Детство всегда с нами

Пуговица

В тихой квартирке, где обои цвели весёлыми цветочками, а за окном ворковали голуби, случилось чудо – явилась она, маленькая Пуговица. Нет, имя это, конечно, не значилось в свидетельстве о рождении. Просто новоиспеченный папаша, интеллигент в очках, впервые взяв кроху на руки, изумлённо выдохнул:

— Боже мой, да она же крохотная, как пуговка!

Так и приклеилось. Мгновенно и навсегда.

Пуговица любила орать. Нет, не просто плакать, а именно орать, как сирена пожарной машины или как стая чаек, разом набросившаяся на найденную на пляже пачку чипсов.

Соседи, внимая этим серенадам, невольно рисовали в воображении самые разнообразные картины. Баба Клава с третьего этажа, свято верившая в сглаз, наверняка крестилась и отплёвывалась через плечо, шепча защитные молитвы. Музыкант Илья, изнывающий над партитурой нового концерта, в сердцах ронял смычок, представляя вместо виолончели орущего ребёнка. А бизнесмен Сергей Петрович, ведущий важные телефонные переговоры, наверное, судорожно пытался приглушить назойливый фон рукой, мысленно умоляя его не сорвать ему миллионную сделку. Мама же лишь задумчиво поглядывала на беруши, с некоторых пор лежащие на прикроватной тумбочке.

Маленькая Пуговица, с виду ангельское создание, за столом превращалась в бунтарку. Ложка с пюре из брокколи летела в потолок. Ошмётки каши оседали на клеёнчатой скатерти. Родители переглядывались, стараясь сохранить видимость спокойствия, и уговаривали:

— Пуговка, солнышко, открой ротик. За маму… за папу… за свинку Пеппу! – мама, проявляя чудеса выдержки, пыталась втиснуть упрямой дочке ложечку за ложечкой, пока с огорчением не сдавалась.

Отец вздыхал и приходил на помощь со своей тактикой:

— Помнишь, как Лунтик уговаривал гусениц выпить молочко, а они не хотели, а потом оно им очень понравилось?

Но однажды Пуговица, игнорируя все уговоры, схватила горсть пюре и вместо того, чтобы куда-нибудь запустить, размазала его себе на щёчки и нос и начала хохотать, заливисто и заразительно. Глядя на счастливую разукрашенную рожицу, родители не выдержали и тоже начали смеяться. Пуговица, видя эффект, размазала еду ещё активнее. К концу обеда все трое сидели, вымазанные в пюре, и хохотали.

После отмывания уставшая от веселья девочка сама попросила добавки и съела целую тарелку.

С тех пор ещё не раз пюре из брокколи летало в потолок, каша из тыквы украшала лицо папы, а маленькая бунтарка заливалась звонким смехом, демонстрируя полное презрение к здоровому питанию. «Вот хулиганка!» – ворчливо думал папа, вытирая усы из тыквы. «Вся в меня, сорвиголова!» – гордо думала мама, вспоминая свои студенческие годы.

Но, несмотря на все «пуговичные» выходки, её безумно любили. Любили за смех, заразительный, как вирус гриппа, за пухленькие щёчки, которые хотелось бесконечно тискать, и за умение одним только взглядом превратить самого угрюмого человека в счастливого идиота. Ведь что ни говори, а в каждой семье должна быть своя маленькая Пуговица, с которой жизнь становится ярче и… громче!

Сюрприз

Близнецы-второклашки Дима и Света решили сделать маме сладкий сюрприз и себя побаловать, задумали дерзкий кулинарный эксперимент – сварить сгущённое молоко! Варёную сгущёнку в семье боготворили, но варила её всегда мама. Но это же так просто – сварить, когда умеешь управляться с газовой плитой. Подсмотрели, что мама варит банку в кастрюле, словно суп. По-тихому выведали у друзей, сколько времени томить банку в кипятке, оказалось, ровно час.

