Путешествие по Африке (1849–1852)

Альфред Брем

Путешествие по Северо-Восточной Африке, или по странам, подвластным Египту: Судану, Нубии, Сеннару, Россересу и Кордофану

(1849–1852)

Взгляд на египетскую фауну

Тут, в Нильской долине, жизнь; кругом оцепенение и смерть.

Египет — это Нил с своими илистыми берегами; все остальное — скалы и песок.

Если посмотреть внимательно на географическую карту Египта, на которой Нильская долина представляется устрицею, лежащею между двух створок своей раковины, то можно наперед сказать, какой класс животных с наибольшим удобством мог развиться в этой оригинальной стране. Не всякий же зверь может ужиться в такой узкой долине, растянутой и несколько расширенной только у самого моря. Долина так тесна, что большие звери не найдут в ней ни довольно пищи, ни достаточно безопасных логовищ; горы так бесплодны, что многих травоядных прокормить не могут; леса так редки, жидки и малоплодны, что в них нельзя укрыться ни травоядным, ни крупным и опасным хищным зверям. Зато земноводные и птицы, конечно, с охотой уживутся в таком месте, где влага и суша сходятся между собой так удивительно, что песчаные пустыни непосредственно прилегают к болотам. Ясно, что египетская земля всего лучше приспособлена для класса птиц.

Перелетная птица, залетающая сюда на перепутье с севера, находит здесь все удобства: крупные зубчатые обнаженные горы, которые окаймляют равнины, цветущие, возделанные и поросшие лесами; веселые поля, для птиц достаточно обширные, прилегающие к жгучим песчаным пустыням; могучий Нил с бесчисленным множеством каналов; морской берег, изборожденный соляными озерами и болотами, которые то заливаются морскими волнами, то питаются подземными источниками пресной воды. Один из приятнейших климатов земного шара, равномерно господствующий на пространстве в 6° по широте, позволяет птице выбирать себе любое место для отдыха вдоль берегов громадной реки. Последствия такого удобного положения очевидны: в Египте повсюду, куда ни пойдешь, встречаешь птиц.

Над вершинами неприступных гор, в ущельях которых только и водятся шакалы да ночные хищники — гиены, высоко в небесах парят грифы, зорким глазом высматривая падаль. Лишь изредка спускаются они отдохнуть на утесе, пережидая, пока совершается процесс пищеварения, или же строят в расселине скалы свое грубое гнездо. Небольшой египетский стервятник, доверчивыйNeophron percnopterus, встречается в каждой египетской деревне, где он отыскивает себе отвратительный корм. Его встретишь иногда даже у городских ворот или на развалинах древних дворцов и храмов, на стенах которых и поныне видны его изображения.

Смелые благородные орлы избрали своим местопребыванием пальмовые рощи среди полей; весь день они гоняются за добычей, а к вечеру, насытившись, рассаживаются по деревьям на ночлег. Сюда же слетаются на покой змеиные крачуны[1], которые по целым дням деятельно занимаются истреблением различных земноводных; быстролетные благородные соколы, коршуны, сарычи, ленивые пустельги; каня плавно летит по золотистому вечернему небу к апельсиновым садам, где она поселилась; в разбросанных группах мимоз приютились луни; они садятся на самые нижние ветви и прижимаются к стволу.

Между тем как дневные хищники устраиваются на ночлег, ночные встают на работу. Один редкий филин (Bubo ascalaphus) выходит вместе с гиеной и шакалом из своего безопасного убежища в утесах и появлением своим наводит ужас на египетские голубятни или на выводки рябков, плотно прижавшихся к песку пустынь; вой гиены пугает газель, мирно пасущуюся в поле, завывание шакала наводит уныние.

В каждой деревне на крышах жилищ виднеются домовые сирины (Athene meridionalis) и самыми оживленными телодвижениями переговариваются между собой, зловещий крик их в Египте не пугает никого, напротив, всякий любуется этим опрятным маленьким животным, которое, завидев человека, тотчас начинает преуморительно кланяться и выделывать различные курбеты и до того освоилось с людьми, что охотно гнездится в трещине феллахского жилища. Зловещее же значение (предсказание смерти) приписывают обыкновенной сипухе, которая в Египте, так же как и везде, селится в жилых местах и по ночам с криком летает взад и вперед. В более пустынных местах (хальфа) по ночам вместе с египетскими совами подымаются на добычу козодои (Caprimulgus aegyptiacusиC. isabellinus); описывая в воздухе грациозные круги, они быстро и беззвучно летают над травянистыми зарослями и ловят насекомых.

В каждом селении водятся многочисленные стаи ласточек, этих милых птиц, которых не стреляют нигде, кроме Италии, и которых арабы зовут райскими птицами (тиур эль джинна) за то, что они, не убоясь пламенного меча херувимова, проскользнули через райские врата вслед за человеком, когда Адам был изгоняем из Эдема. Араб ребячески радуется, если одна из этих «благословенных птичек» пристроит свое гнездо в стропилах его жилища, и не возбраняет ей гнездиться даже под кровлей своих мечетей. В селениях водится видHirundo boissoneauti, а по скалам у берегов Нила и в уединенных гробницах шейхов гнездится преимущественноHirundo cahirica.

По зеленеющим равнинам шумят и резвятся рябки, в песчаных пустынях быстроногие соловые бегунки и увертливые маленькие жаворонки с кривыми клювами; в скалистых частях пустыни водятся стаи диких, или скалистых, голубей; на сухих полях живут полевые коньки, полевые и хохлатые жаворонки; на клеверных лугах — несметное количество щевриц. Зато тут же где-нибудь день и ночь бродит египетская лисица, охотящаяся за мелкими пташками; нередко в ближнем кустарнике или в хлебах с тою же целью притаилась и болотная рысь или здешняя дикая кошка, оспаривающая у ней добычу.

С вершины смоковницы раздается громогласное пение невзрачного дрозда; в кустах саликарии, как флейты, распевают славки; на шелковичных деревьях и в терновых изгородях щелкает египетский соловей (Agrobates galactodes); на низких кустарниках сидят попарно миловидные щурки, которых особенно много встречается по опушке мимозовых зарослей; в глубине этих рощиц, в самой чаще, водится нелюдимая хохлатая кукушка, всегда чуждающаяся своих птенцов и отдающая их на воспитание вороне, в гнезде которой она кладет свои яйца.

Пустынный ворон Геденборга встречается лишь в обширных пальмовых лесах; гораздо чаще попадаются на глаза серые, или обыкновенные, вороны, которые гнездятся в садах по городам и деревням. Миловидные горлицы, как европейские, так и египетские (Turtur auritusиT. aegyptiacus), водятся в каждом лесу; весьма часто встречаются также некоторые виды сорокопутов.

Таковы в общих чертах представители птичьего мира. Гораздо богаче и разнообразнее мир водоплавающих и болотных птиц, населяющий берега озер, каналов, реки и болота. Для птиц, прилетающих с севера, наибольшие удобства представляет дельта, заключающая в себе озера, болота и лагуны, характеризующие морское побережье Египта. Озера, из которых самое обширноеМензале, изобилуют рыбой, насекомыми и иными водяными животными и поэтому привлекают громадное количество птиц, питающихся ими. Озера эти врезываются в сушу неглубокими, тинистыми заливами, в которые впадают обыкновенно разветвления каналов, или соединяются непосредственно с настоящими болотами, заросшими тростником, или же с рисовыми плантациями. Все это водяное пространство обыкновенно обрамлено великолепнейшими пальмовыми рощами, и, таким образом, образуется совсем особый мир — истинный рай для птичьего населения. Определить хотя бы приблизительно численность этого населения, по-моему, невозможно; для натуралиста истинное наслаждение наблюдать жизнь этих птиц, но, глядя на их несметные полчища, не можешь понять, как могут на таком пространстве прокармливаться сотни тысяч животных, которым на ежедневное продовольствие нужно по меньшей мере 60 тысяч фунтов рыбы.

Хотя озеро Мензале, на котором преимущественно сосредоточивается наше внимание, и в летнее время изобилует птицами, но настоящее оживление на берегах его наступает только зимой. Как только золотисто-желтая иволга и быстролетная ласточка возвестят начало птичьего перелета с севера, так один за другим появляются все знакомые северные гости. Перепела летят такими сплошными тучами, что в один час стрелок может положить их до 30 штук, едва успевая заряжать ружье; стаи морских птиц иногда затемняют воздух. Бакланы, эти настоящие морские птицы, притом искуснейшие рыболовы, летят тысячами; все породы и виды уток, известные в Германии, здесь налицо; особи одного вида собираются стаями, покрывающими собою озеро сплошь на четверть мили; их ловят в таком множестве, что за один зильбергрош продаются четыре утки. Орлы-могильники и подорлики, сапсаны, балобаны и иные представители благородных соколов, разумеется, не пропускают случая поживиться легкой добычей и слетаются сюда во множестве. Дикие гуси и фламинго особенно опасаются мощного орла-могильника (Aquila imperialis), который неутомимо преследует их и истребляет с успехом. Там и сям на берегу встречается одинокая и неподвижная фигура хищного орлана-белохвоста (Haliaëtos albicilla), которого равно страшатся и крупные и мелкие птицы; напротив того, хищная речная скопа (Pandion haliaëtos) со своими крепкими когтями, по-видимому, внушает мало опасения, потому что нередко сидит среди стаи уток. Эти последние очень хорошо знают, что скопа питается рыбой, и потому допускают ее летать над собою на расстоянии фута; но зато уткам известно, что нет у них врага хуже благородного сокола.

Этот хищник издалека высматривает свою жертву, зоркий глаз его с высоты вперяется в стадо уток, мирно плавающих и крякающих в мелководной бухте; как молния, сокол падает с неба в середину стаи, и одна из уток неизбежно становится его добычей. Остальные в испуге взлетают вверх, но вскоре снова опускаются на воду, как бы зная, что от такого врага все равно нигде не укроешься. Но сокол еще не вполне овладел своею жертвой. Едва он успел подняться с нею в воздух, как уже за ним погнался задорный коршун-паразит со своими товарищами. Сокол гордо предоставляет свою добычу этим бродягам, предпочитая совершить новый самостоятельный набег, лишь бы не вступать в борьбу с такими недостойными соперниками.

В мелководных местах кроме уток водится множество меньших болотных и водяных птиц. Весь берег усеян сотнями песочников, грязовиков и улитов, несколько поглубже в воде стоят шилоклювки, расписанные попеременно черными и белыми перьями, и ходулочники с темными спинками, оба ловят водяных насекомых. Первые для этой цели низко опускают голову, а последние, знакомые нам посетители деревенских прудов (ходулочники-акатки), охотятся больше по окраинам заливов. Далее, на еще большей глубине, стоят большими стадами колпицы (Platalea leucorodia) и своими широкими лопатовидными клювами проворно роются в озерной тине; за ними длинными огненными рядами блистают на своих высоких ногах тысячи фламинго, как бы выстроившись во фронт.

Арабы ловили этих великолепных птиц сетями; говорили они мне и о другом способе ловли, но так как я не видал, как это делается, то и не ручаюсь за достоверность. Выследив предварительно, в каком месте фламинго собираются на ночлег, один араб садится на легкий плот или паром, связанный из камыша, и, приблизившись как можно осторожнее к спящему стаду, отыскивает чауша, т. е. сторожевого фламинго, который непременно стоит и караулит, пока остальные спят, запрятав голову под крыло. Араб, раздетый донага, бережно приближается к нему под водой, быстро хватает за шею и, опустив ее под воду, переламывает там пополам. После этого охотники хватают спящих краснокрылов и связывают их, сколько успеют второпях. Петли, арканы или сетки для этой цели заготовляются, конечно, заранее. Говорят, что этим способом в одну ночь забирают более 60 экземпляров.

Фламинго, или пашарош (как его называют арабы), — одна из крупнейших птиц. На пирах римского императора Лукулла[2] считалось необыкновенно лакомым блюдом кушанье, приготовленное из мясистых, сочных языков фламинго. Многие ученые усомнились в справедливости этого сказания на том основании, что у римлян не было огнестрельного оружия. По-моему, именно огнестрельным-то оружием и мудрено было бы убивать такое множество этих пугливых птиц, и я уверен, что в те времена на болотистых берегах Черного моря краснокрылов точно так же ловили сетями, как и теперь на озере Мензале.

Большие стаи пеликанов, занимающихся коллективной ловлей рыбы, переплывают обширные пространства. Нужно видеть, какое тут несметное количество этих прожорливых птиц, чтобы понять, что приведенная мною примерная цифра ежедневного потребления рыбы птицами далеко не преувеличена. Нигде в Северо-Восточной Африке пеликаны не водятся в таком громадном числе, как на Мензале. Во время нильского разлива очень часто случается видеть на поймах от 1000 до 1200 пеликанов в одном месте, но все это пустяки по сравнению с теми легионами пеликанов, какие встречаются на Мензале. Здесь они часто покрывают собой сплошное пространство на полмили протяжения, и, если смотреть издали, такие места представляются как бы украшенными несметным множеством белых водяных лилий.

Проворные птицы деятельно и бодро шарят в волнах. Они сначала располагаются широким хороводом в круг, потом теснятся все ближе к центру и таким образом отрезывают у рыб всякую возможность отступления. Птицы жадно погружают свои длинные шеи вглубь, крепкие клювы раскрываются, и рыбы, одна за другой, пропадают в ненасытных желудках. После таких трудов пеликаны спокойно отдыхают на песчаных отмелях, охорашиваются, ощипываются и оправляют свои гладкие короткие перья, которые в зимнее время принимают бледно-алый оттенок, свойственный многим плавающим птицам. Когда выстрелишь из ружья в такую стаю плавающих пеликанов, они взлетают с шумом, который слышен за четверть часа ходьбы и уподобляется барабанной дроби на двадцати барабанах.

Пеликан плавает хорошо, но нырять решительно не способен. Я полагаю, что причиной этому, главным образом, особое устройство его подкожного жирового покрова (Panniculus adiposus): он состоит из множества крупных ячеек, очень плотно прижатых одна к другой,наполненных воздухоми образующих слой от 6 до 10 линий в толщину. Какова бы ни была угрожающая ему опасность, пеликан никогда не прячется в воду, не ныряет, как это делают в подобных случаях все плавающие птицы, исключая чаек и крачек.

Арабы ловят и едят также и пеликанов, хотя, собственно, это запрещено по мусульманским законам, ибо когда строилась в Мекке Кааба[3] и воду нужно было привозить издалека, то дело дошло вскоре до «сакхат». Рабочие стали жаловаться, что должны были оставаться без дела. Но Аллах не захотел, чтобы священное здание осталось незаконченным; он послал тысячи пеликанов, которые наполняли свои обширные мешки водой и таким образом доставляли ее рабочим.

Если рыбак поймает пеликана, то он прокалывает ему нижние веки, продевает через отверстия нитку и связывает на голове оба конца ее вместе. В короткое время веки сильно воспаляются, и бедное животное должно страшно страдать. Пойманный в молодости пеликан скоро становится ручным до того, что повсюду ходит один и сам себе достает пищу. Туземцы ценят его мясо наравне с бараньим, однако мясо баклана считают выше по качеству. Последнее чрезвычайно жирно, отзывается ворванью и для нас несъедобно. Но арабы не обладают особенно утонченным вкусом и думают, что все, что жирно, то и хорошо.

Вместе с пеликанами попадаются изредка лебеди кликуны (Cygnus musicus), множество белолобых казарок (Anser albifrons), также бесчисленные чайки и крачки, держащиеся на свободной поверхности озера. Гораздо больше видов (но не особей) птиц живет в болотах около озера, которые кишат обитателями. В каждом рисовом поле скрываются мелкие и крупные бекасы или малые кулики; они до такой степени многочисленны, что хороший стрелок может там наохотиться всласть. Реже попадаются кроншнепы (Numenius arquatus); вальдшнепов, дупелей и средних куликов нет вовсе. На открытых местах между камышами можно видеть красных караваек (Falcinellus igneus) стаями от 20 до 30 штук.

Разнообразные цапли (Ardea cinereaиA. purpurea) избирают более открытые и глубокие места, тогда как большая белая цапля (Herodias garzetta), дающая драгоценные перья, прячется в самом густом камыше, внимательно сторожа охотника, и, завидев его еще издали, взлетает, медленно ударяя крыльями. Выпь скрывается в самой заросли; товарищ ее — ночная цапля, или кваква, — сидит с растопыренными крыльями и полузакрытыми глазами на самой верхушке сикоморов и пальм, часто среди деревьев, взглядывает по временам на солнце и опять смыкает свои веки для сна и мечтаний, если светило окажется еще слишком высоко. Малая белая цапля, или цапля-нужда (Egratta garzetta), вместе с желтой цаплей (Ardea comata), попадающейся всегда поодиночке, бродит в рисовых полях;Ardeola bubulca, коровья цапля египтян, спокойно расхаживает по клеверным полям, заходит в стада и усаживается на спины египетских буйволов, освобождая их от насекомых. Она не боится людей; козни охотника ей незнакомы.

