Профессиональная деформация писателя

Глава 1

Писатель Феликс Борисович не просто занимался любовью – он занимался «экспозицией, переходящей в кульминацию».

Когда Леночка, его новая пассия, призывно откинулась на подушки, Феликс не бросился в бой. Он замер в дверях спальни, прищурившись, и пробормотал:

– Слишком много прилагательных в позе. Давай уберем лишнее. Сними браслеты, они перегружают образ.

Леночка послушно звякнула бижутерией. Феликс приблизился, но вместо страстного поцелуя взял ее за подбородок и задумчиво произнес:

– Здесь напрашивается метафора. Твои глаза... они как две невычитанные опечатки в любовном романе. Манят и раздражают одновременно.

Когда дело дошло до прелюдии, профессиональная деформация вышла на пик. Феликс действовал строго по канонам классической драматургии.

– Погоди, – шептал он, когда Леночка попыталась ускорить процесс, – мы еще не закончили завязку. Зритель должен прочувствовать конфликт интересов.

Он нежно проводил пальцами по ее бедру, словно вымарывал красной ручкой неудачный абзац. Леночка тихо застонала.

– Хороший звук, – одобрил Феликс. – Но добавь в него больше экспрессии. Ты сейчас – олицетворение внутреннего монолога героини, которая осознала неизбежность финала.

В самый ответственный момент, когда ритм стал рваным, как предложения у Хемингуэя, Феликс вдруг замер.

– В чем дело? – выдохнула Леночка, выгнувшись дугой.

– Ритмика сбилась, – строго сказал он. – У нас тут пошел какой-то поток сознания в духе Джойса, а я планировал четкий, сухой реализм. Давай еще раз с того момента, где ты «затаила дыхание».

Леночка, чье терпение уже не просто заканчивалось, а шло под нож цензуры, схватила его за плечи и прошипела:

– Феля, если ты сейчас же не поставишь жирную точку, я аннулирую твой контракт!

Феликс Борисович просветлел:

– Понял. Переходим к катарсису.

Финал был грандиозным. Леночка лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Феликс, скатившись на свою сторону кровати, задумчиво потянулся к тумбочке, достал блокнот и записал: «Сцена удалась, но требуется тщательная редактура в области коленей».

– Знаешь, – прошептал он, целуя ее в плечо, – на вторую главу у меня уже есть пара свежих идей. Но там будет неожиданный поворот сюжета.

– Только попробуй вставить туда сноски, – предупредила Леночка, – и я сожгу весь твой тираж.

*

Феликс Борисович не подвел: вторая глава началась с того, что он объявил «смену темпоритма» и ввел в повествование элементы саспенса.

– Теперь, – прошептал он, медленно стягивая простыню, – мы используем прием «ружья Чехова». Если в первой главе на тумбочке стояли сливки для кофе, то сейчас они просто обязаны выстрелить.

Леночка заинтригованно приподняла бровь, но когда Феликс начал выстраивать композицию с помощью холодного десерта, она поняла: автор явно ушел в жанр магического реализма. Его прикосновения были точечными, как сноски в научном трактате, и вызывали у нее мелкую дрожь, которую он тут же классифицировал как «удачный курсив».

– Феля, – выдохнула она, когда он перешел к особенно смелым метафорам, – ты сейчас пишешь шедевр или просто тянешь объем?

– Это расширенная редакция, – не отрываясь от процесса, отозвался он. – Я исследую подтекст. Твоя кожа – это чистый лист, и я чувствую, как на нем проступают водяные знаки страсти.

Когда Феликс внезапно сменил диспозицию, перевернув Леночку, она возмутилась:

– Это еще что за сюжетный ход?

– Нелинейное повествование, дорогая. Взгляд на ситуацию с другой точки зрения. Это придает истории глубину и объем.

В момент самого яркого развития сюжета Феликс вдруг зашептал ей на ухо эпитеты такой силы, что цензура бы не просто покраснела, а самовоспламенилась. Он перестал быть сухим редактором и превратился в поэта-декадента, для которого каждый стон партнерши был рифмой, а каждое движение – безупречно выверенной строфой.

Когда наступил долгожданный эпилог, Леночка чувствовала себя так, будто по ней прошлись катком мировой классики. Феликс лежал рядом, блаженно закрыв глаза, и шевелил губами.

– Ты что, молишься? – спросила она.

– Нет, – ответил он, – придумываю аннотацию для задней обложки. Что-то вроде: «Захватывающее дух приключение, которое заставит вас забыть о сне и грамматике».

Леночка лениво потянулась и прикусила его за мочку уха:

– Знаешь, автор... У этой истории явно напрашивается трилогия.

– О! – Феликс Борисович подорвался на локтях. – Тогда нам срочно нужен промежуточный клиффхэнгер!

*

Феликс Борисович решил, что истинный мастер не уходит со сцены без «авторского послесловия», и плавно переместил действие в ванную комнату.

Здесь царила эстетика нуара. Густой пар заменял сигаретный дым, а струи воды из душа ложились на кафель ритмично, словно стук пишущей машинки в ночи. Феликс зашел в кабинку к Леночке, держа в руке не мочалку, а «инструмент для полировки стиля».

– В этой сцене, – провозгласил он, смывая остатки предыдущей главы, – мы должны достичь абсолютной прозрачности смыслов.

– Феля, просто намыль мне спину, – попросила Леночка, чей образ уже слегка расплывался в тумане.

– Ты не понимаешь! Это же финальная вычитка! – воодушевился он. – Мы убираем все шероховатости, шлифуем эпитеты… Смотри, как вода подчеркивает твой силуэт – это же чистый модернизм, никакой воды в тексте, только суть!

Он начал водить мыльной губкой по ее спине, задерживаясь на изгибах так, будто проверял пунктуацию. Когда его руки скользнули ниже, Леночка прижалась к нему, и Феликс почувствовал, что его творческий кризис окончательно капитулировал перед «потоком вдохновения».

– Осторожно, – шептала Леночка, закидывая руки ему на шею, – у нас тут очень скользкий сюжетный поворот.

– Это не баг, это фича! – выдохнул Феликс, прижимая ее к холодному кафелю, что создавало идеальный драматургический контраст с его горячим дыханием.

В какой-то момент, когда пар стал настолько густым, что за ним скрылись бы даже самые смелые метафоры, Феликс Борисович достиг своего личного «Гранд-финала». Он замер, уткнувшись лбом в плечо Леночки, и выдал:

– Все. Книга закончена. Ухожу в бессрочный творческий отпуск. Минимум на пятнадцать минут.

Выйдя из душа и завернувшись в махровое полотенце, как в суровую критику, он посмотрел на Леночку и добавил:

– Знаешь, я тут подумал... У этой истории слишком открытый финал.

– И что это значит? – подозрительно прищурилась она.

– Это значит, дорогая, что завтра мы приступим к экранизации. А там, сама понимаешь, бюджеты больше, дубли длиннее и гораздо меньше цензуры.

Леночка улыбнулась и бросила в него подушкой:

– Гений ты мой непризнанный... Иди уже спать, а то завтра на «съемочной площадке» будешь выглядеть как массовка из зомби-хоррора.

Феликс лег, закрыл глаза и, уже засыпая, пробормотал:

– Главное – не забыть... про продакт-плейсмент... про завтрак в постель...

Он уже почти провалился в сон, когда Леночка шепнула ему на ухо:

– Кстати, автор, я тут набросала пару правок... встретимся в сиквеле.