План был гениален в своей детской простоте: водрузить банку в кастрюлю с водой и терпеливо выждать час, чтобы лакомство было коричневым и тягучим.

Водрузив тяжёлую кастрюлю на плиту, дети запалили газ. Огонь лизнул дно кастрюли, и скоро вода, словно ожившая, забурлила.

Но час – это целая вечность, когда ты ребёнок! Заведя будильник, юные кулинары погрузились в мир своих детских игр. Света, вооружившись ножницами и цветной бумагой, создавала умопомрачительные наряды для своей картонной принцессы, а Димка сосредоточенно собирал из кубиков «Лего» гоночную машину.

И вдруг… раздался оглушительный хлопок!

Ароматная карамельная лавина окатила кухню, щедро расплескавшись во все стороны! Расплющенная банка валялась у плиты, словно поверженная в неравном бою.

Ребята не знали, что на сильном огне вода испаряется невероятно быстро… Заигрались, и будильник не помог.

Вместо тихого семейного вечера их ждал хаос. Потолок, усыпанный мелкими коричневыми крапинками и кляксами, напоминал картину абстракциониста… Стены и шкафы не уступали ему в «красоте».

Когда вернулась с работы мама, юные «кондитеры» с отчаянием отмывали стены, размазывая злополучную «варёнку» и усугубляя ситуацию. Сюрприз удался! Только вот радости он не доставил. Родителям пришлось до полуночи отмывать потолок и ликвидировать последствия «кулинарного» эксперимента.

Расстроенные двойняшки, шмыгая носами, молча помогали там, где им указывали. И на всю жизнь усвоили урок: сгущёнка, сваренная даже с самыми добрыми намерениями, может обернуться настоящей катастрофой.

Побег

С особым трепетом Катя ждала летних каникул, и вот она, долгожданная свобода! Побег из душных объятий города, из школьных стен, где каждый вдох был пропитан мелом и надоевшими тетрадками. У мамы отпуск, и она заранее договорилась о съёме утопающего в зелени деревенского дома на целый месяц. Знойное лето уже с середины мая настойчиво звало из «каменных джунглей» в тишину и простор, где лишь изредка нарушали идиллию проезжающие машины. Возле одноэтажного домика раскинулся сад, пестревший цветами между зелёных островков смородины, а несколько яблонь, усыпанных малюсенькими несъедобными яблочками, лишь добавлял уюта. Широкие качели, словно подвесной диван, обложенный подушками, под своим балдахином прятали от жаркого солнца и манили к отдыху. Беседка, центром которой был массивный стол, окружённый лавочками, приглашала к неспешным трапезам на свежем воздухе, а близость мангала нашёптывала о предстоящих праздниках, когда в свои выходные будет приезжать папа и творить на углях кулинарные чудеса. А ещё радость – сразу за садом неспешно протекала мелкая речка, но для Кати её глубина в самый раз.

Девочке очень по сердцу пришлась её комната – небольшая, но уютная, словно гнёздышко. И, несмотря на отдалённость от города, здесь не такая уж глушь – даже интернет есть. Значит, когда устанешь от деревенских просторов, можно будет укрыться в виртуальной реальности с любимым ноутбуком. И самое главное – Пушистик наконец-то перестанет бояться земли. До слёз смешно и в то же время жалко было смотреть, как этот домашний неженка дрожит, не решаясь сделать шаг на траву, когда Катя пыталась приобщить его к природе. Привыкший к заточению в квартире, он и не ведал, каково это – греться на солнышке не через оконное стекло, ощущать ласковое прикосновение ветерка, вдыхать аромат сочной зелени, резвиться на просторе, а не в четырёх стенах. И никто не станет ругать из-за сорванной занавески или шерсти на мамином халате, вечно забытом на спинке стула.