Carbo pygmaenus, малый баклан, лазит по камышу; пестрый зимородок сидит тут же или перелетает с места на место, порхая над открытой водой; завидев рыбу, он бросается за ней с быстротой стрелы, так что вода всплескивает над ним. Если ему посчастливилось, то он садится на прежнее место и переваривает пищу.

Наш же более красивый и робкий зимородок с голубой спинкой держится в укромных местах.Sylvia turdoides, камышовый дрозд, или дроздовидная камышевка, вместе с варакушкой перелетает в камышах и следит почти за каждым полетом камышового луня (Circus rufus), который здесь очень обыкновенен. С криком и шумом кружатся крачки; большаяSterna caspiaопускает свой тяжелый клюв книзу и бросается с большим шумом в воду.

Дно морское исследуют гуси и пеганки; на всех островах попадаются быстрые ржанки и береговики.

Охотник пробирается сквозь камыши, разыскивая редкую птицу; вот попадается ему постоянно внимательный шпорцевый чибис (Hoplopterus spinosus). Мгновенно он подымается и начинает кружиться с громкими криками над головой охотника, суживая постоянно свои круги. Его сторожевой крик нарушает покой остальных птиц, которые спешат удалиться одна за другой.

«Это тебе даром не пройдет!» — думает охотник; выстрел повергает чибиса на землю. Чибис этот имеет темные грудь и голову, белую шею и серый верх; на лапках, на сочленениях у него находятся более или менее длинные острые шпорцы. Мы думаем, что это — оружие птицы, арабы же знают это лучше нас.

«Все птицы, — рассказывают они, — устроили однажды большой праздник в честь бога и собрались на обширном месте. Со всех сторон света собрались пернатые гости, недоставало только одного чибиса. Через три дня наконец появился и он и извинялся, что опоздал, потому что проспал. Но над ним разразился гнев Аллаха, который сказал ему: „За то, что ты спал в то время, когда все птицы собрались в честь мою, вперед ты не будешь спать уже никогда“. Затем он приставил ему к обоим крыльям шпоры. Когда несчастная птица хочет заснуть, шпоры эти втыкаются ей в бока, и она, проснувшись, начинает летать и кружиться, беспрестанно издавая жалобный крик».

Болота особенно оживляются после заката солнца; тогда на них собираются большими кучами утки, гуси, чайки, крачки, бакланы, цапли и другие болотные птицы, которые днем были рассеяны по обширной поверхности озера, теперь же собираются сюда на ночлег. Отовсюду раздается разнообразнейшее карканье, писк, гоготанье, кваканье, барабанные звуки, свист и всякого рода голоса.

Временами из этого хаоса звуков раздается звонкий голос песочника, тут же слышится глухой бас пеликана. Тихо ударяя крыльями, подымается кричащая цапля, отыскивая себе уютное местечко; крякающие утки, гогочущие гуси внимательно следят за ее полетом. Громкий приветственный крик других цапель встречает ее, когда она опускается по-соседству. Мало-помалу становится тише, крик переходит в болтовню, карканье в шепот. Теперь начинают раздаваться ночные голоса.

Дикая свинья, скрывавшаяся в камышах, подымается со своего логовища, отправляясь за добычей. Осторожно принюхивается она на все стороны и пускается затем по знакомой тропинке. Она подвигается, постоянно прислушиваясь, и горе тому, кто неосторожно и не приготовившись нападет на нее. Страшным своим оружием она разрывает ему кожу или даже живот.

Но умный охотник не допустит до этого. Он скрывается в хорошо выбранном местечке и ожидает прохода зверя, держа в руке свою винтовку. Вот он появился, едва заметно щелкает курок, но зверь все-таки на мгновение останавливается, прежде чем продолжать путь. Сердито хрюкая, поворачивает он свою голову; тогда раздается выстрел. Страшный рев свидетельствует о точности удара. Затем следует короткое хрипение, и вот зверь лежит без дыхания. Если выстрел был неудачен, охотник должен тотчас же браться за лежащую подле него двустволку: зверь непременно на него нападет.

В тех же местах появляется потом хитрый шакал и без шума крадется по земле. Короткий хвост покоится на ногах, нос в постоянном движении. Время от времени он останавливается, поджимает хвост и жалобно лает. Затем спешит дальше.

Теперь же приободряются и ночные птицы. Ночные цапли выспались, намечтались и расправляют свои крылья; с наступлением темноты они вылетают. С криком покидают ночное общество, деревья и летят на болота, чтобы начать охоту, которую едва закончили дневные цапли, за рыбой и амфибиями. Дотоле молчаливая выпь опускает свой клюв в воду и издает громкий крик, который можно счесть за рев быка. При лунном свете оживляются и другие птицы. Колпица-лопатень переворачивает ил с таким же тщанием, как и при солнечном свете, и все ржанки толпятся так же беззаботно и весело, как днем.Oedicnemus crepitans, авдотка, — птица по преимуществу ночная, появляется из деревень и городов, где она прохаживалась днем по плоским крышам больших зданий, и спешит присоединиться к веселому обществу. Задолго до утренней зари отлетают все эти ночные птицы на покой. С началом дня покидают болота также и те, которые прилетали сюда ночевать, и с восходом солнца восстанавливается здесь полная тишина. Необходимость в пище привлекает птиц на бывшие ночлеги в более позднее время, так что болота никогда не остаются без обитателей.

Таким образом, это совместное житье разнообразных птиц продолжается почти всю зиму, пока усиливающиеся лучи солнца не изгоняют одних, привлекая других. К концу февраля начинают собираться в путь бакланы; вечером они направляются к ночлегам обыкновенно длинными вереницами, но с каждым днем стаи эти становятся все меньше и меньше.

Пеликан уже приготовился к отлету; фламинго все более и более разлетаются. Каждую ночь слышится шум крыльев отлетающих на родину уток. Орлы, не отлетающие в Европу, удаляются на некоторые пустынные острова и начинают гнездиться; каня устраивает свое гнездо уже в январе; черный коршун «строится» прилежно в феврале. К этому времени начинают сохнуть болота, которые поддерживаются иногда падающими дождями. Число обитателей их уменьшается, по мере того как они высыхают. В середине марта появляются птицы из более южных мест. Одно время все кусты оживлены европейскими славками; на пшеничных полях раздается голос перепелки. Они остаются здесь на короткое время, чтобы среди обильного корма приготовиться к путешествию через море.

К концу марта все птицы в полном перелете, и те, которые к началу апреля еще не отлетели, остаются в Египте и на лето. К последним присоединяются и те насекомоядные, которые не захотели оставаться зимой в теплых местах дельты. Щурки снова располагаются на знакомых деревьях, разыскивая обрывистый берег, чтобы основать в нем потом колонию гнезд. Жара в Египте в апреле та же, что у нас в июне и июле. Большинство хищных птиц, вороны и голуби уже вывели в это время птенцов.

О млекопитающих Египта я уже упоминал. Представляю еще краткий их перечень. Газель (Antilope dorcas), аэриель (Antilope arabica), аравийский козел (Ibex arabicus) — в горах между Нилом и Красным морем; дикий кабан — зверь, отличающийся от нашейSus scropha; сирийский даман (Hyrax syriacus), много мышей и крыс, среди которых весьма любопытнаMus cahirica— средней величины зверек, живущий в домах Каира; крыса (Mus alexandrinus), заяц (Lepus aegyptiacus), замечательный своими необыкновенно большими ушами, два вида хорошеньких тушканчиков (Dipus), из которых один,Dipus gerboa, называется арабами «джербоа», несколько землероек, небольшой еж (Erinaceus aegyptiacus), фараонова мышь, или ихневмон (Herpestes ichneumon), тот зверь, который прежде питался яйцами крокодила, теперь же довольствуется и куриными, египетская лисица (Canis niloticus), обыкновенный шакал (Canis aureus), полосатая гиена (Hyaena striata); египетская дикая кошка (Felis maniculata), болотная рысь (Felis chaus) и до 40 видов летучих мышей.

Египет — страна летучих мышей. В каждом монументе, в каждом старом доме, в каждом темном минарете они живут дюжинами. Во многих горных пещерах, в щелях скал и т. д. скрываются они тысячами. Почти каждое из семейств этого отряда представлено здесь многими видами. На закате солнца воздух наполняется тучами летучих мышей. Поблизости от Каира они летают тысячами.

Египетскиерыбымне не знакомы; класспресмыкающихсябогатзмеямииящерицами. Сюда же можно присоединить несколько сухопутных черепах, в Ниле живет большая речная черепахаTrionyx niloticus.Класс этот, впрочем, так же как класс насекомых, сравнительно беден видами.

До сих пор из египетской фауны исследованы прилежными учеными только классыптиц,млекопитающих,рыбинасекомых. К числу обширнейших работ этого направления принадлежит большое творение французской экспедиции, а также наблюдения Рюппеля[4] и Эренберга[5]. Классификацией летучих мышей особенно занимался Жоффруа Сент-Илер[6], Рюппель — преимущественно рыбами; один Эренберг, сколько нам известно, с одинаковым старанием исследовал все классы богатой здешней фауны. В Египте можно сделать еще много открытий, но только в том случае, если какому-нибудь естествоиспытателю удастся прожить тут несколько лет и объездить всю страну. Тогда только можно надеяться получить полный обзор египетской фауны. При кратком же пребывании это невозможно.

Заметки из дневника, который велся во время пребывания в Нижнем Египте[7]

После отъезда барона Мюллера я недолго оставался в Александрии; мне хотелось возвратиться на озеро Мензале, чтобы там пополнить несколько наши коллекции и заметки. Но не успел я выехать, как пришло известие о прибытии в гавань Александрии Абас-паши, тогда только что назначенного вице-королем Египта, но облеченного, впрочем, Портою лишь саном наместника турецкой области — Египта. Это было 13 февраля 1849 г.

Еще за несколько дней начались приготовления к приему наместника. Пушечная пальба с египетских военных кораблей возвестила прибытие паши с его свитой. Снасти всех кораблей, стоящих в гавани, расцветились всевозможными флагами и значками; матросы и солдаты на фрегатах и линейных кораблях парадно выстроились длинными рядами на самых высоких реях. Остовы судов сотрясались под непрерывным громом выстрелов. На консульских домах поднялись флаги различных национальностей, а с крепостей развивались египетские штандарты. Хотя со всех батарей и укреплений была страшная пальба, от которой дрожали все дома в Александрии, но стрельба с военных кораблей заглушала их. Море заволоклось непроницаемым дымом от пороха. В общем гуле нельзя уже было различить отдельных выстрелов; их можно было только рассмотреть всякий раз, как взрыв темно-красного пламени крылатой змеей бороздил густые клубы дыма.

Эта пальба возобновилась с той же силой в полдень, потом во время аассра[8] и на закате солнца. Торжество закончилось блистательной иллюминацией. Ярко освещенные галереи сияли по всем направлениям в темноте ночи. На общественных зданиях горели транспаранты с полумесяцем и звездами, на некоторых европейских домах — итальянские и арабские надписи. Все вместе представляло настоящий турецкий праздник, т. е. много шуму без всякого содержания и вкуса.

14 февраля я покинул Александрию. Я нанял маленькую барку, шедшую в Адфэ, и к вечеру распустил паруса. Мы еще не успели выбраться из лабиринта бесчисленного множества судов, стоявших в гавани канала, как уже наступила ночь. Тихо плыли мы темной ночью без ветра мимо дач и сельских домов богатых жителей Александрии вверх по течению. К утру мы были уже невдалеке от города Адфэ. Небо заволокло синими тучами, и время от времени лил дождь. Среди канала для очистки фарватера стояла землечерпательная машина, преграждая нам дорогу. Я поручил своему слуге-арабу попросить машиниста поскорее пропустить нас. В ответ на эту просьбу машинист грубо отказался дать пропуск.

«Но господин мой — европеец и спешит», — заметил мой слуга. «Если бы твой господин был франк, то не ездил бы без флага своей национальности», — отвечал машинист.

Этот недостаток немедленно был устранен; на флагштоке тотчас же появились австрийские цвета, и турецкий офицер, управляющий машиной, в одну минуту переменил тон. Цепь, протянутая поперек канала, упала, и мы получили возможность свободно проехать.

С восходом солнца ветер усилился, и вскоре мы прибыли в Адфэ. Вид городка был ужасен: проливной дождь превратил всю почву, уже и без того илистую, в настоящее болото, по которому с трудом можно было передвигаться. Реис одной из отплывавших барок согласился перевезти нас со всем нашим багажом за 10 пиастров до «базарного местечка отца Али», откуда мы уже должны были перебраться через дельту на вьючных животных. Немалого труда стоило шеалинам (носильщикам) перетащить наши ящики по топкой почве с одной лодки на другую. Через несколько часов мы уже достигли ближайшей своей цели и поместились в довольно приличной комнате одной хан[9].

16 февраля. Поспорив хорошенько с местным шейхом и с моим слугой, здешние арабы, хозяева верблюдов, согласились наконец за довольно значительную сумму (100 пиастров) доставить мне двух верблюдов и перевезти мой небольшой багаж до Махаллет-эль-Кэбирэ[10], т. е. большого базарного селения, довольно значительного городка, лежащего внутри дельты. Оттуда приходилось брать других верблюдов, чтобы добраться до другого местечка на берегу нильского рукава у Дамиата.

К счастью, слуга мой отыскал другого феллаха, не здешнего, который взялся за 80 пиастров перевезти нашу поклажу до городка Саманут[11]. Я тогда ездил еще без фирмана от египетского правительства и на себе испытал, что путешественник, не запасшийся этим талисманом, непременно будет обобран и притеснен феллахами.

За довольно сходную цену наняли мы еще мула и двух ослов, для меня и моего слуги, и в полдень поднялись с места.

Вся страна, по которой мы ехали, была превосходно обработана и по всем направлениям изборождена каналами, проведенными стараниями Мухаммеда Али. Между деревнями и селениями, расположенными на более или менее высоких холмах и нагромождениях мусора, проложены были широкие дороги на высоких насыпях и плотинах. Большие пространства земли были еще под водой — нильский разлив продолжался. Некоторые болота, не высыхающие даже и летом, поросли египетским камышом и тростником и оживлялись бесчисленным количеством птиц. Охотясь не особенно прилежно, я в короткое время убил несколько уток, куликов и много других вкусных болотных птиц, благодаря которым вечером получился приличный ужин.

Во время половодья вся дельта обращается в обширное озеро. Тогда от одного селения до другого переправляются лишь по самым высоким насыпям или на лодках. Когда вода сходит, овраги все-таки остаются залитыми; по мере того как почва обнажается, она всюду покрывается молодой травой и только и ждет посева, чтобы принести урожай. Необычайно сильное испарение высыхающей почвы значительно понижает температуру: температура здесь та же, что у нас в апреле, и пернатый или двуногий гость, попавший в Египет по воздуху, водой или сушей, не страдает ни от европейского зимнего холода, ни от жары египетского лета.

Но египтянину такая погода не по нутру: он ждет не дождется солнечных дней своего знойного лета и при 10 или 12° тепла мерзнет в своем убогом одеянии. «А, я сиди, эль зеиф юхибу эль наас, эль шиттэ баталль, батапль кэбир!» («О господин, только лето любит людей, а зима злая, очень злая»), — уверяет он приезжего европейца. Старожил Египта, привыкший к местному климату, фрэнджи, поверит египтянину на слово, тем более что сам вместе с ним мерзнет. Удивительно скоро изнеживается северный человек в жарком климате!

Мы ночевали в маленьком Кафр-эль-Шэнх[12], т. е. «хижине шэйха». Утром пошел довольно сильный дождь, долго мешавший нам выехать в путь. Я пошел, шлепая по этой грязи, осмотреть местечко. Как и все египетские селения, оно оказалось в высшей степени грязно и имело всего одно только значительное здание — завод с паровой машиной для очистки льна. Эта машина заведена Ибрагимом-пашой, который владел здесь значительными поместьями, принадлежащими теперь его сыновьям.

Турецкий эффенди или другой чиновник, управляющий этой деревней, обязанность которого, по всей вероятности, состоит в том, чтобы наблюдать за феллахами, обрабатывающими поля паши, прислал сказать мне, чтобы я перестал стрелять воробьев, в громадном количестве покрывавших крыши некоторых хижин, потому-де, что выстрелы очень его беспокоят. Я велел сказать ему, что не намерен повиноваться его приказам, так как Божиею милостию я не турок, а европеец. Вскоре я положил на месте несколько дюжин жирнейших воробьев, и в этом занятии никто больше мне не препятствовал, хотя вначале поведение мое повергло турок в великую ярость. Будь на моем месте араб или даже турок, эффенди, по всей вероятности, запер бы его в тюрьму. Из чего следует, что европеец в Египте — птица немалая.

Только в полдень погода позволила нам двинуться дальше. Мы долго ехали вдоль различных каналов, через некоторые из них переправлялись и вечером прибыли в Махаллет-эль-Кэбирэ. В тот день по дороге мы также видели почву совершенно ровную, тщательно обработанную и по всем признакам чрезвычайно плодородную. Кроме каналов, которые были наполнены до краев, большие участки земли также сплошь были под водой. На таких прудах заметил я изумительное множество птиц. Сотни всевозможных диких уток, чепур, бакланов, крачек, чаек, куликов, грязовиков и песочников сновали взад и вперед пестрыми стаями.

