Окончательное решение

Зелье

Приемная офиса, куда только что попал Антон, напоминала холл дорогой частной клиники: строгий ресепшн, нейтрально-бирюзовые стены, увешанные стильными арт-постерами, глубокий кожаный диван и стеклянный столик со стопкой глянцевых журналов.

— Здравствуйте, — улыбнулась блондинка. Ее осанка была безупречной, будто под идеальной блузкой, на которую был приколот бейджик с одним именем — «Мэри», находился бюст античной статуи. — Вы по какому вопросу?

— Я... — Антон смущенно кашлянул в кулак. — Я по объявлению, Мэри. Вот.

Он протянул девушке розовый, уже помятый флайер, который ему всучили несколько дней назад на выходе из метро. На бумажке крупным шрифтом значилось: «Биоэнергетическое кодирование по методу Э. Марлоу». Ниже мелким шрифтом перечислялись решаемые проблемы, но Антона интересовал только один пункт: «Гармонизация либидо и нейроэмоциональная привязка.»

Когда рациональные методы не срабатывают, в ход идет отчаяние. Антон считал себя современным человеком и не верил в экстрасенсов, безысходность заставила цепляться за любую, даже бредовую идею. Как там было в рекламе: «А что, а вдруг?»

Блондинка внимательно посмотрела на Антона и, как ему показалось, неодобрительно вздохнула: — Так вам нужно биокодирование?

— Да. Приворот любимой.

— Приворот? — бровь девушки слегка приподнялась. — Это вам к ведьмам надо обращаться, а у нас — серьезное научно-исследовательское предприятие.

— Да мне все равно, лишь бы сработало! — в отчаянии воскликнул Антон.

— Ясно... — девушка поджала губы. — Хорошо, ожидайте.

Блондинка вышла из-за стойки и зацокала каблуками по кафелю коридора. Антон проводил ее взглядом, задержавшись на округлостях бедер, а затем принялся глазеть на постеры на стенах. Вскоре он понял, что это были стилизованные под средневековье изображения, явно отсылающие к картам Таро: Влюбленные, Башня, пораженная молнией, Двойка Кубков, где обнаженная девушка держит чаши, переливая из одной в другую то ли вино, то ли кровь... Антон подошел ближе, чтобы рассмотреть детали, и ему вдруг почудилось, что нарисованная девушка моргнула и улыбнулась. Он вгляделся в ее глаза, и бирюзовые стены прихожей поплыли, растянулись в темную воронку. В ушах звякнуло, словно лопнула натянутая струна, а бирюзовые стены сомкнулись над головой темной волной....

...—Таким образом, это послужит спусковым механизмом для выработки определенных гормонов, — донесся откуда-то сверху спокойный голос.

Антон моргнул. Вязкая темнота отступила. Он обнаружил, что сидит в глубоком кожаном кресле напротив массивного стола. За ним располагалась красивая и молодая темноволосая женщина. У неё была смуглая кожа, тонкий прямой нос, брови элегантными дугами и длинные естественные ресницы. Цвет глаз Антон никак не мог определить, он менялся от болотно-зеленого до карего и глаза смотрели с легкой, едва уловимой насмешкой. От этого взгляда почему-то было неуютно, словно первокурснику перед деканом.

Антон помотал головой, пытаясь прогнать наваждение. Как он здесь оказался?

— О, вы, кажется, меня совсем не слушаете? — спросила женщина. — Это я виновата, загрузила вас ненужными объяснениями…

— Извините, э... — Антон увидел на черном обтягивающем джемпере визави бейджик и прищурился, разбирая мелкие буквы: — Эвелина. Простите, я, кажется, задумался и выпал из реальности.

— Что ж, бывает, — понимающе улыбнулась она. — Можете называть меня просто Лина.

— Хорошо, Лина. Так как же, вы говорите, это работает?

— Объясняю на пальцах. — Лина откинулась на спинку кресла, цокнув каблуками по паркету.

— Любовь — это просто удачная нейрохимическая реакция. Дофамин для влечения, окситоцин для привязанности. Мы создадим для вашей пассии идеальный раздражитель и это будете вы. Вы рядом и ее мозг вырабатывает эндорфин. Она «подсядет» на вас, как зависимый на дозу. Чистая наука, никакой мистики. Надо будет только подлить ей в напиток наш препарат. Вы сможете?

— Смогу, — кивнул Антон. — Мы вместе обедаем. Так вы хотите сказать, что любовь — это просто наркотическая зависимость? — насторожился он.

— Мы предпочитаем термин «биохимическая синхронизация», — усмехнулась Лина. — Но суть вы уловили верно. Это естественная реакция организма, наша компания лишь подталкивает процесс в нужную клиенту сторону. Однако есть одно условие, это наш этический принцип: девушка должна быть полностью свободна. Вы уверены, что она ни с кем не состоит в отношениях?

— Да, я уверен. Эта недотрога ни с кем не встречается, не только меня одного отшила. Она просто не понимает своего счастья, глупенькая. Я дам ей все: любовь, заботу и так далее.

— Значит, вы настроены крайне серьезно? — Лина подалась вперед. — Помните: вы отвечаете за того, кого в себя влюбите. Если по каким-то причинам вы откажетесь от своего партнера, потребуется проведение его реабилитации. И это будет стоить гораздо дороже. И не надейтесь, что вам удастся избежать этой участи.

Глаза Эвелины вдруг потемнели. Комната словно погрузилась в сумрак, и от стола повеяло сырым, могильным холодом. Лицо Лины оказалось совсем близко, и взгляд ее зрачков, словно две черные иглы, впился в его глаза. Он попытался инстинктивно отстраниться, но тело отказалось подчиняться. Жуткий мороз пробежал вдоль позвоночника, и Антон почувствовал, будто глянул в ледяную, лишенную света пустоту.

Еще мгновение и невидимая хватка отпустила его, так что он безвольно осел в кресле.

— Мы поняли друг друга? — спросила Лина уже обычным, будничным голосом.

— Да. Вполне…

«Это что было, гипноз?» — подумал Антон.

— Итак, вы не передумали?

— Нет... Я согласен. — Антон подавленно сглотнул и принялся теребить воротник.

— Что ж, приступим.

Лина достала из ящика стола блестящий бикс, неприятно звякнувший хирургическими инструментами и извлекла ножницы.

— Для калибровки биополя мне понадобятся образцы, — буднично сказала она и ловко щелкнула у самого виска. Прядь волос упала на стерильную салфетку. Затем она подстригла несколько ногтей, забрав резанные кусочки.

— Теперь возьмем венозную, — Лина достала вакуумную пробирку и тонкую иглу. — Руку на стол, ладонью вверх.

Антон чуть не вздрогнул, но подчинился. Профессиональный укол в локтевой сгиб, и тёмная струя потекла в стеклянный цилиндр. Вакуумная пробирка вмещала 10 миллилитров и только когда она заполнилась вся, Лина извлекла ее. Антон отвернулся, чувствуя, как внутри его обмирает, словно на воздушных горках при посадке самолета.

— Хватит, — Лина прижала ватный тампон к месту прокола, повернулась к окну и посмотрела кровь на просвет. Удовлетворительно хмыкнув, закрыла колпачок пробирки. — Вот ещё два контейнера.

Она пододвинула к нему маленькие пластиковые баночки.

— Для слюны и спермы.

Антон поперхнулся.

— Для спермы? Серьёзно?

— Так надо, Антон, — её голос остался ровным, без тени насмешки. — Вы же хотите, чтобы ваша девушка реагировала только на вас, а не на любого встречного? За дверью справа есть всё необходимое. Не стесняйтесь, я подожду.

Вскоре вся подготовка была завершена. Собрав образцы в пластиковую коробку, Лина позвала за собой в коридор. Она открыла дверь и остановилась на пороге. Антон успел рассмотреть белоснежную суперсовременную лабораторию за ее спиной. Затейливые приборы на столах, светящиеся дисплеи, стеклянные трубки и реторты, многочисленные пробирки, стройными рядами стоящие в стойках, и несколько центрифуг. Он с удивлением узнал в одном из приборов дорогостоящий хромато-масс-спектрометр, и остальное оборудование внушало уважение своим респектабельным видом. Если Лина и была шарлатанкой, то она не жалела средств, чтобы произвести впечатление.

— Подождите на диване у ресепшена, подготовка займет некоторое время, — сказала она и закрыла дверь. К удивлению Антона раздался звук запирающегося изнутри замка. Он пожал плечами и побрел в прихожую.

Оставшись одна, ведьма Эвелина нажала на неприметную кнопку. Стол, стоящий посередине лаборатории, с тихим гулом раздвинулся, открывая старинный медный котел на треножнике. По его поверхности были выгравированы колдовские символы, от одного взгляда на которые у любого смертного побежали бы мурашки по коже. В одной из ниш стола была устроена небольшая полка, на которой стояли несколько книг в обложках из темной, потрескавшейся человеческой кожи.

Колдунья взяла одну из книг, нашла нужную страницу и щелчком пальцев зажгла под котлом магический огонь.

Ведьма, которой было уже несколько веков, улыбнулась.

Люди в этом времени так любят науку, что позабыли про всё остальное. Эвелине еще никогда не приходилось работать так удобно и почти не скрываясь. Клиенты хотят всего и сразу, они жаждут чудес, и ведьма с радостью их обеспечит, вот только не чудесами, а магией. А у магии, в отличие от чуда — есть своя цена. Сейчас она не возьмет с клиента слишком много. Но Антон придет к ней, чтобы снять заклятье, и тогда заплатит куда больше. Ведь природу не обманешь, и колдовством счастья не добудешь. Поэтому он обязательно вернется.

Она плеснула в котел жидкую основу, а потом туда полетели собранные ингредиенты. Ведьма произносила древние слова, и ее голос зазвучал иначе — низко, ритмично, заставляя воздух вибрировать.

— Sanguis pro sanguine, vinculum pro vinculo. Пусть плоть притянет плоть, а кровь зовет кровь. То, что разделено, будет соединено нитью железной в одно.

В котле забурлило, вспениваясь грязно-бурой пеной. Эвелина взяла темную человеческую берцовую кость и начала гипнотически медленно помешивать волшебное зелье.

— Звезда к звезде, слеза к слезе, тень к тени, сердце к сердцу. Да будет так.

Колдунья еще раз ухмыльнулась своим мыслям и продолжила варить приворотное зелье.

май 2017

Боны грядущего дня

До чего же удобно, когда чип дополнительной реальности находится прямо в голове! Все эти мучения по утрам, когда надо вставлять специальные контактные линзы… А про старинные электронные очки даже не хочется и вспоминать.

Итак, начинается новый день. Время — пять сорок пять. Если успеть до начала часа пик, то получишь один бон от городской транспортной компании в поощрение того, что в час пик не поехал. Один бон, конечно, немного, но как говорят — курочка по зернышку…

Так, теперь включаю рекламу. За просмотр рекламы — два бона за каждые десять минут. Ну, а то, что герои роликов носятся по квартире, скачут по столам и стульям, бегают по стенам и орут в уши развеселыми, ликующими, мажорными голосами рекламные лозунги, это ничего, терпимо. Я привык не обращать внимания. Хотя если хочешь получить еще дополнительный бон, то надо реагировать — тыкать пальцем в рекламируемые продукты, выбирать правильный ответ из трех вопросов в тупых викторинах и так далее. Но тут я пас — такой нагрузки никто долго не выдержит, стошнит от идиотизма. Лучше я на чем-нибудь другом поднимусь.

Открыл холодильник, над всеми продуктами реют зеленые флажки. Ах нет, один — желтый, значит, время хранения истекает; что ж, им и позавтракаю.

Что это? Ага, йогурт. Кстати, за дюжину выпитых бутылочек — это один бон, программа лояльности производителя. На бутылочке в моих руках вдруг изменилась этикетка — подгрузили новую версию. Говорят, скоро выпустят чип, который будет подключаться к отделам мозга, что управляют вкусом и запахом. Круть! В анонсах обещают, что можно будет выбирать себе любой вкус по желанию, основа будет одна, а вкусы — какие хочешь. Особые вкусы можно будет докупить отдельно. Скорей бы, просто не терпится испытать! Интересно, тогда же все продукты должны будут выпускать без вкуса и запаха? Наверное, без этого чипа их невозможно будет съесть. Так что волей-неволей все равно придется апгрейд устраивать… Вроде как насильно заставляют. Да? Но к черту мрачные мысли! Мир прекрасен, как полуобнаженная Лайса, эта существующая только в дополненной реальности девушка — моя домашняя операционная система.

Вот она укоризненно качает головой и показывает на часики — время выходить!

Всю нашу жизнь пронизывает сеть. В моем теле сотни тысяч мелких, как песчинки, электронных тэгов. Наверное, килограмм песка стоит дороже килограмма этих тэгов. Тэги не только в телах людей, они вообще везде. В одежде, включая и трусы, в домашней утвари, в продуктах питания и упаковках, даже в воздухе. Везде. Все эти тэги и все, что с ними происходит, считывается бон-серверами. По сути, весь мир оцифрован. Это все для нашего удобства. Если я положу свои трусы в стиральную машину, то она сразу будет знать, что я в нее засунул и какой режим ставить. Ну а то, что бон-сервер узнает, какое нижнее белье я надел, куда в нем ходил, сколько раз его снимал и когда стирал, это… да какая разница. Зато удобно.

Вышел на улицу и влился в поток спешащих по своим делам пешеходов. За пройденные десять километров пешком начисляют бон. То ли обувная компания, то ли городская транспортная служба. Я уже не помню. Люди бегут, по сторонам не глядя, — каждый смотрит на свою дополненную реальность. И я смотрю. На ходу я пролистываю списки вакансий на сегодня. Читать не люблю, поэтому выбираю вывод в виде картинок: мультяшный человечек красит перила моста, десять бонов в час, такой же, улыбающийся до ушей, собирает листья граблями — это в городском парке, восемь бонов. Маловато, зато труд на свежем воздухе. Что там еще: ремонт электромобилей, прочистка канализации — человечек в дыхательной маске с вантузом в руке стал серым и исчез — значит, вакансии на сегодня уже выбрали. Понятно, бонов ассенизаторам отваливают немало. Ну а с дополненной реальностью канализация выглядит не хуже водяной горки в аквапарке…

Я могу взять почти любую работу — обучение не нужно, на месте мне загрузят программу, которая покажет, как и что надо делать, да еще в красивой игровой форме. Главное — руками шевелить быстро, но это я уж умею; тут главное — не задумываться, делать, что показывают. Вот как на завтрак себе хлеб резал: взял прямоугольник хлеба в одну руку, а нож в другую, сразу загрузилась программа-слайсер. На хлебе появились яркие красные пунктирные линии разреза — ровно пополам, на четыре кусочка, треугольниками, по диагонали. Выбираю — на четыре части и режу по линиям. Идеально! Раздаются аплодисменты — программа поощрила выполнение задания. В сущности, на работе будет все то же самое, может, только интерфейс посложнее. И учиться не надо — навык делать так, как показали, появляется быстро, а что и как нажимать и куда крутить — программа лучше знает. Человек не должен тратить свою жизнь на всякую чепуху, забивать голову ерундой!

Недавно смотрел исторический канал — показывали про то, как когда-то люди жили. Вот были времена варварские! Бонов не было, были так называемые деньги. Причем сегодня на них можно было купить одно, а завтра уже их не хватало: это называлось — инфляция. А сколько ресурсов тратилось на то, без чего сейчас легко обходятся? Вот, к примеру, моя квартира — красиво же? И панели ореховые, и обои нежно-лиловые в благородную полоску, и бра на стенах сверкающей бронзы с хрустальными плафонами. Это я скин недавно загрузил с одного сайта. Если отключить его — все станет однотонным светло-серым, с черной разметкой привязки для полигонов допреальности. Зато не надо ремонт делать. А дизайн квартиры можно хоть каждый день менять. Вот только запах… Эх, быстрее бы новый чип в продажу пустили, будет у меня пахнуть дома лавандой…

Да, возвращаюсь к истории: времена тогда были ужасные — денег не накопить, они таяли как дым, да и ресурсы тратились на ерунду. То ли дело сейчас — дополненная реальность избавляет от бессмысленных расходов материальных ценностей. А боны… Боны ты получаешь за все хорошее и теряешь за все плохое. Чем больше бонов, тем больше у тебя возможностей. Если ты десятитысячник, то можешь даже реальные товары покупать, и чем больше бонов — тем более весомый твой голос при плебесците. Ну, а если ты имеешь меньше девятисот, то надевают ошейник с электрошокером, подключенным к следящему бон-центру. В этом случае каждый снятый за проступок бон сопровождается болезненным ударом электрического разряда. Ведь общество должно помочь такому человеку стать на путь накопления бонов, а не их траты. Но если снимают последний бон, то ошейник — раз — и сильным разрядом прервет жизнь. Потому как такого негодяя уже не исправить. Удобно же. Не надо ни судов, ни тюрем.

Каждый поступок имеет свою стоимость в бонах. Снял котенка с дерева — получи пятнадцать бонов. Ударил человека — минус сто. Ну а если убил кого, тут и десяти тысяч может не хватить.

Ненадолго убираю экраны с новостями и утренним комиком; надо оглядеться. Вовремя: что я вижу — бабка старая на переходе стоит, машины мчат, она боится. От бабки через дорогу появляется и пропадает виртуальная стрелка, указывающая, куда старухе надо попасть. Над бабкой возникает крутящийся кружок с цифрой десять. Ого! Десять бонов за то, чтобы перевести бабку через дорогу! Беру.

Быстро подскакиваю, подхватываю старушку под руку:

— Мадам, разрешите вам помочь? — галантность не повредит, а то бабка может скинуть пару бонов за грубость. Краем глаза замечаю, как разочарованно возвращаются в пешеходные потоки те, кто не успел. На секунду над моей головой появляется ехидный смайл, дразнящий языком. Расторопнее надо быть!

Перевел бабку на ту сторону, получил свои боны. Я бы ее проводил и далее, куда ей надо, да у бабки лимит, выделенный ей собесом для поощрения за заботу, уже иссяк. Вот скупердяи. Ну, нет бонов — извини, бабуля.

Эх, время я уже упустил — час пик настал, теперь в метро скидки не получу. Но зато меня ждала на другой стороне еще одна удача — кто-то стаканчиком от мороженого в урну не попал. Вот он лежит, а от него круги расходятся, и стрелка сверху тычет. Поднимаю его и бросаю в мусорную корзину. Тут же из урны взлетает единичка с плюсом, а в ухе приятно звякает колокольчик. Это бон от городской клининговой компании. А с растяпы они наверняка уже сняли не меньше трех.

Впереди, из-за угла, появляется крепкая парочка, прямо шкафы, явно тела киборгизированные. Эти парни из Отдела Учета. Судя по форме — оперативники. Стараюсь смотреть в сторону, жаль — свернуть некуда. Неужели эти за мной? Точно. Разворачиваюсь, делая вид, что вспомнил что-то важное. Почти бегу на грани получения штрафного бона за опасное перемещение. Не отстают, наоборот, догоняют.

Эй, у меня еще есть запас бонов! Чего вы за мной увязались?

Открываю свой счет в отдельном окошке — вот черт! Восемьсот девяносто пять бонов! Где я прокололся? Куда пропала сотня? Наверное, это соседка — сучка крашеная, с которой в лифте спускался. Да я и не смотрел на нее, страшная она, как оскал войны. И сиськи до пупка. Видать, оштрафовали меня за харрасмент, наверняка у этой дуры давление подскочило, когда она одна в кабине лифта со мной осталась.

Но вот он, шанс! Подбегаю к автомату по продаже сигарет:

— Пачку «Гудлайфа»!

Короткий свист в ушах — минус три бона за покупку, но колокольчик тут же звякает: плюс восемь от табачной компании — рекламная акция, не зря сегодня рекламу смотрел; еще звонок — и всплывает десяточка с плюсом на красном крестике, это от министерства здравоохранения. Земля перенаселена, и курение сигарет поощряется государством. Это значит, что у меня в сумме — девятьсот бонов!

Оперативники сразу скучнеют, останавливаются и прячут ошейник в свой кейс. Я мысленно ликую: не сегодня, парни, не сегодня!

Вот как просто отмазался. Все же хорошо жить в наше время. В эпоху варварства, когда не было ни допреала, ни тэг-чипов, ни бонов и всеобщего сетевого поля, мне бы ошейник точно надели. Интересно, а ошейники тогда были?

30 августа 2017

Возврат

Ослепительный свет погас, и ему показалось, что наступила абсолютная тьма. Но зрение постепенно привыкало: просто яркое сменилось приглушенным, сумеречным.

За прилавком стоял Продавец. Он не помнил, тот ли это, что обслужил его когда-то, или другой, но то, что это — именно Он, было очевидно с первой секунды.

Лицо Продавца выражало вежливое, но отстраненное спокойствие.

— Здравствуйте.

— Благодарю, — сдержанно кивнул Продавец. — К сожалению, не могу сказать подобного про вас. По какому делу пришли?

— Я хочу сдать ваш товар. Негодная оказалась, — он смущенно развел руками.

— Вот как? И что же вам не подошло? Какие претензии?

— Ну… Размер не тот. Я думал, она больше будет, а оказалось, что она не очень большая. Маленькая.

— Это базовая комплектация для вашей модели.

— Не знаю, мы с приятелем взяли одновременно, так у него — и ярче, и интересней, и до сих пор работает. А у меня — блеклая, я бы даже сказал — серая, так еще и кончилась раньше, чем у него.

— Вы сейчас говорите обидные вещи. Товар вам обоим достался из одной партии. Надо было бережнее относиться к своему изделию, ухаживать за ним, соблюдать правила эксплуатации. Вы их читали?

— Кого?

— Инструкцию. Семь Пунктов, которые нельзя нарушать?

— Э-э-э… Да кто ее читает — и так все понятно. Любой нормальный человек и так разберется.

— Не скажите. Не любой. Бывает, конечно, что кто-то по наитию сам догадается, но ох как редко! Мы для таких покупателей устраиваем особые поощрения. Основной массе правила обязательны — именно для этого они и придуманы. Если бы их соблюдали, изделия служили бы гораздо дольше.

— Почему же тогда существует столько всего, что портит это ваше «изделие»?

Продавец пожал плечами и вздохнул.

— К сожалению, мы не вправе вмешиваться в действия наших... конкурентов.

— А чем они занимаются, эти конкуренты?

— Старьевщики. Паразиты. Они заинтересованы в том, чтобы ваше изделие как можно быстрее вышло из строя и попало к ним на переработку. Для них это — сырье. Они нашептывают, подталкивают, заставляют владельцев разрушать собственный товар своими же руками.

— Да как же так?! И почему это мне было неизвестно?

— Я же сказал — в инструкции все написано. Смотреть надо было, — Продавец устало прикрыл глаза. — Ладно, что вы, собственно, от меня хотите?

— Может, обменяете на другую, а? Ну, пожалуйста! Мне еще не надоело.

— Правила есть правила… Но, так и быть, я могу, в качестве исключения, предложить вам обмен. У меня есть пара вариантов со скидкой. Они, скажем прямо, уже побывали в употреблении. Их прежние владельцы не выдержали нагрузки и вернули товар досрочно. Слабаки. Но они еще теплые. Интересно?

— Очень! Покажите!

— Вот первый.

Продавец выложил на прилавок товар, при виде которого посетитель сморщился.

