве счастья тыкал на этот несносный символ из математики.

Низкий мальчишке поклон, в ироничном смысле, весь день был прожит в мыслях об этом сообщении.

А потом мы как-то встретились. Нам посчастливилось долго смотреть друг на друга; я хотела как-нибудь показать, что узнала его, но боялась, что привиделась бы ему, давнымдавно забывшему моё лицо, глупой. Стояла, тупила, а глаза всё ещё на нём были, ужасная неловкость.

Эта зараза помахал рукой и улыбнулся! Тут я почувствовала, что захотела открыться ему. Из неоткуда появился и самостоятельно развернулся длинный свиток причин к «раскрытию» своей души. Улыбнулась, подошла к нему, сама сказала «привет», было необычно видеть его бродящим по району моего проживания. Оказалось, он много гулял, а побывал аж дальше города, прямо там, где начинаются деревни.

— Тебе заняться нечем? — в шутку спросила я.

— Эй! Я просто люблю ходить где-нибудь.

— А мне с тобой можно?

— Значит, и тебе нечем заняться.

— А, так я всё-таки была права!

Короче, он разрешил составлять ему компанию.

Много где я побывала и самостоятельно, куда-то он сводил меня, а сама бы, наверное, разленилась шагать. Прохор чаще стал рассказывать всякие истории из жизни, я раскрылась окончательно. Это первый человек, который не сказал мне, какой я, мол, раньше была «не такой», он меня принял и, скорее всего, распознал моё бесконтрольно рождённое доверие. С каким же интересом он слушал байки о пережитых испытаниях! Я рассказала о себе почти всё, определять искренность Прохора не было логичным поступком, так что он не совершился. Этому человеку действительно было важно меня слушать.

Мальчишка нежно обнимал. На прощание тоже. Всегда. Торопился, желал убить время, — неважно, первым действием всегда были крепкие, мягкие объятия, а уже затем приходило время для расставания. Помню, я рискнула его погладить. У него даже спина от такого выпрямилась. Прохор смеялся от счастья тихонько и ещё крепче прижимал к себе мою радовавшуюся душу в греющемся теле.

Он редко звал меня полным именем; либо сокращал, либо специально зачем-то… ласкался.

Я нуждалась в поддержке. Очень хотелось реализовать какой-то из десятков проектов, так уж вот мне приспичило что-то великое отдать миру. И я такое длинное голосовое сообщение записала Прохору об этом, намекала, что хотела, чтобы он всё изучил, а вскоре поделился своим мнением. Что ж он ответил?

— Я буду рад почитать, зайка, — дёрнул меня его ответ. Никто. Так. Не. Называл. До него… никто. Я знала о его искренности. Как же хотелось что-нибудь ещё поведать, ну или начать слёзно благодарить, да время было за полночь, совесть отказала в продолжении диалога.

Мальчишка не один раз так ко мне обращался. Как грелось сердце! Иногда я специально начинала серьёзные разговоры о мелочах, чтобы больше открыться, даже когда Прохор узнал обо мне всё. Это скорее было одним из видов моей благодарности. Почему-то казалось, что если б я не выразила благодарность, то поплатилась бы мучительно.

Случайное знакомство перерастало в объединившиеся приказом вселенной ду́ши, какими я называла. Мир стал чуть-чуть светлее. А как привязалась к его имени! Прохор. Кого-то в телевизоре позвали таким именем, а я уже задёргалась. Очень нравилось.

На полном серьёзе мне думалось, что раз он настолько важный для меня человек, то я взаимно дороже ему всех. Общаясь с божественным созданием, в кое довелось страстно верить, из уст вырывались слова благодарности за наше с Прохором знакомство. Сразу вспоминала моё прозвище. Зайка. Мальчишка стрелой пронзил то, куда я и не просила целиться.

В один нехороший погодой, тучный день мой дорогой Прохор сказал, что гулять мы должны были не одни. Это мне понравилось.

— Чем больше, тем лучше, — ответила я. — пойдём.

Мы встретились с его, ну, уже нашими общими, друзьями Владом и Кирой. Парню мальчишка пожал руку, а вот девочку пошёл обнимать. И я увидела, как Прохор нежно обнял Киру. Он меня так же обнимал. Это привиделось мне тревожным звоночком, хотя с чего это вдруг я начала судить так резко?

Нам было очень весело. Каждый что-то говорил, шутки Влада оказались интересными, зачëтными; юморные такие, аж падать хотелось от смеха. Прохор с таким любопытством в сверкающих глазках смотрел на Киру в моменты её повествований о чëм бы то ни было. Я ради интереса похлопала по плечу мальчишку и спросила, всё ли у него было хорошо.

— Конечно. Мне спокойно, — ответил Прохор.

«А мне нет, знаешь ли», — завопила я ему в ответ где-то там, глубоко, рядом с собственным сердцем.

Во мне нагрелась кровь от переживаний. Кира была интересной, беззаботной личностью, а Прохора я неожиданно обозвала прилипалой, спасибо хоть не вслух.

У новой знакомой в телефоне появилось короткое сообщение, Кира сказала нам, что ей написала подруга и захотела что-то передать, а заодно со всеми познакомиться. Ну, пришла, всё было естественно. Девочка на вид ботанка жуткая, даже с очками круглыми и брекетами – полный комплект. Я села на лавочку, что была рядом с нами, непредвиденный поток жизненных испытаний, казалось, стоя бы не вынесла.

И вот сижу, прихожу в себя, как вдруг слышу:

— Прохор!

— Красивое у тебя имя. А я Настя.

Я подняла глаза.

— Настя! Хорошо, знакомы будем, зайка.

Зайка…

Все белые предметы в поле зрения стали кроваво-красными, да по-настоящему ли? Я почувствовала удар, хотя физической силы ко мне никто не применил. Лопнули барабанные перепонки, хотя были целы; заболела голова, а боль не ощущалась, потемнел в глазах мир, но оставался таким же ярким в действительности.

Солнце продолжало светить, ребята смеялись, а я, утопая в собственных мыслях, смотрела на Прохора и думала о произнесённых им словах. Резко всё то, что он для меня сделал, почудилось мерзким.

А я ведь чуть не влюбилась…

…

09.04.2024. 23:58.