Все дороги содержатся хорошо: они широки, сухи и часто на целые мили тянутся совершенно прямо. Это все следы правления старого Мухаммеда Али или Ибрагима-паши. Мы следовали по одной из главных дорог дельты, ведущей из Александрии к городку Танда[13]. Я уже не раз слыхал об этом местечке и его ярмарках, но до тех пор не мог узнать ничего обстоятельного. Ныне мой слуга Али сообщил мне о Танде и о его святыне следующие сведения, подтвержденные впоследствии другими.

Танда— место упокоения некоего Саида, высокопочитаемого в Египте, который родился в Мекке, пришел в Танду, долго жил здесь и умер. В честь его празднуются здесь ежегодно две большие ярмарки, известные всему мусульманскому миру под названиемМулэт-эль-Саид. Слово «мулэт» означает «святилище», а в настоящем случае, так как гробница Саида обращена в часовню, «мулэт» значит «алтарь». В эти два дня в году, посвященные святому, бывают очень значительные ярмарки. Всякий, кто только может, принимает участие в этом торжестве и посещает святилище. Египтянин, которому не удалось совершить странствие в Мекку во исполнение воли Пророка (Аллах мусселем ву селлем аалейху!), побывает несколько раз на Мулэт-эль-Саид и полагает, что таким образом в значительной степени исполнил свой долг. Саид почитается величайшим святым после Пророка, и посетить его гробницу считается чрезвычайно полезным для спасения души. Святой и теперь творит еще великие чудеса. Нужно прийти на его гробницу, помолиться там, ухватиться рукой за оконную решетку часовни, и тогда, чего бы вы ни попросили во имя святого, все исполнится. Саид возвращает здоровье больным, освобождает пленников из темниц даже в тех случаях, когда они попадаются в руки неверных, возвращает похищенное законному владельцу и во многих других отношениях действует весьма похвально.

Праздник Саида отличается некоторыми особенностями. Со всех сторон стекаются сюда толпы народа, но особенно много женщин. Восемь дней сряду местечко кишмя кишит купцами, солдатами, музыкантами, фокусниками, фиглярами, публичными женщинами и тому подобным сбродом; затевается «фантазия» в громадных размерах. Во время праздника все присутствующие женщины, нимало не стесняясь супругов, имеют право свободно располагать собой[14]. Тут всякий мужчина имеет право на всякую женщину; никому нет отказа потому якобы, чтобы и святой никому ни в чем не отказывал. Таким образом, во славу святого шейха праздник обращается в настоящую оргию, в которой принимают участие как высшие, так и низшие сословия, знатные и бедняки.

Рано утром 18 февраля мы выехали в путь и часа три ехали до городкаСаманут, где должны были отыскать себе лодку. Дождь нагнал нас в пути, и мы достигли этого местечка насквозь промокшие. За 3 талера я нанял барку до Дамиата, мы немедленно перебрались на нее вместе со всем багажом и отплыли вниз по течению к городу Мансуру, лежащему в нескольких часах пути. Тут мы должны были на некоторое время остановиться из-за сильнейшего противного ветра. После полуночи настала тишь, потом поднялся попутный ветер, и к рассвету мы достигли Дамиата.

Перед отъездом из Каира барон Мюллер приобрел мне нового товарища для вторичного путешествия в Судан. То был уже известный нам барон фон Врэдэ, человек глубоко образованный, 12 лет живший в Египте и в совершенстве знавший нравы и обычаи страны. Он много путешествовал, проехал всю Сирию, Палестину[15], Малую Азию, Турцию и «Счастливую» Аравию[16], и содействие его могло быть для нас в высшей степени полезным. Его путешествие в Хеджас[17], предпринятое исключительно с научной целью, именно для изучения местности и быта, принадлежит к числу опаснейших предприятий этого рода. Всем известен фанатизм йеменцев, чрезвычайно строгих блюстителей мусульманства.

Часто Врэдэ был вынужден выдавать себя за мусульманина и в точности проделывать все их обряды, чтобы безопасно проникнуть далее внутрь страны. Много раз жизнь его подвергалась величайшей опасности. Он изъездил эту страну во всех направлениях, посетил не только «Счастливую» и Каменистую Аравию[18], но также почти неизвестное до тех пор плоскогорьеГадрамаута[19] и с великим тщанием составил географическую карту этой страны и пространное ее описание. На обратном пути Врэдэ в Каир турецкий губернатор городаЯмбо, состоявшего тогда во владении Египта, схватил Врэдэ и запер его в ужасную темницу, в которой он промучился несколько месяцев.

До сих пор, как я слышал, случайные препятствия подобного рода мешали ему предать гласности историю его путешествия, которая выйдет наконец из печати на днях. Без сомнения, в книге его будет много нового и любопытного и, во всяком случае, она заслужит признательность со стороны каждого географа.

Этот-то человек взял на себя геологическую и географическую часть работ, предпринятых мной во время этого научного путешествия в Судан. Я надеялся застать его, а также нашего слугу немца Карла Шмидта в Дамиате; однако, приехав туда, не нашел их и поселился пока в маленьком отделении Вэкалэ[20], населенного христианами, которые, впрочем, приняли меня крайне недружелюбно и согласились пустить на постой лишь вследствие заступничества нашего консульского агента Кагиля. Египетские христиане также усердно избегают друг друга, как и турок.

Из Вэкалэ я с двумя моими слугами на следующий же день предпринял небольшие прогулки по окрестностям; впрочем, из этих экскурсий вышло немного толку. Поэтому 26 февраля я выехал из Дамиата и переселился вКитх-эль-Назара. Тут я жил непосредственно у озера Манзале, познакомился с арабскими охотниками всей округи и мало-помалу всех их завербовал к себе на службу. Таким образом, мне удалось достать много весьма ценных птиц. Пребывание у озера Манзале было интересно только в естественно-историческом отношении, а во всех остальных очень скучно. Поэтому постараюсь как можно меньше надоедать читателям его описанием.

7 марта приехал из Каира барон фон Врэдэ с Карлом Шмидтом. Мои путешественники целых 13 дней пробыли в дороге, потому что наняли случайно отходившую барку, лоцман которой из каких-то собственных соображений по целым дням вовсе бездействовал.

18 марта я получил от доктора Рейца из Александрии письмо с вожделенным фирманом от египетского правительства. Он был написан по-турецки на толстом пергаменте и составлен на имя барона Мюллера. Вверху страницы, по турецкому обыкновению, приложена была большая печать вице-короля, сделанная не сургучом, а арабскими чернилами. При фирмане приложен был австрийским консулом немецкий перевод этого фирмана, гласивший следующее:

(м. п.)

«Предъявитель сего буирульду есть дворянин из Вюртемберга, господин Мюллер, который с шестью своими проводниками намеревается ныне посетить Беллед-эль-Судан.

Везде, где он будет проезжать, никто не должен ему в том препятствовать, и когда будет он плавать по Белой реке, то да не возбранит ему никто. Все, что ему будет нужно для передвижения, как-то: суда, вьючные животные, должно быть ему доставляемо за установленную плату. Когда пожелает переезжать границы [моего государства], то пусть ему в том не препятствуют.

Так как этот путешественник ездит для пользы науки, то на таможенных линиях не следует беспокоить его осмотром багажа.

Таков договор австрийского генерального консульства.

Означенному путешественнику с его спутниками посему да будет позволено повсюду на пути свободно следовать. Повсюду же оказывать ему покровительство и уважение, и, как уже сказано выше, никто да не воздвигнет ему препятствий на его пути.

Посему дан ему этот наш буирульду, дабы все, кому ведать надлежит, действовали по означенным в нем предписаниям.

Лета 1265-го, 13 Раби-ахира(6 марта 1849 года)».

Имея в руках этот буирульду, или фирман, и состоя под покровительством турецких властей, мы могли с некоторым достоинством и с несравненно большей, чем прежде, энергией совершать свои странствия. Турецкий солдат Али, которого мы захватили с собой из Бербера и который добровольно принял на себя должность ара, взялся по приезде нашем в каждое местечко предъявлять фирман местным властям. Мы снабдили его опрятным и приличным платьем, подарили ему пару пистолетов с серебряной насечкой, что вместе с его бессовестной важностью придавало нам весьма много веса в глазах его соотечественников. В пользу моего достоинства чрезвычайно существенно в глазах турок было то обстоятельство, что я не сам являлся к ним, а надменно посылал в диван своего каваса, который обязан был соблюдать мои интересы. Али-ара был как нельзя более пригоден на такое дело и вообще оказался совершенно верным, честным и душевно преданным мне слугой.

20 марта мы покинули Китх-эль-Назар и отправились в селениеМатерие, лежащее на островке, соединенном с материком только мостиками. Это селение за полтора часа пути от городка Манзале. Оно населено рыбаками, которые ежедневно сбывают на рынке многие центнеры рыбы, но представляют собой скопище настоящих дикарей, самых упрямых феллахов, каких я где-либо видел в Египте.

Несколько лет назад им показалось слишком жутко под египетским ярмом; тогда сотни этих рыбаков захватили множество барок и судов, принадлежащих правительству, сели на них и по каналам, соединяющим озеро Манзале со Средиземным морем, отправились в море и на этих жалких суденышках достигли берегов Сирии. Однако тоска по родине и полная невозможность заработать себе пропитание вскоре угнали их обратно; один за другим они перебрались на свои суда и воротились в Египет. В их отсутствие на озере ловилось так мало рыбы, что правительство понесло значительный убыток и вследствие этого рассудило за благо по всем каналам, ведущим к морю, выстроить маленькие укрепления.

Каждый такой форт снабжен пушкой и небольшим гарнизоном, который наблюдает за рыбаками, преграждает им путь к морю и принуждает их ловить рыбу. Окрестные турки приписывают неразумие этих рыбаков излишнему потреблению рыбы и говорят: «Аакелюм аакель эль самак» («У них разум рыбий»).

Надсмотрщик Назир Мухаммед Али, которому каждый день приходилось бить плетью нескольких рыбаков, говорил мне: «Да, Халиль-эффенди[21], эти люди очень вредные, потому что у них нет никакого разума. Но отчего это? Утром едят рыбу, в полдень едят рыбу, вечером опять то же. Рыба — неразумное животное, от нее и в человеке ума не прибывает. Потому их нельзя строго судить и надо обращаться с ними кротко. Почти все мои предшественники не могли с ними ужиться, а я вот давно здесь».

Я не мог хорошенько взять в толк, что именно этот добрый турок разумел под словом «кротко», потому что не раз видел, как ноги рыбаков вставлялись в роковую цепь и получали по 100 и более ударов по пятам. Мне и самому казалось, что лучше применять к ним строгость, нежели кротость.

Они довольно часто тревожили нас. Каждый день приходили целые толпы и глазели на наши работы. «Чего тебе надо, человек?»[22] (Мафиш хаджэ, битини этфаредж?) — «Ничего, так только, хочу поглазеть, позабавиться». С этим невинным желанием «поглазеть» и «позабавиться» они нам до того надоели, что под конец я велел своему слуге выпроваживать за дверь каждого, кто придет без дела.

По всей вероятности, Али-ара, которому поручено выпроваживание, употреблял при этом не столь кроткие средства, как Мухаммед-ара, потому что в один прекрасный день множество рыбаков окружило наше жилище с очевидным намерением расправиться с нами по-свойски. Однако изрядная дубина, которой в совершенстве владел Карл, и наши заряженные ружья с успехом угомонили буянов. Пользуясь своим фирманом, я попросил Мухаммед-ара взыскать с виновных, вследствие чего они на некоторое время оставили нас совершенно в покое.

Жены рыбаков, иногда по целым дням остававшиеся без мужей и предоставленные самим себе, старались заработать на пропитание другими средствами. Они слывут чрезвычайно легкомысленными, и в этом отношении жены беднейших рыбаков не отставали от богатейших и первенствующих дам местечка; в селении было несколько шейхов. Так как молодые женщины здесь вообще стройны, красиво сложены, обладают даже хорошенькими личиками и опрятно одеты, то они без труда зарабатывают себе деньги. С этой целью во время отсутствия мужей они часто по целым дням отлучались в Дамиат, Манзале и даже Мансуру. Вследствие этого житье среди рыбаков по справедливости можно назвать распутным. Наш Али-ара влюбился в одну из этих красавиц и втайне состоял с нею в любовной связи. Эта возлюбленная обманула его, убежав с одним рыбаком. Тогда только Али-ара с пылающими гневом глазами рассказал мне о своих отношениях с прелестной Бамбэ. И в довершение его бедствий мы еще по этому поводу изрядно посмеялись над ним.

Мы поместились в лучшем доме Материе, в здании присутственных мест, или в судилище, и усердно трудились над пополнением своей орнитологической коллекции, и без того уже довольно обширной. Окрестные стрелки и здесь служили мне верно и приносили множество редких и красивых птиц. Таким образом, в этой жалкой деревушке я вел жизнь наиприятнейшую для натуралиста.

8 апреля. Какая, однако, разница встретить праздник на милой родине или на чужой иноверной земле! Почти весь христианский мир празднует сегодня одно из величайших торжеств в году. По всем городам раздается колокольный звон, все храмы отворяют свои алтари; тысячи и миллионы людей произносят одну и ту же молитву, и тысячи священников на всех языках возглашают к коленопреклоненным народам радостную весть: Христос воскресе! Мы не слышим никакого колокола, для нас не разверзаются врата храма; мы не слыхали пасхального богослужения. Холодно и безучастно идут мимо нас сотни людей, которые и не подозревают, почему именно сегодня мы так серьезно и торжественно настроены. Им неизвестно, что сегодняшний день мы празднуем во славу Назарянина, которого и они высоко чтут как пророка и посланника Божия. Уйдем прочь из этой тесной комнаты, уйдем из сумрачных проулков деревни, туда, на простор и волю, в лучший храм Божий, на лоно священной природы!

И что ж, природа, как нарочно, убралась сегодня в свое лучшее платье! Великолепно светит солнце с безоблачного темно-синего чистейшего неба, освещая зеленые нивы и пшеничные поля, уже отягченные благодатными обильными колосьями; все переполнено жизнью и радостью. Египетские поля оделись смеющимся покровом весны, но весны египетской. С лугов веет благоуханием, с шелковичных деревьев и цветущих смоковниц несутся ароматы их чудных цветов и по полям душистые цветы благоухают и привлекают к своим чашечкам сотни прелестнейших бабочек.

Но разве именно сегодня произошла эта перемена? Почему именно сегодня все кажется нам вдвое лучше, чем прежде? Почему не с тем же чувством, как сегодня, прислушивались мы до сих пор к мелодическому пению хохлатого жаворонка, трепещущего крылышками над бороздой ячменного поля? Потому что сегодня мы вышли в поле именно с тем, чтобы молиться; потому что не нашлось для нас храма, созданного руками человеческими, и на призыв восторженной души отверзлись для нас врата храма природы, из глубины которого поднялись тысячи голосов во славу создавшего их. И в самом деле, из всех кустов и деревьев хором неслись голоса пернатых певцов. Пернатые обитатели Севера, которые от европейской зимы искали убежища во Внутренней Африке, возвращаются домой и еще на несколько дней остановились здесь отдохнуть и собраться с силами перед большим перелетом. Родная ласточка стрелой летает взад и вперед над нивой: она возвращается со своего зимовья, еще неизвестного нам, естествоиспытателям, и с любопытством посматривает на свою египетскую сестру; медлительная перепелка не торопится покинуть плодоносные поля Египта и выкрикивает свою знакомую песню в гуще хлебных колосьев; одна только иволга и другие, подобные ей певуны, остаются пока в сердце африканских степей.

Жизнь так и кипит повсюду: в лесу, в поле, в пустыне. Весело и привольно бродить по этим местам натуралисту. С удовольствием и любопытством наблюдает он за беспокойными движениями и предусмотрительными проволочками перелетных птиц, собирающихся домой. С восхищением прислушивается он к пению полевой славки, запрятавшейся в зеленый куст, с которого каплет манна; с удовольствием наблюдает гордый полет царственного орла. Ему так и кажется, что все эти птицы, летящие на родину, унесут с собой его привет. Вид их так знаком, так дорог ему.

Кажется, что тот скворец, который за месяц перед тем, сидя на спине буйвола, распевал свою приветную песнь, залетел сюда из той самой деревни, в которой я родился. А может быть, и эта ласточка, что прилетела сейчас, блестя своим черно-зеленым крылом в солнечном луче, совьет себе гнездо в одном изломов моего родного города? А когда человек, как, например, я сегодня, так искренне тоскует по родине, то все эти милые творения кажутся ему дорогими знакомыми и земляками; они так веселы, что, глядя на них, сам развеселишься. В самом деле, в этом раю, созданном египетской весной, человек должен ощущать веселье, но в то же время что-то серьезное проникает ему в душу. По мере того как развертываются перед ним бесчисленные тайны священной природы, по мере того как сердце переполняется и он чувствует себя не в силах постигнуть всего так, как бы он хотел, тогда невольно руки его скрещиваются на молитву, а уста произносят искренне: «Господи, велики и славны дела Твои! Премудро устроил Ты мир, и земля преисполнена Твоей благодатью!»