— Она, конечно, выглядит не очень интересно, но…

— Фу… Серая-то какая… Я бы даже сказал — мрачная… И шершавая.

— Зато какой размер! — Продавец провел руками по всей длине. — Еще долго будет служить.

— А вторую можно глянуть?

Продавец убрал под прилавок первый товар и достал, слегка пошарив там же, другой.

На лице покупателя заиграли отблески света, испускаемого изделием.

— Ух ты, вот это здорово! Как она переливается цветами, светится вся прямо! — глаза его были полны восторга. Он вожделенно протянул руку и погладил товар. — О, какая гладкая! Жаль, что маленькая… Но как хороша! Чудо!

— Тогда выбирайте скорее, если не передумали. Я советую вам первую, опять же — правила почитайте, наконец. Может, измените ее, не такая серая и шершавая станет.

— Я все же рискну. Давайте вот эту, красивую.

Продавец неодобрительно поджал губы, но завернул товар и вручил визитёру.

— Ваш выбор. Но знайте, что на товар, бывший в употреблении, претензии не принимаются. Согласны?

— Да! Где подписать?

— Здесь.

* * *

— Он очнулся! Какая радость! Очнулся!

Когда его тело пошевелилось, эти слова раздались совсем рядом.

Человек, только что открывший глаза, недоуменно огляделся вокруг. Стало ясно, что он лежит на кровати, весь опутанный разнообразными проводами. Рядом мерно пиликали какие-то сложные, судя по всему, медицинские приборы. К руке шла трубка капельницы.

Медленно стало приходить понимание, кто и что он.

Постепенно вспомнилось всё: состояние в Forbes, фонды, которым он покровительствовал, и эта женщина в безупречном платье, что она мнет в отчаянии – его жена. Есть еще три дочери, сын... Все его любят.

Вспомнилась авария: ледяной блеск серпантина, занос, хруст металла и удар о дерево. Но не зря его внедорожник стоил целое состояние, судя по ощущениям, он отделался легким испугом.

Он улыбнулся жене. Все хорошо, все прекрасно! Мелькнула тень воспоминания — вроде бы сон снился, что у него была какая-то дурацкая и неинтересная жизнь офисного клерка в затрапезном городишке, где полгода лежит серый грязный снег. А, чепуха… Как только ему разрешат, первым делом — на любимую яхту… Морской воздух быстро поставит его на ноги.

А вот и доктор. О, да это сам профессор Карриган. Что, впрочем, неудивительно, если ты миллиардер. Но почему Карриган так странно смотрит на него?

— Доктор, со мной все в порядке?

— Авария вас почти не задела, сэр. Вы отделались ушибами. Но при экстренном томографическом сканировании, которое мы сделали сразу после доставки, мы обнаружили нечто иное.

— Так что же, черт побери, вы недоговариваете?

— В вашей лобной доле неоперабельная опухоль. Она дала метастазы. Судя по динамике, вам осталось... месяца три. Не больше.

Он закрыл глаза.

Где-то на самой границе сознания, в обрывках забытого сна, настойчиво билась странная, нелепая мысль: «Надо было брать серую». Но он никак не мог вспомнить, что, черт возьми, это значит.

29 мая 2017

Аудиенция Люцифера

Тихо играла музыка небесных сфер. Где-то нежно выводил рулады хор ангельских голосов. Было спокойно и благостно — до того момента, пока не появился с сообщением архангел Гавриил. Крылья его возбужденно трепетали.

— Создатель! Создатель!

— Что тебе, Гавриил? Создатель недовольно отложил столь любимое им занятие — наблюдение за Сущим. Дела, дела… Всё сам.

— К вам Люцифер с докладом.

— О, Люци… Куда его я отправлял? А, вспомнил. Ладно, пусть войдет.

Пред ликом Создателя явился Люцифер. Он, конечно, принял свой изначальный, ослепительный облик, но многовековая работа в нижних мирах взяла свое: вокруг него всё еще вились эманации запаха жженой серы и низких вибраций.

Создатель поморщился. «Ты что, в лифте курил?» — хотел спросить он Люцифера, да вспомнил, где тот работает.

— О, Господь мой, Вседержитель, — приветствовал его, опустившись на одно колено, Люцифер.

— Здравствуй, здравствуй! — махнул ему Создатель, сегодня у него было настроение провести встречу без особого формализма. — Давненько тебя не было в наших эмпиреях. Как проходит командировка?

— Благодарю, нормально. Работа есть работа, но… — Люцифер просительно сложил крылья и потупил взор. — Проблемы у нас, о Сущий! Я бы не беспокоил, но, к сожалению, без вашего вмешательства мне уже не справиться…

— Говори же, Светоносный, не тяни время.

— Господи, Ад переполнен! — сразу рубанул Люцифер.

Господь с интересом уставился на подчиненного.

— В смысле?

— Квоты на Ад давно уже выбраны, Боже. Ад переполнен, ресурсы тают, техперсонал ропщет. Боюсь, что вскоре мы не сможем оказывать полный комплекс услуг по перевоспитанию падших душ.

— И что, так всё серьезно?

— Господи, стал бы я вас беспокоить по пустяку! Первоначальный проект Ада предполагал размещение максимум миллиарда падших душ… Три века назад нам была спущена директива увеличить время пребывания души в Аду.

— Ну и?

— Героическими усилиями коллектива, под моим чутким руководством, конечно, нам удалось увеличить срок пребывания среднестатистической души в адских условиях. Но это вызвало другую проблему — квота отбывающих наказание многократно превышена. Ад переполнен, почти на порядок превышая проектную мощность.

— Ох, Люцифер! Любишь ты сгустить… Что, прямо вот так «на порядок»?

— Ну, пока на восемь с половиной… — потупился архангел. — Но это лишь вопрос времени. Мы уже на пределе. Вскоре мы не сможем принимать вновь поступающие души, и так уже — сущий ад! Нам нужно новое пространство для будущих поступлений, Господи. Источник не иссякает.

— Люци, мне вот какая мысль пришла… Может быть, тебе и твоей команде уже перестать провоцировать их, ну, внушать различные соблазны, греховные идеи…

— Господи, да мы уже давно прекратили эту практику! Они справляются и сами отлично, даже мои специалисты сами в шоке и говорят, что многому у них учатся. Процесс вошел в автономный самодостаточный режим.

Бог, нахмурив лик, на мгновение задумался.

— М-да… Неожиданно Ад оказался очень востребован… Хорошо, — принял он решение. — Даю тебе полномочия на открытие филиала. Где и как — на твое усмотрение. Но не слишком далеко от первого. Не засоряй мне Сущее. Пусть обживаются, в очередной раз пытаясь построить рай на земле. Мы-то знаем, чем это кончится.

— Слава тебе, Господи!

— Ступай же, мой верный Люцифер.

— Боже… А как назвать новый филиал?

— Попроще как-нибудь. Ад-два, к примеру.

* * *

Докладчик закончил свою речь в огромном, полном благоговейного молчания зале. Это был исторический момент. То, что было сказано здесь и сейчас, открывало новую эру для всего человечества.

— Таким образом, дамы и господа, мы получили практическое обоснование существования пространственной червоточины между нашей Солнечной системой и планетарной системой Глизе шестьсот шестьдесят семь. Обнаруженная нами планета, которую мы назвали «Земля-два», практически точно такая же, как наша прародина. Колонизировать ее с помощью обнаруженной червоточины пространства не представляет больших трудностей. Мы наконец-то построим там наш новый, идеальный мир.

Июнь, 2017

Крыша

Магазин «Эзотерика» сейчас напоминал место, где взорвали бомбу или устроили побоище. Пол покрывали осколки гипсовых богов, курительниц благовоний, ритуальных чаш, они хрустели под ногами, страницы оккультных трактатов валялись, словно разбросанные листовки. Особенно пострадал томик Папюса, он был почти что превращен в конфетти.

Трое «гастролеров» в одинаковых спортивных штанах и дешевых кожанках завершили погром, сейчас добавляя лишь отдельные штихи. Короткие стрижки под машинку и тупая наглость в глазах выдавали в них возомнивших себя волками приезжих откуда-то из провинции шавок. Они не знали понятий, поэтому Дмитрий, вытирая запекшуюся кровь с припухшей губы, не питал особых иллюзий. Обычный рэкетир не тронул бы его до звонка «крыше». Эти же просто наслаждались насилием.

Но больнее всего Дмитрию было смотреть не на гипс и не на разорванного Папюса. Его взгляд цеплялся за осколки настоящей, тяжелой стеклянной таблички «OPEN». Он вывез её из Лаппеенранты пару лет назад. Теперь от его заграничной гордости остался лишь стеклянный мусор.

— Под кем стоишь? — хрипло спросил самый низкорослый, видимо, заводила.

— У меня есть крыша, — ровно, насколько позволяла разбитая губа, ответил Дмитрий.

— Крыша твоя протекла, — ухмыльнулся один из парней, пинком отправляя в полет очередную статуэтку.

— А теперь будешь платить нам.

Они выгребли из кассы мелочь. Сущие копейки, торговли не было последние дни.

— Ладно, — кивнул Дмитрий, сплевывая кровь на осколки стекла. — Только потолкуйте с моими людьми. Мне все равно, кому отстегивать, лишь бы не трогали товар.

— Че ты мне уши полощешь?! — рявкнул главарь. — Я пробивал. Ни тамбовские, ни казанские тебя не знают. Может, под «афганцами»? Да мы на них клали!

— Сегодня в шесть, — перебил его Дмитрий, глядя прямо в глаза. — Мой человек будет здесь. Придете – поговорите. Если нет... что ж, ваша воля.

Главарь прищурился, оценивая эту внезапную твердость.

— Смотри, барыга. Если это развод, или твоя «крыша» не приедет, мы сожжем эту лавку вместе с тобой. Или штука баксов за моральный ущерб.

— В шесть, — повторил Дмитрий. — Обещаю.

Дмитрий провернул ключ в замке, отрезая магазинчик от внешнего мира. Скула ныла, шатающийся зуб раздражал, но времени на жалость к себе не было. Он достал из тайника под половицей тяжелый серебряный медальон. Паутина гравировки на его поверхности казалась зыбкой, словно это был живой организм. В центре зияло крошечное углубление. Дмитрий не стал искать на витрине красивые ножи. Он достал из личных вещей тусклый клинок в истертых ножнах. Лезвие легло на предплечье ласково и привычно, вскоре здесь появится очередной шрам поверх старых. Капля крови упала в углубление. Потом вторая. Серебро жадно впитало жидкость, и вязкий алый узор вспыхнул на металле. Воздух над прилавком пошел рябью, как над раскаленным асфальтом, серой и немного — паленой шерстью.

— Ты звал, Дмитрий, — голос прозвучал не в ушах, а прямо внутри черепа, заставляя ныть зубы.

— Уговор в силе, — выдавил лавочник, борясь с желанием закрыть уши. — Но никаких трупов в моем магазине. И на улице тоже. Я не хочу проблем с ментами.

— Тела — это материя. Материя меня не интересует, — прошелестел голос, от которого по спине ползли мурашки. — Мне нужна только их суть. Остальное они сделают сами.

В 18:00 у входа затормозила черная «девятка» с глухой тонировкой. Двое поднялись на крыльцо. Третий, водитель, остался курить у капота, поигрывая бейсбольной битой. Ровно в 18:07 дверь магазина открылась. Парни вышли. Они не шатались, не хромали, но в их движениях появилась неестественная, марионеточная дерганность. Глаза, еще недавно наглые и бегающие, теперь смотрели в одну точку, не моргая. Они сели в машину.

— Ну как? — бросил водитель, захлопывая дверь.

— Нормально, — ответил старший. Голос его звучал странно, но водитель только пожал плечами — работа у них такая, что нервишки тоже шалят.

На следующий день «девятку» нашли в промзоне у недостроенной котельной. Первыми к ней подошли местные «философы», искавшие уединения для своих химических ритуалов. Любопытство пересилило страх: водитель сидел за рулем с перерезанным от уха до уха горлом. Кровь уже давно запеклась бурыми корками. В десяти шагах от машины, в высокой крапиве, нашли еще двоих. Картина была абсурдной.

Двое сидели, впившись пальцами в горла друг другу. Их лица застыли в гримасе нечеловеческого напряжения, а окоченевшие кисти сжали трахеи с такой силой, что раздавили хрящи. Ни один человек не способен задушить другого, одновременно позволяя задушить себя, не ослабив хватку ни на секунду, но тем не менее, это случилось.

Наркоманы, недолго думая, обчистили карманы и вытащили из машины магнитолу. Милиция приехала к обеду. Оперативники чесали затылки, глядя на странный «глухарь»: перерезанное горло у одного и идеальное взаимное удушение у его подельников. Никаких следов борьбы и чужих отпечатков, по всему выходило, что братки сами порешили друг друга. В конце концов, дело спустили на тормозах, тем более, что жертвы оказались в городе совсем недавно, а вот в их родном городке за ними шел конкретный шлейф. В сводках происшествие прошло как «бытовая ссора с летальным исходом», но в архиве ему присвоили пометку «особые обстоятельства», так как судмедэксперт в итоговом заключении написал: «Причина смерти не поддается стандартной интерпретации».

В это время Дмитрий аккуратно подметал осколки любимой таблички. Магазин снова был в порядке. Никто не приходил с вопросами о безопасности и милиция не беспокоила тоже. Идеально, чтобы снова предлагать тянущимся к эзотерике и мистике людям свои товары. Он почесал пальцем пластырь на предплечье. Демон выполнил работу. Демон забрал свою плату. И не потребовал ничего от Дмитрия, как всегда. Ни души, ни крови, ни перворожденного, ни даже жертвоприношение в виде черного петуха .

Дмитрий убрал метлу.

— В чем же подвох? — пробормотал он.

Озноб, который он чувствовал во время ритуала, вдруг вернулся, будто просочившись под кожу. Бесплатных услуг не бывает. И если демон не выставляет счет сейчас... значит, он уже забрал что-то, просто Дмитрий этого еще не заметил.

Необнулённый

Умирать не хотелось. Николай Семенович лежал в палате для VIP-персон, а сиделка, решив, что он спит, ушла курить. Монитор ритмично попискивал, вычерчивая на экране график его изношенного сердца.

Потом писк стал монотонным, а на экране появилась тонкая ровная линия.

Николай Семенович почувствовал себя необыкновенно легким, словно воздушный шарик, выпущенный из рук неуклюжего ребенка. Привычные сигналы тела — боль в суставах, тяжесть в груди, зуд от катетера — исчезли, будто кто-то щелкнул выключателем. Перед ним возникли полупрозрачные фигуры.

—Ну вот и всё, — пропела одна из теней голосом, похожим на звон хрусталя. — Приступайте к извлечению.

—Выполняю... Осторожнее, стажер.

Николай Семенович не почувствовал, но четко осознал, что его извлекли из ставшего чужим тела, как процессор из сгоревшей материнской платы. Страха не было. Было профессиональное любопытство. У него не стало ни рук, чтобы что-то потрогать, ни глаз, чтобы моргнуть, однако он сохранил способность наблюдать и анализировать. Снова проснулся ученый.

—Мастер, она такая хрупкая! — взвизгнул стажер. — Я впервые держу тамасиальму в руках! Это совсем не как на тренажере!

—Сосредоточься на работе, — отчеканил Мастер. — Помещаем тамасиальму в стазис. Затем отдел внедрения отправит её в новое тело, и цикл повторится. Теорию ты, надеюсь, читал?

—Разумеется, мастер!

—Что же, кажется, всё. Отправляемся к следующей. Чувствуешь, график плотный?

Николая Семеновича молча приняла третья, до этого не выдававшая своего присутствия, призрачная персона. Его разум померк.

* * *

Дальнейшее напоминало сон, из которого его выдернули взяв за шиворот. Тепло и уют сменились сырой прохладой и резкой, обжигающей болью в легких. Первый вдох.

Он осознал, что родился заново, когда открыл глаза и увидел потолок, на который падал мягкий свет сквозь розовые шторы. Слева и справа — деревянные прутья кроватки. Над головой — погремушка из ярких пластиковых шаров. Он знал, что это такое. Сознание вернулось к нему постепенно, как земля выходит из под мартовского снега.

Николай Семенович попытался сесть, или хотя бы сжать кулак. Пальцы с трудом сложились в пухлый, дряблый и бесполезный кулачок. Мозг отдавал четкие команды, а тело совсем не слушалось и это раздражало, словно его без ведома накачали алкоголем. Он хотел выругаться, но изо рта вырвался крик который даже самому Николаю Семеновичу показался неприятным.

Над ним тут же возникло милое, слегка усталое лицо молодой женщины.

—Ну, ну, ну… Сухой… А, кушать захотел, маленький? Сейчас покушаешь...

Его аккуратно извлекли из кроватки и сунули в рот теплый, тугой сосок. Рот наполнился сладким.

Продолжая рефлекторно сосать, Николай Семенович лихорадочно структурировал факты.

«Я не умер. Точнее, умер, но меня словно перезагрузили на новом «железе», сохранив все данные. И это хорошо! Это просто замечательно! Я смогу завершить дело своей жизни. Реактор холодного ядерного синтеза, над которым я работал последние сорок лет, и опыт управления крупными проектами! Я дам миру почти дармовую энергию, перепишу учебник физики! А потом, возможно, и законы государства... Но сначала мне нужно научиться координировать движения глаз и тела, чтобы не пускать слюни на подбородок. И вести себя тихо, пряча свои способности, будто я обычный ребенок. Иначе меня отправят в больницу для странных детей».

* * *

Где-то в невидимых измерениях в этот момент раздался панический шепот:

—Стажер! Вспомнил! Вот что значит нарушать инструкции и отвлекаться на посторонние разговоры во время работы!

—Мастер?!

—Вы не стерли разум на своей первой жатве! Вы понимаете, что сейчас в теле младенца находится душа с необнуленным сознанием? Это нарушение параграфа восемьдесят восемь, пункт четыре!

—Мастер! Я готов принять любое наказание за свой проступок!

—Немедленно исправьте ошибку! Пока он еще ничего не натворил, так что большой беды не случилось. Может быть, отделаемся выговором и лишением отпуска на ближайшую тысячу лет.

* * *

Размышления Николая Семеновича прервало легкое движение воздуха, как над нагретой плитой, которое превратилось в силуэт уже знакомого существа.

— Николай Семенович, — обратилось к нему существо, которое видел и слышал только Николай Семенович.

— Произошло недоразумение, и мы приносим вам свои искренние извинения.

Существо взмахнуло руками, и Николай Семенович перестал быть.

— Ой-ой-ой, что ты вздрогнул, хороший мой, — сказала молодая мама, укачивая внезапно затихшего малыша. Она погладила его по голове, не замечая, как на долю секунды взгляд ребенка стал пугающе взрослым, а затем эта «взрослость» погасла.

— Ну вот и хорошо. Хотел кушать сисю и покушал, а теперь закрывай глазки и засыпай. Баю-бай, отдыхай. Ведь тебе еще так многому нужно научиться, впервые всё познать…

16 августа 2020

Последний закат робота Петровича

Аурора просыпалась к настоящей жизни на закате, когда солнце медленно растворялось в Средиземном море. Оживали цветомузыкальные фонтаны, мостовые покрывались лепестками со свадебных кортежей. Сюда приезжали за любовью, как за лекарством от будничной серости, — и город охотно продавал эту иллюзию.

Местные, казалось, существовали только парами. Одной из таких неразлучных пар были Макс и Алиса.

Их вечерний променад стал ритуалом: от отеля «Эос» по лабиринту улочек — к набережной, пахнущей жасмином, где в укромных нишах прятались скамейки в форме ракушек. У них была «своя» — третья от фонтана с девой, льющей воду из кувшина. Десять дней назад Макс опустился здесь на одно колено, и Алиса, смеясь сквозь слёзы, прошептала «да».

Здесь они провожали последние багряные лучи, а потом шли туда, куда звала юность: на неоновые танцполы, к аттракционам «Лунопарка» — город грёз казался бесконечным.

Макс, словно заправский экскурсовод, поддерживал Алису под локоть:

— В первом веке здесь была римская фактория «Аурора Марис». Море часто краснело из-за водорослей, и римляне связывали это с богиней зари. Отсюда и название.

— Откуда ты всё это знаешь? — Алиса легонько хлопнула его по плечу. — Я уже придумала легенду: ты месяцами штудировал древние фолианты, выискивая самый волшебный уголок Земли, чтобы посвятить меня в его тайны!

— Я большой эрудит... — Макс выдержал паузу. — Так бы я мог ответить. Но на самом деле — прочитал брошюру, что лежит у нас в номере на холодильнике. Там же, кстати, написано, что в сорок четвёртом эти земли выкупила корпорация «Eternal Resort». Древнее имя пришлось им впору.

— То-то здесь столько античных аллюзий! — оживилась Алиса; это уже была её территория. — Вчера в ротонде, где мы регистрировались, я просто влюбилась в капители!

— Верю на слово. Ты архитектор, а я — скромный цифровой червячок.

— Червячок? Начальник отдела вычислений «Лунпрома»? Ты скорее тот песчаный червь из голофильма. Ам! Ам! — она показала пальцами, как чудовище кого-то хватает.

Их спор прервал мягкий гул сервомоторов: мимо, размеренно гребя щётками, прошагал робот-уборщик с контейнером. Роботов в Ауроре делали нарочито несовременными: спиральные антенны с шариками, светящиеся «радиолампы» вместо носов — привет комедиям прошлого века, — и псевдоантичные туники в тон архитектуре. Не пугающий футуризм, а добрый ретро-аттракцион.

— Заметила? Всю рутину здесь делают роботы, людей почти нет, — Макс кивнул вслед уборщику. — Это философия компании. Причём «мозг» у них не внутри — облачный сервис. Я думал, до массового применения таких систем ещё далеко... Видимо, Аурора — тестовая площадка. И знаешь, мне нравится. Никаких «куда по помытому?». Роботам — работу, а нам — молодость, свобода и красота!

Он дурашливо взмахнул руками, представляя Алису воображаемой публике. Она засмеялась. Через несколько дней они станут мужем и женой — документы поданы, и в городе свадеб этот механизм работал чётко, как часы.

Так, поддразнивая друг друга, они дошли до своей скамейки.

Но место было занято. На скамейке, словно усталый рыцарь, застыл робот-уборщик.

Макс сразу узнал его — трудягу, что обычно подметал набережную. Днём его механические движения казались забавными, но в полумраке в этой застывшей позе проступало что-то пугающе человеческое.

— Чёртова железяка... — пробормотал Макс.

Робот сидел неподвижно, склонив металлическую голову, будто погружённый в раздумья.

— Эй, жестянка! — Макс пощёлкал пальцами перед тускло светящимися датчиками. — Ты здесь не к месту! Алло!

Медленно, со скрипом изношенных шарниров, робот повернул голову.

— Простите...

Алиса вздрогнула. Голос звучал как-то уж слишком человечно.

— Слушай, ты, куча болтов в консервной банке! — буркнул Макс. — Тебе нельзя здесь сидеть. Поднимай свой металлический зад и проваливай!

— Макс, пожалуйста... — Алиса пристально вглядывалась в робота. — Здесь что-то не так.

Её слова погасили его гнев. Он заметил ржавчину на корпусе — наверное, от брызг прибоя, — и ему вдруг стало жаль эту машину. «Чушь какая-то, — одёрнул он себя. — Не хватало ещё очеловечивать технику. Так и с должности можно вылететь».