Катя судорожно вцепилась побелевшими пальцами в край стола, острые коленки немилосердно врезались в его дерево, словно боль могла подсказать, что же делать. Ещё два дня назад в груди клубилось тёплое рыжее счастье, а теперь зияла ледяная, невыносимая пустота. Пушистик… милый Пушистик исчез. И вместе с ним словно вырвали кусок души, оставив кровоточащую рану, которую, казалось, ничем не залечить. Каждый вдох – боль, каждый взгляд – отчаяние. Как жить дальше в мире, где больше не будет его ласковых прикосновений, его преданных глаз, его умильного мурчания?

Первый день без его мурлыканья тянулся мучительно долго, каждым мигом напоминая о невосполнимой утрате. Катя оббежала всех соседей, которые лишь сочувствовали, но не могли ни порадовать, ни обнадёжить. В безумном порыве она прочесала берег реки, зовя потерявшегося друга, хоть разум противился мысли, что Пушистик мог полезть в воду. Обнаруженные следы на песке у забора предательски обрывались, словно Пушистик испарился без следа. Закрытый на висячий замок без ключа сарай тоже проверили, но и там тайна пропажи питомца не раскрылась. Казалось, что в нём даже мыши не живут, настолько чисто он был выметен, а сельхозинвентарь аккуратно стоял по стенам.

Осиротевший дом словно дышал холодом, и каждый солнечный зайчик, скользнувший по полу, казался жестокой насмешкой, ведь больше некому было поиграть с ним пушистой лапкой… Пустота в кровати, где обычно ощущался мягкий бочок, пронзала сердце ледяной иглой.

На исходе третьего дня, когда отчаяние уже въедалось в душу, словно зимняя стужа, в очередной раз прогуливаясь по единственной улице деревни, вглядываясь в пёстрый калейдоскоп дворов, Катя замерла, увидев у одного из домов знакомую рыжую спинку. Сердце встрепенулось, и в груди вспыхнула трепетная искорка надежды. Пушистик! Он был там, у чужого дома, настороженно оглядываясь и доверчиво прижимаясь к ласковым рукам незнакомой старушки. Катино сердце сжалось от боли и нежности, а ноги сами понесли её вперёд, навстречу своему любимцу.

Грустная бабушка, кутаясь в необъятное пальто, несмотря на тёплый вечер, смотрела на кота, но увидев открывающую калитку девочку едва слышно сказала:

– Он сам пришел… – и голос её дрогнул, – согрел моё старое, совсем замёрзшее сердце…

Катя поняла всё без слов – глубже, чем если бы они были произнесены громким голосом. Свинцовая боль потери медленно отступала, уступая место согревающей волне сочувствия. Оказалось, что скучающий по родной квартире Пушистик нашёл не просто временный приют, а родственную душу.

Катя подошла ближе, не смея нарушить хрупкий мир, воцарившийся между ними.

– Не отнимать же его у вас, – почти прошептала девочка, слова застряли комом в горле. Сердце разрывалось на части. Бабушка лишь печально улыбнулась, и в её глазах, двух потухших угольках, отразилась целая вселенная одиночества.

– Он теперь на два дома, – тихо ответила старушка, словно раскрывая древний секрет. Пушистик, почувствовав знакомый запах, выскользнул из-под её руки и, мурлыча, как маленький трактор, потёрся о ноги Кати. Это было примирение, лучше тысячи слов. Ледяная пустыня в душе стала оттаивать, пробиваясь робкими ростками надежды.

С того дня началась их странная, трогательная дружба, сотканная из тихой грусти и неожиданной радости. Теперь каждое утро она вместе с Пушистиком спешила к бабушке, чьё имя оказалось Анна. Бабушка рассказала о своей жизни, о счастливом замужестве, о внезапной кончине мужа и трагической смерти единственной дочери год назад, не оставившей внуков. Анна призналась, что впервые смогла отбросить горестные воспоминания, погладив, а потом и прижав к себе приблудившегося кота. Они пили чай с душистым вареньем, делились сокровенными историями, а Пушистик царствовал между ними, сплетая их судьбы в один клубок.