Такая прогулка и есть богослужение, и хотя я сегодня не был в церкви, но от этого ничего не потерял. Возвращаясь с охоты, я часто проходил мимо полуразрушенной хижины, около которой лежал старый древесный пень, утыканный гвоздями. На каждом гвозде висели какие-то тряпки. На этот счет рассказали мне следующее: в хижине этой схоронен шейх, который при жизни был святым и притом великим медиком. Он не перестает оказывать помощь и после своей смерти. Если кто заболеет в деревне, тот идет к хижине, вбивает гвоздь в пенек, на котором часто сиживал благочестивый врач, и на этот гвоздь навязывает обрывок от своей одежды или какую-нибудь тряпку. После этого он взывает к шейху в молитве и, войдя в хижину, совершает несколько ракаатов[23]. В самое короткое время при помощи святого шейха болезнь проходит. Средство испытанное, судя по тому, что уже больше тысячи гвоздей воткнуто в старый пенек.

14 апреля барон Врэдэ уехал от нас в Александрию за деньгами и провиантом. Он возвратился к 1 мая и привез всего в достаточном количестве. За несколько дней перед тем мы имели удовольствие видеть здесь великолепную «фантазию»[24]. Праздновалась свадьба, во время которой на площади перед нашим домом, служившим в то же время рыбным рынком, происходили театральные представления. Сюжеты представлений были, конечно, самые жалкие произведения местного творчества; но актеры, все больше рыбаки, фантастически и необыкновенно разодетые, играли превосходно. Вечером устроилось еще шествие с факелами, на котором я особенно угодил публике тем, что несколько раз выстрелил из ружья.

«Посмотри, господин, какая великолепная „фантазия“; выстрели еще разок», — просил меня народ. Я удовлетворил их желание и тем вызвал всеобщее удовольствие.

10 мая. В последнее время несколько раз охотились мы на кабанов, которых множество водится в камышах у берегов озера; однако нам ни разу не удалось убить ни одного, несмотря на то что мы четыре раза ходили на охоту и стреляли по трем громадным свиньям. Арабы говорили нам, что эти бестии крайне опасны и приходят в самое ярое бешенство. Третьего дня служитель Али подстрелил ночью полосатую гиену, подходившую к падали. Кроме того, мы не раз охотились на лисиц и почти каждый раз убивали нескольких.

25 мая мы выехали из Материе и возвратились в Дамиат, где я поселился на своей прежней квартире. Пожив тут некоторое время, я ознакомился со своим жилищем очень близко. Дом был двухэтажный, высокий и местами почти вовсе развалился. Внизу находились магазины, в которых сложено было несколько сот центнеров риса. Двери и окна магазинов и квартир выходили в просторный двор, из которого двое ворот вели на улицы города.

Каждый из флигелей имел посередине широкий коридор, освещенный сверху, но, впрочем, довольно сумрачный, в него выходили все двери каждого из отдельных помещений. Эти двери, выходившие в коридор, были защищены от посторонних глаз частой решеткой. Любое семейство жило отдельно, и к нему вхожи были только известные друзья и близкие знакомые. Все здание имело какой-то мрачный, таинственный и монастырский характер. Я никогда не мог узнать, кто жил по ту сторону двери в противоположном коридоре; соседей своих распознал мало-помалу, да и то только потому, что очень уж усердно за ними шпионил и находился притом на самой высокой террасе, с которой видна была большая часть остальных помещений. В первой квартире помещалась греческая капелла, во второй жили принадлежавшие к ней духовные лица, которые в то же время занимались обучением детей; две квартиры были заняты левантинскими семействами, и, наконец, в пятой жил я; за мною жили еще другие арабские христиане и отец европейца Филипони, о котором я уже говорил прежде.

К последнему я отправился без всяких церемоний. Это был простой итальянец, живший холостым и ведший свое хозяйство на редкость беспорядочно. Филипони состоял писарем при трех различных вице-консулах Дамиата. О своем прошлом он говорил неохотно. В Константинополе у него было хорошее место, порядочный доход, но там, на его несчастье, как он говорил, познакомился он с молодой, чрезвычайно красивой итальянкой, которая, впрочем, была уже помолвлена с другим, влюбленным в нее, и увез ее в Смирну. Родственники девушки преследовали его, он вынужден был спасаться бегством и приехал наконец в Египет.

Он долго жил в Александрии, но впоследствии вместе с женой, которая тем временем родила ему двух сыновей, переехал в Дамиат. Как ему здесь жилось с ней, он никогда не рассказывал, но зато поведал мне охотно, каким образом ему удалось наконец отвязаться от этой женщины и отправить ее обратно в Константинополь. Теперь он существовал в Дамиате на крохотное жалованье — до 20 талеров в месяц. Мы часто приглашали его к себе распить бутылку вина, и, когда благородный сок винограда достаточно располагал его к веселью и откровенности, мы поддразнивали его словами: «Господин Филипони, выпьем стаканчик за здоровье вашей супруги!» Тогда он поспешно наливал себе стакан нильской воды и выпивал его, приговаривая: «Для такой цели не стоит тратить благородное кипрское вино».

Греческие священники, родом из Сирии, неоднократно посещали меня на моей квартире; это были люди крайне необразованные, хорошо знавшие по-арабски, но лишь настолько понимавшие по-гречески, чтобы отслужить обедню. Они вели строгую холостую жизнь.

Гораздо труднее было познакомиться с ближайшими моими соседями. По вечерам я проводил долгие часы на высочайшем пункте своего строения, т. е. на крыше павильона, помещавшегося на моей террасе, и оттуда стрелял летучих мышей, которые во множестве летали мимо меня. При этом я обозревал также ближайшие ко мне террасы и познакомился сначала с суровыми старухами, а потом с более молодыми и гораздо менее ворчливыми женщинами.

В особенности заинтересовала меня одна еще незамужняя дама по имени Варда, к которой как нельзя более шло ее имя, потому что «варда» означает «роза». Мать ее, по нашим понятиям, женщина еще молодая — лет тридцати пяти, по египетским воззрениям, считалась уже старухой, да и в самом деле обладала сварливостью и нахальным многоречием, столь отталкивающим у некоторых старух.

Первая наша стычка была довольно враждебного характера. Однажды в сумерки она пришла на террасу своего жилища и занималась там какими-то хозяйственными делами. Я сидел на своем обычном месте на высокой террасе, покуривал трубку отличного табака и преспокойно ее рассматривал, как вдруг старуха меня заметила; из груди ее вырвался громкий крик изумления и ярости; она хотела немедленно завесить себе лицо, но позабыла захватить с собой покрывало, выходя на террасу по своим домашним делам.

Это еще более усилило ее гнев, и она начала осыпать меня упреками и ругательствами: «Ах ты, бесстыдник, как ты смеешь торчать там наверху и оттуда глазеть в чужие гаремы? Разве в тебе нет уж ни стыда, ни совести, что ты так спокойно выслушиваешь мои слова? Убирайся проворней с крыши, потому что у меня здесь дело есть». — «Хорошо, госпожа, а я отсюда посмотрю на тебя».

Этот спокойный ответ привел ее в ярость. Не довольствуясь упреками, она прибегала к ругательствам и все энергичнее изливала на меня свою злобу. Я воспользовался своей старой системой укрощения строптивых, а именно сохранял с нею всевозможную вежливость, и, спокойно выслушав поток брани, сказал: «Неужели ты христианка?» — «Эль хамди лилляхи я рабби! (Благодарение Богу, господин!) Чем же мне быть более?» — «Ну, а я думал, что ты мусульманка, потому что ты так ругаешься, как только феллахские женщины, а не христианки. Христиане между собой общительны; и мы, франки, смолоду привыкли созерцать солнце лиц наших женщин, которое никогда не заволакивается от нас облаками покрывала. А ты, госпожа, пеняешь мне, что я с единоверной мне христианкой обхожусь иначе, чем с мусульманкой». — «Что ж, ты, может быть, и прав; но, по нашим обычаям, неприлично смотреть женщине в лицо; только я знаю уж, что вы, франки, бессовестные люди».

И хотя впоследствии мы со старухой были в довольно дружеских отношениях, но в диван своего жилища она меня никогда не пускала. Зато я очень часто посещал ее террасу и по нескольку минут болтал с ее прелестной дочерью, в высшей степени привлекательной девушкой, о которой я и теперь вспоминаю с удовольствием.

За исключением греческих попов и итальянца Филипони, все жильцы этой вэкалэ были купцы, торговавшие произведениями Нижнего Египта и отправлявшие их в Европу и Александрию.

2 июня мы ездили в деревушку Эсбэ, на берегу моря, к жившему там французскому инженеру д’Арно, который занимался расширением и укреплением одного форта, построенного для защиты устьев нильского рукава Борхаз. Француз принял нас очень любезно; к нам приветлива была и его возлюбленная — красивая арабка, которая, по-видимому, страшно скучала в этом уединенном углу. Господин Арно был так любезен, что показал нам множество разных, очень удобных и практичных снарядов и оружий, приготовляемых им для путешествия во Внутреннюю Африку. Потом он повел нас к основанному Наполеоном форту Эсбэ. Тут явно были заметны следы турецкого хозяйничанья; турки многое изменили, многое перестроили и вообще всячески постарались испортить укрепление. Д’Арно уверял нас, что именно все то, что турки пристроили к прежнему французскому форту, надлежало немедленно срыть. Несколько далее в море выстроил он еще небольшой новый форт, батареи которого могли обстреливать и узкие нильские рукава и дамиатский рейд. В этом меньшем форте все работы были уж закончены; между тем как для окончания большого форта, как он полагал, требовалось еще несколько лет, принимая во внимание медлительность турецких рабочих.

Несколько дней спустя барон фон Врэдэ поехал вперед в Александрию; я хотел проехать туда морем; но так как суда, идущие в море через нильские рукава, могут ходить по борхазам только при восточном или западном ветре, то мне пришлось еще некоторое время ждать в Дамиате. Нил в устье своем до того засорен песком, что фарватер здесь крайне не глубок. Известно, что в Средиземном море прилив и отлив довольно незначительны и, следовательно, не могут настолько изменять водостояния в нильском рукаве, чтобы от этого зависело большее или меньшее удобство судоходства. С марта по июнь, во время низшего нильского уровня, при северном ветре морская вода заливает иногда нильский рукав до самого Дамиата и даже иногда несколько далее.

Мне пришлось прожить однообразно и скучнейшим образом в Дамиате до 22 июня, несмотря на то что пребывание в этом городе сделалось для меня еще более неприятным вследствие плутовства и всякого рода мошенничеств австрийского консульского агента Кагиля. 22 июля я сел на барку, шедшую в Александрию и ожидавшую только попутного ветра.

Конструкция этой барки была почти та же, что и других больших грузовых нильских судов, но только наша теперешняя была обширнее и с более высокими бортами. Палубы не было, но зато было три латинских паруса, из которых два передних отличались непомерной величиной. На таких судах ходят отсюда даже в Сирию, хотя капитан едва понимает значение компаса и плохо владеет им. Экипаж наш состоял из 14 матросов, одного мустаамеля (штурмана) и реиса — все народ крепкий, сильный, но, как все моряки, добродушный и открытый.

В Дамиате барка уже захватила несколько тысяч центнеров риса, но намерена была на рейде нагрузить еще больше, так как с полным грузом не могла бы пройти через борхазы. За мой проезд вместе с прислугой и со всем багажом до Александрии спросили всего 100 пиастров. О каюте, разумеется, не было и помину. Все пассажиры, которых набралось до 20 человек, расположились со своими ковриками на рисовых тюках. Мы вышли в море только 25 июня. Море волновалось так сильно, что едва было возможно нагружать рис, привозимый к барке на маленьких лодках.

Общество наше состояло большей частью из жителей города Дамиата. Большинство их были левантинские купцы; кроме того, было несколько гречанок и из них две очень красивые молодые женщины. Один старый левантинский греховодник путешествовал в сопровождении негритянки, вероятно, своей невольницы, которую он тщательно скрывал от любопытных взоров барочной публики. По-видимому, и нам, христианам, не желал он показывать свою черную красавицу, потому что один раз, когда мы случайно подошли к ней, он повелительно закричал ей, чтобы она плотнее укуталась в свою милаие.

Мне не было никакого дела до ревности этого уже поседевшего, но все еще пламенного любовника, но зато мой немец-слуга сильно заинтересовался этим обстоятельством. Карл проклинал опасливость старика, хотя уверял, что наперед знает, что негритянка стара и дурна. Со скуки Карл произнес, обращаясь к ревнивцу, разумевшему только по-арабски, длинную речь на немецком языке, в которой весьма резко отзывался о ревнивых дураках и надеялся, что сильное волнение и качка вскоре причинят ему морскую болезнь. Так и случилось. Подняли якорь, распустили треугольные паруса — ветер был нам почти противный — и решились лавировать. Поэтому сначала мы шли в открытое море, пока почти совсем не потеряли из виду берег; потом опять повернули к земле и снова должны были выйти в море.

Барка стонала и трещала по всем швам; она ныряла и прыгала по волнам, страшно качаясь. Расходившиеся волны так сильно обдавали нас своей горькой пеной, что вскоре все мы насквозь промокли. Меня отлично защищала от непогоды превосходная венгерская бунда, а Карл укутался в свои ковры. Желание его давно уже исполнилось: более половины пассажиров страдало морской болезнью.

Черная красавица чуть ли не прежде всех отдала свою дань разгневанному Нептуну. Судорожно ухватившись за борт, она со стоном и вздохами подвергалась неизбежной участи; при этом она по необходимости должна была устранить свое покрывало; в одно мгновение ока мой проворный Карл был около нее и спокойно покуривал свою трубку, подсмеиваясь над болезненными гримасами негритянки. Жаль, что старик не мог видеть, с каким удовольствием Карл отошел от его красавицы, достаточно осмотрев ее черное, безобразное, исковерканное судорогами лицо. Но бедняк ничего не мог видеть, потому что под влиянием той же необходимости валялся на другом конце барки, совершенно измученный усилиями своих пищеварительных органов.

«Ну что?» — спросил я, когда Карл воротился на свое место. «О, безобразная, я еще не видывал подобной; но сделайте одолжение, скажите мне, как сказать по-арабски: „Я видел черную“». — «Ана ашуфту эль соодэ». — «Ну хорошо; постой же ты, старый дружище, я тебе это известие доложу на твоем собственном языке». Карл ушел и через минуту сел около ревнивца, который между тем, совсем разбитый, пробовал подкрепить свои силы трубкой доброго табаку. «Саламат!» (Приветствую тебя!) — «Аллах селлемак! (Бог тебя приветствуй!) Чего тебе надо?» — «Мафиш гаджэ, ауус келлемак ана ашуфту эль соодэ». (Ничего, хотел только сказать тебе, что видел твою черную.) В ответ на это последовало такое турецкое ругательство, которого я ради приличия не привожу в печати.

Несмотря на морскую бурю, у них чуть не дошло до свалки, и легко могло случиться, что они доставили бы нам препотешное зрелище, если бы я не приказал раздосадованному Карлу успокоиться и не запретил бы ему подвергать дальнейшим оскорблениям разобиженного жителя Востока.

Во время этого скучнейшего переезда было и еще несколько довольно забавных сцен, которые на минуту дозволяли нам забывать наше плачевное положение; а оно было поистине плачевно: ветер нисколько не ослабевал и хотя не переходил в настоящий шторм, однако же постоянно был настолько силен, что подкидывал нашу барку, как мячик, то и дело обдавая нас морской водой. Наши матросы усердно выкачивали воду, но этому просто конца не было. Промокшие пассажиры проклинали свою судьбу и коварство моря. Кораблик наш непрерывно лавировал; ночь наступила прежде, чем мы успели отойти от дамиатской гавани на 2 мили. К счастью, мы, немцы, не страдали от морской болезни; не знаю, чему мы этим были обязаны: крепкому ли своему телосложению или благодетельному действию кипрского вина, которое мы пили в изобилии. Должно быть, оно же нас и успокоило, потому что в тревожном состоянии мы едва ли могли бы уснуть.

На следующий день, когда мы проснулись, солнце было уже высоко над морем. Ветер спал, но вскоре поднялся опять с той же силой, как накануне. Путешественники, вымокшие и изнемогшие от тошноты, были крайне жалки, но их печальные лица нас, немцев, только забавляли и веселили.

Этот переезд длился целых четыре дня и под конец всем страшно надоел. Направление корабля много раз изменялось, мы часто то приближались к берегу и плыли вдоль него, то снова от него удалялись, и земля была едва видна; притом погода была все время такая отвратительная, что всякое терпение истощилось.