— Я сейчас не робот, — произнёс механизм. — Я человек.

— Что? — Макс застыл.

— Вы?.. Человек? Как это?! — воскликнула Алиса.

Робот повернул фотоэлементы к огненному диску солнца — ему оставалось до воды совсем немного.

— Я оператор, — он постучал стальным пальцем по виску. — Нейроинтерфейс. Телеуправление. Только я... уже не совсем живой. Восемь минут назад тело умерло. Сердце остановилось. Мозг пока держится — медицинская техника гоняет кровь по кругу, ха-ха...

Смех, человечный и в то же время искажённый повреждённым динамиком, отозвался холодком на спине Алисы. Она осторожно опустилась рядом. Макс сел с другой стороны, стараясь не касаться покрытого грязью манипулятора. От робота пахло машинным маслом.

— Расскажите, пожалуйста... — попросила Алиса.

— Зачем? — вопрос прозвучал устало.

— Очень прошу... Я чувствую — это важно.

Робот хмыкнул:

— Может, это и есть судьба... Знаете, даже приятно, что не буду уходить в одиночестве. Первый раз всегда страшно. А второго уже не будет.

— Да объясните же наконец! — не выдержал Макс.

— Время... — вздохнул оператор. — Мы теряем время... Василий Петрович. Физически я сейчас в Лисьегорске, под Иркутском, двадцать километров от Байкала. Лежу в нейрококоне — штуковина такая, поддерживает жизнь в развалине вроде меня и даёт доступ к сети.

— А мы из Петербурга. Я Алиса, это Макс. Мы скоро поженимся.

— Поздравляю... Совет да любовь, как говаривали в старину. Что ж, раз вам интересно, расскажу. Это почти секретная информация, но мне уже всё равно.

Динамик слегка дребезжал. «Так в старину звучало радио», — подумал Макс.

— Роботы не всегда автономны. Простое они делают сами. Но когда возникает нестандартное — подключают оператора. Вот я такой оператор.

— Я ничего об этом не знал, — нахмурился Макс. — Все говорят о высокоинтеллектуальных роботах...

— Умные... да, — голос сбился. — Но сильный искусственный разум... дорогой. Энергии жрёт... дай бог. Дешевле нанять нас, стариков. Подключить — и мы счастливы. На вас, молодых, посмотреть... на закат...

Пауза. Где-то на променаде грянула музыка, рассыпался женский смех.

— Мы — это старики, доживающие век в одиночестве. Инвалиды, прикованные к постелям. Многие согласились бы работать бесплатно. Лишь бы так — видеть солнце... весёлых людей... Почувствовать себя нужным.

Макс побледнел. Он перевёл взгляд на Алису — та заливалась краской.

— Постойте... — голос его дрогнул. — Вчера... когда горничная убирала наш номер, а мы в это время... Там тоже был... кто-то?

— Скорей всего, — в голосе прозвучало сочувствие.

Алисе захотелось провалиться сквозь землю.

Солнце опустилось совсем низко — вот-вот коснётся воды.

— Думал, так и умру в коконе, ожидая вызова, — произнёс Василий Петрович с неожиданной теплотой. — С утра чувствовал: пришло время. Но тут ребёнок уронил игрушку в фонтан. Искусственный интеллект забуксовал, система запросила оператора...

Он помолчал, глядя на закат.

— А я просто хочу уйти, любуясь. Очень символично... Оно уходит — и я ухожу.

Алиса вскочила:

— Как — уходите?! Почему вы не вызываете помощь? Почему медпроцессор не реагирует?

— Потому что я его отключил, — спокойно ответил старик. — Хватит мучить врачей и себя вместе с ними. Мне без малого сто лет. Время пришло.

Голос в динамике прервался тяжёлым булькающим хрипом, прорвавшимся сквозь шумоподавитель.

— Система... даёт сбой, — прошептал Василий Петрович, и в механическом шёпоте вдруг проступила паника ребёнка, который боится темноты. — Фильтр... всё. Спасибо вам, дети. Не поминайте лихом.

Зелёные огоньки в оптических линзах дрогнули, на мгновение вспыхнули ярче — как старая лампочка перед тем, как перегореть, — и погасли. Корпус с глухим лязгом осел на скамейку.

— Василий Петрович... — у Макса перехватило дыхание. — Простите нас...

Солнце коснулось воды, протянув к скамейке красную дорожку. Потом от него остался тонкий багровый ободок — он будто не хотел расставаться с этим миром. В тёмных линзах робота дрожали два крошечных блика. Они погасли вместе с ободком, когда его поглотило море.

Алиса поднялась, прикрывая рот рукой, и поёжилась, будто от холода. Макс мягко обнял её сзади, и она благодарно прижалась к нему спиной.

— Кажется, действительно... всё, — произнёс он.

Алиса провела ладонью по лицу, и Макс почувствовал, как тёплые капли падают ему на запястье.

И тут робот ожил. Линзы вспыхнули холодным зелёным огнём, механизм резво поднялся, выпрямился во весь рост и обратился к ошеломлённой паре безупречно вежливым тоном:

— Добрый вечер, уважаемые гости! Наша компания приносит извинения за возможные неудобства. Если у вас есть замечания по работе данного устройства, пожалуйста, сообщите их любому сотруднику нашего города-курорта.

— Нет-нет, всё в порядке, — выдавил Макс. — Иди... займись своим делом.

Робот коротко поклонился и направился к ближайшей урне.

Макс держал Алису, чувствуя, как дрожат её плечи, и почему-то вспоминал бумажные фотографии из детства, старый дом в Заходском, добрые глаза бабушки Нины... Когда он видел её в последний раз? Год назад? Два?

Алиса мягко высвободилась и достала коммуникатор.

— Алло, дед? — тихо сказала она. — Да... Я знаю, что поздно. Просто... я соскучилась.

Макс не стал мешать. Он шагнул к краю набережной, где в тёмной воде уже дрожали первые огни ночного города, и открыл список контактов. «Бабушка Нина». Последний вызов: год назад. Длительность: сорок пять секунд.

Он нажал кнопку и прижал телефон к уху.

Набережная вспыхнула огнями, прогоняя последние отблески заката, — здесь ночь поглощала день с удивительной быстротой. Мимо со смехом прошла компания молодых людей. Робот бесстрастно отступил, пропуская их... но вдруг корпус его едва заметно качнулся, голова повернулась на пару градусов, и фотоэлементы проводили стройные ноги яркой блондинки, отставшей от своих.

Макс заговорщицки подмигнул машине. Робот едва уловимо кивнул в ответ.

Жизнь продолжалась.

Грибной сезон

Сергей вернулся домой в половине восьмого, из кухни вкусно тянуло жареной картошкой. С грибами и холодным домашним квасом это был бы настоящий праздник, но грибы только предстояло набрать, благо, что на Карельском перешейке, наконец, прошли дожди и второй «слой» уже начался.

— Я на кухне! — крикнула Мара. — Раздевайся и мой руки.

Он усмехнулся. Мара всегда говорила это таким тоном, словно ему семь лет, но Сергею это даже нравилось.

На кухне она стояла у плиты в старом застиранном халате, уже тесном на животе. Волосы собрала в пучок, на лбу блестела испарина. Она повернулась к нему для поцелуя, и Сергей сразу почувствовал: что-то не так.

— Что случилось?

— Ничего. Садись, ешь.

Она поставила перед ним тарелку с котлетой и жареной картошкой, налила домашнего квасу в большую кружку и села напротив, подперев щёку кулаком.

— Мара.

— Приехала Ольга, — сказала она.

Сергей не сразу вспомнил, о ком речь. Потом сообразил: тётка, заменившая Маре мать после того, как ту задрал медведь на заимке. Ольгу Мара вспоминала редко и всегда одинаково: строгая, страшная, лучше бы вам не встречаться.

— И где она?

— В магазин ушла, за шерстью. Сказала, будет вязать пинетки внучке.

Сергей хмыкнул.

— Внучке? У неё что, своё УЗИ в кармане? Может быть, будет мальчик.

Но Мара не улыбнулась.

— Серёж, лучше бы тебе уехать на выходные…

Сергей отложил вилку и уставился на невесту.

— Это ещё зачем?

— Так будет проще.

— Кому?

— Всем.

Он задумался, разглядывая Мару, которая сидела бледная, напряжённая и старалась избежать его взгляда.

— Я, вообще-то, дома, — сказал он. — Но я попробую поладить.

— Не надо, — быстро ответила она. — Не выйдет.

— Да что она за человек-то такой? Что, всё так плохо?

Мара взяла его за руку. Кончики пальцев у неё были холодные.

— Поезжай с друзьями на рыбалку! Пожалуйста. Я разберусь с Ольгой до вечера воскресенья и всё будет хорошо.

Сергей помолчал. Упрямиться не хотелось, но и отступать, без веской причины, тоже.

— Ладно, позвоню Игорю. Может, махнём на Вуоксу с ночёвкой, он сам предлагал не так давно.

— Хорошо. И ещё… обещай, что не пойдёшь глубоко в лес. В любой лес, хорошо? Только рыбалка и не отходи от воды.

— А как же мне дрова-то набрать? — Сергей не знал, как реагировать на эту просьбу.

— Если уж никак, то не ходи один.

— Да почему же?

— Просто обещай.

Она смотрела на него так, что он невольно кивнул.

— Ладно, обещаю.

В замке повернулся ключ. Они отпрянули друг от друга. Через секунду на кухню вошла Ольга.

Высокая, с тяжёлыми волнами смоляно-тёмных волос до пояса. Лицо у неё было не старое, но жёсткое, обветренное, ноль косметики. Она окинула взглядом Сергея, тарелку перед ним, подметила руку Мары на столе.

— Ну, здравствуй, — сказала она низким хрипловатым голосом. — Это ты, значит.

Сергей встал.

— Здравствуйте.

Ольга ничего не ответила. Поставила чайник, достала чашку, уверенно, по-хозяйски, будто бывала здесь не раз.

— Давно вы не виделись? — спросил Сергей, лишь бы нарушить молчание.

— Давно, — отрезала она. — Мара от меня бегает.

— Я не бегала, а на учёбу… — тихо сказала Мара.

— Вижу я твою учёбу, — бросила Ольга и скользнула взглядом по её животу.

Потом снова повернулась к Сергею.

— Жениться думаешь?

— Через месяц распишемся. Документы уже подали.

— Через месяц… — повторила она, примеряя слова. — А меня и не позвали.

На её запястье Сергей заметил кожаный браслет со сложным узлом.

— Ты, парень, с виду ничего, — сказала Ольга. — Только девку мне попортил.

Сергей набычился.

— Она не вещь, чтобы её портить.

Ольга словно его не слышала.

— Рожать ей надо в Сибири. Там воздух правильный.

— Она сама решит, где ей лучше.

— Сама? — Ольга перевела взгляд на Мару. — Решила?

Мара молчала, опустив глаза. Но покорности Сергей не увидел.

Он почувствовал, что надо оставить их одних. Отодвинул стул и встал.

— Прогуляюсь, — сказал он. — Остыну, покурю.

— Иди, — кивнула Ольга.

Он вышел во двор и целый час бродил вокруг дома, курил, смотрел на освещённые окна кухни. Потом свет там погас, загорелся в спальне. Когда он вернулся, Ольга сидела в комнате с журналом. Из ванной шумела вода.

— Я тут подумал, — сказал Сергей, не глядя на неё. — Друг звал на рыбалку. Съезжу на выходные.

— Вот и правильно, — сказала Ольга, переворачивая страницу. — Отдохни.

Он прошёл на кухню, налил себе воды прямо из-под крана. В этот момент из ванной вышла Мара — в халате, с мокрыми волосами. Увидела его, подошла быстро, схватила за локоть.

— Что ты ей сказал?

— Что уеду. Ты же сама просила.

— Я просила… — Она сжала его руку сильнее. — Только знаешь, лучше никуда не езди. Слышишь? Останься в городе. У друзей, где угодно, только не уезжай, где лес.

— Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

— Да. Просто послушай меня.

Её зрачки расширились, лицо стало ещё бледнее.

— В лес не ходи. И из города не уезжай.

— Мара…

— Не спорь. Не подведи меня.

Она отпустила его и ушла в комнату. Оттуда донеслось:

— Что, шептались? — голос Ольги.

— Ничего, — ответила Мара. — Всё нормально.

Сергей достал телефон, написал Игорю. Ответ пришёл почти сразу: «Старик, извини, меня в смену воткнули. В другой раз».

Он убрал телефон. «Ох уж эти беременные, семь пятниц на неделе»…

Оставаться дома и самому не хотелось. Ночевать у приятелей — тоже. Хорошо, есть гараж: раскладушка, старый туристический коврик, тишина и запах машины. Машины еще нет, а запах уже есть. Утром можно и самому рвануть на Вуоксу, порыбачить, удочки-то в гараже. Лодку взять в прокат на базе.

Он вытащил из кладовки давно собранный рюкзак и позвал Мару.

— Ладно, я поехал. В воскресенье к одиннадцати вечера буду. Буду звонить, если связь будет.

Она подошла, поцеловала его и тихо сказала:

— Будь осторожен. Помни, что обещал.

От её голоса ему стало не по себе.

Он уже спускался к лифту, когда в дверях появилась Ольга.

— А меня проводить?

Сергей обернулся.

— Куда?

— До аптеки. Мара сказала, что она тут недалеко.

Они вышли на улицу. Августовский вечер уже темнел, белые ночи кончились. Сергей молча довёл её до угла и показал на зелёный крест через дорогу.

— Злишься на меня? — спросила Ольга.

— С чего бы?

Она посмотрела на него внимательно, взвешивала.

— Угодишь мне — и будешь как родной.

— Это как?

— Грибов мне привези. Ваших, местных. Белых, подосиновиков. Чистых, крепких.

Сергей невольно усмехнулся.

— Грибов?

— Я видела в кладовке корзину. Значит, любишь это дело. Он промолчал. В памяти сразу всплыла Марина просьба. Или, точнее, приказ не ходить в лес. — Ну что? — спросила Ольга. — Побалуешь гостью? Сергей помедлил, прикидывая. «Победителей не судят»… Упрямо дернул плечом. — Ладно. Будут вам грибы. Ольга кивнула, словно заказчица, которой только что пообещал подрядчик сдать работу точно в срок, развернулась и, не попрощавшись, направилась к аптеке.

* * *

Сергей добрался до гаража, переобулся, достал резиновые сапоги, штормовку и старую корзину. Подумал и вытащил из рюкзака пакет с собранным дома перекусом. На удивление быстро задремал на раскладушке, а на рассвете, проснувшись за пять минут до будильника от утренней прохлады, поехал на первую электричку.

Удельная встретила Сергея обычной суетой. Утренние электрички сейчас превратились в транспорт грибников: многие в резиновых сапогах и с корзинами, молчаливые и с лицами, как будто собрались на войну, а не на «тихую охоту».

Сергей уже взбежал по ступеням к кассовому залу, когда заметил её.

Старуха стояла у подножия каменной лестницы с тележкой, ручка которой была обмотана выцветшей синей изолентой. Люди обходили её стороной, как яму в асфальте. От неё тянуло тяжёлым запахом, смесью давно не стираной одежды и мочи. Она смотрела перед собой, но не на ступени. Мутные, белёсые глаза глядели сквозь вокзал и людей, словно она уже была там, куда шла, и просто ждала, пока тело догонит душу.

Сергей притормозил. Что-то в ней было неправильно. Не страшно, просто неправильно. Как трещина в стене, которую замечаешь только во время бессонницы.

Он спустился, взял ручку тележки. Дуга была липкой от грязи. На тележке лежал мешок из-под сахара, а в нём что-то тяжёлое, укутанное в тряпьё.

— Вам помочь?

Старуха не ответила. Только медленно повернула голову. Глаза её моргнули и вдруг стали обычными, светло-серыми. Только очень острыми.

— Иду, чего шумишь, — сказала она хрипло. — Ты не волнуйся, я тихонечко.

Кожа у неё была холодная и сухая, как пергамент. Она опиралась на руку Сергея тяжело, без кокетства. Добрались наверх, и она вдруг выпрямилась, будто помолодела на десять лет.

— Спасибо, добрый человек. Дальше проводишь? До платформы.

Сергей посмотрел на часы. Восемь минут до электрички. Успеет.

— Пойдёмте.

У турникета для крупного багажа он протолкнул тележку вперёд, старуха прошла следом. Никто их не остановил. Контролёра не было.

Они шли по платформе. Тележка скрипела так, что несколько человек обернулись.

— Дальше я сама, — сказала старуха. — Спасибо, добрый человек.

Сергей кивнул и бросился назад, к кассам. Очередь была человек в десять, до поезда пять минут.

Он достал телефон, когда его тронули за локоть.

— Молодой человек, будьте добры, возьмите мне билетик.

Перед ним стоял старик в выгоревшей штормовке и таких же брезентовых штанах. Борода седая, аккуратная, но волосы на голове спутанные, давно не знавшие расчёски. Поверх копны чудом держался берет.

И — корзина. Точно такая же, как у Сергея. То же плетение, та же ручка, даже потёртости на том же месте. Явно их делал один мастер.

Сергей не любил хитрецов, которые лезут без очереди. Но тут глянул на корзину и замялся.

— Куда?

— До Заходского.

Позади недовольно буркнули.

Сергей собирался брать до Кирилловского. Но раз так — пусть будет Заходское. Лес-то один и тот же.

— Давайте деньги.

Старик протянул бумажки и мелочь, заранее подготовил, чтобы без сдачи. Сергей сунул деньги в окошко.

— Два до Заходского.

— Только туда? — равнодушно спросила кассирша.

— Да.

Он забрал билеты, протиснулся мимо очереди под звук приближающегося поезда, вручил старику его билет.

— Держите. Кажется, поезд уже подходит.

Они вместе вышли на платформу, когда электричка открыла двери. Сергей бросил взгляд по сторонам — давешней старухи не было видно. Он запрыгнул в вагон, нашёл свободное место у окна, бросил рюкзак на полку, корзину поставил под сиденье.

Но стоило воткнуть в уши наушники, как рядом опустился старик с двойником его корзины.

— Я смотрю, ты тоже за грибочками? — ухмыльнулся он.

Сергей вздохнул, вытащил один наушник.

— Тихую охоту уважаю.

— А супруга не против? — старик не отставал. — Одну же оставляешь, а потом ей чистить, варить…

— А с чего вы взяли, что у меня есть супруга?

— Так ведь видно же, — ухмыльнулся дед. — Кто свободен, а кто уже нет…

Сергей хотел спросить, как он это определяет, но осекся — слово за слово, начнется дорожная болтовня, а он хотел спокойно подремать или подумать о своём. Но и демонстративно игнорировать старшего по возрасту тоже было неудобно.

— Тёща приехала, очень грибы любит, — нехотя пояснил Сергей.

— Ох, добрая душа, — улыбаясь, покивал старик. — Тёще надо угождать, да…

Сергей молча вставил наушник обратно и отвернулся к окну. За стеклом мелькали столбы, гаражи, новостройки, вот и город закончился.

Через десять минут неугомонный старик снова тронул его за локоть. Пришлось опять вынимать наушник.

— Слушай, парень, я вот подумал и решил, что хочу тебе одно местечко показать. Грибов там — бери косу и коси, лишь бы год был влажный. И белые, и красные, и волнушки. И никто про то место не знает, кроме меня.

Сергей посмотрел на него с интересом.

— Далеко?

— Час ходу от платформы. Ну, может, чуть больше.

— Там же уже танковый полигон начинается.

— Полигон, да не тот. Увидишь, — загадочно усмехнулся дед.

— А не жалко своё место раскрывать? — Сергей прищурился. Грибники местами не делятся. Это закон. — С чего такая щедрость?

— Мне не жалко. — Старик полез в корзину, достал солдатскую флягу в брезентовом чехле, отхлебнул, крякнул. — Был бы интерес, я бы своим показал, передал бы по наследству. Да не любят они ни грибы, ни собирать. Сам-то я ох как люблю это дело. А кто тоже любил — той уж нет. Да и отходился я, здоровье не то стало по лесам скакать.

Он замолчал, отвернулся. Сергей заметил, как дёрнулась у него щека.

— Ладно, — сказал Сергей. — А почему мне?

— А хороший ты человек. Я же видел, как ты старой помог.

В Зеленогорске Сергей вышел в тамбур — покурить и заодно отвязаться от старика. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой.

— Не торопись, милок, — раздался сзади знакомый голос.

Он обернулся.

У стенки вагона стояла та самая старуха. Тележки при ней не было. И сама она изменилась: подобралась, распрямилась, даже лицо стало живее. От неё больше не тянуло той тяжелой, затхлой вонью, что на вокзале.

Сергей так и застыл с сигаретой в пальцах. В этот момент двери закрылись, и поезд тронулся.

— Вы… как здесь?

— Так же, как и ты, — сказала старуха и легко подалась вперёд. Светло-серые глаза впились ему в лицо. — Все мы в одном поезде.

Сергей от неожиданности даже машинально шагнул назад.

Старуха покосилась через стекло двери в вагон, на дремлющих пассажиров.

— Грибного даже запрягла… Ну и ну.

Потом снова посмотрела на Сергея.

— Не моё дело, конечно. Только не люблю, когда в чужом огороде шастают, как в своём.

— Не понимаю, — сказал Сергей.

— И не надо. Купи свечку.

Она вдруг протянула ему светло-бежевую свечу.

— Спасибо, не надо, — сказал Сергей и выставил ладони вперёд.

— Купи. Чистый пчелиный воск, лучше, чем в церковных свечах. Пригодится.

— Да не нужна она мне.

— Купи.

Последнее слово старуха произнесла так, что у Сергея на мгновение побежали мурашки по спине.

«Чёрт с ней», — подумал он и полез в нагрудный карман. Кошелька Сергей не носил, деньги держал так, россыпью. Достал и хотел найти пятьдесят рублей, но сверху лежала красная пятисотка. Старуха мгновенно выхватила купюру и тут же сунула за пазуху.

— Хватит этой.

Она взялась за ручку двери в соседний вагон, потом обернулась:

— Не теряй. И не дай погаснуть, когда зажжёшь. Погаснет — и тебе конец.

Сергей машинально сунул свечу во внутренний карман. Он ещё собирался что-то сказать, но старуха уже ушла.

Постояв секунду в тамбуре, он вернулся на место с неприятным чувством, понимая, что его только что провели самым дурацким образом.

Старик-попутчик, когда он пробирался на свое место, улыбнулся и протянул флягу. Сергей отрицательно мотнул головой.

Остаток пути ехали молча. Дед смотрел перед собой, прикрыв глаза, а Сергей — в окно, на мелькающие деревья и столбы, и всё время думал о старухе, о свече и о том, что эта поездка с самого начала пошла как-то не так.

* * *

Они вышли в Заходском вместе с тремя десятками таких же грибников. Сергей почувствовал, что портянка в сапоге сбилась, сел на лавку и стянул сапог.

— Ты чего там застрял? — окликнул его дед.

— Сейчас.

Дед даже поднялся обратно на платформу.

— А, портянки… Мать их. Меня, кстати, Фёдором зовут.

— Сергей.

Сергей перемотал портянку, натянул сапог, притопнул. Теперь было в самый раз.

— Ну что, пошли?

— Пошли, Серёжа.