– У счастья, оказывается, рыжий цвет и мягкий живот, – шутила Катя, глядя, как кот блаженно спит на коленях Анны.

Июнь стремительно подходил к концу… Катя знала, что скоро ей придётся вернуться в город, в свою привычную жизнь. Но теперь она увозила с собой не только тепло летнего солнца, но и драгоценный опыт дружбы, сотканной из сочувствия и любви. Расставание обещало быть горьким. Но в последнюю перед отъездом субботу папа, знавший про их странную, но искреннюю дружбу, привёз кое-что для Анны и Кати. Счастливая Катя подхватила коробку от обуви и побежала к своей взрослой подруге. Когда она открыла перед Анной крышку подарка, из коробки сначала показалась рыжая мордочка, а потом выпрыгнул и целый котёнок! Улыбаясь, Катя с радостной надеждой смотрела, как Анна воспримет её сюрприз. А та прижала к себе маленькое пушистое чудо и заплакала слезами не горя, а счастья.

Катя уже давно поняла, что любовь способна прорасти даже на выжженной земле, стоит лишь подарить счастье там, где от него отвернулись. Временная утрата Пушистика обернулась неожиданным и бесценным приобретением.

Как Борька читал Гоголя

Борька, словно приговорённый к каторге, хмуро уставился на учебник литературы. «Ночь перед Рождеством». Целых тридцать шесть листов! Не страниц! До ночи что ли читать? Никогда столько не задавали! Он как-то умудрился пропустить мимо ушей, что вещала Зинаида Петровна о каком-то Гоголе. Про Рождество-то он шарил, думал, проскочит на изи. А тут!

Учительница литературы ехидно так посмотрела на него в конце урока и сказала:

– Ты сегодня витал в облаках, Боря. Завтра жду пересказ. Читай. Это классика! Там столько юмора!

Борька только вздохнул: «Ага, как у Матроскина сметаны!» Классика – это для динозавров, скукотища смертная. А юмор… ну какой может быть юмор в книжке, написанной почти двести лет назад? Это он услышал, потому и отвлёкся.

Он открыл первую страницу, начал читать, и глаза его округлились: «Если бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом чёрными смушками, с дьявольски сплетённою плетью, которою имеет он обыкновение подгонять своего ямщика, то он бы, верно, приметил её, потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет».

Борька схватился за голову:

– Тридцать шесть листов! Вот этой абракадабры? Да тут ни фига же не понятно! Да ну на фиг! Двойка – и гори оно огнём! – но всё же подумал немного, прикидывая, как «параша» скажется на его репутации. Не, не катит. Что за «сорочинский заседатель», прости господи? И почему шапка «по манеру уланскому»? Он попытался представить этого перца: какой‑то хмырь в нелепой шапке, с кнутом, мчит на тройке лошадей… – Фэнтези, что ли? И ведьма – значит, про магию? Ну, может, и зацепит. Охотник на нечисть, типа. Ладно, читаю дальше. Эх…

А следом:

– Ха! Звёзды с неба драть – это вообще как? Сказки Венского леса для детсадовцев. Хотя не похоже, что для малышни.

А дальше – снова тёмный лес. Сноски есть, но как капля в море… «Шинок» какой-то, «люлька», «парубки». Борька хмыкнул:

– «Шинок» – а это ведь типа кафешки? «Люлька» – наверно, детская кроватка? Только при чём она? А «парубки»… Раз девушки, то с ними, по идее, какие‑то парни?

Слово «покалякать» его вообще в ступор повергло. Рисовать на морозе? Бред какой-то.

– Эх, придётся гуглить… А это двойное комбо по времени…

Про «колядки» Борька смекнул: сразу вспомнил Хеллоуин – там тоже шарятся по домам, поют песни, выпрашивают конфеты. Но здесь всё как-то по-другому…

Дальше появилась Оксана. Она стояла перед зеркалом и рассыпала себе комплименты: «Ах, какая я цаца! Эти очи, эти брови…»

– Ну и нарцисс, – пробурчал Борька. – Чего это она себя так расхваливает? Как будто селфи пилит в зеркало! Меня бы стошнило от такого самолюбования.