Наконец на пятый день странствия положение наше улучшилось, и мы на восходе солнца очутились на высотеРешида(Розетты), высокие минареты которого, окруженные пальмами, были видны нам с корабля. Близ устьев нильского рукава море было очень мутно; несмотря на то что уровень реки был в это время самый низкий и воды в нем было немного, однако она была довольно чиста. Во время половодья нильская вода изливается в море в таком количестве, что на расстоянии нескольких часов езды от египетского берега можно ее не только отличать глазами, но даже пить. Это интересное явление подтверждали мне многие очевидцы.

Вместе с нами из Борхаза выехало множество судов, нагруженных дынями и шедших также в Александрию. Дыни с берегов озераБрурлос[25] считаются наилучшими во всем Египте; они возделываются в большом количестве на песчаных дюнах у моря и поблизости озера. В Александрии за один зильбергрош можно купить очень большую превосходную дыню. Арбузы или пастеки за сладость и сочность свою ценятся выше, чем дыни.

Через несколько часов после солнечного восхода поднялся сильный северный ветер, вполне благоприятный для нашего путешествия. В полдень мы прошли мимо интересного в историческом отношении фортаАбукир[26]; несколько часов спустя мы завидели Помпееву колонну, высящуюся на горизонте из-за моря домов Александрии. Мы вошли в новую гавань и полюбовались прелестным видом на город с его иглами Клеопатры, маяком и прибрежным замком вице-короля. Реис нашей барки счастливо миновал опасный вход в гавань; барка благополучно прошла через всю широкую гавань и бросила якорь у самой набережной. Явился карантинный офицер, осмотрел наши бумаги и выдал нам pratica (дозволение съехать на берег).

2 июля. Мы поместились в просторном доме, нанятом для нас бароном Врэдэ в предместье города. Доктор Рейц передал мне письмо с родины и доставил мне несколько интересных знакомств. Между прочим, мы посетили одно левантинское семейство, которое охотно принимало у себя нашего соотечественника. Отец этого семейства желал отдать замуж одну из своих взрослых дочерей за доктора Рейца, но только, по египетскому обычаю, распространяющемуся, как видно, и на левантинских христиан, требовал за нее тысячу талеров — вероятно, за приданое и убытки. Девушки были дивно хороши и, по мнению своего отца, стоили более тысячи талеров. Но мы, европейцы, даже и в Египте не можем видеть без отвращения такого торга женщинами, почему этот брак и не состоялся.

Я получил несколько писем из Вены от барона Мюллера. Он так распорядился, что поездка нескольких натуралистов во Внутреннюю Африку отныне получила пышный титул «третьей ученой экспедиции высокородного барона доктора И. В. фон Мюллера в Центральную Африку». Зачем он окрестил нашу предполагаемую поездку «третьей ученой экспедицией» — я никогда не мог понять. Он обещал мне прислать как можно больше спутников, непременно молодых и смышленых людей, а я обязался составить подробную смету издержек, которую впоследствии и доставил ему. По-видимому, заметно было, что «экспедиция» собиралась в грандиозных размерах. Я нисколько не сомневался, что барон Мюллер в состоянии был довести до конца это трудное предприятие. Он рассказывал мне о своем значительном богатстве и не раз повторял, что исследование Внутренней Африки он поставил главной задачей своей жизни. Кроме того, все его решения на этот счет лежали передо мной в виде печатных листков. Вот что было сказано в апрельской книжке заседаний Императорской Академии наук за 1849 г. в статье под заглавием: «Отчет о некоторых замечательных моментах ученого путешествия по Африке, предпринятого с 1845 по 1849 г. доктором И. В. бароном фон Мюллером».

«Прибыв в Египет, снарядил я третью ученую экспедицию под начальством моего секретаря господина Альфреда Брема, сына нашего знаменитого орнитолога. Экспедиция эта предназначается для поездки на Белый Нил и для приготовительных работ к моему собственному предстоящему путешествию, которое начнется через два месяца[27]. Путешествие начнется с Египта, где уже собрались все члены экспедиции[28], ожидающие только прибытия из Европы заказанных математических и астрономических инструментов, чтобы отправиться во Внутреннюю Африку».

«Инструкции, какие я мог дать только в главных чертах, гласят, что члены экспедиции поедут через Суэц морем до Суакина и там у арабов племени бишари, обладающих наилучшими в мире верблюдами, запасутся необходимым количеством этих животных для езды и вьюков. После исследования течения малоизвестной реки Атбара прибудут они в Хартум и оттуда в благоприятное время, при наступлении северного ветра, подымутся по Белому Нилу до области негров бари, т. е. до катарактов, или порогов, находящихся под 4° с. ш. Здесь они пока поселятся на житье, попробуют развести плантацию в пользу туземцев, изучить их язык и по возможности настолько быть им полезными, чтоб приучить их к мысли, что есть в свете белые люди, кроме турок, и притом такие, которые не из одних только корыстных целей и не ради грабежа заводят с ними сношения».

«К концу этого года думаю я снова взять страннический посох, со свежими силами и новыми запасами добраться до 4° с. ш. и оттуда, соединясь с моими людьми, исследовать истоки реки и проехать Африку до западных берегов ее. Замечу мимоходом, что от области негров бари (4° с. ш.) до Фернандо-По, т. е. до берегов Атлантического океана, принимая во внимание все трудности пути, мне все-таки останется не более 40 дней пути. Таким образом, надеюсь я, что с Божьею помощью (и при вашем покровительстве, которым Вы, быть может, почтите меня) мне удастся выполнить свое предприятие на пользу моих ближних для возбуждения и оживления торговли, ради культуры и смягчения нравов и ради прогресса науки; не пожалею своих сил для таких высоких целей».

Для такого предприятия, очевидно весьма трудного, но мне отнюдь не казавшегося страшным, требовалось, разумеется, очень много денег. Я рассчитал, что в первые полтора года путешествия по маршруту, назначенному нашим шефом, двое европейцев с необходимой прислугой и багажом истратят отнюдь не менее 84 000 пиастров, или 5600 с чем-нибудь прусских талеров. Впоследствии оказалось, что я не ошибался в своих расчетах. В том числе рассчитывал я на покупку нильской барки за сумму около 2 тысяч талеров. Увеличение числа спутников, собственно говоря, не очень удорожило бы путешествие. По истечении же первых 18 месяцев издержки должны были значительно уменьшиться. Отправив свою смету, я с величайшим нетерпением ожидал присылки денег и прибытия обещанных спутников. Но мне долго пришлось ждать как тех, так и других.

14 июля. Сегодня я с правителем дел австрийского генерального консульства доктором Бэкке и его супругой выехал в пустынюРаммла, чтоб провести несколько дней на свежем воздухе. Многие европейцы разбили свои палатки под пальмами, и в пустыне царствовало теперь значительное оживление. Мы забавлялись довольно удачной охотой и приятнейшими разговорами при дымящихся чубуках, в тишине теплых ночей. В сообществе этих любезных и образованных соотечественников я провел несколько очень приятных дней и наслаждался этим благополучием вдвойне, так как в Александрии оно встречается так редко.

23 июля пароход привез нам знаменитого путешественника и натуралиста доктора Рюппеля, а также нескольких других интересных людей из Европы. Доктор Рюппель путешествовал с одним молодым купцом, с которым намеревался ехать до Вади-Хальфы, а оттуда мимо Каира проехать в Джидду на Красном море, чтобы составить там коллекцию рыб. Известно, что исследованиям рыб Красного моря наука обязана исключительно трудам этого неутомимого и отличного натуралиста. Рюппель был ко мне благосклонен и подарил мне одно из своих сочинений, которое было мне в высшей степени полезно для справок во время предстоящего путешествия.

28 июля мы с доктором Рейцем проводили путешественников до Адфэ. Мы выехали из Александрии вечером и достигли нильского рукава у Решила через 20 часов пути. В Адфэ путешественники взошли на покойную дахабие и вскоре отчалили, напутствуемые ружейной пальбой с берега. На флагштоке их корабля развевался черно-красно-золотой германский флаг; в первый раз еще эти национальные цвета реяли над священным Нилом. Это случилось в то время, когда на моей родине ожидалось в скором времени избрание наследственного императора немецкой династии.

На следующий день мы пошли на охоту в городке Фуах. Охота была удачная, но так как мы хотели до полудня выехать в Александрию, то вскоре должны были прекратить ее. Однако же нам не удалось сразу уехать. Карл поссорился с реисом нашей барки, и вскоре между ними произошла настоящая драка. В ней стремилась принять участие группа оборванных туземцев. Нас окружили со всех сторон, вырвали у нас из рук ружья и стали бить нас прикладами и стволами. Хотя мы яростно защищались палками со свинцовыми наконечниками и тем несколько озадачили противников, однако так как они были в слишком большом числе против нас, то отбиться от них совершенно мы не могли и, конечно, подверглись бы серьезной опасности, если бы не решились прибегнуть к покровительству турецкой полиции.

Туземцы физически и нравственно ослабели во время только что миновавшего постного месяца Рамазана и преследовали нас своими ругательствами и фанатическими речами вплоть до зала полицейского суда, куда еще прежде нас побежал реис, чтобы подать на нас жалобу. В пылу схватки он получил несколько ударов по голове, и у него лилась кровь; по этому случаю хотя он и сам был зачинщиком ссоры, но надеялся в суде одержать верх над ненавистными еретиками.

Сабет, полицейский начальник, спокойно выслушав жалобу барочника, спросил, что мы имеем сказать в свое оправдание.

Мы также произнесли свое обвинение, подкрепляя его всей силой европейского влияния, настаивая в особенности на том, что мы состоим под покровительством Австрии и что доктор Рейц был даже секретарем генерального консульства; мы требовали полнейшего удовлетворения и в случае отказа со стороны сабета грозили обратиться к высшим инстанциям. Кроме того, мы упомянули о своем фирмане и выставили на вид, что во время яростного нападения на нас арабов мы ни одного из них не убили и вообще не употребляли в дело своего оружия, как бы то непременно сделали многие другие.

Он отвечал: «Вы хорошо сделали, рассудив, что люди не петухи, которых можно стрелять без зазрения совести. И во всем остальном вы также правы. Реис понесет заслуженное наказание за то, что грубо оскорбил франков, едущих на его барке, и даже нападал на них. Кавасы, принесите плети!»

Явилась роковая цепь с кожаными ремнями. Реиса схватили, насильно повалили, обвили ему ноги цепями и по приказу бимбаши: «Беш юз!» (Пятьсот!) — ременные плетки начали стегать по ногам жертвы. Когда ему дали около сотни ударов, мы сжалились над ним и стали просить, чтобы начальник отменил остальные.

Но он отвечал очень серьезно: «Да, тяжело, когда человек, который и без того уж весь долгий жаркий день должен поститься и не должен ни каплей воды, ни трубкой табаку освежить пересохших уст своих, — тяжело, когда такой человек еще подвергается бичеванию. Но вы напрасно за него просите; вы обвиняли его в том, что он вас оскорбил и избил; вы потребовали удовлетворения и теперь присутствуете при исполнении правосудия; больше ничего вы не вправе просить, ибо стоите перед судом и моего приговора изменить не можете. Следовательно, все сделается по моему слову и ничто не изменится. Идите же и скажите своим соотечественникам, что адфэский сабет чинит правосудие без лицеприятия. Аллах маакум!» (Бог с вами!)

Мы ушли. У дверей дивана лежал реис с окровавленными ногами. Бимбаши заказал для нас другую барку. Мы вошли в нее и после полудня выехали из Адфэ, а на следующий день к вечеру прибыли в Александрию.

1 августа. Несколько дней назад приехал сюда старый наш знакомец из Судана — русский профессор Ценковский, посланный Петербургской Академией наук. Во время своего путешествия по Внутренней Африке он терпел не только всевозможные неудачи, но еще и самую жестокую лихорадку, которая иссушила его так, что его едва можно было узнать. Неизбежный недуг Восточного Судана вовсе испортил ему здоровье. Кроме того, в Египте он потерпел кораблекрушение и потерял большую часть естественно-исторических коллекций, которые он собирал так долго, жертвуя для этих сокровищ своим здоровьем и не раз рискуя жизнью. Я охотно верил его рассказам обо всех пережитых страданиях, потому что по опыту знал Судан с его адским климатом. Мороз подрал меня по коже, когда я посмотрел на бедного натуралиста и подумал, что вскоре придется снова отправиться в эту страну, из которой один раз удалось мне убраться подобру-поздорову. «Так неужели никто не может избежать этой ужасной лихорадки?! О нет, конечно, никто!»

14 августа скончался Мухаммед Али, знаменитый египетский вице-король. Целых 14 дней длилась агония этого великого человека. Весть о его смерти возбудила всеобщее уныние между европейцами. Тут только отдали должную дань удивления его способностям и благородности его энергии. После смерти все позабыли, что и способности свои и энергию он не всегда употреблял наилучшим образом. Европейские флаги в продолжение трех дней стояли только на половине высоты флагштока над консульствами в знак траура со стороны европейцев. От египетского правительства по этой части не было сделано ровно ничего, даже из пушек не выстрелили, потому что Абас-паша по телеграфу воспретил всякое изъявление общественной горести. Маленькому Абасу неугодно было, чтобы его великому деду оказан был хотя бы посмертный почет.

На следующий день тело покойного, положенное в самый простой гроб, было перенесено по улицам Александрии на руках обыкновенных носильщиков до канала Мамудие. Здесь ожидал его особый пароход, назначенный перевезти смертные останки Мухаммеда Али в Каир, где должны были похоронить его в той самой мечети, которую он сам выстроил внутри цитадели. За гробом следовала громадная толпа, принявшая вид торжественной процессии только потому, что в ней было очень много европейцев. Со всех сторон изъявлялись знаки самого неподдельного участия, причем общественное мнение выражалось далеко не в пользу Абас-паши. Саид-паша хотел проводить тело своего отца до могилы и для этого приехал к Мамудие; но, когда он увидел, какие жалкие приготовления сделаны были к этому печальному торжеству по распоряжению недостойного внука покойника, он не решился сопровождать тело в Каир и, сославшись на нездоровье, в справедливом гневе воротился в Александрию.

16 августа я получил письмо из дому и, между прочим, известие, что брат мой Оскар решился сопровождать меня в путешествии. Мысль увидеть вскоре родного брата наполнила меня величайшей радостью. На чужой стороне брат имеет совершенно особое значение: это не только друг, спутник и советник, это человек, на которого вполне можно положиться во всяком случае и с которым возможна полнейшая откровенность. Я с самым пламенным нетерпением ожидал прибытия спутников, обещанных мне бароном Мюллером. Он постоянно обнадеживал меня от одного парохода до другого. Я изо всех сил торопил приготовления к отъезду. Два молодых столяра из немцев согласились ехать со мной, и я охотно взял их в услужение. Теперь они трудились над изготовлением дорожных сундуков и других предметов, необходимых для экспедиции. В доброй воле у нас не было недостатка, но зато не было ни денег, ни спутников, ни оружия, ни инструментов, и всего этого мы ожидали из Германии. Барон фон Мюллер обещал все прислать; я еще надеялся хоть в конце октября выехать из Египта.

21 августа. Сегодня прежний английский консул Ларкинс устроил большую охоту на кабанов в болотах у озера Мареотис[29]. Пригласили и меня вместе с моим другом Рейцем. С этой охоты добычи было немного — мы уложили всего только трех свиней, — но зато немало было уморительных приключений. Так, например, Рейц позвал меня и в зрительную трубку указал мне на какой-то темный предмет. Но не успел я еще подойти, как он уже выстрелил по нему. Я слышал, как какой-то зверь выскочил из болота и побежал к берегу.

«Изготовьтесь скорее, он, должно быть, смертельно ранен, — закричал мне Рейц, — это, должно быть, громадный кабан!» Я последовал его приказанию и, взяв ружье на руку, ожидал, чтобы зверь вышел на открытое место. Зверь приближался. Охотничья страсть бушевала во мне: я только приготовился спустить курок, как вдруг увидел буйволенка, который отчаянно хлопал одним ухом. Наконец с окровавленным ухом выбежал он на берег. Оказалось, что доктор попал ему в ухо. Насмешники хотели было поднять стрелка на зубок, но Рейц обезоружил их. «Господа, — воскликнул он смеясь, — если кто из вас когда-либо встретит буйвола в серьгах, то вспомните, что я ему пронял для этого уши».

После охоты в саду красивой виллы мистера Ларкинса был дан большой обед, который поразил нас своей необычайной роскошью.

26 августа в сопровождении нескольких соотечественников посетили мы купальни Клеопатры с намерением взять освежительную ванну в знакомых нишах знаменитой царицы. При входе в одну из маленьких бухт, к которой обыкновенно причаливают лодки, мы чуть не опрокинулись; еще затруднительнее оказалось выехать оттуда в открытое море. Волны расходились и во время плавания то и дело хлестали через борт нашей лодки. Ветер подбрасывал ее взад и вперед и наконец при въезде в гавань толкнул на бриг так, что при этом носом нашей лодки разорвало малый парус его.

Лодочник обратился к нам очень грубо и пожаловался на нас турецкому часовому, которому мы передали его, с тем, чтобы тот препроводил его к сабету. Придя в суд, барон Врэдэ схватился с турецким часовым, который обошелся с нами чрезвычайно высокомерно. Так как барон говорил по-турецки, то мы не могли понять, в чем именно дело; слышали только, что турецкий чиновник осыпает его ругательствами, а Врэдэ отплачивает ему с излишком той же монетой.