Почти час Сергей шагал за своим проводником. Фёдор время от времени прикладывался к фляге, из которой будто и не убывало, и всякий раз предлагал Сергею «сделать глоточек». Тот отказывался, сперва из осторожности, потом уже из принципа. Иногда старик принимался рассуждать о грибах.

— Народ дикий, — монотонно бубнил он. — В лес ходят, а знают пять грибов, ну десять от силы. А их — больше сотни. И каждый по-своему годен. Один с картошечкой, другой на засол, третий сушить, четвертый — в суп…

Сергей почти не слушал, шёл молча следом и поддакивал, когда Фёдор требовал подтверждения.

Понемногу он начал жалеть, что вообще связался со стариком. Лес здесь был ему более-менее знаком, и в тайные места он не верил. Ещё немного пройти — и начнётся полигон: пустырь, накатанные танками дороги, песок и камни. Формально они и так уже идут по его территории.

Грунтовка как-то незаметно сузилась до тропы. Других грибников видно не было, все давно уже свернули в лес.

Сергей вспотел от интенсивной ходьбы и уже подумывал послать Фёдора к чёрту. Но тот вдруг отодвинул ветки молодых ёлок. За ними открылась ещё одна тропка — узкая, почти невидимая.

— Во, почти пришли, — сказал он, снова прикладываясь к фляге. — Теперь совсем недалече.

— В смысле? — с раздражением спросил Сергей.

— Ручей перейдём — и на месте.

— Какой ручей? Вроде нет тут ручья.

— Есть.

Вскоре они действительно вышли к воде. Неширокий, в два шага, ручеек с тёмной, чайного цвета водой, струящийся между позеленевших камней. Фёдор ступил на камень, шагнул — и оказался на другом берегу. Сергею захотелось умыться. Он присел и занёс руку над водой.

— Ты что делаешь?

Голос Фёдора прозвучал глухо и зло. Сергей поднял голову.

— Умыться хочу. А что?

Солнце било прямо в глаза, и лица старика он толком не видел. Только показалось вдруг, что оно распухло и побледнело.

— Ты хоть знаешь, откуда течёт эта вода?

Голос его звучал иначе: медленнее, и слова выговаривал он с трудом.

«Да он же вусмерть пьян, — с досадой подумал Сергей. — И зачем я вообще за ним попёрся»?

— Из болота, — сказал он. — Или откуда?

— Потом узнаешь. Перебирайся быстрее.

Ишь, раскомандовался! Сергей подавил едкий ответ, шагнул на камень — и тут же потерял опору. Камень оказался скользкий от покрывавшей его слизи. Тело качнуло, и он с плеском рухнул в ледяную воду, чуть не выпустив корзину из руки. На берег он выскочил сразу, ошарашенный, злой и насквозь мокрый.

— Эх, да что же за невезение, — покачал головой Фёдор. — Сымай одёжку-то, да отжимайся. Не май месяц…

Красный от злости и стыда за свою неловкость, Сергей сорвал с себя мокрую одежду и принялся выкручивать. Хорошо ещё, что на нём был флис, хоть и сырой, а всё же греет.

Пока он возился, Фёдор куда-то исчез. Вернулся, когда Сергей вылил воду из сапог и натянул их на сырые портянки.

— Ну что, теперь-то не откажешься? — сказал старик и почти насильно сунул ему флягу. — Глотни, согреешься.

Сергей подумал, что сейчас это уже хорошая идея, и больше не ломался. Сделал несколько больших глотков. Он ждал крепкого спиртового прогрева, но настойка оказалась неожиданно слабой. По дёснам вдруг скользнуло что-то мелкое, вязкое. Сергей брезгливо сплюнул.

Фёдор тут же отобрал флягу и сам отхлебнул.

— Чего плюёшься?

— Что у тебя там? Осадок какой-то…

— Осадок, — передразнил Фёдор. — Много ты понимаешь.

Послевкусие было странное, но не сказать чтобы совсем мерзкое. Как будто настойку делали на грибном бульоне с добавлением лесных ягод. По телу между тем уже расходилось тепло.

— Ну что, согрелся?

Сергей кивнул. Он поднял голову — и только теперь заметил, что солнце исчезло. Ещё недавно небо было чистым, а сейчас его затянуло серыми тучами.

— То-то же, — Фёдор довольно закрутил крышку. — А ты не хотел.

Сергей подошел ближе к воде.

— Так откуда течёт ручей? — спросил он и запнулся. Он ясно помнил, что с той стороны вода бежала справа налево. Теперь же, на другой стороне, она текла… тоже справа налево. Как же так?

Фёдор опять не ответил. Только молча махнул рукой и пошёл вглубь леса. Сергею ничего не оставалось, как идти следом.

Шёл старик вроде бы не быстро, но Сергей всё время отставал. Казалось, Фёдор рядом, только что маячил между стволами, а стоило на секунду отвлечься, как светлое пятно его штормовки уже мелькало где-то далеко впереди.

Наконец Сергей остановился, тяжело дыша. Он устал, хоть и не привык жаловаться на физуху, а деду, даром что тот старше его более чем в два раза, всё нипочем. «По лесам бегать уже не могу», ага. Чёрт же дёрнул связаться с этим алкашом!

Он вытащил телефон. Сейчас посмотрит по карте, куда его завел дед, и навигатор быстро всё прояснит. Сергей нажал кнопку, но экран остался чёрным. Он нажал ещё раз, потом ещё. Потряс телефон, стукнул им о ладонь. Всё было без толку.

— Да что за жопа…

Аппарат был заряжен почти полностью. В электричке ушло всего ничего, дед не дал потратить на музыку и чтение. А теперь толку от смартфона столько же, сколько от камня в кармане. Сергей огляделся. Пока они шли сюда, он по сторонам почти не смотрел, не запоминал ориентиры, полагаясь на телефон и на Фёдора. Лес, шум деревьев, место незнакомое.

Небо окончательно затянуло серой мутью, и Сергей перестал понимать, где находится солнце, и потерял направление. Он остановился, шаря глазами по лесу и пытаясь найти известные ориентиры. Но место было совершенно незнакомо ему. Где вообще он оказался? И куда делся дед?! Сергей резко развернулся и едва не уткнулся в Фёдора. Тот как-то оказался позади и сейчас стоял, запрокинув голову и распахнув рот, куда стряхивал последние капли из своей фляжки. Наконец, убедившись, что больше из нее ничего не выжать, он рукавом обтер губы и как-то недобро прищурился на Сергея.

— Ну и где грибы? — нервно рявкнул Сергей. Его раздражала сырость в сапогах и одежде, а старик с этой дурацкой флягой начал бесить просто неимоверно.

— Глаза разуй! Везде! — Фёдор обвёл рукой и, чуть не задев плечом Сергея, двинулся вперёд.

Он уже хотел было сказать что-то злое, но вдруг увидел в паре метров подосиновик со шляпкой размером с кулак. Гриб был безупречен, как с картинки. Сергей срезал его, посмотрел на чистый срез — ни одной дырочки. Пока укладывал добычу, приметил ещё один, рядом третий. Азарт тут же захлестнул его, вытеснив из головы и Фёдора, и всё остальное.

— Ты собирай, собирай, — донёсся голос старика уже слева. — Я тут рядом побуду. Если что — кричи.

Что-то почудилось Сергею в интонации деда. Он притормозил, пристально уставился на Фёдора. Но тот выглядел расслабленно и безобидно, и ножа в руках у него не было. Фёдор легко, для своего возраста, наклонился, вырвал из земли крупный гриб, оторвал ножку, небрежно отбросил, а шляпку отправил в корзину.

Сергей пожал плечами — ножка тоже своё стоит — и вернулся к сбору. Грибов тут было не косой косить, надо искать. Зато каждый экземпляр шёл элитный: боровики с бурыми тугими шляпками, подосиновики, ладные, как с витрины. Сергей приседал и резал, и думал только об одном — как поставит эти трофеи перед Ольгой. Лучше грибов и в Сибири не сыскать.

Он опомнился, лишь когда корзина наполнилась с верхом и грибы начали вываливаться через край.

— Ну всё, хватит, пожалуй.

Завязав корзину покрепче, потянулся, оглянулся — и только теперь заметил, как сильно стемнело. Странно: как он вообще разглядывал грибы в этих сумерках?

Сергей вновь вытащил и проверил смартфон, но ничего не изменилось, как был экран черным, так и остался. Значит, без связи, часов и фонарика. Плохо.

Сергей прислушался, не слышно ли где хрустит валежник под ногой Фёдора? А может гул далекого состава? Тишина под вечер наступила почти абсолютная, пропал даже шум ветра в верхушках деревьев. Без Фёдора он до полной темноты не выберется.

Сергей сложил руки рупором и заорал, едва не сорвав голос.

— Фё-о-о-дор!

Но в ответ только слабое эхо один раз передразнило его.

«Бросил меня здесь, что ли? Сейчас, наверное, уже топает к электричке да посмеивается…» Сергей не на шутку разозлился, но страха не было: он был уверен, что выйдет или к путям, или к военному полигону. Там, если прошагать прямо, выйдешь на автотрассу. А надо слушать звук поезда, грузовые составы идут раз в час точно, можно взять направление. Главное в таких случаях — идти прямо, куда-нибудь да выйдешь, не тайга всё же. Ну, а если придется ночевать в лесу… Как-нибудь перетерпит, опыт есть. Попробует костёр разжечь, например.

Он застегнул молнию штормовки до самого подбородка, подхватил ставшую приятно тяжёлой корзину и шагнул в чащу, прислушиваясь и всматриваясь.

Темнота пришла не по-питерски, постепенно, а разом — как если бы кто-то накрыл лес ладонью. Сергей побрёл почти наугад, выставив перед собой свободную руку, чтобы не напороться на острый сук. Но через полчаса взошла луна, заливая лес мертвенно-бледным светом. Под лесной полог пробивалось немного, но привыкшие к темноте глаза стали различать гораздо лучше.

Сначала он решил, что «это» ему лишь чудится, от усталости и сумерек. Но потом он понял, что это не галлюцинации уставшего разума, а реальность: позади, выше подлеска и больших деревьев, вибрировал воздух. Там что-то перемещалось, невидимое, массивное, очень большое и живое. По спине прошёл древний холодок, какой бывает, когда кто-то бесшумно и пристально смотрит в затылок.

Сергей замер, даже почти перестал дышать. Тишина… Но в ней явно кто-то был.

Бездействие было подобно пытке. Адреналин требовал выхода. Сергей сделал аккуратный шаг в сторону от угрозы, потом еще один. А на третьем под ногой предательски хрустнул хворост. В тишине звук раздался пистолетным выстрелом. И сразу где-то в пятидесяти шагах от него что-то мягко и мощно ткнулось в землю. Это был не стук и не треск, а будто босиком, на цыпочках, шагнул великан, который очень не хочет, чтобы его услышали. Только нога эта была слишком длинной и опускалась откуда-то сверху, с высоты деревьев.

Он не стал всматриваться, а наоборот, тут же отвернулся. Какая-то древняя, ещё не оглушённая страхом часть его знала: оборачиваться нельзя. Что увидеть это — хуже, чем просто чувствовать. Он пошёл быстрее, едва сдерживаясь, чтобы перейти в панический бег.

То, что было позади, тоже двинулось за ним. Оно не приближалось и не отставало, держало расстояние, шагало над лесом, переставляя что-то длинное и членистое поверх крон, и деревья едва шумели под ним, верхушки тёрли его пузо, и лес оседал, пригибался, но всё равно было тихо, словно в ушах Сергея была вата. Но он чувствовал это нечто, как чувствуют грозу до первой молнии, поверхностью кожи, неприятным ощущением в груди, вдруг слабо занывшими корнями зубов. Сергей поймал себя на том, что его ноги дрожат. Если бы не густой лес с торчащими кругом сухими ветками, о которые выколоть глаза не было никакой проблемы, он бы уже давно бежал, дико крича и размахиваясь руками. Только образ невесты удерживал его рассудок.

Вот тогда он и увидел огонёк.

Бледный, чуть голубоватый, размером с апельсин, он висел между деревьями шагах в двадцати впереди. Едва колебался в неподвижном воздухе. Сергей резко затормозил.

Его уже звали сегодня. Шёл за светлым пятном Фёдоровой штормовки — и вот чем кончилось. А теперь снова манят. Куда-то во тьму.

Но позади что-то приближалось — неумолимо, как смена дня и ночи. Огонёк звал настойчивее, то разгораясь ярче, то почти сливаясь с темнотой. Сюда. Иди сюда.

— Не пойду, — прошептал он. Вышло жалко: губы едва шевелились.

Огонёк понял. Качнулся вбок, отплыл на пару шагов и терпеливо замер.

За спиной снова опустилась жуткая масса. Ближе. Сергей затылком почувствовал колебание воздуха — волну, пришедшую оттуда. И понял простую вещь, от которой во рту стало кисло: выбора нет. Сзади — то, на что нельзя смотреть и от чего не убежать. Впереди — огонёк, который, может быть, ведёт в другую пасть. Но огонёк хотя бы светит.

Сзади ухнуло, почти на уровне инфразвука. Желудок свело.

— Ладно, — выдохнул Сергей. — Веди, бесовский огонь.

И пошёл, подозревая ловушку. Просто идти было больше некуда.

Огонёк дал приблизиться и, когда между ними осталось шагов восемь, полетел, огибая стволы. Сергею оставалось повторять его путь — и дело пошло легче. Тот летел ровно, не ускоряясь и не отставая, держал расстояние, не желая подпускать ближе.

Они вышли на прогал. Под сапогами зачавкало, потянуло болотом. Сергей напрягся. Но за спиной давление чужой воли слабело — с каждым шагом по чавкающему мху то, большое, оставалось позади, не желая заходить туда, куда вёл огонёк.

Корзина оттягивала руку. Сергей с удивлением понял, что всё это время тащит её с собой. Поставил, разжал пальцы.

«Завтра найду, — подумал он. — Если это завтра наступит».

Огонёк привёл его к холму у края болотца и остановился, стал ярче и начал увеличиваться, как воздушный шарик, который надувают, и вдруг беззвучно исчез, оставив Сергея перед холмом, к которому сразу подступила темнота.

Сначала Сергей решил, что это просто бугор, поросший кривым ельником. Потом разглядел в склоне полуоткрытую дверь, низкую, сделанную из толстых потемневших досок, а рядом с ней оконце, больше похожее на бойницу, маленькое, только голову просунуть. В оконце поблёскивало стекло. Землянка вросла в холм так, что снаружи её выдавала только дверь да это слепое, отсвечивающее слабым отблеском окошко.

Итак, землянка. Или же пасть какого-то метаморфа-монстра. Сергей уже готов был поверить во что угодно.

Позади, в глубине леса, раздался резкий хруст. Такой звук могло бы издать толстое дерево, которое сломали, как спичку. Это было пока еще достаточно далеко, но Сергей не стал выжидать, будет ли следующий хруст ближе. Он давно оставил попытки рационального объяснения, что здесь творится, просто доверился проснувшимся древним инстинктам и действовал, не подводя под происходящее в лесу какой-то «научной базы». Сергей толкнул тяжелый щит, сколоченный из толстенных досок, и тот тяжело, но поддался с глухим скрипом огромных ржавых петель, которым место было бы на больших дверях какого-нибудь гаража для грузовика, а не для этой лесной лачуги. Он шагнул через порог и навалился на дверь с обратной стороны всей своей массой, вернув ее на место.

Внутри было темнее, чем в лесу, и глаза не находили опоры. Сергей вытянул руки и пошёл мелкими шагами, обшаривая помещение и очень надеясь, что его пальцы не провалятся во что-то мягкое. Они наткнулись на дерево, стол. Гладкая столешница в трещинах, сухие листья, занесённые ветром. Снаружи к холму подступало что-то из леса. Сергей чувствовал, как оно приближается, не шагами, а паузами между ними. Свеча!

Рука метнулась к груди, к внутреннему карману. Пальцы, дрожащие от нетерпения, нащупали гладкий восковой цилиндр. Утром, в тамбуре, она была обузой за пятьсот рублей, которую он чуть не выбросил в лесу днём. Сейчас — единственное, что у него было.

Спички отсырели в ручье. Первая дала искру, но головка отвалилась. Вторая сломалась. Третья чиркнула впустую. Он считал их на ощупь, и с каждой темнота за слепым окошком густела. Осталась одна спичка. Сергей вспомнил, как один знакомый, отсидевший своё, поделился секретом, как можно высушить сырую спичку.

Он сунул её в волосы и сел на топчан. Потекли минуты. За стеклом что-то мелькало. Может, это были тени от пробивающейся через облака луны, может, нет.

Он решил, что уже достаточно, вытащил спичку, прижал серу к «чиркашу» пальцем, провёл. Огонёк лизнул дерево. Сергей сжался вокруг него ладонями, поднёс к фитилю, и тот принял огонь. Пламя выпрямилось, и по землянке разлился жёлтый свет. В нос шибануло сгоревшей серой. Сергей облегчённо вздохнул и огляделся.

Стол. Топчан. Шинель на гвозде. Печурка без единого полена, ржавая труба уходит вверх. Брус на топчане, заострённый с обоих концов, отполированный чьими-то ладонями до блеска. И на столе — огарок чужой свечи, со вдавленным фитилём в застывший воск. Кто-то уже жёг тут свечу и сжёг всю, до конца.

После того как затеплилась свеча, в лесу всё замерло. Сергей представил себе, как в склоне холма сейчас светится его окошко, сообщая всем: «Вот где я». Надо было бы его завесить, но теперь поздно горевать.

Снаружи донесся шум, похожий на шаги, шуршание травы и треск валежника.

Сергей кинулся ко входу, прихватив с топчана брус и прикидывая, как подпереть им дверь. Разглядел в притолоке выемку, а в пороге — другую. Сразу понял, для чего они, и вставил брус в них враспор, заведя в сторону, как ручку шпингалета. Пришлось навалиться на дверь, чтобы кол встал на место. Дверь превратилась в неподвижный щит.

Снаружи, судя по звуку, поднялся ветер и начал кропать дождь. Подозрительных звуков больше не было слышно.

Сергей стянул сапоги — внутри не хлюпало, но сырость раздражала. Отжал носки, повесил на трубу. Забрался на топчан и сунул босые ступни под шинель. Пахнущая старым сукном шинель согрела.

Свечу оставил гореть на столе, у самого окна. Маленькое жёлтое пламя стояло ровно, неподвижно. Свет ложился на стол и стены, но за чёрный квадрат окошка не доставал. Где-то в трубе начала капать вода, редко, капля в полминуты.

Сергей слушал капель и не заметил, как уснул.

Разбудил его не звук, а тишина. Дождь кончился, ветер стих, даже капель в трубе замолчала.

В дверь постучали.

— Ага. Вот ты где, крысёныш.

Тук. Тук. Размеренно, костяшками.

— Серёжа. — Этот голос был очень похож на голос Фёдора, ноэто был не он. Словноголос пытался имитировать неживой автомат, состоящий из мехов, клапанов, язычков и струн. — Чего ты заперся? Замёрз я, открой.

— Уходи.

— Свечечку задуй да открой. Я тебя к поезду выведу, к утру дома будешь. Погаси эту дрянь только.

— Нет.

Молчание. Потом, у самого окна, тихо и даже как-то ласково: — Заду-уй свечу-у.

И снова удары, но не костяшкой пальца, а тяжёлые, как ногой: Бух! Бух! Бух! Дверной щит вздрагивал, сверху сыпалась труха, но кол пока держал. Сергей взял свечу, подошёл к двери и ногой вдавил сильнее нижний конец, а сам навалился плечом на дверь. Свет свечи просочился через щели наружу. Тварь заорала.

Так не кричит ни человек, ни зверь — у этого крика не было лёгких, но в нём была боль. Боль от жёлтой полоски, упавшей сквозь щель.

Удары стихли, прошло минут десять.

Сергей отошел к окну, прикрывая ладонью свечу, в стекле отражался дрожащий огонёк да его собственное бледное лицо.

Дыхание выровнялось, сердце успокоилось. Он шагнул к окну ближе, убрав свечу за спину, чтобы свет не мешал всмотреться в темноту.

В облаках полыхнула молния. К стеклу прижалось лицо. Глаза в глаза. Сергей отшатнулся, едва не выронив свечу. Из горла вышел хрип.

Это было лицо Фёдора. Бледное, ноздреватое, влажно блестящее, как срез сырого гриба. По вискам, по лбу сидели мелкие белые грибные шляпки, тесно, шляпка к шляпке, и шевелились, когда лицо кривилось в улыбке, слишком широкой для человека. Два мутных пузыря смотрели сквозь стекло.

Вторая молния высветила всё. Голову на длинной шее — не шее, а пучке корней, изгибавшемся со скрипом. За головой не было тела. Было что-то осевшее, бесформенное, уходившее вниз, в землю. Лицо Фёдора было только маской, налепленной криво и не туда.

Сергей закричал и выставил руку со свечой.

Свет упал на тварь. Она взвыла, и чем-то ударило в стекло, брызнули осколки, в землянку хлынул холод с запахом гнили и грибницы, пламя сорвалось, ушло в синюю искру, почти исчезло.

Сергей упал на колени, накрыл огонёк ладонями, сложив их ковшом над пламенем, почти прижал к самой свече и держал, не дыша, шепча что-то молитвенное беззвучно. Пламя дрожало в кольце его пальцев, не разгораясь и не угасая.

В темноте раздался рёв, и в разбитое окно полезла рука.

Длинная, тонкая, она разворачивалась внутри, выгибаясь не там, где у человека суставы. Пальцев было слишком много, и они были слишком длинные — мельтешащие лапки, ощупывающие стол, топчан, осколки. Они нашли запор, тронули. Обхватили.

Сергей смотрел на синюю искру в кольце своих пальцев. Убрать ладони — задует. Не убрать — лапки выдернут брус. Он развёл руки. Свет хлынул на конечность, и та забилась, как червь на крючке, заскрежетала об откос, ломая собственные пальцы, и выдернулась обратно.

Снаружи завыло, застонало — и пошло прочь, тяжело чавкая трясиной, в глубину болота.

Сергей стоял на коленях, держа свечу обеими руками. Его трясло так, что пламя ходило ходуном. В разбитое окно тянуло сыростью. Он смотрел в чёрный квадрат и ждал.

Время от времени снаружи что-то шуршало, и он сжимался и поднимал свечу выше. Но в окно больше никто не лез. И тут он вспомнил слова Мары: «Не ходи в лес». О, как же она была права! И просьбу «тёщи» насчёт грибов…

Так и прошёл остаток ночи. Сергей сидел, привалившись спиной к топчану, в самом дальнем от окна углу и сторожил огонёк. Свеча оплывала, оседала, и он смотрел на неё с тупым ужасом: что будет, когда она догорит совсем? Что будет, если случится раньше, чем наступит рассвет?

Свеча превратилась в огарок, и держать её уже стало невозможно. Он поставил её на стол, туда, где стоял огарок другой свечи. Воск собирался лужицей на тёмном пятне. Вот и фитиль укоротился, пламя стало ниже, желтее, слабее. Но и небо за разбитым окном начало сереть.

Сначала Сергей не поверил. Решил — мерещится, глаза устали от темноты. Но серое пятно в окошке набирало силу, из чёрного становилось мутно-серым. Проступили очертания веток, мокрых стволов, оказалось, что вокруг висит туман. Где-то наверху, в кронах, неуверенно попробовала голос птица. К этому времени свеча догорела почти до конца. Огонёк сидел в крошечной лужице воска, мигал, цеплялся за последний волосок фитиля — и наконец вытянулся напоследок длинным язычком, дрогнул и погас, тонкая струйка дыма поднялась к потолку.