Потом нарисовалась Солоха – мать кузнеца Вакулы. Дама, прямо скажем, с богатым внутренним миром: принимала у себя толпу мужиков, но так, чтобы они друг друга не дай бог не застукали. Борька недоумевал:

– Зачем она их по углам прячет? Это что, какая‑то игра? Или она просто боится, что её разоблачат?

А когда эта Солоха начала паковать кавалеров в мешки, Борька аж присвистнул:

– Вот это жесть! Она что, маньячка? Зачем ей этот гербарий?

Но апофеозом сюрреализма стал эпизод с Пузатым Пацюком. Когда Борька прочитал, как к этому обжоре в рот сами залетают вареники и галушки, он чуть не подавился от смеха:

– Магия что ли? Или он такой проглот, что еда сама на него охотится?

Борька представил, как вареник, словно птичка, пикирует в открытую пасть, и снова заржал. Сам-то он был привереда: мясо – ни-ни, рыба – фу, молочная каша – да вы издеваетесь! А тут чел жрёт всё подряд, да ещё и магией балуется.

К середине повести Борька начал втягиваться. Он вдруг понял, что это не совсем бред сивой кобылы, а сказка – с колдовством, приколами и амурной линией. Кузнец Вакула, который ради этой фифы Оксаны попёрся к самой царице за черевичками, показался ему клёвым чуваком:

– А чё? Красава! Ни тебе бластера, ни гранаты, даже летать не умеет – чёрта вон оседлал! Не как в комиксах. Обычный парень, но упёртый.

Когда Борька, наконец, добил эту повесть, он почувствовал гордость: надо же, осилил! И даже что-то понял.

На следующий день он явился в школу, готовый пересказывать. Училка посмотрела на него вполне миролюбиво, не так, как вчера, но, как и обещала, вызвала к доске:

– Ну что, Боря, порадуешь нас?

Борька немного мандражировал, но начал:

– Это история про кузнеца Вакулу, который по уши влюбился в одну красотку, Оксану. Она была капризной, как принцесса на горошине, и заявила, что выйдет за него замуж, только если он привезёт ей черевички, как у самой царицы. Вакула не мог их на Валдберисе заказать, тогда ещё не изобрели, но не растерялся – изловил чёрта и рванул на нём в Питер. Там он раздобыл эти гламурные тапки и с триумфом вернулся к Оксане. А она вдруг поняла, что он ей и без всяких подарков дорог.

Учительница одобрительно кивнула:

– Молодец! А что тебе больше всего понравилось?

Борька задумался.

– Ну… сначала я вообще ничего не понял. Слова какие-то чудные, люди – как с другой планеты… Но потом я въехал, что это типа сказка. И Вакула – вообще герой, хоть и без всяких там суперсил.

Вчера Борька, пока искал непонятные слова, наткнулся на фильм по этой повести и, придя домой, решил заценить. Он нашёл старую экранизацию и проглотил её за один вечер. Картинки и игра актёров помогли ему прочувствовать атмосферу того времени и места: теперь он хоть увидел, как выглядели эти «шинки» и «люльки», как народ колядовал, как Солоха прятала своих ухажёров.

На следующий день он подкатил к Зинаиде Петровне с просьбой:

– А можно ещё чё-то такое почитать? Только чтобы было не очень сложно?

Учительница расплылась в улыбке:

– Конечно, Боря! Давай подберём что‑нибудь вместе.