Было воскресенье, и контора нашего консульства была заперта, иначе мы бы тотчас вытребовали оттуда чиновника и нашли бы управу против турка, грубость которого наконец всех нас возмутила. Врэдэ пошел искать консульского каваса. Я остался, но уверил полицейского секретаря, что во всяком случае добьюсь удовлетворения и не успокоюсь до тех пор, покуда за его грубое поведение не навлеку на него должного наказания.

«Теперь, — сказал я ему, — могу выразить тебе только полное мое презрение. Я чувствую себя настолько выше тебя, что не хочу оскверняться ругательствами, но будь уверен, что твоя бессовестность не пройдет тебе даром».

Я ушел из дивана, в котором свирепствовал эффенди. Мы только что хотели сесть на ослов, на которых приехали от гавани, как вдруг шесть турецких полицейских прибежали, замахали на нас длинными палками и насильственно потащили нас обратно в полицию. Спутник мой закричал мне, чтоб я защищался, но я воздержался от этого и его просил как можно спокойнее перенести все, что турки будут теперь делать. Сыщики обошлись с нами с варварской жестокостью. Острыми концами своих длинных палок они столкнули нас с ослов, грубо потащили в полицейское управление и по приказанию чиновника втолкнули в тюрьму. Мы отнеслись ко всему совершенно пассивно. Я знал, что получу полное удовлетворение; мне известно было, с какой готовностью императорское австрийское генеральное консульство вступается как за скромнейшего, так и за знатнейшего из своих подданных и какими могущественными средствами оно обладает для этого.

Погонщик, на осле которого я приехал, уже не раз ездил со мной и хорошо знал меня. Я понимал, что могу на него положиться, и решился употребить его в дело. Когда тюремная дверь захлопнулась за нами, я вырвал листок из своей карманной книжки, написал кавасу нашего консульства обо всем, что случилось, на арабском и итальянском языках и просил его немедленно прийти освободить нас. Написав записку, я бросил ее через железную решетку низкого окошка своему погонщику, ждавшему меня на улице, и приказал ему сейчас же снести письмо в наше консульство. Прежде чем кавас успел приехать, я имел довольно времени, чтобы подробно осмотреть темницу.

Это было пространство приблизительно длиной 20 футов, шириной 12, а вышиной 9 футов. Единственная дверь вела на двор полицейского здания. Одно окно было обращено на улицу. Оно было очень мало, без стекол и снабжено крепкими железными решетками. Пол тюрьмы был когда-то мощен, теперь же покрыт слоем грязи. В этом-то тесном пространстве сидело и лежало от 20 до 30 преступников, мелких воров и мошенников. Они были без кандалов и в страшной грязи. В одном углу собраны были кучи нечистот. Блохи и вши так и кишели и ползали по нашему платью. Густой воздух был отравлен невообразимой вонью и всякого рода вредными испарениями. Преступники были, кажется, из самого низшего сословия, из самых подонков народа.

Они встретили нас дерзкими речами и насмешками. «Молчать, собаки, — отвечал я, — ибо мы европейцы! Промолвите еще слово, и вам придется плохо!» Внезапно воцарилась желаемая тишина. Каждый спешил выразить нам свое почтение. Не прошло и четверти часа, как явился дервиш-ара, кавас нашего консульства, и потребовал нашего освобождения. Это было тотчас исполнено. Турецкий чиновник стоял в большом смущении.

«Эффенди, — спросил его дервиш-ара, — что сделали тебе эти господа? Знай, что у них есть фирман от Его Светлости! Берегись, эффенди, это дело тебе даром не пройдет». Я же закричал ему, уходя: «Эффенди, завтра ты будешь иметь честь поговорить со мной; завтра узнаешь ты свою низость». Эффенди ничего не отвечал.

На следующее утро я рассказал об этом происшествии канцлеру нашего генерального консульства, доктору Бэкку, и просил кончить это дело как можно скорее. Канцлер уверил меня, что я получу полное удовлетворение, и уполномочил тут же друга моего Рейца, тогдашнего секретаря консульства, и одного драгомана вести дело против турецкого чиновника. Мы отправились к сабет-бею (директору полиции). Он принял нас очень дружелюбно, велел подать кофе и трубок и обошелся весьма любезно как со своим другом Рейцем, так и со мной. Доктор Рейц принес жалобу на эффенди. Это очень взволновало старика, и он тотчас велел позвать обжалованного.

«Как смел ты притеснять европейцев и смешивать их еще с обыкновенными преступниками?» — «Ваше благородие, — отвечал тот, — я на то не давал приказания». — «Эффенди лжет, — возразил я, — здесь налицо кавасы, которые силой втолкнули нас в тюрьму да еще угрожали нам своими палками». — «Правда это?» — спросил бей кавасов. «Так точно, ваше благородие, эффенди сам приказал нам это».

Это привело бея в настоящее бешенство. «Негодяй! — закричал он на эффенди. — Ты смеешь еще лгать, лгать мне! Да кто ты передо мною? Пес, которого отец, которого деды были псами, который рожден собакой. Ступай и считай себя приговоренным на четыре дня на хлеб и на воду!»

Тогда он обратился ко мне: «Доволен ли ты этим!» — «Нет, ваше степенство, ему следует восемь дней за то, что он так обидел меня, мой народ и моего консула». Рейц подтвердил мои слова. «Слышишь ли, эффенди, господа хотят наложить на тебя восьмидневное наказание, и, клянусь своей бородой, головой отца своего, Аллахом и его Пророком, они правы. Пусть будет так, как они желают. Теперь ступай и вперед не допускай до моих ушей подобных жалоб».

Со страхом слушали кавасы слова бея. Теперь дошло дело и до них. «Что скажешь ты против этих людей?» — спросил он меня. «А то, что они меня и моего спутника, прусского подданного, обидели словом и делом». — «Получат и они свое наказание, — вскричал бей. — Кавасы, плетей!» Известный нам снаряд появился, и каждый из виновных получил считанных 1000 ударов по пятам. Мы помнили урок, данный нам адфэским бимбаши, и молчали даже тогда, когда наказуемые взывали о пощаде и к нашему заступничеству. Сабет казался нам особенно рассерженным, потому что приказал бить крепче.

Когда виновные кавасы были наказаны, бей спросил нас, довольны ли мы данным удовлетворением. Мы отвечали утвердительно и поблагодарили его. Тогда попросил он нас передать это в прусское консульство, чтобы оно с своей стороны не приносило новых жалоб на то же дело. Он распростился с нами очень любезно. Эффенди, как я слышал потом, обращался с европейцами с гораздо большей осмотрительностью; ему дан был хороший урок. Я, впрочем, на него не сердился, так как его поступок дал мне возможность поближе ознакомиться с местной тюрьмой.

3 сентября. Вчера прибыл сюда экипаж прусского[30] трехмачтового судна «Свидание» («Wiedersehen»), которое оставило здешнюю гавань месяц тому назад и потерпело крушение в открытом море. Экипаж спасся на больших корабельных шлюпках и благополучно добрался до берега. Здесь напали на них разбойники бедуины, которые дотла ограбили их и угрожали им смертью. Ни один из немецких матросов не знал ни слова по-арабски. Положение их было ужасно. Наконец капитану удалось объяснить бедуинам о желании добраться до Александрии. Приведены были нужные для этого верблюды, и караван был в пути 17 дней. Сначала бедуины обращались с нашими людьми с истинной свирепостью. Им давали едва разваренной пшеничной каши или черствого хлеба из дурры, прибавляя к этому немножко солоноватой воды. Чем ближе подходил, однако, караван к городу Александрии, тем дружелюбнее стали обращаться бедуины с потерпевшими кораблекрушение, потому что они справедливо боялись заслуженного наказания со стороны турок.

Трудно описать жалкое состояние, в котором караван добрался до Александрии. Несмотря на огромную плату за верблюдов, на которую должен был согласиться капитан, не на каждого матроса приходилось по животному, и люди должны были идти попеременно пешком. Ноги их были сожжены жгучим песком пустыни, на всем теле были раны от палившего их солнца. Особенно страдали они от голода и жажды. Они воротились совершенно обессиленные, больные и без гроша в кармане.

Прусское консульство распорядилось сначала о предоставлении им квартир, кушанья и питья, а затем пригласило и доктора. После этого принялось за расследование происшествия. Консул хотел настоять, чтобы каждый из бедуинов был наказан 500 ударами по пятам и добился бы этого, если бы на то согласился капитан корабля. Тот отвечал на все следующими словами: «Если другой корабль потерпит крушение на том же самом месте, то бедуины, без сомнения, перебьют весь экипаж, а потому я прошу, чтоб ни один из этих людей не был вовсе наказан». И действительно, он был прав.

Через несколько дней бедуины получили плату, которую им обещал капитан, и оставили Александрию. Капитан сел на пароход, а матросы на бриг и отправились назад в Европу.

18 октября. Пребывание в Александрии становилось для меня просто несносным. Мне надоедала напрасная надежда на перемену наших обстоятельств. Только знакомство с некоторыми из наших земляков, немцев, желавших предпринять путешествие по Нилу, доставило мне несколько приятных часов. 5 октября прибыл на пароходе писатель Богомил Гольц, из Торна[31] в Восточной Пруссии, с которым читатель уже познакомился по некоторым отрывкам из его интересного творения.

Менее привлекательно было для меня знакомство с неким географом господином Бялобловским, который на счет одного английского общества ездил в Занзибар, оттуда должен был проникнуть во внутренность Африки, пробраться за Абиссинию, в самое сердце страны, открыть, если можно, истоки Нила и дойти до западного берега. Английский консул приказал, однако, ему воротиться, так как некоторые народы поблизости от Занзибара были между собою в войне (другие же полагают, что консул считал путешественника сумасшедшим).

Бялобловский желал присоединиться к нашей экспедиции и просил меня устроить это дело. Так как я считал его неспособным к путешествию, предпринимаемому с целью открытий, то и должен был ему отказать. Что сталось с этим господином (который в продолжение первого своего путешествия имел при себе своего десятилетнего сына в качестве избранного спутника до самого Адена[32]), я не знаю. После я о нем ничего не слыхал; желаю ему, однако, всякого счастия и успеха в его отважных предприятиях.

23 октября сели мы в небольшое судно и оставили Александрию, чтобы пробраться к окрестностямФуаха, отененного пальмами и лежащего так удобно среди дельты. Мы решили там поохотиться и разбили свою палатку поблизости от города, под огромным сикомором, и стали обходить местность по всем направлениям. Добычей нашей были часто ихневмон и египетская лисица; вечером при свете луны стреляли громадных летучих мышей — крыланов, которые кружились около сикомора. Старые, вполне взрослые экземпляры имели от конца одного до конца другого крыла до 3 футов с немногими дюймами. Сначала мы принимали их за сов, такими большими они нам казались. Если они падали только раненые, то старались укусить приближающегося к ним. Мой слуга Карл и один из столяров, бывших у меня в услужении, особенно увлекались охотой за ними и караулили их иногда до полуночи.

Местность нашей охоты отличалась плодороднейшей землей, превосходно обработанной и засеянной преимущественно рисом, который приближался уже к стадии зрелости. Прожорливые воробьи[33] производили настоящие опустошения в этих полях. Они перелетали такими густыми тучами, что однажды двумя выстрелами, следовавшими непосредственно один за другим, мы положили 56 штук. Этот пример указывает на огромное их число. Кабаны были редки.

Однажды вечером вздумали мы поохотиться за ихневмоном. Я стал против тростниковой заросли, в которой надеялся отыскать зверя и заставил нескольких феллахов их гнать. Через несколько минут я услышал шум в камышах, который не мог исходить от ихневмона, а, наверное, от более крупного зверя. Я ждал с поднятым ружьем. Загадку разрешил появившийся вдруг крупный кабан, который во всю прыть несся прямо на меня. Я выстрелил из обоих стволов, заряженных крупной дробью, на расстоянии около 15 шагов, но безрезультатно; кабан принял мой град со свирепым ворчанием, но продолжал свое бегство, не напавши на меня, как я этого опасался. Непрерывная охота доставляла мне высокое наслаждение; я чувствовал себя на своем месте. Скучная Александрия была оставлена; я снова жил веселой жизнью охотника. После охоты мы проводили время в нашей палатке, под сикомором, наслаждаясь душистым джебели и радостно любуясь на тихую ночь. Прелестные вечера Египта были бы для нас еще приятнее, если бы не комары. С закатом солнца появлялись они из близлежащих болот огромными тучами и в продолжение всей ночи кусали нас до крови. Однако все мы были согласны в том, что постоянное их жужжание гораздо несноснее самого их жала. Комары составляли единственное неудобство нашего лагеря, с которым мы расстались с большим сожалением.

10 ноября александрийские европейцы устроили скачки, избрав для этого место на востоке от города. Состязались лошади восточного происхождения, но между ними не было ни одной чистокровной арабской. Призы были очень высоки. Все это можно, впрочем, представить в нескольких словах: глубокий песок, густая пыль, страшная жара, истекающие потом всадники, скачущие лошади, дурная музыка, дорогие яства, несколько палаток и две трибуны, наполненные хорошенькими европеянками, — ву салам![34]

Также и мы — доктор Рейц и я — раскинули свою палатку поблизости от скачек, на холме, и любовались зрелищем, держа в руках бокалы, полные благородного кипрского вина. Праздник закончен скачкой на ослах, в которой приняли участие матросы одного военного парохода по желанию их офицеров. Счастливцу, которому бы удалось первому добраться до избранной цели, назначили 5 гиней, а погонщику его осла хороший бакшиш.

Затем началась сумасшедшая гонка. 20 погонщиков заорали хором и разом принялись колотить своих скотов; столько же верховых начали работать ногами и руками. Ослы ревели, брыкались, сбрасывали своих верховых, били их копытами. Это была возня неописуемая. Погонщик и верховой друг друга возбуждали, стараясь пустить осла вскачь. Старания трех активных членов кавалерии были особенно увеселительны для публики. Англичанин всегда держит пари; сегодня особенно много было закладов насчет ослиной быстроты. Приз получил маленький и ловкий корабельный юнга.

В последнее время имел я удовольствие познакомиться с двумя земляками, которые предпринимали путешествие по Египту с одним молодым англичанином. Они оставили Александрию 21 ноября на большой, удобной дахабие. Доктор Рейц и я сопровождали их несколько миль.

Солнце клонилось к закату, когда реис поднял паруса. Ветер был слабый, и мы довольно долго ехали до виллы мистера Ларкинса, которому хотели сделать прощальный визит отъезжающие. Здесь задержало нас английское гостеприимство, и мы могли двинуться в обратный путь только около полуночи. Проехавши еще с милю с нашими земляками по Мамудие, мы распрощались с ними поблизости от «Крепостной кофейни» (Кавэ-эль-Кэлаэт)[35], где и решили ночевать. На этот случай запаслись мы и одеялами. Эта кофейня, по-видимому, пользовалась прежде не особенно хорошей славой, и в ней, верно, бывали публичные женщины, потому что на наш стук и громкие приказания впустить нас кавэджи отвечал нам изнутри: «Ниссуан мафиш хинне» (Тут нет женщин), а между тем не отворял.

«Что нам до твоих ниссуан? Отворяй скорей!» — «Хаджир я сиаид» (С удовольствием, сейчас, господа). Дверь отворилась, и мы вошли в приятно натопленное кафе…

На следующее утро он был самым любезным хозяином, какого мы могли только желать, получил бакшиш и призвал благословение Аллаха на стопы наши.

24 ноября. Вот уж несколько дней, как море бурно; поэтому пароход, которого ожидали 19 ноября, прибыл только сегодня. Лишь только увидел я сигнальный флаг, как бросился в австрийское консульство и, взявши там лодку, отправился на корабль. Еще издали увидел я своего дорогого брата Оскара, стоявшего на палубе вместе с другими пассажирами. Но мне удалось попасть наверх лишь после длинного ожидания и многих неудачных попыток как-нибудь обойти предписания строгого карантина. Наконец-то мог я прижать брата к своему сердцу. Восторги подобной встречи не могут быть описаны; для подобных сцен недостает слов!

Наконец-то прибыли мои спутники. Я приветствовал прибывшего вместе с братом моим доктора медицины Рихарда Фирталера из Котена и поспешил оставить шумный пароход, чтобы отдохнуть дома. К сожалению, брат мой не мог отвечать на мои вопросы. Он простудился на пароходе и получил ревматическую лихорадку, от которой тотчас же после прибытия в Египет слег в постель.

Что же касается до так называемой третьей ученой экспедиции доктора Иоганна Вильгельма фон Мюллера, то она находилась все еще в довольно плохом состоянии. Вместо потребованных мной 84 000 пиастров брат привез мне только 30 000. После вычета того, что требовалось на покупку необходимых припасов, мне оставалось только 12 000 пиастров, и было бы настоящим безумием пускаться в путь с такой незначительной суммой. Я написал об этом барону и должен был отложить отъезд наш еще на долгое, неопределенное время. Много было и других причин к справедливым жалобам. Из числа вещей и снарядов, которые я просил барона Мюллера прислать мне, получил я только незначительную часть, и притом менее важную. Вообще в снаряжении было столько беспорядка и небрежности, что будущее представлялось в довольно мрачном свете.