Но землянку уже заливало ровным утренним светом. И в этом свете она стала просто землянкой: стол, топчан, шинель на топчане, разбитое окно, осколки на полу да рассыпанная по столешнице лесная труха.

Сергей сидел и прислушивался, пока не вышло солнце и его лучи не упали на пол землянки. Но снаружи был обычный шум проснувшегося леса. Ничего особенного, никакой мистики.

Он разлепил пальцы. На ладони, там, где стекал воск, застыла белая корка, а под ней саднила обожжённая кожа, но это была небольшая плата за спасение. Что осталось от свечи, он отковырнул от стола, скатал в шарик и сунул в карман. Потом подошел к двери, прислушался ещё раз. И, помедлив, вынул запор.

С тем же скрипом дверь открылась. Сергей шагнул через порог и зажмурился — после землянки утренний свет резал глаза.

Туман осел, и лес стоял слегка влажный. Перед дверью и окном было натоптано: вмятины, рытвины, клочья вырванной травы, как если бы тут порезвилось стадо кабанов.

Сергей постоял, привыкая к свету, и двинулся туда, где, по его прикидкам, он вчера бросил корзину.

Он нашёл корзину, но не свою, а Федора. Хотел было дотронуться до неё, но отдернул руку: ручку покрывала пушистая бледная плесень, да и прутья корпуса расползлись, и вся корзина погрузилась в мох, ушла наполовину. Но через секунду он забыл про корзину, так как увидел кое-что другое: сгорбленную фигуру Федора. Тот неподвижно сидел на склоне небольшого бугра у подножья молодой ёлки.

«Труп», — мелькнула мысль. Он испытал чувство из детства, когда вдруг неожиданно натыкаешься на дохлятину. Сергей взял себя в руки и медленно двинулся к телу. Но, подойдя достаточно близко, чтобы видеть подробности, он понял: это не совсем труп. Это что-то другое. Бесформенный холм, осевший в мох, заросший с одной стороны черникой и мелкой травой, будто прошла не ночь, а годы. Он подошёл ещё ближе, рассматривая подробности.

Из мха торчали сапоги. Резиновые, потрескавшиеся, с отвалившейся подошвой, набитые внутри землёй и лесным мусором. Выше сапог лежали бурые лохмотья, расползшиеся клочья брезента, в которых с трудом можно было опознать штормовку и штаны. Сквозь дыры в ткани пробивалась трава, а где должна быть грудь, рос куст черники. А вот на месте головы… Рос огромный гриб. Такого гриба Сергей не знал, и более того, он был уверен, что ни в одном справочнике его не найти. Вообще-то это был не единый гриб, а сросшийся из множества грибов ком белёсой плоти, в котором можно было с большим трудом, но разглядеть черты лица человека. Оплывшие, раздувшиеся, но всё равно узнаваемые. Над этой массой на длинных, с локоть, ножках росли другие грибы, тоже незнакомые, бледные, ноздреватые, с мягкими опавшими «юбочками» под островерхими шляпками, напоминающими колпаки, какие рисуют в детских книжках ведьмам. Эти грибы чуть покачивались, хотя ветра не было, и смотреть на них было неприятно до тошноты. От всей этой кучи шел сладковатый гнилостный запах, и в этом запахе Сергей с ужасом узнал еще одну нотку, травяной настойки Федора из его фляги. Он пошарил глазами вокруг и нашел её. Зеленый чехол сгнил, алюминий потемнел и покрылся белой коростой окиси. Сергей вспомнил, что пил из неё, и как что-то скользнуло ему в рот. Его снова замутило, и он отвернулся, содрогаясь от спазмов желудка. Но лишь закашлялся, блевать было нечем, в последний раз он перекусил почти сутки назад.

Постоял несколько минут, пытаясь сложить сумбур в голове в какую-то логическую схему, но, ничего не придумав, оставил это место. Его корзина нашлась примерно в ста шагах от останков Федора. С корзиной было всё в порядке. Но вот грибы… Они совершенно испортились, превратившись в темную слизь, над которой вились мелкие мушки. Сергей брезгливо высыпал эту массу на мох. Он закинул пустую корзину на локоть и пошёл, держа солнце за спиной и вспоминая хоть какие-то приметы, где он собирал вчера грибы.

Прошло несколько часов блужданий. Сергей уже просто шёл, плюнув на всё, лишь держа в голове, что лес рано или поздно кончится, что где-то есть железные пути, есть полигон, есть люди. Он перестал искать объяснение тому, что с ним происходит, поняв, что не понимает ничего. То, что было ночью, во что превратился дед, всё это не лезло ни в одни рамки, в которых он привык жить. Для объяснения у него не было ни слов, ни знаний, и от этого делалось страшно. Так что он отбросил все мысли, кроме тех, что помогали идти. Он очень хотел домой. Так Сергей проплутал весь день.

Лес водил его. Он узнавал места, к которым уже выходил час назад, тот же поваленный ствол, тот же камень, обросший лишайником. Солнце неумолимо ползло вниз. Сергей устал, охрип от сухости во рту, и всё чаще садился на короткий привал, вставать после которого было всё труднее. Лишь осознание того, что скоро вечер, что вторую ночь в этом лесу, без крепкой двери и без свечи он, скорее всего, не переживёт.

Но когда солнце уже стояло низко и готовилось нырнуть за деревья, он услышал журчание воды.

Сергей бросился на звук и вскоре вышел на тропу, узнал место, где Федор согревал его своей настойкой. А впереди, между камней, бежал ручей. Тёмная, чайного цвета вода текла, журчала и прыгала по позеленевшим валунам.

Сергей опустился у воды на колени. Горло давно уже пересохло до боли, в висках стучало. Он смотрел на тёмную воду и вспоминал, как занёс над ней руку, а Фёдор крикнул глухо и зло: «Ты что делаешь?»

Фёдор был против. Значит, всё правильно он хотел сделать. Сергей зачерпывал ладонями и пил, пока не напился до одури. Вода была холодная и приятная на вкус. Он ожидал землистый привкус, но она оказалась действительно похожа на чай. Напившись, он умылся, плеснул на шею и на грудь.

«Болотная вода, — сказал он себе, — в Заходском все ручьи такие, текут из верховых болот, где сфагнум да торф».

Он сидел у потока и слушал его журчание и шёпот, а в голове складывалось одно к одному. Ольга просила грибов. «Ваших, местных. Чистых, крепких». Послала его в лес. А Мара была против.

Сергей вскочил. Грибов, значит? Ну так он наберет ей грибов с ЭТОЙ стороны. Он видел полянку с боровиками чуть раньше, чем услышал ручей. Он бросился по тропе назад, шаря глазами по хвое и мху.

Где-то были здесь, он точно видел, когда мимо проходил… Вот они, нашёл!

Грибы крепкие, чистые, не хуже вчерашних. Боровики с бурыми тугими шляпками, крупные, тяжёлые. Сергей рвал их быстро, не церемонясь, голыми руками, кидал в корзину вместе с грязью на выдернутых из грибницы ножках. Нашёл ещё четыре подосиновика, красноголовых, ладных. Кинул и их. Корзина потяжелела, наполнилась наполовину. Хватит.

Он накрыл грибы платком, прижал кольцом резинки и побежал обратно к ручью. Сумерки уже заметно загустели.

Сергей подошёл к воде и замер. Он смотрел на противоположный берег и понимал: сейчас ему придётся перейти. Обратно. Но вернётся ли он, действительно, обратно? Что ж, не попробуешь — не узнаешь.

Он ступил на камни ручья, балансируя корзиной и отставленной рукой, перешёл на ту сторону.

И когда оказался на «своём» берегу, сразу почувствовал разницу. Здесь небо было гораздо светлее. Тропа впереди была видна ясно, обычная, утоптанная, уводящая в редеющий лес. А вдалеке уже слышен нарастающий грохот идущего состава. Длинный товарняк, тянущий вагоны на Выборг.

Сергей выдохнул и обернулся бросить взгляд на «ту» сторону. Сторону, которую он только что покинул. Но там был обычный лес. Вместо ёлок — осины, вместо тропинки — вывернутый ветром прямо с корнями трухлявый ствол, вокруг которого густо рос папоротник. Это был обычный берег, и Сергей точно знал, что перейди он сейчас ручей и обернись, вода будет течь слева направо, как и должна. То место, куда привел его Фёдор, закрылось. Без него туда не попасть. Сергей молча развернулся и пошёл в сторону железки.

Телефон в кармане неожиданно ожил, когда он не прошёл и сотни шагов.

Он завибрировал и дёргался в кармане, как живой, принимая десятки СМС-сообщений о пропущенных звонках. Сергей выхватил аппарат, экран засветился, четыре «палочки» связи, и всё было в порядке, кроме заряда — осталось восемь процентов.

Посмотрел пропущенные вызовы. Двадцать звонков от Мары. Три от Игоря. Видно, Мара звонила Игорю и узнала, что они не вместе ни на какой рыбалке, что Сергея с ним нет. И с этого момента, видимо, не находила себе места.

Он нажал вызов. Пошли длинные гудки. Мара не подняла трубку, но через секунду пришло сообщение: «Не звони, пиши».

Он не стал ломать голову, почему нельзя звонить, а тут же принялся барабанить по экрану, торопясь, пока есть заряд: «Я живой, цел, всё хорошо. Буду на Удельной в 23:30, сразу домой. Заряд кончается, целую, до встречи!»

Ответ пришёл сразу: «Люблю. Жду». Телефон пикнул три раза подряд и погас, аккумулятор окончательно сел. Сергей убрал опять помертвевший аппарат, радуясь, что тот сделал своё дело.

К платформе он вышел около девяти, уже в темноте. Платформа «Заходское» была почти пустой и освещалась одним тусклым фонарём; в его круге толклись мошки и мотыльки. Кроме Сергея здесь ждала поезда пара туристов с большими рюкзаками, они переговаривались тихо и смеялись чему-то своему. На них он смотрел как на чудо: обычные люди с обычными планами, не знающие ничего про ту сторону ручья.

Он сел на скамейку и понял, что больше всего на свете сейчас он хочет курить.

Электричка пришла четко по расписанию — в половине десятого. Сергей вошёл в тамбур в надежде стрельнуть у кого-нибудь сигарету, но в его вагоне никого не было. Пусто, гулко, лампы дрожат под потолком. Он раздвинул внутренние двери и шагнул в салон.

Нет, здесь было не пусто, на первом сиденье, для пожилых и инвалидов, сидела та самая старуха.

Она сидела прямо, спокойно, сложив на коленях сухие руки, и смотрела перед собой. Потом, не поворачивая головы, подняла руку и поманила его пальцем.

Сергей подошел ближе и рухнул на соседнюю лавку.

— Вернулся, — сказала старуха, разглядывая его как диковину. — Хорошо. Это ты молодец.

— Спасибо вам, — сказал Сергей. У него сел голос, и слова выходили хрипло. — За свечу. Век благодарен буду.

— А ну цыц! — Старуха хлопнула ладонью по колену так, что он вздрогнул. — Не бросайся такими словами. Век он будет. Я с тебя уже взяла, чем надо. Ничего ты мне не должен, понял? А кто словами бросается, тот сам после не рад. Думай, чего говоришь. Болтают-то языком те, кто ничего не боится. А зря.

Сергей молчал. Старуха скользнула взглядом по корзине у него на локте.

— А это что у тебя? — Глаза у неё стали цепкими. — Грибы? С «этой» стороны?

— Нет, — сказал Сергей. — С «той». За ручьём набрал. Оттуда грибы.

— С той, — повторила она и довольно кивнула. — Ай, молодец! Сообразил всё-таки… — Она протянула руку. — Ну-ка дай, пошепчу над ними.

Сергей помедлил мгновение — и отдал корзину.

Старуха поставила её на колени, откинула платок и склонилась над грибами. Губы у неё задвигались, быстро и беззвучно. Она шептала быстро и тихо, было неразборчиво из-за шума вагона. Только видел, как шевелятся сухие губы и как пальцы её чуть подрагивают над шляпками, перебирают что-то невидимое. Это длилось примерно с минуту. Потом старуха выпрямилась, накрыла грибы платком и вернула корзину.

— Забирай свои подарочки.

Сергей принял её и замялся, подбирая слова.

— Я… — Он запнулся, — я раньше не думал, что такого бывает в жизни. Вот это всё… необъяснимое…

— А у вас и не бывает, — перебила старуха. — Ты случайно влез. Видать, кому-то из наших дорогу перешел.

— Это…

— Не хочу знать, — снова перебила старуха. — Ниточка ко мне потянется. И так вмешалась.

Сергей хотел спросить, кто это «наши», но ведьма уже смотрела в тёмное стекло, за которым неслись деревья и столбы.

— Поменьше болтай, — добавила она, не оборачиваясь. — Про то, что было. Ни жене, ни друзьям, никому. Чем больше языком треплешь, тем больше внимания… — Она помолчала. — Тебе оно совсем не нужно.

— А если…

— Будешь помалкивать — само уйдёт. — Старуха повернула голову и зыркнула в упор. — Пройдёт месяц, другой, и сам начнёшь думать, что почудилось. Приснилось, мол, с устатку да с голодухи. Что заблудился, переночевал в лесу под ёлкой и страху натерпелся. Вот и ладно, так и думай и оставь это.

Громкоговоритель над дверью прохрипел:

— Станция Каннельярви.

Электричка стала тормозить. Старуха легко поднялась, двигалась она совсем не так, как тем утром у вокзальной лестницы, оправила старое пальто и пошла к выходу. У самой двери она обернулась, но ничего не сказала. Двери разъехались, она шагнула на тёмную платформу — и створки сошлись за ней.

Электричка тронулась.

Дальше Сергей ехал до Зеленогорска один во всем гулком вагоне, поставив корзину рядом и держа её за дужку, не желая выпускать из рук. За окном тянулась чёрная ночь, мелькали редкие огни, и под мерный стук колёс его, вымотанного до дна, начало клонить в сон.

И уже почти проваливаясь, поймал себя на странной, успокаивающей мысли: а может, и правда — заблудился, переночевал в лесу, натерпелся. С кем не бывает…

* * *

На Удельную поезд пришёл в половине двенадцатого. Сергей сошёл на знакомую платформу и побрёл к дому, не дожидаясь автобуса. Город дышал ночной прохладой, светились окна, проезжали редкие машины. Сергей шёл, и все лесные приключения стали казаться ему каким-то странным сном, словно он когда-то посмотрел кино и силился вспомнить его сцены.

Мара открыла дверь раньше, чем он успел достать ключи.

Она была слегка растрёпана, в халате, и по лицу было ясно, что она не спала больше суток. Он вошёл, виновато глядя в её огромные тёмные глаза, в которых дрожали слезинки.

— У тебя седина, — сказала она тихо.

— Что?

Мара отступила вглубь коридора, и Сергей шагнул внутрь, к зеркалу. В тусклом свете лампочки он увидел себя: осунувшегося, грязного, с воспалёнными глазами. И слева, надо лбом, в тёмной чёлке — седую прядь.

Он не успел толком рассмотреть, Мара бросилась ему на шею. Прижалась, обхватила, вцепилась, как вцепляются в того, кто вернулся с войны и кого уже не ждали. Она ничего не говорила, только прижималась и дышала часто, и Сергей чувствовал, как дрожат её плечи.

— Я думала… — выговорила она наконец в его куртку. — Я думала, всё. Я думала, ты не вернёшься.

— Вернулся, — сказал он. — Видишь, вернулся.

Сергей поднял голову. В дверном проёме была видна часть кухни, край стола, и за ним — Ольга. Она сидела спокойная и пила чай, для неё в прихожей ничего не происходило.

Сергей мягко отстранил Мару, снял с локтя корзину, поставил на пол, стянул куртку. А сапоги снимать не стал — как был, в грязных сапогах, прошёл на кухню. Мара что-то прошептала за спиной, но он не разобрал.

Он подошёл к столу и поставил корзину прямо перед Ольгой. Та наконец подняла на него глаза. Сергей откинул платок.

— Вот обещанные грибы, Ольга, — сказал он. — Ваши, — он выделил это слово, — чистые, крепкие, как вы просили.

Ольга посмотрела в корзину и резко отшатнулась, как если бы ей сунули под нос не боровики, а дохлых крыс, кишащих опарышами. Лицо её перекосилось, и впервые Сергей увидел на нём что-то живое, человеческое: страх, отвращение и ненависть. От жёсткого, властного спокойствия, с которым она вошла в их дом два дня назад, не осталось ничего.

Ольга вскочила, табурет с грохотом полетел на пол. Она метнулась из кухни, мимо Сергея, мимо застывшей Мары, в прихожую.

Мара смотрела на грибы. Потом на Сергея. Глаза у неё были круглые.

— Где… — Она сглотнула. — Где ты такие взял?

— Там, — сказал Сергей. — На той стороне. Потом расскажу.

Бабка велела молчать и никому не говорить, но Мара была не «никто», и что она тоже из этих… Сергей и раньше в шутку иногда называл ее «ведьмочкой», а уж теперь… Но она была его, и он любил свою Мару.

В прихожей возилась их незваная гостья, шуршала одежда. Когда они вышли, Ольга уже стояла на пороге, с сумкой и в пальто. На запястье у неё темнел кожаный браслет с тугим сложным узлом.

— Что же, Серёжа, — сказала она прежним ровным голосом, но что-то всё-таки ушло. — Живите. И дочка ваша. — Ольга сделала паузу. — Эта дочка.

Ольга перевела взгляд на племянницу.

— Ну пока, Мара. Не поминай лихом. — Уголок рта дёрнулся не то в усмешке, не то в гримасе. — Роды будут лёгкие. Провожать не надо.

И вышла, сама затворив за собой дверь. Мара тут же бросилась и щёлкнула замком. Потом они посмотрели друг на друга.

— Прости, — сказал Сергей. — Прости меня, Мара. Я такой дурак. Я ей пообещал — и пошёл. Я не знал, я не думал… — Он запнулся. — Прости.

Мара подошла и обняла его, на этот раз спокойно и бережно. Прижалась щекой к груди.

— Ладно уж, — сказала она. — Ты живой. Остальное неважно.

— Что она имела в виду? Про дочку?

Мара чуть напряглась под его рукой, отстранилась, посмотрела снизу вверх, и Сергей увидел в её глазах то же, за что и влюбился в эту девушку. Давнюю, унаследованную откуда-то твёрдость.

— Потом, — сказала она. — Всё потом.

И повела его в комнату, и он не стал больше спрашивать.

* * *

Прошёл месяц. Свадьбу сыграли тихо, без Ольги — Мара не звала, а Ольга и не объявилась. Про седую прядь Сергей шутил знакомым, что это довела его тёща, которая приезжала погостить. Подробности «тихой охоты» стёрлись, как и обещала старуха. Иногда он силился вспомнить ту ночь целиком — и не мог. Оставались обрывки: тёмная вода, белёсое лицо, маленький огонёк в кольце ладоней. И всё.

Мара родила в срок, здоровую и крепенькую девочку. Роды были лёгкие. В лес Сергей не ездил, не тянуло. Маре он всё, что мог вспомнить, рассказал. И она, баюкая на руках дочь, сказала: — За такое всегда чем-то платят. Так уж устроено. Раз ты вернулся — значит, чем-то заплатил.

Сергей пожал плечами, не нашёлся, что ответить, но задумался. Прикидывал так и эдак. Седина — пустяк. Что-то ещё? Он прислушивался к себе, искал, чего в нём не хватает, — и не находил. А потом понял.

Это было зимой. Мара пожарила картошку с шампиньонами с рынка и налила домашнего квасу, как он любил. Поставила тарелку, села напротив, подперев щёку кулаком, — смотреть, как он ест.

Сергей поднёс ко рту вилку. И не смог.

От запаха грибов его замутило. Он отложил вилку и отодвинул тарелку.

— Не могу, — сказал он. — Грибы не могу.

Мара посмотрела на него внимательно. Ничего не сказала, убрала тарелку.

С тех пор Сергей не ел грибов. Не мог даже смотреть, как их чистят. От одного запаха — варёных, жареных, сушёных, всё равно — к горлу подкатывало, а перед глазами на миг вставало что-то белое, ноздреватое, прижатое к стеклу.

Кукла в подарок

Девочка придвинула стул к окну, забралась на него с ногами, стараясь не касаться коленками горячих чугунных рёбер батареи. Тонкие пальцы прижались к стеклу.

Сегодня ей исполнилось восемь. Но вместо праздника — этот мокрый вечер, мелкий дождь, похожий на туман, серый саван над городом. Каждая капля, гулко бьющая по отливу, отзывалась в груди тяжестью. Дышать становилось всё труднее — не только из-за болезни. Воздух сам не хотел идти в лёгкие.

Раньше они с мамой любили смотреть на дождь. Он казался весёлым. Теперь каждый звук только напоминал, что мамы нет. Девочка убрала руку от стекла, потянулась к карману платья. Нащупала баллончик. Белый, холодный, её единственная надежда. С каждым днём дышать становилось тяжелее. Она боялась: однажды лекарство перестанет помогать, и придётся пользоваться им всё чаще. А папа будет ругаться. Он говорил — оно дорогое, надо беречь.

Она смотрела на стекло. Две капли бежали рядом, обгоняя других, — большая и маленькая, как мама с дочкой. Потом большая сорвалась вниз и исчезла. Маленькая замерла на месте, словно не знала, что делать дальше. Слёзы потекли по щекам. Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом.

— Мама… Мамочка…

Голос был таким тихим, что смешался с шелестом ветра в ветвях клёна за окном. Звук ключа в замке заставил её вздрогнуть. Она быстро вытерла щёки, чтобы никто не видел её слёз. Отец вернулся. С ним — тётя Нелли, которую он велел называть «мамой».

Девочка встала у двери, стараясь сделать вид, что всё в порядке. Но когда в прихожей вспыхнул свет, сердце заколотилось где-то у горла. Папа вошёл в комнату с широкой улыбкой.

— Вот и мы! Почему сидишь в темноте? Могла бы и сама свет включить!

— Я смотрела в окно, — прошептала девочка, не поднимая глаз.

— Небось, цветок сломала, — тётя Нелли прищурилась и обвела комнату взглядом.

Папа шагнул ближе, голос стал жёстче:

— А что нужно сделать?

— Здравствуйте, тётя Нелли.

— Я же просил называть её мамой. Забыла?

Девочка замялась, слова застряли в горле.

— Я... должна...

— Вот видишь, — тётя Нелли фыркнула, — неисправима.

Папа нахмурился, повысил голос:

— Посмотри, как ты маму Нелли расстраиваешь! А ведь она тебе куклу принесла!

Из прихожей он вынес большой полиэтиленовый пакет с зелёным треугольником и чёрными буквами. В таком же мама когда-то принесла рулоны обоев для детской. В таком пакете не продаются куклы.

Когда у неё была настоящая мама и она ещё могла ходить, они зашли в магазин игрушек. Девочка увидела там самую красивую куклу в мире: большую, в светлом голубом костюме с брючками и пиджаком, под пиджаком — белая рубашка с кружевным воротником, а на шее — платок из полупрозрачной ткани с блёстками.