Рисунки на стене

Первого сентября в классе появился новенький, Тимур. Большие очки, как увеличительные стекла, прятали застенчивый взгляд. Он казался не просто незнакомцем, а совсем чужим, каким-то нереальным тихоней. И стая, объединённая годами совместных шалостей, встрепенулась, словно потревоженный улей. Вместо приветствий – язвительный смех, подобострастное хихиканье девчонок, старающихся заслужить благосклонный взгляд «героев» класса, тех самых храбрых мальчишек. А новичок даже не решился выбрать себе парту, пока не вошла учительница. Так и стоял, слегка съёжившись, как раненая птичка, повредившая крыло и боящаяся сделать хоть шаг на чужую, враждебную землю.

Очень скоро на стенах коридора стали появляться уродливые карикатуры на новичка – мерзкие рожи, имевшие один отличительный признак – очки. Несмотря на ежедневные ворчания и жалобы уборщицы, эти злобные шаржи только множились, словно плесень в сыром подвале. Тимур с огромной головой-шаром на тоненькой шейке, будто головастик или с непропорционально тонкими ножками. Тимур-очкарик, смотрящий на мир через ещё одно увеличительное стекло гипертрофированным глазом. Этот ядовитый коктейль насмешек недобрых скучающих тинейджеров с каждым днём уменьшал уверенность новичка в себе.

Маринка, весёлая рыжеволосая девчонка, всеобщая любимица и гордость класса, тоже сначала смеялась. Смех был её привычным оружием, способом выжить в этой подростковой группировке. Но однажды, задержавшись после уроков, она увидела его. Тимур, склонившись над стеной, в одиночестве стирал ненавистные рисунки – напрасный Сизифов труд… Его маленькая фигурка дышала отчаянием, и спина, казалось, вот-вот сломается под тяжестью унижения. И в сердце Маринки что-то дрогнуло. Лед её равнодушия треснул.

Тогда, в тишине опустевшего класса, Марина написала записку. Не письмо, а крик души, выплеснутый на клочок бумаги: «Не обращай внимания! Они просто дураки!» Записку оставила на его парте, словно маленького белого птенчика, случайно залетевшего в пустую коробку, и постаралась незаметно пробраться мимо Тимура.

С этого все и началось. Сначала робкое «Привет» на перемене. Затем – кусочек шоколадки, протянутый украдкой. После – просьба о помощи с трудной задачей по математике, где Тимур, вопреки всему, оказался гением, прячущим свой свет под маской ботаника-заучки. Марина стала садиться с ним на перемене. Её броня бесчувственности, словно старая краска, отходила от лица, обнажая испуганную, но добрую девочку, живущую в её душе.

Одноклассники смотрели с недоумением. Марина, их Маринка-заводила, лучшая подруга и первая насмешница, вдруг подружилась с этим… очкариком! Но доброта, как вирус, оказалась на удивление заразительной. Сначала кто-то предложил Тимуру карандаш, чтобы тот починил сломанный стул. Потом другой позвал играть в футбол на физкультуре, невзирая на его неуклюжесть. Один за другим, словно оттаивая под лучами весеннего солнца, ребята начали подходить, разговаривать, помогать. Атмосфера класса, до этого пропитанная ядом насмешек, начала постепенно меняться.

К концу учебного года класс превратился в настоящую семью. Трещины, пролегавшие между ребятами, заполнились теплом и пониманием. И тогда родилась идея – выставка рисунков. Но не таких, которые когда-то обезображивали стены коридора. Теперь каждый должен был нарисовать того, кто ему помог. Кто поддержал в трудную минуту. Кто просто был рядом.

И в день выставки коридор преобразился. На стенах висели портреты. Не карикатуры, а искренние, добрые картины, полные благодарности и тепла. Маринка нарисовала Тимура – больше не очкарика-чужака, а умного, доброго друга с лучистыми глазами, полными надежды. Тимур нарисовал Марину – рыжеволосую девочку с усталым, но светящимся взглядом, снявшую его боль.

Стена, некогда бывшая символом жестокости и насмешек, стала стеной признания и любви. Рисунки на ней рассказали историю о том, как доброта, подобно маленькому ростку, может прорасти сквозь асфальт равнодушия и превратить даже самый злобный коллектив в цветущий сад.