Таких надувательств и обманов, которым подвергся я впоследствии, не мог я, впрочем, в то время и предвидеть; но и тогда, однако, заботы мои были такого рода, что я не мог скрыть их от немецких ремесленников, которые хотели сопровождать меня, вследствие чего оба отошли от «экспедиции», а барон фон Врэдэ был так благоразумен, что еще прежде оставил ее.

31 декабря. Упрямая лихорадка потребовала упорного лечения брата; только на четырнадцатый день после прибытия в Египет мог он оставить свое жилище в первый раз. Все мы с нетерпением ждали своего отъезда. Осмотрев достопримечательности Александрии, оба новоприбывших вскоре испытали к ней то отвращение, которое вселяет она каждому европейцу, остающемуся в ней долгое время.

Писатель Богомил Гольц возвратился из Верхнего Египта и в продолжение целых дней мог рассказывать, что Египет — это отвратительная страна и что нет народа хуже, как в Египте; а путешествие по Нилу, с его слов, есть «настоящее нисхождение в ад». Действительно, нашему путешественнику приходилось довольно плохо. Господин Гольц, вовсе не знакомый ни с обычаями страны, не взявши даже переводчика, отдался в руки арабскому шкиперу; а этот тотчас смекнул, что имеет дело с «рашимом»[36]. Понятно, что при таких условиях Египет не мог понравиться нашему другу. Жалобы его были справедливы, но односторонни, потому что он путешествовал при весьма неудачных обстоятельствах.

В последние дни декабря в александрийской гавани стал на якоре шведский военный корабль «Орен» («орел»). На нем находилась интересная для нас личность, а именно естествоиспытатель и директор музея в Христиании[37] профессор Эсмарк. Мы совершили вместе с этим ученым несколько экскурсий по окрестностям города и были приглашены им на борт. Я до сих пор вспоминаю с удовольствием приятные часы, проведенные нами на военном корабле. Офицеры, добродушные и весьма образованные люди, приняли нас любезнейшим образом, отлично угостили и показали нам внутреннее устройство удобного и изящно построенного корабля. Капитан удостоил нас величайшим вниманием и с бокалом дорогого вина провозгласил тост за здоровье отца моего, известного ему по его орнитологическим сочинениям. Само собою разумеется, что на его любезность мы отвечали тем же самым.

Мы провели время очень тихо и уединенно. Рождество мы праздновали дома, канун Нового года в гостинице с Рейцем. Мы перешли в следующий год весело при звоне бокалов. Никто не думал тогда, что он празднует в последний раз этот «Сильвестров вечер»; а между тем не прошло с тех пор и нескольких месяцев, как погиб один из веселых наших собеседников — дорогой брат мой, лежащий под жгучими песками пустыни! А теперь, пока пишу я эти строки, прошедшее представляется мне еще более мрачным, потому что и второй лежит, погребенный на берегу Нила; третьего покрывает песок около одной деревушки в Восточном Сеннааре.

3 января 1850 г. мы получили от барона Мюллера письмо, в котором выражается определенное желание, чтобы мы выезжали из Александрии, «не теряя времени и не ожидая ничего из Европы». В приложенном частном письме ко мне было написано следующее: «Какие бы ни были причины, на основании которых Вы требуете этих денег, я теперь их Вам не вышлю, но требую непременно, чтобы Вы сейчас же выезжали в Судан с тем, что у Вас есть. Тот, кто не захочет Вас сопровождать, пусть остается». Тем не менее нам не было никакой охоты оставлять Египет, и мы решили отправиться на Меридово[38] озеро и там ожидать денег.

Вечером 10 января отплыла от последней виллы Александрии большая дахабие, нанятая нами до Каира. О путешествии этом, продолжавшемся, правда, десять дней, мне нечего сообщить особенного, а потому передам его вкратце.

Долго тянувшееся время сокращали мы охотой и собиранием предметов естественной истории, устраивали несколько вылазок против кабанов, отыскивали жуков под корой священного дерева, за что, по словам феллахов, мы должны были получить наказание от невидимой руки шейха и чуть-чуть не прослыли в народе святотатцами, если б не пришло нам в голову солгать, что мы собираем насекомых для приготовления лекарств; потеряли однажды брата моего на охоте и после долгих поисков нашли его окруженным арабами и арабками в полночь в доме одного шейха; видели в одной кофейне двух публичных женщин в состоянии полнейшего опьянения и в самом жалком положении; в другой кофейне разбудили от мирного сна одного турецкого путешественника, поздней ночью требуя, чтоб нам сварили кофе. Так как Али-ара сломал для этого замок у двери, то нас обвинили во взломе, и только благодаря турецким шуткам и хитростям Али-ара мы были освобождены от судебного преследования, кофе, однако же, не получили; у могилы Сиди-Ибрагима хотели наломать для нашего костра несколько сухих сучьев с высоких сикоморов, но ни один из наших слуг не соглашался подвергнуться гневу святого; а когда мы вздумали влезть на дерево, то нас стали до того упрашивать, чтобы мы не оскорбляли святыню, что мы принуждены были отправиться дальше без дров. Девять дней тащились мы на бечеве, в последний день наконец поднялся ветер, и мы на парусах прибыли 20 января в Булак.

Новоприезжие в продолжение короткого пребывания в Каире осмотрели все достопримечательности и не упустили ничего, достойного внимания в Махерузете. Я сходил с ними во второй раз осмотреть пирамиды и сам исполнял при них должность переводчика. Любезный и ловкий друг мой Врэдэ много мне при этом помог. 25 января продолжали путь свой вФаюм[39]; мы отплыли в обыкновенное время, после аассра, и при слабом ветре пробрались заСтарый Каир[40].

На следующее утро еще до заката солнца были мы на берегу. Небо было покрыто темными облаками, образовавшими задний план, на котором ясно вырисовывались пирамиды. Солнце взошло из-за нильских гор и осветило первыми лучами своими эти величавые памятники великого прошлого. Обрамленные мрачными облаками, стояли они как бы среди розового пара, пылая «в золоте солнечных лучей». Это продолжалось только мгновение, но оно было невыразимо божественно прекрасно!

Мы вошли в большие пальмовые леса Сакарды для охоты. Через два часа увидели мы нашу дахабие, подвигающуюся по реке с помощью ветра, недавно поднявшегося. Реис пригласил нас на борт и подал нам лодку, находившуюся при судне. На ней перебрались мы на дахабие и продолжали плавание при свежем ветре, который к вечеру того же дня доставил нас почти в Бэни-Суеф. Через несколько часов после заката солнца 27 числа мы были в городе, вошли в большую кофейню, стоявшую на самом берегу Нила, и наняли необходимых для переезда в Фаюм вьючных и верховых животных.

29 января. Еще задолго до рассвета были мы пробуждены знакомым ревом верблюдов, начинающимся при виде несносных для них вьюков. Вьючение продолжалось особенно долго, при обыкновенных криках арабов, и окончилось только через три часа, после бесконечных споров об относительной легкости и тяжести тюков. Я взобрался на верблюда, остальные же сели на терпеливых и низеньких животных, а именно на ослов. Но только эти не были, как хорошие верховые каирские ослы, сполна оседланы, но убраны по феллахскому обычаю и даже вовсе не взнузданы, так как это и не требуется феллаху. Мои спутники не имели той опытности, которую я получил в Судане в управлении такими животными; они не знали, как следовало с ними поступать при этом, а потому некоторые недостатки в сбруе должны быть исправлены. В подобных случаях феллах находчив; он прибегает к лубкам, из которых выделывалось кое-какое дополнение к сбруе — нагрудник, стремена, и таким образом облегчается до некоторой степени езда для всадника, не удовлетворяя, впрочем, нимало самого осла, потому что лубок царапает его, и животное всегда чувствует себя неловко.

Тихо двинулся караван, но едва оставил город, как ослы, приведенные в отчаянное положение действием новой сбруи, стали совсем как бешеные и побросали и седла, и всадников. Я сидел высоко на своем спокойном животном и посматривал на комическую сцену, которая повторялась еще не один раз. Самым неопытным ездоком между нами оказался недавно поступивший ко мне немец-слуга по имени Тишендорф. Он, по собственному его выражению, довольно часто слезал, чтобы приводить в порядок сбрую и седло. Несколькими днями позже и я испробовал то же самое, но только в несравненно больших размерах, и тогда у меня разом отбило охоту насмехаться.

Дорога от Бэни-Суефа в Фаюм проходит через хорошо обработанную плодородную страну. Приходится переезжать через два отрога пустыни, на краях которых замечаются остатки старых, развалившихся пирамид, и проезжать по дороге через деревни Ком-эль-Ахмар, Бэльруе, Вубах-эль-Хакхир, Эль-Хохн и Хуарт-эль-Рассаб. Расстояние между обоими городами приблизительно четыре немецкие мили.

По дороге мы много занимались охотой, которая здесь очень богата, и добрались до Мединэ после заката солнца. Тут мы отправились в обыкновенную гостиницу, в лучшую кофейню, где были очень дружелюбно приняты хозяином, а позже забавлялись пением нескольких танцовщиц, которые здесь жили. Наш багаж пришел тремя часами позже.

На следующее утро бродил я по базару. Наш кавас, Али-ара, отправился к хаким-эль-беллэду — по-нашему, к исправнику, чтобы отыскать для нас квартиру. Осмотрев часть довольно чистого веселого городка, возвращался я в кофейню и вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за платье. Оборотившись, я увидел перед собою маленького человека в турецком платье, который представился кактаджер-эль-хаваджэ кагиль-эль-Массэри(купец Кагиль из Каира) и обратился ко мне со следующими словами: «О Халиль-эффенди, зачем остаешься ты в кофейне? зачем не отыскал ты нас? разве ты не знаешь, что здесь есть многие твоей веры? зачем же ты не ищешь их, а остаешься, как турок, в кофейне, в которой притом же еще живут и танцовщицы? хорошо ли ты это делаешь?»

В таком тоне продолжалась его речь до тех пор, пока я не обещал ему переселиться в христианский квартал. Он тотчас схватил меня под руку и повел в мое новое жилище, веселую квартирку поблизости от христианской часовни, куда я и велел перенести наш багаж. Я узнал потом, что все это он делал потому, что считал меня за доброго католика. Однажды я спросил его насчет многих могил, окружавших часовню и видных из наших окон. «Это могилы добрых католиков, — отвечал он мне. — Коптов, протестантов и другую отверженную дрянь хороним мы за городом на особом кладбище». Из этого я заключил, что мне в Фаюме умирать не придется.

Фаюмлежит на месте древнегоАрсиноэ, илиКрокодилополиса. Он принадлежит к числу семи городов, заслуживших особенное расположение Аллаха, как меня в том уверял один араб, «эль мэдинэ сеидна Юсуф» (это город господина нашего Иосифа), и окружен плодородным, цветущим раем, садом Египта. Хотя добрый человек и преувеличивал прелести Мединэ, все же это один из красивейших городов страны. Жителей в нем от 10 до 12 тысяч, они занимаются земледелием, разведением роз, торговлей и рыболовством на ближнем озере. Из лепестков роз получают здесь розовую воду, ту, которой турки спрыскивают свои покрывала, ковры и платье; но это вовсе не розовое масло, получаемое для всего Египта из Туниса. Канал, выходящий из Нила ниже Манфалута и идущий через город, называетсяБахр-эль-Юсуф[41]. Выше и ниже города он распадается на огромное количество ветвей, создавая необыкновенное плодородие почвы и вливается наконец в озеро Мерис. В полноводье Нила по нему ходят очень маленькие лодочки, которые, впрочем, не имеют особого применения.

Главные произведения оаза — так можно по справедливости назвать это место — хлопок, рис, сахар, индиго, лен, конопля, оливы, фиги, виноград и финики. Кроме того, замечается здесь очень много всякого зверья: дикие свиньи, антилопы, зайцы, гуси и утки, вообще пернатая дичь, впрочем, также скорпионы, змеи, лисицы, гиены и другие подобные твари.

Озеро Мерис, называемое арабамиБиркет-эль-Карун[42], находится от города на расстоянии от полутора до 2 миль. Длина его считается 9 немецких миль, а ширина полторы мили. Оно очень богато рыбой, однако дает правительству только 12 кошельков дохода, тогда как прежде оно доставляло вчетверо больше, т. е. 1200 талеров. Вода в нем сильно соленая; рыба его относится по большей части к тем же видам, какие встречаются и в Средиземном море.

Разыскания ученых в развалинах больших зданий поблизости озера привели к различным выводам. Считают, что словоФаюмпроисходит от староегипетскогоФайом, означавшего «болотистая низменность». Название Биркет-эль-Карун, по мнению одних, должно происходить отХарон; другие думают, что оно новоарабского происхождения и должно означать самую форму озера, которое имеет вид изогнутого рога (по-арабскикарун). Многие археологи полагают, что прежде рукав Нила проходил через Биркет-эль-Карун и через натровое озеро, что, впрочем, маловероятно. По Геродоту, озеро Мерис имело 3600 стадий в окружности, или 90 немецких миль. Геродот думал, что озеро было вырыто Мерисом или Тутмозисом III, который жил приблизительно за 1725 лет до P. X.Пиом, илиФайом, служил, как говорят, водохранилищем, в котором во время полноводья собирали нильскую воду, чтобы потом использовать ее на орошение. Геродот описывал также лабиринт и говорил, что в нем 3 тысячи камер, из которых полторы тысячи были над землей и полторы под землей.

Так как я уж позволил себе отступление в пользу старины, то нелишне будет, кажется, привести насчет лабиринта мнение гениального земляка нашего Лепсиуса. Вот что говорит он об этом предмете в своих письмах о Египте:

«С вершины пирамид правильное расположение лабиринта развертывается перед наблюдателем, как на плане. Расположение целого таково, что в нем большие массы зданий шириной в 3000 футов замыкают четырехугольное пространство длиной в 600 и шириной в 500 футов. Четвертая сторона, одна из узких, ограничена лежащей за ней пирамидой, которая имеет в поперечнике 300 футов».

«В манефоновом списке царей мы находим, что строитель лабиринта поставлен в конце 12-й, последней династии, незадолго до вторжения гиксов».

«Обломки огромных колонн и архитрав, открытые нами на большой ауленской площади, имеют на себе именные щиты шестого царя именно этой династии,Аменемхета III. Таким образом, этот важный вопрос с исторической точки зрения разрешен. Мы нашли это имя в одной из камер пирамиды. Постройки многочисленных камер, окружающих среднюю площадь, и 12 дворов относятся, по всей вероятности, ко времени 26-й династии Манефона (как это рассказывает Геродот), так что первоначальное здание храма Аменемхета занимало только центр всей местности».

«Биркет-эль-Карун, которое принимают за озеро Мерис, должно считаться естественным озером, которое только отчасти снабжается водами из канала Юсуфа и не пользуется ни одной из тех особенностей, которые имело озеро Мерис. Оно лежит слишком глубоко, чтобы могло служить в какое бы то ни было время для обводнения страны».

«Линантотыскал огромные, тянущиеся на целые мили плотины древней прочной постройки, которые отграничивают возвышенную часть фаюмского бассейна от низменной, глубже лежащей его части и могли служить, очевидно, только для искусственного задержания вод большого озера, которое теперь совершенно сухо, так как плотины давно прорваны».

«Это-то озеро и считает Линант заМеридово, и я должен сознаться, что все это кажется мне весьма счастливым открытием. Исследования местности лишили меня всякого сомнения насчет верности этого взгляда, и я считаю это непоколебимой истиной».

«С именем Мерис, которое не встречается ни на памятниках, ни у Манефона, произошло у греков одно из многочисленных недоразумений; египтяне называли озероФиомэнмэрэ, озеро нильских наводнений, греки измэрэсделалиМерис, а изФиум—Фаюм».

«Дно Мерисского озера в продолжение его более чем 2000-летнего существования возвысилось на 11 футов одними осадками. Таким образом, понятно, что его польза должна со временем вовсе уничтожиться».

«С повышением дна уже на 11 футов, если принять окружность озера по Линанту, оно должно было потерять 13 000 000 000 кубических футов воды. Возвышения и плотины не могли здесь помочь ничему».

31 января. Сегодня была такая дурная погода, что мы едва могли оставить дом. Сильный ветер крутил облака пыли и ослеплял нам глаза так, что мы не могли даже окончить охоты, которую было предприняли. Дома нас ждал Абуна Халиль, духовное лицо из арабов, который просил меня и доктора Фирталера посетить одну больную, сестру левантинского купца. Он привел нас к небольшой невзрачной хижине, внутренность которой тоже мало соответствовала нашим ожиданиям.