О, как ей захотелось эту куклу! Но когда она показала на неё пальцем, мама только грустно улыбнулась. А потом девочка услышала, как папа, стоявший позади, тихо пробормотал: «Знала бы ты, сколько мы тратим на твою маму, то не просила бы». Мама не слышала. Папа думал, никто не слышит. Но девочка слышала — у неё слух острый, как у кошки.

— Вы купили куклу… мне? — спросила она.

— Ну не себе же, — хохотнул папа.

Он полез в пакет, но тётя Нелли остановила:

— Подожди. Пусть сначала поест. А то она еду по тарелке размазывает, а мы ей — подарки.

— Хитро, — одобрил папа. — Получишь куклу, если съешь всё до крошки.

Девочка ела без аппетита. Кукла ей была не нужна — она уже поняла, что это не та игрушка, о которой мечтала. Но папа сказал «съешь всё», и она знала: спорить бесполезно. Она доела всё до последней крошки, выпила приторно-сладкий чай, стараясь не морщиться.

— Я тебе побольше подсластил, — сказал папа. — А торт со свечками завтра принесу, сегодня не успел.

Он взял тарелку, показал тёте Нелли:

— Видишь, что мотивация делает? — и вытащил куклу из пакета, держа её за волосы.

Это была не та кукла, о которой она когда-то мечтала. Кукла казалась огромной. Чёрные волосы стояли дыбом, отливая вороньим крылом. Глаза блестели, как влажные чёрные жемчужины, — казалось, они живые и смотрят. Странная кукла. Туловище как у взрослой девушки, а голова слишком большая, и черты лица — словно от маленькой девочки. Круглое бульдожье лицо застыло в ухмылке, смуглая кожа казалась испачканной. На ней было тёмно-зелёное платье-халат, широкие штаны и тапочки с загнутыми носами.

— Нравится? — гордо спросил папа.

— Д-да, — выдавила девочка.

— Такую ты хотела? — улыбнулась тётя Нелли.

Девочка помотала головой.

— Других не нашлось, — сказал папа. — Но эта даже лучше.

Девочка почему-то была уверена: папа даже не помнит, какую куклу она хотела. Тётя Нелли протянула руку, потрепала её по волосам, как собаку: — Посмотри, какая большая! Почти с тебя ростом.

Девочка отстранилась, но поздно — слёзы уже потекли. Губы задрожали, она судорожно втянула воздух, пытаясь не расплакаться.

— Ну вот, опять началось, — папа закатил глаза. — Что ты ревёшь, рёва-корова?

— У неё истерика, — сказала тётя Нелли. — Спать хочет.

— Быстро в кровать! — рявкнул папа. Он схватил её за руку, другой рукой подхватил куклу — та волочилась ногами по полу.

— Осторожней, — бросила тётя Нелли ему в спину. — Синяков не наделай.

Девочка не помнила, как оказалась в кровати. Помнила только боль в запястье, хлопок двери, темноту. Куклу папа швырнул на стул у противоположной стены. Та наклонилась, едва не соскользнув на пол. Он выключил свет и закрыл дверь.

— Не входи, Нелли. Полежит одна, подумает, — донеслось из коридора. — Пойдём.

Девочка осталась одна. Детская погрузилась в темноту, которую едва разбавлял тусклый свет уличного фонаря. Тень от кособокой куклы легла на стену — чудовищный паук, распустивший лапы.

Девочка зажмурилась, уткнулась лицом в подушку. Но чувствовала: кукла смотрит. Смотрит оттуда, из темноты, и взгляд этот тяжелый, чужой. Не такой, как у других игрушек.

— Даша? Маша? — шептала она, пытаясь найти имя, чтобы хоть как-то приручить её. Но имена не приставали. Кукла оставалась просто Куклой. В тишине, нарушаемой только шелестом ветра за окном, девочка услышала звук. Сухой, деревянный стук — будто кто-то переставлял ножки по полу.

Она замерла, боясь дышать.

— Мама... — прошептала она.

Стук повторился. Ближе. Девочка приоткрыла один глаз. Стул у стены был пуст. Кукла исчезла.

«Свалилась», — подумала она. — «Плохо сидела, вот и свалилась».

Но в темноте снова что-то стукнуло. И шорох — будто кто-то ворошил вещи в углу.

— Папа! — позвала девочка, но голос дрожал и срывался.

В ответ — тишина. И снова стук, совсем близко. Девочка резко села, сжимая одеяло.

— Мама! — крик получился сиплым, тут же перешел в кашель. Больно, невозможно больно.

На кухне играла музыка. Папа с тётей Нелли не слышали. Или не хотели слышать. Девочка хотела спустить ноги, дотянуться до ночника — мама всегда его включала, а папа забывал. Но ступня коснулась пола, и холод обжег так, будто это были не доски, а пластиковые пальцы. Она втянула ногу обратно, всхлипнула. Накрылась одеялом с головой, зажмурилась. Тело дрожало, воздуха не хватало, под одеялом становилось душно. Если сейчас не вдохнуть — задохнется.

Она приоткрыла одеяло, впуская свежий поток, и осторожно открыла глаза. Луна вышла из-за соседнего дома, и её свет залил комнату серебром, отбросил длинные тени. Кукла стояла у кровати. Протягивала руки к подушке, словно хотела взбить её. И тут она увидела: на подушке, там, где рука куклы почти касалась ткани, лежал её баллончик. Белый, холодный. Страшно было тянуться к кукле. Но дышать было ещё страшнее. Она протянула руку, схватила баллончик, вдавила кнопку, сделала вдох, ещё, ещё. Когда повернула голову, куклы у кровати уже не было. Она сидела на стуле. В той же позе, в которой её оставил папа. Наклоненная, готовая упасть.

«Мне показалось», — подумала девочка. — «Всё показалось».

Но баллончик был у неё в руке. А она точно помнила: он оставался в кармане платья. Девочка решила: нужно рассказать папе. Она нащупала тапочки и, не сводя глаз с куклы, вышла из детской. В коридоре горел ночник-грибок — мама купила его в прошлом году, чтобы дочка не боялась выходить ночью.

Девочка подошла к кухонной двери. В ней было большое матовое стекло, ярко светящееся изнутри. На кухне играла музыка, было светло — как будто там у них настоящий праздник. Из-за двери доносились голоса папы и тёти Нелли. Они выпили свой «компот для взрослых» — девочка знала, что после этого папа становится непредсказуемым: то ласковым, то злым. Девочка передумала и уже хотела уйти, но вдруг поняла: разговор идёт о ней.

— Неля, где ты взяла эту куклу? Неужели купила?

— Купила? — тётя Нелли рассмеялась. Девочка представила, как та запрокидывает голову и широко открывает рот, словно птенец, тянущийся к червяку. — На лавке в парке нашла. Кто-то оставил. Высушила, почистила — вот и подарок. Да какая ей разница, она же ничего не соображает.

Девочка прижалась к косяку, боясь дышать. В горле запершило — сейчас закашляет. Она зажала рот ладонью.

— Не клеится у меня с этим ребёнком, — продолжила тётя Нелли. — И так стелюсь перед ней, как перед принцессой.

— Пока некуда её деть, — сказал папа. — Документы на квартиру, вишь, как оформила — только себя и дочку вписала. Хитрая стерва, а так и не скажешь. Но я что-нибудь придумаю.

— Ты уверен, что это не твоя дочь? Нехорошо обманывать родную кровиночку.

— Ты видела её лицо? Разве можно найти там хоть что-то от меня? — папа рассмеялся. Девочка узнала этот смех — резкий, сухой, будто муха бьётся о стекло. — Хочешь, расскажу, как всё было?

— Расскажи.

Ей стало холодно. Холодно, хотя в коридоре было душно. Ноги онемели, она пошевелила пальцами в тапочках, но не почувствовала их.

— Мы тогда из Саратова приехали, на стройке работали. Жили бригадой. Вызывают нас в эту квартиру, ремонт сделать. Хозяйка — молодая, одна. Ну, как работу сделали, она накрыла стол, спасибо сказать.

Папа хмыкнул, сделал глоток.

— А у нас мужик один был, он умел такие капли подлить, чтобы баба отключилась. Ну и подлили.

— Зачем? — голос тёти Нелли стал осторожным.

— А затем, что полгода баб не видели, — папа засмеялся тем же липким смехом. — В общем, переспали. Вся бригада.

На кухне повисла тишина. Даже музыка, казалось, стала тише.

Девочка не поняла этих слов. Но голос папы звучал так, как никогда раньше. Словно он рассказывал что-то вкусное, чем гордится.

— Ты чего молчишь? — спросил папа. — Осуждаешь?

— Ну вы даете, — ответила тётя Нелли после паузы.

— В общем, наша недотрога залетела. Она, дура, даже не заявила. Случилось так, что у меня с ребятами конфликт вышел, пришлось из бригады уйти. Ну и тут я с ней столкнулся, а она — уже с вот таким животом. Меня не узнала. Нужно было где-то жить, я к ней напросился, мол, угол снять, деньги, помощь какая... Вот и прибился. Расписались даже. Как родила — мелкую записал как свою. Куда ей было деваться — денег нет, ипотека, родни ноль.

— А сейчас говоришь, что не твоя?

— А ты посмотри на неё. Разве есть во мне хоть что-то? — папа хмыкнул. — Был там в бригаде один, ну копия. Его, скорее всего. Да какая разница. Зато я теперь с квартирой. Знаешь, сколько денег на её химию ушло? Мне даже халтуры брать пришлось.

Девочка не всё поняла из того, что говорил папа. Слова «бригада», «переспали», «залетела» смутно о чём-то догадывались, но не складывались в ясную картину. Одно она уяснила точно: папа — не папа. Он обманывал маму и её, всё это время. Чтобы не закричать и не закашляться, она прикусила ладонь. Согнувшись, будто её ударили, побрела к себе. Пусть там страшная кукла. Страшнее того, что она узнала, уже ничего не может быть.

В детской было тихо. Луна поднялась высоко и смотрела в окно холодным, беспристрастным глазом.

Девочка забралась под одеяло, пытаясь сдержать слёзы. Не смогла. Разрыдалась — громко, навзрыд, забыв о том, что папа может рассердиться. Ей было всё равно. Одиночество навалилось сильнее, чем тогда, на кладбище, когда гроб с мамой опустили в землю и первые комья глины упали на крышку. Она захотела исчезнуть. Раствориться, как кубик сахара в чае, превратиться в пар и улететь к маме.

И в этот момент что-то коснулось её волос. Холодное, твёрдое, чужое. Девочка замерла.

— Показалось, — прошептала она.

Но рука — пластиковая, неживая — снова провела по голове. Медленно и.., нежно. Страха не стало. Осталось только одно желание: пусть кто-нибудь, кто угодно, просто прикоснётся, просто будет рядом. Даже эта страшная кукла, пусть даже она.

Девочка открыла глаза. Медленно, очень медленно повернула голову. Кукла стояла над ней. Блестящие чёрные глаза смотрели прямо в душу.

— Это сон, — прошептала девочка. Но сама не верила этим словам.

Пластиковые руки тронули её щеки, стирая слёзы. Холодные, но не пугающие. Потом обняли голову, притянули к себе. Кукла забралась на кровать, устроилась рядом. Её руки обхватили девочку, и что-то мягкое коснулось её волос. Девочка закрыла глаза, потом снова открыла. На потолке скользили серебристые блики отражённой луны. Страх ушёл. Осталось только странное, непонятное спокойствие.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

И услышала ответ — мысль, возникшую в голове, как бывает, когда когда играешь с игрушкой и сама придумываешь за нее слова. Но девочка точно знала, что эти слова - не её, это чужие слова-мысли.

Ты для них кукла. Я тоже. Мы сёстры. Теперь ты не одна.

Впервые за этот длинный осенний вечер девочка почувствовала спокойствие. Невидимая нить, которая всё время сдавливала горло, лопнула, исчезла. Она обняла куклу и закрыла глаза.

Минутку

Солнце стояло в зените, заливая набережную тяжелым полуденным зноем. Воздух дрожал над плитами, и даже чайки предпочли убраться в тень крыш. Юные друзья Сергей и Антон укрылись от него в летнем кафе у парапета. Жара заставила Сергея снять кепку, и капельки пота выступили на его веснушчатом лице.

— Тоха, посмотри, он снова идет, — прошептал Сергей, незаметно указывая подбородком на приближающегося человека.

Антон, беззаботно болтая ногами под стулом, увлеченно гонял ложкой остатки пломбира и не обращал внимания на знаки.

— Кто? — все же переспросил он, стянул с макушки бейсболку и щелкнул тумблером на козырьке. — Надень, а то смотреть жалко.

У Антона была не простая бейсболка, а с вентилятором на две скорости.

Сергей с благодарностью нахлобучил головной убор, и лицо тут же обдало прохладным ветерком.

— Кайф... — блаженно выдохнул Сергей. — Да тот дедушка, помнишь, я рассказывал? С минутами.

Антон повернулся к набережной. Внизу, за изысканной балюстрадой, лазурная гладь моря изгибалась мягкими волнами, а вдали белели паруса яхт, растворяясь в мареве. По набережной прогуливались редкие в сиесту парочки и одинокие курортники. Среди них, как черное пятно, выделялся тощий старик. Его темная потрепанная одежда, явно слишком большого размера, развевалась на ветру, словно потрепанный пиратский флаг. Худое лицо со смуглой от ультрафиолета кожей и седой щетиной, впалые щеки и длинный нос — все говорило о непростой жизни. Круглые стекла темных очков скрывали глаза. Старик дошел до фонаря, украшенного резьбой, и тяжело опустился на тротуар, скрестив ноги.

— Минутки не найдется? — обратился он к прохожему, протягивая сухую ладонь.

Прохожий отвернулся, нарочито не замечая ни старика, ни его протянутой руки. Девушки крепче сжимали руки спутников, когда старик поворачивал к ним свои круглые черные стекла, в которых отражалось небо.

— По нему можно часы сверять, — сказал Сергей. — Ровно в час приходит и в семь уходит.

— Это потому, что после семи рейд экку, — поправил Антон. — Полиция его забирает, чтобы пересчитать остатки. Интересно, сколько ему лет на самом деле?

— Да кто же знает... Тоха, а как думаешь, зачем ему время? Побираться? Мог бы и работать пойти. — Кто бы ему работу дал? Ты не сечешь? Чужаку — скванешу — не пристроиться. Факт. — Факт, — согласился Сергей и помрачнел. Он знал, что в конторе отца уже висит табличка с его фамилией, место ждет. Это было надежно, как первый день в школе после летних каникул. И так же тоскливо. А вот Тоха… Тоха молчал. Тоха вообще никогда не говорил о том, что будет делать, когда они «вырастут» из своих детских лимитов. Антон доел мороженое и отодвинул креманку. — Слышь, Серж, мне мать как-то рассказывала про одного штурмана. С транзитного корабля. Он поперся в город, увидел жрицу экку, и мозги закипели. Бегал за ней, пока всё жизневремя не спустил. Очнулся — корабля нет, часов на билет нет. Похоже, дедуля и есть тот штурман. — Да ну... Умер бы уже за год-то... — Может, он работу нашел? Зарабатывает себе норматив на день, а тут пытается сверху прихватить?

— Если это тот штурман, то не повезло ему, — Сергей потрогал кончик носа, а потом провел по лбу справа налево, отводя беду. — Кто спутался с экку, становятся их рабами. Всё, что наберет, всё на них и скинет.

— Спасибо за информацию, капитан Очевидность, — подколол Антон. — Ладно, пошли на пляж. Ваньке новый жаберник купили. Звал испытывать.

— Пошли. Только, чур, я первый буду!

Ребята спрыгнули со стульев. Сергей поправил шорты, вернул бейсболку хозяину, и они вприпрыжку побежали к лестнице, ведущей на городской пляж.

Старик остался сидеть у фонаря. Он смотрел им вслед сквозь темные стекла, не произнося ни слова. Ждал, когда часы пробьют семь. Затем придут экку и заберут его время.

Судьба его уже не волновала мальчишек: когда они вырастут, магия экку будет им не страшна. Говорят, их поколение было первым, кто сумел выработать иммунитет. Но где-то глубоко в животе у Антона поселился холодок. Он оглянулся на старика.

Старик сидел на тротуаре, скрестив ноги, и не шевелился, как памятник самому себе. Как напоминание о том, что быть «своим» здесь и сейчас — еще не значит быть в безопасности завтра.

Но мальчишка тряхнул головой, выкинул эту мысль и побежал догонять друга вниз, к морю. Впереди были почти все каникулы, жаберник и еще лет семьдесят — почти вечность, которую не нужно было выпрашивать у прохожих.

Отвертка

Виктор отслужил все два года «от звонка до звонка», даже в отпуске не побывал. Вернулся из армии в конце октября, поздно ночью нашёл в «секретном месте» спрятанный ключ от дома, который верно дождался его, а утром вместо будильника пришла бабушка и принесла весть о смерти деда, Николая Семеновича. Хотя отношения внука и деда, особенно в последний год, перед тем как Виктора призвали, можно смело назвать сложными, это известие огорчило Виктора, да ещё было досадно, что дед испортил такой долгожданный праздник — возвращение домой дембеля.

Похоронили Николая Семеновича быстро и тихо, дед был стар, восемьдесят пять лет всё же не шутка, и, похоже, он пережил всех своих друзей и тех, кто не счёл бы за труд проводить его в последний путь. Шёл дождь, кладбищенские могильщики работали споро, и вскоре свежий холмик глинистой земли украсили дешёвые пластиковые венки. Бабушка, на удивление Виктора, держалась хорошо. Видно, что она уже давно смирилась с подобным исходом, к тому же она была на двадцать лет моложе мужа и ещё была полна сил, и выглядела так, словно ей максимум пятьдесят.

— Ты как, ба? — спросил её Виктор.

— Всё хорошо, Витя, — ответила она. — Ты где будешь жить? У нас... — и сразу поправилась: — У меня или у себя?

— У себя, наверное, — неуверенно сказал Виктор. — Чего дому-то пустым стоять? Но если хочешь, то у тебя.

— Нет, не надо. Твоё дело молодое, я только мешать буду. Просто заходи почаще, не забывай. Всё же рядом живёшь.

— Конечно, ба! Каждый вечер буду заходить, помогать с чем-нибудь.

— Витя, там инструменты деда остались, в сарае. Знаешь, я хочу от всего избавиться, ты зайди посмотри, что тебе надо, остальное я Петру отдам, он сказал, что в райцентре что-то, может быть, продаст в выходные.

— Хорошо, ба, посмотрю. Наверное, завтра займусь.

Виктор не стал долго тянуть и действительно на другой день уже ковырялся в дедовских инструментах, что хранились в сарае на полках в нескольких фибровых чемоданах, которые теперь можно увидеть только в старых кинофильмах.

Инструменты деда, может быть, когда-то представляли ценность, но сейчас это был лишь ржавый хлам. Старые кованые клещи, молотки, рубанок из потемневшего дерева, несколько ножовок, ещё с деревянными рукоятками, сломанная лучковая пила, стамески и разбитые долота и прочее подобное барахло. Было много плоских странных гвоздей с прямоугольными клиновидными шляпками. Виктор, хоть родился в колхозе, не сразу догадался, что эти гвозди предназначены для подков.

— М-да... — недовольно протянул он. Всё его детство сарай с этими чемоданами для него был чем-то вроде пещеры Али-Бабы, а дед — её суровым стражем, который тщательно следил, чтобы внук туда не проник и не добрался до дедовского добра. Чего только Виктор себе не фантазировал, даже думал, что наверняка дед с войны притащил «Парабеллум» или даже «Шмайсер» и хранит их в одном из чемоданов. Но сейчас он был разочарован — ничего интересного в них не оказалось.

Виктор уже хотел захлопнуть крышку последнего осмотренного чемодана, когда обратил внимание на бурый свёрток, лежащий в самом низу, под грудой ржавого хлама. Он достал свёрток: когда-то это была замша, но сейчас от сырости и времени она заплесневела и потеряла вид. Виктор брезгливо развернул кожу, ожидая увидеть внутри что-то такое же ржавое и плесневелое, но неожиданно в ладони ему выпала чистая, блестящая, будто бы только что с завода, отвёртка...

Виктор поднёс её к глазам и принялся внимательно разглядывать. Отвёртка была большая, не меньше двадцати пяти сантиметров. Ручка инструмента была сделана из чёрного отполированного до блеска эбонита, удобной слегка грушевидной формы с волнистыми выступами, чтобы не скользила в ладони. Толстое солидное жало имело не меньше восьми миллиметров и сверкало никелем, словно это был не банальный инструмент, а часть королевского «Роллс-Ройса». Виктор восхищённо присвистнул — отвёртка была явно не советская, от неё так и веяло буржуазной роскошью и качеством. На конце жало расширялось и заканчивалось тонким для такой ширины шлицом. Кончик шлица, где заканчивалось никелевое покрытие, был матово-серым, без единого следа ржавчины.

— Умеют же делать, гады! Америка... — одобрительно пробормотал Виктор. Отвёртка ему очень понравилась. — Вещь! — резюмировал Виктор. Эту штуку он точно возьмёт себе, и инструмент шикарный, и память от деда останется хорошая. Такую отвёртку и сыну, если он когда-то появится, передать можно! На жале инструмента он разглядел надпись, выдавленную в металле, и, выйдя из сарая на солнечный свет, прочитал: «Die Schattenwerk». Знаний английского языка, который изучал Виктор в школе, хватило лишь на то, чтобы понять, что надпись сделана по-немецки.

— Ого, наверное, трофейная отвёрточка-то, — сказал Виктор достаточно громко, и его услышала бабушка, которая тихо возилась во дворе, что-то полоская в тазу.

— Витя, ты что-то сказал? — распрямила спину она.

— Да вот, ба, смотри, что нашёл у деда, заберу, — показал Виктор сверкающий инструмент.

— Вот же чертова отвёртка! — воскликнула бабушка. — Я уж думала, что дед её утопил в реке, а поди ж ты!

— Утопил? Это ещё зачем? — опешил Виктор.

Бабушка помолчала, прищурившись глянула на внука, словно что-то оценивая, и решилась продолжить:

— Эх, Витя, ты не знаешь, но раньше дед на выпивку слаб был, раз в месяц, а то и чаще, наливался до бровей и чудил. Всё ему немцы да трупы мерещились, страсть-то какая была! — бабушка сплюнула и постучала по деревяшке.

— А отвёртка эта при чём? — не понял Виктор.

— Вот с этой чертовой штукой в руках и пил. Я уж боялась, что однажды он меня ей ширнёт. Бывало, даже убегала до следующего дня к Полинке, пока Коленька не проспится.

— Да уж... — развёл руками опешивший Виктор. Такого деда он никогда не видел. — Не ожидал от дедушки.

— Как ты родился у Светки, то дед завязал с пьянкой. В рот с тех пор ни капли не брал. Как отшептали. А отвёртка... Уж как я его уговаривала избавиться от этой немецкой гадости, говорила — продал бы кому или подарил.

— А он ни в какую? — попытался угадать Виктор. Сам бы он ни за что не расстался с такой красотой.

— Ну да... — развела руками бабушка. — Говорил мне, что, мол, дарил и даже выбрасывал, а она, мол, снова у него оказывалась, ага. Врал, конечно, а я делала вид, что верила. Но последний раз, когда пить бросил, взял отвёртку эту, замотал во что-то прямо на моих глазах, и пошли мы гулять на мост. Вот с моста он в реку и швырнул, я видела. Опять, значит, обманул! Эх, Коленька, царство небесное, вот же фокусник!

— А дед ничего про неё не рассказывал? — спросил Виктор. Эх, жаль, что с дедом у него не ладились отношения, похоже, он мог много интересного про свою жизнь поведать, про войну...

— Рассказывал, пьяный становился. Всё одно и то же, я эту историю уже наизусть знала, мол, что отвёртку он эту он в Польше взял в каком-то бункере немецком, у немца там забрал трофеем. Разведчиком он был, наткнулись они на бункер в лесу, решили проверить, заброшен или нет, немцы уже драпали, наши наступали. И полезли они в этот бункер, а дальше ни слова, на этом и замолкал. Только как-то раз уж очень сильно надрался и сказал, что этой самой отвёрткой немцу в этом бункере он сердце проткнул, тьфу, господи, ужас-то какой! — бабушка даже перекрестилась, хотя не сказать, что была верующая. — Выкинь ты эту гадость, Витя, зачем тебе она?

— Да ладно, ба, что ты как суеверная какая, ты же коммунисткой была! — полушутя воскликнул Виктор.

— Я и сейчас есть, — насупилась бабушка. — То, что Ельцин да «плешивый» страну развалили, не значит, что...

— Да ладно, не заводись, — примирительно сказал Виктор, — я же так... В общем, не бойся, бабуля, отвёртка как отвёртка, ничего в ней мистического нет, это только в американских фильмах вурдалаки да оборотни, а в жизни нет ничего подобного. Ты видак-то когда-нибудь смотрела?

— Чего?

— Вот куплю видик, и будем с тобой смотреть фильмы-ужасы, про Фредди Крюгера, — засмеялся Виктор. — Когда в увольнения отпускали, мы на видак шли. В той дыре, где я служил, всё равно делать нечего было, кругом сопки да ёлки. Даже девок в посёлке свободных не было. Всех развлечений только — пирожных пожрать в «Снежинке» да на «видак» сходить в клуб к геологам.

— И кто этот Фредди?

— Да мужик один, обгорелый. У него перчатка с ножами на пальцах, он во сне приходит и людей режет, — Виктор пошевелил пальцами, изображая злодея.

— Тьфу ты, зачем мне этот Кругер? — махнула рукой бабушка. — Ладно, иди в дом, там блинчики я испекла, на столе найдёшь, а у меня ещё дел по горло.

* * *

С того разговора прошло тридцать лет. Виктор Александрович, генеральный директор успешной логистической компании, с задумчивым видом стоял над несколькими стопками деталей от большого шкафа, который приобрела его супруга. Они недавно переехали в новую большую квартиру в новостройке, жилой комплекс премиум-класса, и Сара, так звали его супругу, активно занималась обустройством семейного гнезда.

Сборщики мебели могли прийти только через неделю, и это расстраивало Сару. Виктор Александрович заверил жену, что легко соберёт шкаф самостоятельно. У него был опыт сборки мебели, когда-то он занимался чем только мог, правда, это было очень давно.

На самом деле у Виктора был свой интерес — он не хотел ехать на дачу. В последнее время было много работы, много встреч и переговоров, он просто мечтал побыть один, выпить не дорогого вина или коньяка, а банального пива, но чтобы вдоволь, сколько влезет, и ходить по квартире в трусах, и чтобы никто не делал ему замечаний. Сара, которая когда-то вывела Виктора «в люди», была из семьи интеллигентов в четвёртом поколении и совершенно не одобряла его «крестьянские замашки». Поэтому даже дома Виктор не мог расслабиться.

Идея со сборкой шкафа показалась ему довольно удачной, но теперь, глядя на объём предстоящей работы, он понял, что это займёт не два-три часа, как он предполагал, а хорошо бы управиться за всю субботу и воскресенье не зацепить. Шкаф оказался огромным, состоял из нескольких секций и имел довольно сложную конструкцию, явно не советский шифоньер.

Делать было нечего, и он приступил к работе, не забывая при этом время от времени отпивать из бутылки пива. В холодильнике ещё оставалось несколько бутылок, которые ждали своего часа.

В пакете с крепежом и ручками для шкафа нашлись специальные инструменты, которые понадобятся для работы. Среди них был шестигранник для стяжек и что-то вроде плоской отвёртки для закручивания специальных болтов, которые скрепляют секции между собой.

Время пролетело незаметно, и работа захватила Виктора. Он уже давно не занимался ручным трудом, и это было даже приятно. Но чем дальше он продвигался в сборке шкафа, чем тяжелее становился шкаф, и чем меньше оставалось бутылок в холодильнике, тем сильнее таяла уверенность, что сборка закончится сегодня и воскресенье будет полностью свободным.

К тому же сломалась плоская отвёртка. Этого следовало ожидать — хороший инструмент никто не положит для одноразовой работы. Виктор Александрович в сердцах отшвырнул обломок и собрался закончить на сегодня, но было обидно оставлять вот так, не поставив какую-то точку. Если он скрепит секции, то завтра останется только полки вставить и дверцы навесить, да выдвижные ящики отрегулировать. Он вздохнул и пошёл на балкон искать ящик с инструментами. Он бы давно уже избавился от него, да это было что-то вроде талисмана — этот ящик, можно сказать, изменил его жизнь. Виктор достал ящик и провёл по нему ладонью, подумалось, что он не открывал его почти тридцать лет — с тех пор, как из мастера по вызову для мелкого бытового ремонта превратился в мужа Сары и бизнесмена.

Виктор улыбнулся воспоминаниям. Это произошло после того, как он удачно отремонтировал юной Саре не только заклинивший замок в межкомнатной двери, но и кое-что ещё. Виктор был привлекательным, видным парнем, а Сара была горяча, как кипятильник, в общем, Виктор сам не понял, как оказался в кровати. Потом его нашёл отец Сары и сказал, что она беременна. После этого ему, как честному человеку, оставалось только жениться, да он был и не против.

Виктор, открыв ящик, сразу же увидел дедушкину отвёртку. Она выглядела так же, как и в тот день, когда он обнаружил её тридцать лет назад: ни единой царапины или пятнышка, словно время и материя не имели над ней власти.

Он взял её в руки и задумчиво покатал, пытаясь вспомнить лицо деда. Но воспоминания были тусклыми и туманными, словно он пытался восстановить в памяти не свою жизнь, а кинофильм, который видел когда-то давно. Ему показалось, что отвёртка слегка вибрирует, словно мобильник на беззвучном режиме. Но объяснил это уставшими ладонями, целый день ворочал не такие уж лёгкие детали шкафа.

Немецкая отвёртка оказалась как нельзя кстати, в Виктора словно вдохнули новые силы, он с лёгкостью закрутил винты, передвинул секции ближе к стене и, решив, что теперь порядок, отложил инструмент в сторону.

— На сегодня хватит, — произнёс он вслух.

За окнами был вечер, в комнате заметно потемнело. Виктор щёлкнул выключателем, но свет не загорелся. Он несколько раз нажал на клавишу, но люстра осталась тёмной. Помянув недобрым словом криворуких электриков, он отложил решение этой проблемы до завтра, позвонит в управляющую компанию, пусть разбираются. Он повернулся к двери и чуть не споткнулся на пороге: из комнаты, он почувствовал спиной, будто между лопаток протянуло стылым сырым холодком, и как бы очень недобрый взгляд упёрся ему прямо в затылок. Виктор сдержался, не оглянулся. Это нервы расшалились, решил он. Не стоит потакать нервам, никого в комнате нет и повода крутить башкой тоже нет. Виктор прикрыл дверь и пошёл на кухню, слегка дрожащей рукой налил себе ещё пива и достал телефон.

Он заказал пиццу и острые куриные крылышки в той же доставке, которая возила еду в офис. А когда принесли заказ, уговорил курьера смотаться в магазин за пивом, пообещав ему тысячу рублей за такую услугу. И вот, расположившись с едой и пивом прямо на покрывале семейного ложа (увидела бы Сара — упала бы в обморок) в спальне, Виктор Александрович провёл остаток вечера за просмотром спортивного канала.

* * *

Как он уснул, Виктор не заметил. Тело налилось свинцовой тяжестью, веки сомкнулись сами собой, и он погрузился в глубокий сон с недоеденным крылышком в руке.

Ему снились бетонные коридоры, холодные, сырые, нескончаемые катакомбы, по стенам которых, лежа на железных крючках, змеилось множество кабелей. Виктор шёл, сжимая в руках ППШ — автомат казался до боли знакомым, как будто это был его старый товарищ по службе. Он осторожно продвигался вперёд, эхом отдавались шаги по влажному полу. Вокруг царила зловещая тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, падавшими с потолка, и какими-то далёкими шумами, похожими на вздохи огромного существа.

Он огляделся. Стены покрывали тёмные пятна, в углах поблескивали обрывки проводов. Но самое жуткое — это были трупы. Они лежали вдоль стен — одни просто люди, другие — только похожие на человека мумии, чьи тела были обвиты проводами и трубками, ведущими в потолок. У многих трубки выходили прямо из глазниц. Все тела были пробиты автоматными очередями, немцы патронов не пожалели — многочисленные гильзы похрустывали и звякали под подошвами сапог. Виктор подошёл ближе и с ужасом заметил, что у некоторых из существ лица были искажены в мучительной гримасе, в последние минуты они чувствовали и осознавали, что происходит.

Пройдя дальше по коридору среди безжизненных тел, Виктор увидел ряды стеклянных колб. Они светились мертвенно-зелёным светом, словно инкубаторы в лаборатории. Внутри в желеподобной зеленоватой жиже плавали младенцы, подключённые к странным устройствам — гофрированные трубки крепились к их головам, выходя прямо из темени, будто присосавшиеся огромные пиявки. Виктору стало не по себе. Он хотел развернуться и бежать, но тут почувствовал за спиной движение.

Резкий звук — чьи-то быстрые шаги. Виктор мгновенно обернулся, но было поздно. На него выскочил человек в белом халате. Безумный взгляд выкаченных рыбьих глаз, пенсне, державшееся каким-то чудом на носу, в руках его что-то холодно отблескивало, он высоко занёс сверкающее жало для удара. Виктор машинально нажал на спуск ППШ, но автомат только глухо щёлкнул — заклинило. Человек бросился на него, времени возиться с затвором не было.

Виктор попытался применить автомат как дубинку, но человек в халате оказался на удивление ловким и сильным, автомат, перехваченный им, отлетел в сторону. Виктор схватил нападающего за руки, пытаясь удержать его и отбить смертоносное орудие. Проклятый немец был не так уж и здоров телом, но очень силён, может быть, потому, что в его глазах горел лихорадочный огонь безумия. Виктор оказался тоже не слаб, тренированное тело реагировало на любые выпады противника, он старался удерживать руку с отвёрткой подальше от себя, но немец дёрнул и едва не воткнул её в бок. Ударила боль в плечо, но Виктор не собирался сдаваться.

Судорожная схватка продолжалась, тело мужчины в белом халате извивалось, как змея. Виктору удалось выкрутить его руку так, что пальцы сами разжались, и отвёртка выпала из рук нападающего. Виктор тут же подхватил её и, не раздумывая, вонзил инструмент прямо в грудь противника, вбивая всё глубже и глубже, пока ручка не вмялась в тело. Немец завалился на спину, но Виктор не отпускал обретённое оружие, к тому же немец схватился жёсткой хваткой за его руку и словно помогал ему давить на ручку.

Мужчина затрясся, лицо исказилось в жуткой агонии, и вскоре он застыл, пригвождённый к бетонному полу.

Виктор стоял над телом, пытаясь отдышаться. Он с трудом вытащил из груди врага оружие и рассмотрел, что держал в руке — это была большая плоская отвёртка. Словно в замедленной съёмке, он наблюдал, как из груди врага струится кровь, растекаясь по серому бетону.

И тут его окликнул чей-то голос, он с трудом смог разобрать слова — звук терялся в собственном эхе, он шёл из глубины тоннеля. Нечеловеческий бас, больше похожий на звук какого-то механизма, ревел:

— ES IST NICHT DEINS!

За плечо схватила чья-то рука и рывком развернула, в лицо Виктора смотрело закопчённое лицо в грязной выгоревшей на солнце пилотке.

— Быстро, Коля, тут всё заминировано, сейчас рванёт!

* * *

Виктор рывком проснулся, тяжело дыша, сердце отбивало бешеный ритм, как в его сне. Темнота казалась густой и вязкой, но не тишина — он уловил тихие, едва различимые шорохи, что-то двигалось рядом. Воздух был плотным, дышалось тяжело, как будто его накрыли невидимым ватным одеялом, и Виктор вдобавок ко всему ощутил резкий запах. Явно горело дерево. Он вскинул голову, пытаясь найти источник. Собрав силы, он сполз с кровати и, распрямляя затёкшее тело, кряхтя поплёлся в коридор. Теперь света не было во всей квартире.

Комната, где он собирал шкаф, казалась чужой, неестественной в темноте. Шкаф, который он почти собрал, был снова разобран, детали беспорядочно раскиданы, деревянные полки валялись по полу, а одна из них, в самом центре, светилась странным красноватым сиянием. Виктор нахмурился, чувствуя, как его охватывает неприятное ощущение. Здесь пахло сильнее всего, и откуда-то из темноты тянулась тень, которая клубилась в воздухе, как дым, клубилась, но не расходилась в стороны, сохраняя свою изменчивую форму.

Всё же Виктор не успел до конца проснуться — ещё оглушённый кошмаром, его разум не поспевал за происходящим. А может быть, это продолжение его сна? Он наклонился и, не раздумывая, схватился за светящуюся полоску. В следующий момент его ладонь пронзила жгучая боль. Он выругался и рефлекторно отпустил предмет. Это оказалась отвёртка, раскалённая докрасна.

Резко отскочив, Виктор схватил тряпку, валявшуюся неподалёку, и, прихватив отвёртку тканью, выбежал на кухню. Ситуация стала абсурдной, но мозг не предлагал ничего лучше. Он на автомате бросил раскалённый инструмент в кастрюлю с остатками супа, которую залил водой перед сном. Зашипело, и вырвались клубы пара, кастрюля превратилась в живой вулкан, накрыв всё вокруг горячей пеленой.

Он наспех захлопнул кастрюлю крышкой, а изнутри послышались странные звуки — треск, как будто ломали стекло, постукивание по стенкам, казалось, кто-то пытался выбраться наружу. Звуки продолжались несколько секунд, но потом резко стихли. Кипение тоже прекратилось.

Всё стихло. Виктор стоял, тяжело дыша, вглядываясь в кастрюлю, откуда ещё струился пар, его рука болела от ожога. Но тишина, внезапная и напряжённая, внушала больше страха, чем все эти звуки, вместе взятые.

Он стоял у раковины, глядя на кастрюлю, и не решался заглянуть внутрь. Его мысли метались, как пойманная в ловушку мышь, не находя выхода из сложившейся ситуации.

«Что же это было?» — спрашивал он себя, всё ещё не в силах поверить в произошедшее. Может быть, это связано с радиацией? Вдруг отвёртка, которую он использовал, была изготовлена из радиоактивного материала, и тот начал распадаться? Он вспомнил статьи о чернобыльских ликвидаторах и мутировавших животных. Если это так, то, возможно, он получил смертельную дозу излучения!

Необходимо было немедленно принять меры. Кому звонить? В полицию? К военным? В МЧС? Он не знал ответа на этот вопрос.

Но тут же накатила вторая волна мыслей, парализующая решимость: «А что я им скажу? Меня начнут допрашивать, где я нашёл эту отвёртку? Начнут лазить по моей жизни, по бизнесу… Доберутся и до деда с бабушкой, вывернут всю их семью наизнанку. К тому же... бизнес. У каждого предпринимателя найдётся что-то, что лучше не выставлять напоказ. А Сара? При её мнительности это, считай, приговор, она не то что до меня не дотронется, добьётся того, чтобы и к сыну с внучкой я на пять километров не подходил. Квартиру эту придётся точно продать, раз в ней такие дела творились». Как-то раз, ещё на старой квартире, Виктор раздавил здоровенного, невесть откуда заползшего таракана прямо на турецком ковре, так Сарочка закатила настоящую истерику, и ковёр пришлось вынести на мусорку. Нет, ничего никому нельзя говорить! К тому же, если это не радиация? Если он просто напрасно всех переполошит? Придут спецслужбы с дозиметрами, в скафандрах, а потом окажется, что это ерунда, а пятно останется на всю жизнь, плюс несколько листов в его личной папке в ФСБ. Нет, нет, к чёрту государственную машину! С такими вещами лучше не шутить.

Внезапно он почувствовал себя трусливым и слабым. Но затем в его голове мелькнула мысль: «Если это радиация, то я уже получил своё. А мёртвые сраму не имут». Холодная уверенность наконец пробилась сквозь его смятение. Никто не должен узнать о том, что здесь произошло. Оставаться в тени — это всегда безопаснее. Главное — дождаться утра. Виктор почему-то был уверен, что с первым лучом солнца всё это исчезнет, как дурной сон.

* * *

Виктор сидел на кухне, обмотав руку бинтом, и не отрывал глаз от отвёртки, которую держал под струёй холодной воды. Инструмент, который ещё несколько часов назад раскалялся как в кузнечном горне, и казалось, что должен стать чёрным, облезлым, а ручка как минимум обгореть, теперь был таким же нетронутым, будто его только что достали из упаковки. Странное чувство не покидало его — как будто он пережил кошмар, но наяву. «Неужели всё это мне показалось?» — думал он.

Начинало светать, и здравый смысл пытался взять верх: «Наверное, это просто глюки от пива, сколько времени я не пил пива, чёрт знает, что в него теперь могут добавлять», — он старался успокоить себя, но в глубине души понимал, что дело совсем не в алкоголе.

Окончательно сомнения развеялись, когда он зашёл в комнату, где грудой лежало то, что осталось от шкафа. Он остановился и протёр глаза: шкафа как такового не было! Все детали, которых он касался, когда работал с проклятой отвёрткой, словно бы истлели и покрылись плесенью, они просто развалились и осыпались кучей опрелой древесины, другие, которых он не касался, выглядели не многим лучше. На одной из полок нашёлся выжженный след, там, где на ней лежала отвёртка. Он попытался поднять полку, но та рассыпалась гнилой трухой.

Целый час понадобился Виктору, чтобы избавиться от остатков шкафа. Он перетаскал их в большой мусорный контейнер во дворе — в доме всё ещё шли отделочные работы, и УК, устав бороться со строительным мусором, просто ставила двадцатикубовое ПУХТО. Долго мыл руки, которыми касался проклятого инструмента и истлевшей мебели, мылом, дав себе обещание зайти в церковь, хотя до сегодняшней ночи эта мысль показалась бы ему смешной.

Наконец, дождавшись девяти часов утра, чтобы ранний воскресный звонок не выглядел слишком наглым, он набрал номер одного хорошего знакомого, который в этот момент занимался ремонтом своего загородного дома и мог предоставить проверенных спецов.

Придумывая на ходу правдоподобную историю о том, что после вчерашнего кутежа в квартире необходимо срочно провести ремонтные работы, пока жена не вернулась с дачи, он, краснея от стыда и мысленно ругая себя за ложь, всё же смог убедить знакомого прислать мастеров на один день. При этом он пообещал хорошо заплатить за их услуги. Было противно слушать хихиканье на том конце трубки и сальные намёки, Виктор отшучивался, мысленно проклиная всё на свете.

Отвёртку он обернул в старую рубашку и положил обратно в кастрюлю. Саре придётся что-то соврать, куда делась эта утварь. Он скривился, как от кислого, представив, как она начнет пилить его: «Только раз тебя оставила одного в квартире, и вот ты...» Крепко примотав крышку к кастрюле найденным куском провода, он отнес её в багажник своего «Лексуса». Потом вернулся и разбил молотком раковину из гранита, где стояла кастрюля. Открутил подводку к смесителю и испортил сам смеситель, чтобы ни у кого не возникло соблазна оставить его себе: к чёрту, он не хотел, чтобы эти вещи, контактировавшие с проклятой отвёрткой, оказались у кого-то в квартире. К счастью, такая же раковина нашлась у компании, где они брали кухонный гарнитур, и её уже везли к нему домой, так же как и новый шкаф той же самой модели, что выбрала Сара.

Эта массивная и вычурная мебель, похоже, не пользовалась большим успехом, и менеджер, судя по голосу, только что не плясал от радости. Цена была немалой, шкаф из массива дерева с резными фасадами и прочими элементами. Виктор крякнул с досады, когда увидел, как похудел его счет заначки, что откладывалась на покупку катера с мотором. Теперь ему придётся подождать ещё год, прежде чем он осуществит свою мечту...

Приехала бригада, ребята оказались квалифицированные и хваткие. Не задавая лишних вопросов, они обсудили объём работ и время, к которому всё должно быть закончено. Виктор оставил им ключи и деньги, также дал на непредвиденные расходы, мало ли что понадобится докупить. Разрешил остаток от этой суммы тоже забрать себе. Договорился, как они передадут ему ключи — курьерская служба для этого подойдёт лучше всего.

Не теряя времени, он быстро собрал вещи, бросил в багажник и свой старый ящик с инструментом — в нём же почти три десятка лет лежал проклятый артефакт, сел в машину и направился в родную деревню. 400 километров пути казались вечностью, и чем ближе он подъезжал, тем больше его охватывало странное чувство — будто это не просто поездка, а возвращение к чему-то важному, к истокам. По дороге заехал в сельскую церковь и, ошарашив бабку, торгующую свечками, оставил там крупную сумму, попросив зажечь свечи под всеми иконами, что есть в храме. Набрал двухлитровую бутыль из-под кока-колы «святой воды». Бабка, видно, что-то нашептала попу, и старый седобородый служитель культа вышел к Виктору.

— Что вам угодно, святой отец? — спросил Виктор.

— В православной церкви так не говорят, — поправил его священник. — Я заметил, что вы сделали значительное пожертвование храму, и мне бы хотелось посмотреть вам в глаза.

Виктор всё понял и выпрямился:

— Вы думаете, что на мне лежит какой-то грех? Но мои руки чисты. Я просто решил вспомнить о Боге, и на это есть определённые причины. Поверьте, это не убийство или какое-то подобное деяние.

Священник некоторое время смотрел ему в глаза, а затем кротко улыбнулся:

— Да благословит тебя Господь в трудах твоих, — и, перекрестив, отошёл в сторону.

* * *

На кладбище среди старых и покосившихся крестов он нашёл могилу деда. Коря себя за то, что совсем забыл про родные могилы и они пришли в такое запустение, Виктор соединил части разборной лопатки, что взял из машины, опустился на колени и начал разрывать землю холмика, пока не углубился на вытянутую руку. Принёс отвёртку и со словами: «Вот, дед, твоя отвёртка, охраняй её, мне не справиться», — погрузил инструмент в землю. Потом вылил половину бутылки святой воды в яму, зарыл всё и утрамбовал, накидал сверху прелых листьев и другого мусора, чтобы скрыть следы вторжения.

Вторым литром святой воды тщательно вымыл руки, молясь, что это не будет воспринято на небесах как кощунство, остатки жадно допил. Ящик с инструментами тоже закопал, остановившись на обочине и отойдя в лес на несколько десятков метров — пусть никто не коснётся того, что лежало вместе с проклятой штуковиной.

* * *

Виктор вёл машину, возвращаясь домой, только что он поговорил с вернувшейся Сарой, кажется, всё прошло успешно — она не заметила ничего подозрительного. «Может быть, заехать в магазин, взять бутылку хорошего вина, а завтра устроить себе ещё один выходной?» — размышлял он, чувствуя, как отпускает нервы, которые были натянуты с самой ночи. Вновь раздались гудки телефона, на экране автомобильного компьютера появилась надпись контакта: «Сарочка».

— Да, любимая, — сказал он. — Что-то взять по дороге?

— Нет, я просто хочу спросить тебя, неужели ты не нашёл лучшего места, чтобы положить отвёртку?

— К-какую от-твёртку? — заикаясь спросил Виктор. По спине его пробежал холод, а на голове зашевелились волосы.

— Не знаю какую, большую чёрную отвёртку! Она, кажется, раковину поцарапала! — раздался с той стороны голос Сары. А потом раздались гудки обрыва связи.

Грязная работа

— Сегодня годовщина, Макс, — вместо приветствия сказал Далтон своему зятю.

— Я помню, сэр. Пробные партии показали отличный результат. Можно запускать проект.

Далтон молча похлопал зятя по плечу. Макс кивнул — для тестя это было высшей степенью похвалы.

— Но, сэр, не слишком ли опасно присутствовать лично? Всё можно сделать чужими руками…

— Всё в порядке, — Далтон убрал руку. — Я хочу увидеть начало. Потом уже — как знаешь.

— Хорошо. В шесть будем в «Стоунвелле». Я арендовал заведение, самое подходящее место для нашего дела.

— Пусть всё пройдёт чисто.

* * *

В клубе сегодня было слишком людно, слишком шумно и, как всегда, душно.

Джон Пэйн, двадцатишестилетний парень в рваных чёрных джинсах и тёмно-сером худи. На спине — череп с розой в зубах и надпись по кругу: «В раю спокойно, но в аду больше подружек». Недовольный, кривясь, рассматривал свою грязную ладонь.

На столе, за который он сел, было пятно от пролитого и высохшего пива, а он только что оперся ладонью в липкую лужу.

Джон поднял худое, тусклое и прыщавое лицо и поискал глазами уборщицу.

Претензии предъявлять было некому, если не считать сплошь татуированного бугая-бармена, к которому и за выпивкой было бы подойти страшновато, и он вновь безучастно уронил голову, уставившись в пивную кружку. Джон отрешенно рассматривал медленно исчезающие клочья пивной пены, будто мыльные, серые с радужным отливом.

Но это его хотя бы немного отвлекало, помогало держаться, чтобы не сорваться в крике и припадке бешенства, когда хочется разорвать кожу и погрузить ногти в зудящие, ноющие, пронизанные колючим жаром мышцы. И это только начинались первые признаки ломки, или, как говорят официально, абстинентного синдрома. Сейчас он мечтал только об одном: чтобы всё это прекратилось.

Мимо проходили люди, иногда они задевали Пэйна — локтями, ногами, но ему было плевать — вот уже много часов он не колол дозу. Мысли крутились вокруг одной проблемы: где достать денег.

Пэйна начало знобить, несмотря на духоту. Так же его трясло три месяца назад в холодильной камере мясокомбината, куда он устроился за «чёрную» плату. Пэйн тогда стоял среди свиных туш, дышал паром и ждал, когда пройдёт ломка. А потом его выгнали после первого же «закидона» прямо у конвейера.

Мимо прошли разгоряченные выпивкой, легалайзером и танцами две сырых от пота лесбиянки, одна вела другую, прихватив за задницу и стараясь попасть пальцами между ног. Джон проводил их взглядом, но тело не откликнулось привычным зудом, лишь тошнотный комок подкатил к горлу. Он поднял кружку и с трудом влил в себя пару глотков. Пиво показалось слишком кислым. Всё вокруг плыло, как во сне, который нельзя прервать.

В висках пульсировало. Сон… Если не уколоться, ночь превратится в пытку.

Но дозу в последнее время достать было всё труднее. Вещи, за которые можно было выручить хоть какие-то деньги, он давно продал. Даже отцовские боевые ордена. Папа мог бы гордиться сыном — ордена он продал последними.

Доза. Нужна доза.

Никто из бывших друзей в долг ему больше не дает. И надо смотреть правде в глаза — слово «друзья», хотя бы и «бывшие», ему лучше забыть. Если кто-то из них встречался ему на улице, то обычно переходил на другую сторону или скрывался за дверями ближайшего магазина. Вот же уроды… Чистюли. С ехидными, злобными, осуждающими глазами. Что они, живущие своим блеклым, бесцветным мирком, могут знать о настоящей жизни?!

— Эй, Джон! — вдруг его плечо тронула крепкая, загорелая рука. Пэйн медленно повернул голову. Самсон Чейз. Давно не виделись. В школе Самсон был из тех, кого Пэйн любил позадирать, помнится, одно время он не давал ему прохода на площадке. Потом Чейз увлекся футболом, вымахал в плечах и стал здоровым, как буйвол. Трогать его Джон больше не решался, особенно когда Самсон расправился со школьным террористом Петерсоном, от выходок которого страдала добрая половина учеников старших классов.

Джон слышал, что Самсон устроился работать куда-то в охрану. Сейчас, разглядывая, во что и как одет бывший однокашник, Пэйн решил, что денежки у Чейза явно водились. Джон выпрямился. В груди что-то ёкнуло.

— Братан, Чейзи! Какими судьбами! — он осклабился, лихорадочно вспоминая, не занимал ли он уже у Самсона денег. Кажется, нет… — Я думал, ты не ходишь в такие гадюшники…

Чейз не улыбнулся и не поддержал фальшивого дружеского тона, взятого Пэйном. Он брезгливо отвел от своего идеально черного, выглаженного пиджака грязные пальцы Джона и бесстрастно поинтересовался:

— Есть работа, Джон. Интересует?

Вот чего Джону совершенно не хотелось в данный момент, так это работать. Ему немедленно нужна доза. Маленькая доза, несколько минут наедине со шприцем с блестящей тонкой иголкой, а уж потом хоть вагоны разгружай. Но в его состоянии что-либо делать сейчас… Пэйн не сможет. И с каждым часом ему будет только хуже.

— Что надо делать? — все же спросил Джон. — Знаешь, я сейчас не в лучшей форме, но если ты мне займешь…

— Пойдем, — оборвал его Чейз. И, повернувшись, двинулся в глубь зала. Пэйну ничего не оставалось, как последовать за ним. Что бы там ни было, но это лучше, чем ничего.

Опасения Джона, что идти придется далеко, не подтвердились. Чейз остановился у одной из неприметных дверей, что выходили в коридор, ведущий в клубный зал. Джон подумал, что такой дверью самое место шкафу для хранения скарба уборщиков.

Однако это оказалось не так — Чейз постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул Джона. Там оказалась не ниша для швабр и вёдер, а довольно просторное помещение.

Было устроено что-то вроде кабинета — стол, диван, пара кресел, несколько неудобных стульев, стоящих вдоль правой стены, и на них уже сидели два незнакомых типа, в которых Джон безошибочным чутьём наркомана признал коллег по увлечению.

Лица сидящих были серы и прыщавы, как и у Пэйна, недвусмысленно намекая на большой опыт приёма «веществ». И мутные глаза так же блестели лихорадкой близкой ломки.

— Садись к ним, — бросил Чейз, подтолкнув Джона к свободному месту. Сам отошел к выходу и встал, сложив руки на груди.

В комнате присутствовали еще двое, в дорогих костюмах и блестящих лаком ботинках. Они по-хозяйски развалились на диване темной кожи, что стоял напротив.

Респектабельный вид этих мужчин — костюмы, запонки, марка галстука и так далее — Джон в этом разбирался, сам не так давно так одевался, выдавал в них скорее преуспевающих бизнесменов, чем чиновников или сотрудников полиции. Точно не копы, он бы почувствовал. На такое у Пэйна нюх.

— Джон Пэйн, верно? — задал вопрос один из них, тот, что был моложе. — Займите место, и мы начнем.

Пэйн плюхнулся рядом с двумя другими, как он понял, соперниками и поморщился от боли.

— Итак, господа, — продолжил холеный, более молодой джентльмен, — у меня есть для вас предложение, оплата за которое, я уверен, вас заинтересует.

Он положил на колени тонкий кейс черной кожи, щелкнул замками и открыл крышку. В руке его оказалась небольшая картонная коробка без надписей или картинок. Жестом фокусника он извлёк из коробочки один небольшой шприц-тюбик. Показал его, держа двумя пальцами.

— Эту штуку я назвал пентаморфином. Новый нар… новое вещество, сильное, дающее яркие ощущения, почти безопасное. Пробовали героин? По сравнению с этим — он сущая ерунда. Может, вы слышали, люди, которые уже познакомились с пентаморфином, назвали его «синева».

Джон напрягся, два его соперника тоже завозились на стульях. Каждый, кто в теме, слышал про эту сказочную новинку. Джон даже встречал людей, пробовавших «синеву». Они отзывались о ней с полным восторгом. Приход от «синевы» был качественным и идеально снимал ломку от другой дури. Вот только ни у одного барыги не было на руках этого чуда, и никто не знал, кто распространяет.

— В тюбике — одна доза, — холеный джентльмен покрутил в руках маленькую штучку.

Все трое наркоманов подались вперёд, неуловимо став похожими на голодных уличных псов, которых поманили сосиской. Пэйн сам не сводил глаз с пальцев холеного. Что ему надо? Зачем он дразнит? Что там действительно «синева», он не сомневался. Он чувствовал это, даже можно сказать — знал.

— В чем прикол, мистер? — не выдержал и спросил один из наркоманов.

— Кто из вас хочет попробовать? — проигнорировал вопрос холеный джентльмен. — Всё без обмана.

До Джона еще только доходил смысл этих слов, как самый крайний парень вскинулся и вытянул руку, словно всезнайка на школьном уроке.

— Ты? Молодец. Держи, — холеный бросил тюбик на стол.

Парень подскочил, схватил тюбик и закатал рукав, похлопал по истыканной иглами коже предплечья и, сорвав зубами колпачок с иглы, вонзил ее в вену. Опустошив шприц, отшвырнул его и принялся качать руку, как баюкают младенцев.

Наркотик подействовал быстро — глаза наркомана почти сразу стали закрываться, остались только две узких щелочки, в которых виднелись белки.

Под завистливыми взглядами Джона и его соседа лицо везунчика «поплыло», мышцы расслабились, рот приоткрылся, а уголки губ опустились вниз. Тело парня осело, будто в нем кости стали резиновыми.

Наркоман захватил нижнюю губу между двумя пальцами — большим и указательным — и принялся теребить ее, ловя ощущения в мире наркотического прихода.

— Нравится? — снисходительно заговорил второй мужчина. — Хотите такие же тюбики? Этот выглядел более представительно — зачесанные назад тронутые сединой волосы, очки в золотой оправе делали его похожим на профессора.

— Да! — два голоса слились в один.

— Хорошо. Но для этого вам нужно будет пройти один тест.

Джон напрягся. На извращенцев эти люди не походили, но мало ли что. Хотя… он уже готов на всё ради вожделенного шприц-тюбика.

— Какой-то эксперимент? — выдохнул Пэйн.

— Чейз, дай им… — махнул рукой седовласый.

Самсон, оставив свой пост, подошел к соседу Джона и протянул револьвер.

— Не вздумай дурить, Теренс, — сказал он. — Тут всего один патрон.

Сосед рефлекторно схватил то, что ему протянули. Когда же в ладонь его легли ребристые щечки рукояти оружия, он сжал их, рассмотрев, что держит, и непонимающе уставился на Чейза.

Самсон извлёк из наплечной кобуры чёрный, зловещего вида пистолет и лязгнул затвором.

Зрачок ствола пистолета застыл напротив глаз Теренса. Левой рукой Чейз аккуратно отвёл револьвер в сторону выпавшего из реальности наркомана.

— В нашу сторону ствол не направлять, — предупредил он. — Пристрелю.

— Зачем это? — недоуменно спросил Теренс. Джону всё это сильно не понравилось, и ему захотелось оказаться по ту сторону двери.

— Застрели его, — кивнул на находящегося в отключке наркомана «профессор». — И получишь десять доз «синевы». Вот эту коробку, в ней на десять приёмов. — И, глядя на побелевшее от страха и напряжения лицо Теренса, добавил: — Не бойся, мы тебя не сдадим полиции. Уйдёшь спокойно, с пентаморфином в кармане.

— Я не понимаю, зачем вам это надо, сэр…

— А тебе это и ни к чему.

Теренс покрылся мелкой испариной, он переводил взгляд с револьвера на серую коробку на столе. Наконец он решился. Наркоман поднялся со стула и наставил револьвер на своего ничего не соображающего товарища. Рука Теренса тряслась, и кончик ствола будто плясал брейк.

— Курок взведи, — подсказал Чейз. Свой пистолет он держал вроде бы расслабленно, но Джон был уверен, что он выстрелит быстрее, чем наркоман нажмет на спуск, если тот вздумает повернуть оружие. Да и смысл дергаться с одним патроном?

Щелчок, и курок встал на боевой взвод.

Наркоман держал револьвер около минуты, показавшейся Джону длинной, как зимняя ночь.

— Нет… Я не могу, — бессильно опустив оружие, сказал незадачливый стрелок. — Не могу.

По его лицу потекли слезы.

— Слабак! — Джон не понял, сказал ли он это или только подумал. Сейчас это было неважно. Для себя он уже все решил. Ему нужна была доза. Срочно. Иначе ему ночью придет конец. Неважно, сдадут его в полицию или нет, если в ином случае он сдохнет в муках. И он убьет любого за эту дозу, а уж за всю коробочку…

— Дай сюда!

Револьвер оказался в руке Джона. Нагретая чужими пальцами рукоять легла в ладонь привычной тяжестью — в колледже он любил посещать стрелковый клуб.

Ствол уставился в переносицу наркомана. Тот обмяк, завалившись на бок, и если бы не спинка стула, то лежать ему уже на полу. Рот был приоткрыт, и оттуда свесилась густая и мутная слюна. Умереть под кайфом, разве это не лучше, чем во время ломки? Так что можно сказать, он делает ему одолжение. Конец у людей, подобных им троим, все равно один — Пэйн не тешил себя иллюзиями, что проживет хотя бы еще пять лет.

Джон представил себе, как будет выглядеть, когда пуля войдет в череп парня. Стиральную машину он продал первой. Поэтому он отошел как можно дальше и надавил на курок.

Щелчок!

Осечка? Джон недоуменно посмотрел на револьвер, а потом перевел взгляд на солидного джентльмена.

— Неожиданно? Мне не нужен палач. Мне нужен инструмент. Ты показал, что умеешь нажимать на спуск без дрожи и лишних вопросов.

Наркоман все же сполз со стула и завалился в угол.

— Убери его, Чейз.

Самсон подхватил под мышки оплывшее тело и вынес за дверь. Второй наркоман, не прошедший испытание, держался руками за голову и раскачивался, как безумец.

— Что за херня? — сказал Джон, подняв оружие, и откинул барабан. Пустой.

— А что вы хотели, молодой человек! — сказал кто-то из мужчин на диване, и они оба рассмеялись.

— Черт! Вы — ублюдки, мать вашу…

— Воу-воу! Остынь, — взмахом руки оборвал Джона тот, что был постарше. — Ты получишь свою коробку, как и было обещано. — И ты тоже получишь один тюбик, за беспокойство, — перевел он взгляд на «слабака». — Шоу окончено. А теперь, господа, Чейз объяснит вам, почему нельзя никому рассказывать, что здесь произошло…

Уже через час Джон с блаженной улыбкой лежал, развалившись в продавленном и засаленном кресле в своей, похожей на приемный пункт мусорщика, квартире. Ему было очень хорошо. В коробке оставалось еще девять доз.

* * *

— Чейз! Чейз, я сейчас сдохну! Мне нужна «синева»… — Джон, стоя на карачках, схватил Самсона за штанину. Тот брезгливо поморщился.

— Вот, вколи, это немного снимет синдром, — сказал он и бросил на пол шприц-тюбик, но другого цвета — не голубой, как у «синевы», а прозрачный.

Пэйн схватил шприц и, привалившись к стене, тут же вколол. Нет, это была не «синева». Но действительно, мышечная боль притупилась, и в голове прояснилось достаточно, чтобы соображать.

— Ты же не просто так пришел в гости, Чейз? — Джон поднял взгляд на всё это время молча стоявшего Самсона.

— Хочешь коробку? — вместо ответа спросил тот.

— Конечно, — оскалился Джон. — Хочу!

— Сделай всё, как в этой инструкции, — Самсон протянул ему конверт. — Сегодня, в двадцать два. Как вскроешь, у тебя будет десять минут на запоминание. Потом бумага рассыплется.

— Ладно.

Дверь захлопнулась за здоровым и мрачным, словно робот-терминатор, Самсоном, Джон вскрыл конверт и принялся читать вложенный в него листок.

* * *

Среди грязных мусорных баков пахло мочой и кошками. Джон натянул тонкие латексные перчатки и пошарил рукой под крайним из них. Нащупал обещанный в инструкции сверток. Вскрыв полиэтилен, он рассмотрел предмет. Это был дешевый и безотказный пистолет Макарова. Из Европы их везли тысячами, особенно из Украины.

Пэйн развернул пленку, в холодном свете уличного фонаря рассмотрел оружие. В магазин вложено восемь патронов. Более чем достаточно. Эта модель была снабжена кургузой трубой глушителя, что облегчало дело.

Джон сел, привалился к стене там же, рядом с мусорными баками. Время еще было. Он передернул затвор.

К чему он пришел? Был молодой, подающий надежды журналист. У него была даже приличная, мечтающая о свадьбе девушка, были планы на жизнь. Как так вышло, что он оказался этой сырой промозглой ночью на помойке, с пистолетом в руке, поджидая человека, которого даже не знает? И ради чего? Ради двух десятков маленьких голубых штучек с иглой? Снова наступит время, когда он будет валяться в ногах у Чейза. А потом снова караулить в подворотне с пистолетом? И в полицию не заявишь — сам останешься без «синевы», и только… А может, прекратить все, пока не поздно? Вырваться из этого ада — не захлебнувшись блевотной массой или скрюченным в страшных судорогах, а нажав на спуск пистолета?

Пэйн открыл рот и всунул круглый толстый ствол. Металл неприятно стукнул по зубам, язык и губы почувствовали его холод. Во всем этом было что-то отвратительно-интимное, кислая сталь коснулась нёба.

К черту! Он сделает работу, и на два месяца ему хватит «синевы», шестьдесят дней, но это будут его дни. А там уже как получится, удача его не оставит. Нашел же его Чейз…

Джон вынул пистолет и обтер рукавом слюну со ствола. Затем поднялся, пару раз хлопнув по обвисшим на похудевших в последнее время ягодицах джинсам, сбивая прилипший песок и грязь.

Фонарь мигнул, выхватив из сумрака фигуру. Светлый плащ, помятая шляпа, длинный полосатый шарф — всё совпадало с фотографией. Человек шёл не спеша, аккуратно обходя лужи и не подозревая, что отсчёт уже пошёл. Джон вдохнул. Воздух наполнил лёгкие прохладой и привкусом гнили. Пальцы сомкнулись на рукояти. Тяжёлый, маслянистый металл. Никаких сомнений. Только инструкция.

Он выступил из-за баков. Без слов и предупреждения поднял руку. Пистолет дёрнулся в ладони — глухой, сухой хлопок, похожий на лай. Человек дёрнулся, развернулся, но второй выстрел уже вошёл ему в спину. Третий — в плечо. На четвёртом — пустой щелчок. Осечка. Сердце пропустило удар. Джон левой рукой дёрнул затвор, и бракованный патрон с тихим шлепком улетел в грязь, уступив место другому. Палец снова надавил на спуск.

Прицел. Вспышка. Мужчина всё ещё пытался уйти, но дёрнулся и стал заваливаться. Ещё два выстрела — в висок и шею. Наконец тело осело, и из распахнутого рта вырвался последний, хриплый вздох. Джон опустил ствол. Странно, но рука не дрожала. Он даже почувствовал довольство, как после тяжёлой работы. Он подошёл к ближайшему баку, открыл крышку и уронил туда ПМ. Металл где-то внизу стукнул о жесть, всё по инструкции. Джон отвернулся, стянул перчатки, сунул в карман. Застегнул куртку, вышел на авеню, смешался с вечерней толпой. Впереди маячил неоновый свет, а в условленном месте уже ждала обещанная коробка.

* * *

— Чейз!

— Да, сэр.

— Подай мне пульт.

— Слушаюсь.

Генрих Далтон, владелец корпорации «Чистота», производящей чистящие средства и заодно подмявшей под себя весь сектор клининг-услуг, нажал на кнопку, и на огромной плазменной панели побежали картинки новостной заставки.

— Смотри, Макс. Сейчас будут передавать, — повернулся он к своему зятю. Тот сидел на соседнем кресле, держа в руке бокал с золотистым коньяком, и лениво поигрывал волной. Губы слегка кривила сардоническая усмешка.

Диктор, блондиночка, появившаяся на экране, начала передачу:

— Питер Ковальски, ранее обвиняемый в педофилии, был застрелен вблизи дома, где он проживал в последнее время. Преступнику удалось скрыться. Связано ли это преступление с теми обвинениями, которые были сняты с Ковальски за недостаточностью улик, или к смерти привели другие причины, сейчас устанавливается следствием.

— Мы его достали, Макс, — прокомментировал Далтон. — Прекрасно, просто прекрасно. А что с этим, как его… Пэйном?

— С ним всё будет тоже хорошо. Никто не выдержит тридцати доз, это невозможно. С каждым приемом в организме накапливается соединение, которое остановит сердце. Скорее всего, это случится во время наркотического опьянения. Когда тело остынет до комнатной температуры, соединение распадется. Никакая экспертиза не установит причину смерти.

— Ловко. Недаром ты — ведущий химик нашего концерна, Макс.

— Спасибо, мистер Далтон, — хмыкнул Макс. — Для наших «друзей» ничего не жалко.

Далтон повернулся к стоящему за спиной Чейзу, который с интересом смотрел на экран те-ви.

— Самсон, у тебя есть еще на примете наркоманы? Я нашел еще одного педофила, который выкрутился с помощью адвоката.

— Найдется, сэр. Этого добра на улицах достаточно.

— Пэйна хватит еще на пару дел, — напомнил Макс.

— Ничего, работай, Самсон. Нам понадобятся еще исполнители. Надо чистить город от мусора, — улыбнулся Далтон. Он поднял свой бокал.

— За чистоту, Генрих, — отсалютовал ему Макс. — И за наших девочек, да упокоятся их души в мире.

Они выпили. Двое мужчин, объединенных одной бедой: один потерял дочь и внучку, другой — жену и дочь. Три года назад маньяк задушил девочку прямо в подвале школы. Через год ее мать, приехавшая поправить цветы на могиле дочери, была убита на кладбище невменяемым наркоманом.

Далтон кивнул Чейзу, начальнику службы безопасности компании.

— Самсон, сегодня ты свободен. Но готовься к новой операции.

— Да, сэр. До свидания.

Далтон и Макс были уверены в Самсоне Чейзе. Пока тот служил, его младшего брата «посадили на иглу» и довели до смерти торговцы дурью.

Этому городу нужна основательная чистка.

Грязная работа, но кто-то должен ее делать в этом слетевшем с катушек мире.