Мы знали, что хозяин — человек довольно богатый, но в его доме вовсе не было этого заметно; даже те предметы, которые на Востоке представлены обыкновенно в довольно роскошном виде, были здесь вовсе в небрежении. Подождав немного и посидев на пыльных оттоманках гостиной, мы увидели коптянку, всю обвешанную золотыми монетами, которая подала нам трубки и затем принесла кофе. Погодя немного предстала нам, как «явление с высот небесных», жена хозяина, женщина невообразимой, неописуемой красоты и, по нашим понятиям, еще дитя. Ей было не больше 13 или 14 лет, и мы были в самом деле поражены тем, что в этой хижине жил такой ангел. Мы не могли поверить своим глазам, казалось, что нам представилось явление из мира фей. Все мы тогда, без сомнения, вспомнили про себя возглас Фрейлиграта:

Я не помню, чтобы мне когда-либо случалось видеть подобную красавицу, даже такую женщину, которая по красоте сколько-нибудь приближалась к этой. Черты лица ее отличались тонкостью, благородством и миловидностью. Статность тела уподоблялась стройности газели, а ручки и ножки, как у девятилетнего ребенка. Клянусь Аллахом и его Пророком, женщина эта была красива! Да, на Востоке есть прелестные, нежные цветы. Счастлив тот, кому удалось сорвать один из них, и как же должен он тогда его беречь; но как же скоро и отцветают эти едва распустившиеся розы! Здесь на Востоке женщина никогда не достигает своего настоящего расцвета; здесь грубая рука мужчины, еще не знающего утонченных нравов и культуры европейских стран, вырывает нежный росток прежде, чем он пустит глубокие корни, которые должны были бы впоследствии принести богатые цветы.

Больная, которая так поразила наши взоры и, правду сказать, заставила сильно биться наши сердца, лежала в ближней комнате, страдая местной лихорадкой. Доктор Фирталер прописал ей лекарство, которое брат за неимением здесь аптеки взял из нашего походного запаса.

1 февраля. Брат мой подстрелил сегодня орла-могильника. Так как у птицы повреждена была только одна из мышц предплечья да притом в одном только месте, то мы решили держать ее живой. Рана была перевязана, после чего орел чувствовал себя как будто лучше. Это была чудесная птица. Крепкое сложение, гордый вид и большие огненные глаза придавали ей действительно что-то величавое. На другой день охотился я с одним турецким эффенди за дикими свиньями в восточной части оаза. Мы видели несколько этих зверей, но не могли, однако, выгнать их из чащи камышей и сахарного тростника, среди которых они скрывались. В других отношениях охота наша была довольно счастлива.

3 февраля было воскресенье. Купец Кагиль пригласил меня в церковь. Там Абуна-Халиль служил обедню по греческому обряду. Здесь, так же как во всех церквах на востоке, женские места были скрыты частой решеткой. Народу в церкви было очень много.

Медицинская помощь нашего доктора требовалась беспрестанно. Теперь, когда оказался налицо врач, почти в каждом семействе отыскался больной. Одни страдали болезнями, другие полагали, что будут еще ими страдать, некоторые мужчины пожелали иметь лекарство против мужского бессилия. Женщины в левантинских домах почти все на что-нибудь жаловались и толковали о своих болезнях поистине с наивною откровенностью. Хуже всего пришлось нашей частной аптеке. На нее набросились с порядочной жадностью. Но брат мой тщательно оберегал сданное в его руки сокровище и отпускал лекарства только в самых необходимых случаях.

12 февраля. С некоторого времени я чувствую себя дурно; не будучи в настоящем смысле больным, я должен, однако, сидеть на месте, потому что на ходу чувствовал иногда сильные боли в нижней части живота. Притом же мне недоставало и нужной бодрости духа; при продолжительном пребывании Фаюм оказывается в этом отношении совершенно негодным.

Наконец пришли письма из дому, от барона Мюллера и доктора Рейца. Барон прислал нам еще 500 талеров и обещал к 1 июля этого года непременно быть в Хартуме. Таким образом, нам дана была возможность двинуться в Судан, на что мы и решились немедленно. Я хотел на следующий день отправиться в Каир, чтобы закупить необходимые припасы для путешествия и, между прочим, приобрести барку с тем, чтобы встретиться со своими товарищами в определенный день в Бэни-Суефе. Они же должны были отправиться на озеро Мерис. Согласно этому отправлен был наш кавас Али-ара к Хаким-эль-Бэлледу просить его доставить мне верблюда и лошака. Сами же мы пока писали необходимые письма, извещая барона о нашем отъезде.

14 февраля я выехал из Фаюма со своим слугой, нубийцем Мухаммедом, нанял у одной женщины дурно оседланного и выезженного лошака. Женщина прибавила, что сына ее, вожатого лошака, я найду «кхидам» (впереди).

Первый привал по дороге из Фаюма в Каир — деревняДамние, отстоящая на 2 немецкие мили по арабскому исчислению от Мединет-Сеидна-Юсуф. По опыту присоединил я к арабскому счету еще, по крайней мере, половину данного числа миль и стал спешить. Прекрасный день — это один из тех дней египетской весны, которые, несмотря на то что следуют не за настоящей зимой, возбуждают все-таки в душе человека те же чувства, какие вызывает в нем немецкая весна. Правда, климат Египта вовсе не тот, но потому-то и весна здесь гораздо приятнее. Зимняя свежесть, которая, правда, определяется не больше как +12° по Реомюру, действует, однако, довольно неприятно на привыкших к здешнему климату. Свежесть эта миновала, не заменившись неприятной жарой лета. Сегодня, казалось, все напоминало мне о родной стороне. На зеленом клеверном поле паслись волы, а на спине у них сидели скворцы, напевая свою знакомую песенку, будто перед возвращением на родину они хотели испробовать свои голоса.

Весело распевая, быстро ехал я по хорошей дороге через плодородную и повсюду тщательно обработанную страну. К закату солнца добрались мы до небольшого озера, богатого всякими птицами, которое мне назвалиБиркет-эль-Зирбие. Я стрелял здесь по уткам, диким гусям и другим водяным птицам, которые при нашем приближении густыми тучами подымались из камышей. Быстро наступила ночь, и, так как небо покрылось густыми тучами, стало очень темно. Мы не могли ничего видеть перед собой, но ехали, придерживаясь дороги.

Через семь часов мы добрались до деревни, встреченные многоголосым лаем собак. Мы разрядили пистолеты, чтобы дать знать о своем прибытии. Несколько минут спустя появился часовой, «раффир», и провел нас в старый, полуразрушенный хан, где мы должны были переночевать. Хозяин указал мне одну комнату, где слуга мой приготовил постель.

Через несколько часов я был разбужен криком петухов. Проклятый «хумурджи»[43] поместил меня в птичник. Едва сомкнул я глаза, чтобы заснуть снова, как петух снова заорал и на этот раз прямо у меня над ухом. Молодые петушки, которые тоже спали, теперь были разбужены и начали также пробовать свои нетвердые голоса. С этих пор невыносимый крик не прекращался. Правда, доктор философии Раух в Каире, большой любитель кур, утверждает, что одни петухи хорошо поют, другие нехорошо, но, верно, ему не приходилось ночевать в птичнике, в противном случае он, может быть, заговорил бы иначе.

Если бы петух, прервавший мой покой с такой изысканной злобой, был бы одарен даже голосом Филомелы[44], то и тогда я свернул бы ему шею, лишь бы попался он мне в руки. Мне же не удалось его отыскать, хотя я и шарил по всему помещению, махая обнаженной саблей. Невозможно было зажечь огонь, нельзя было позвать и слугу, не поднявши на ноги всех живущих. Я провел настоящую адскую ночь; проклятый петух, кажется, насмехался надо мной и драл горло до самого утра без перерыва.

15 февраля. Вчера в наш хан прибыли два турецких офицера, которые ехали вместе с несколькими купцами тоже в Каир. К ним присоединился и я с Мухаммедом. Мы оставили место ночлега еще до утренней молитвы и образовали довольно значительный караван. Я не мог, однако же, не припомнить хумурджи дурно проведенной мною ночи и к вежливому совету не помещать больше путешественников в такую проклятую комнату присоединил легкую демонстрацию нильской плетью, за что был вполне одобрен своими турецкими спутниками.

Едва только оставили мы последние домики деревни и перебрались через канал Бахр-эль-Юсуф, как пришлось вступить нам в степь. Тут присоединился к нам бедуин, вооруженный длинным ружьем и скверным пистолетом. Он должен был играть роль защитника и постоянно объезжал весь наш караван на своей тощей кляче или рассказывал разбойничьи истории, в которых он постоянно играл важную роль, само собою разумеется, в виде защитника притесненных.

Утром было настолько холодно, что мы с истинным удовольствием встретили лучи восходящего солнца. К обеденному времени мы нашли, что оно исправляет свою должность слишком усердно. Большие степные жаворонки бегали по дороге, а быстрые пустынные рябки (Pterocles) оставались на краю дороги так близко от нас или, закопавшись в песок, пребывали в такой неподвижности, что одного из них я мог застрелить из пистолета. К 11 часам добрались мы до середины пустыни и отдыхали на груде камней. Тут же мы и обедали. В это время из Каира возвращались несколько погонщиков верблюдов. Я надеялся отыскать между ними и хозяина своего животного, но надежда моя оказалась напрасной. Мне приходилось втайне злиться, так как я никак не мог сладить со своим «барэлэ» (лошак) — не было никакой возможности заставить идти упрямое животное. Если я его пришпоривал или бил плетью, то он как бешеный начинал кружиться со скоростью волчка. Он всячески старался сбросить меня с седла, брыкался, становился на дыбы, как настоящий злой демон. Даже бедуин и один из турецких офицеров присоединились ко мне, чтобы заставить идти этого зверя. Они становились по сторонам, шпорили и колотили его, но все напрасно!

Часа через два пути на горизонте показались две верхушки пирамид; затем через полтора часа добрались мы до долины, где оставалась вода после нильского наводнения. Это было приятное место отдыха для наших арабов, бедуинов, лошаков и верблюдов. Отсюда до Дахшура, места обыкновенного привала для едущих из Дамние, осталось еще с милю. Сопровождавший нас бедуин отделился от нас, получив порядочный бакшиш. Мы же поехали дальше и были очень рады, когда добрались до названного места в половине пятого после обеда.

На этот раз я не обратил никакого внимания на пирамиды, стоявшие в пустыне около самой деревни. С большим вниманием обратился я к старой женщине, предлагавшей пшеничного хлеба и фиников. За 20 пара купил я обед, которого было бы вполне достаточно на четырех человек. Я уж думал расположиться здесь на отдых с турецкими офицерами, как вдруг появился Мухаммед с печальным известием, что верблюды уже вышли из деревни и направились вБэттр-эль-Шэин[45]. Делать было нечего, мы сели верхом и часа через два добрались до деревниКаффр-эль-Мелезие, где и решили ночевать. Мы почтили своим посещением шейха деревни, который принял нас дружелюбно и любезно угостил.

Дорога, по которой мы ехали, проходила через канал, протянувшийся вдоль пирамид между Нилом и пустыней. Через канал был переброшен прекрасный каменный мост еще по велению Мухаммеда Али. Ниже этого места воды канала образовали довольно большой пруд, в нем теперь ловили рыбу. Происходило это довольно странным способом. На лодке, сделанной из пустых тыкв, сидел араб и посредством двузубых вил с длинной рукояткой, к которой была прикреплена сеть, управлял этой сетью, а люди, стоявшие на берегу, таскали сеть взад и вперед, держа ее за края. Таким образом, сеть проходила по довольно большой части пруда, и в ней оставалось много мелкой и крупной рыбы.

16 февраля. Вчерашний добродушный хозяин наш явился к нам поутру совершенно взбешенным. Один из наших верблюдов, оставленный без надзора, заплатил за гостеприимство черной неблагодарностью и сжевал дотла молодую мимозу. Добрый шейх был неутешен и, кажется, не без удовольствия проводил нас из своего дома с восходом солнца.

Мы продолжали ехать по левому берегу реки и остановились неподалеку от Старого Каира, вМаэдиет-эль-Хабири. Тут я нежно распрощался со своими спутниками, сел на горемычного лошака и направился к городу. Зверь этот, кажется, употреблял невозможные усилия, чтобы привести меня в бешенство; он двигался со мною совершенно по своему собственному усмотрению. Вблизи Старого Каира я заблудился, должен был сделать большой крюк и явился наконец в страшном отчаянии к дверям кофейни.

Мухаммед с верблюдами шел по другой дороге и еще не прибыл. У меня не было охоты дожидаться его, и я очень желал продолжать путь на одном из превосходных каирских ослов. Никогда еще не представлялись они мне столь милыми, как именно теперь. Я жаждал отделаться от своего проклятого лошака и уговорил каведжи держать его до тех пор, пока не придет за ним погонщик. Он принес мне восьмиугольный кусок бумаги, посередине которого сделал дыру раскаленным углем, и отдал его мне в виде квитанции с замечанием, что только тот получит лошака, кто передаст ему эту бумагу. С неописуемой радостью я сел на осла и отправился на свою старую квартиру в Булак. Мухаммед был уже там, но о погонщике и тут не было никакого слуху. Позже я узнал, что лошак оставался в кофейне десять дней.

Теперь предстояло мне в Каире устроить все как можно скорее. Старый друг мой Врэдэ помогал мне в закупках, и через восемь дней я был уже готов к путешествию. Я сделал несколько прощальных визитов и нанял хорошую дахабие до Асуана за тысячу пиастров. Барон фон Врэдэ был так любезен, что сопровождал меня до Бэни-Суефа. 24 февраля оставили мы Булак на нашем быстроходном судне и поплыли по ветру против течения. Скоро остался позади Старый Каир с его красивым островом Рода, и только минареты мечети Мухаммеда Али при ярком освещении еще виднелись среди голубого эфира. Чем дальше удалялись мы, тем стройнее казались они нам, наконец представились как бы тонкими нитями и затем вовсе исчезли из виду. Пальмовые леса, тянущиеся на целые мили по левому берегу реки, скрывали от нас пирамиды. Весело развевался красно-бело-красный флаг наш на ветру, и бурливо пенилась набегавшая волна.

Вторая поездка в Судан

Во второй раз собирался я ехать «встрану черных», не обращая внимания на то, что ее адский климат едва не уморил меня в первую поездку.

Я предпринимал это путешествие с весьма смешанными чувствами и никак не мог отделаться от различных мучивших меня опасений. Как человек, руководящий экспедицией, я взял на себя важные обязанности относительно своих товарищей по путешествию. Опытность, приобретенная моей первой поездкой, вынуждала меня быть их вожатым и советником. Я не сомневался в том, что смогу совершенно удовлетворительно исполнить свою обязанность; меня пугали только непредвиденные случаи. Никто из нас не боялся тамошнего климата; мы с достаточной твердостью шли против его опасностей, надеясь и уповая на счастливое решение нашей судьбы. Во мне живо пробуждалось влечение к путешествию, когда я думал о жизнедеятельности и творчестве священной девственной природы тропического леса. Я, как ярый охотник и друг природы, мысленно переносился туда, где мне предстояли высокие наслаждения и где натуралисту открывается такое обширное поле для исследования и классификации многочисленных произведений природы. У нас были прекрасные надежды! Мы ехали для исследования совершенно неизвестных стран и намеревались, если это будет возможно, посетить верховье Белого Нила, даже думали пересечь всю Африку. Нам представлялся прекрасный случай принести свою маленькую жертву на алтарь науки. Моих сотоварищей всего более радовали в этой поездке предстоящие приключения; об опасностях ее они знали в то время только понаслышке. Никто из них, наверное, не думал, что найдет последний свой приют в той именно стране, куда я их веду; полные надежд, они отправились в Судан, но на родину никто из них не возвратился. Кто постигнет пути Провидения?

25 февраля 1850 г. корабль наш оставил за собой последнюю замечательную ступенчатую пирамиду, построенную Майдуном, и так смело поплыл на парусах с попутным ветром, что к вечеру мы могли причалить в Бэни-Суефе. Товарищей своих я ждал на следующий день, но барон фон Врэдэ, думая, что прибытие их может как-нибудь замедлиться, поскакал им навстречу 26 февраля. Я воспользовался этим временем и осмотрел городок. Это хорошенькое местечко, если исключить из него свойственную всем египетским городам нечистоту. В нем около 6 тысяч жителей, занимавшихся прежде приготовлением шерстяных материй. Базар и торговля в упадке и сделались совершенно ничтожными. Бэни-Суеф находится под управлением эффенди, и в нем стоит эскадрон уланов. Очень приятно смотреть на него издали. Большая казарма находится около правительственных зданий, оттененных приветливыми садами, высокими мимозами и густолиственными сикоморами; а это в соединении со стоящими на берегу минаретами представляет весьма привлекательную картину. На Ниле против города находится продолговатый плодоносный остров. В семи часах расстояния на восток в пустыне добывают прекрасный алебастр, употребляемый на постройку мечети Мухаммеда Али. Вот все, что я могу сообщить о городе.

Вечером, как мы ожидали, прибыли мои сотоварищи. Весь следующий день прошел в упаковке вещей. К вечеру поднялся легкий ветер, но с ним мы успели доплыть только до верхнего конца города, где дружески распрощались с бароном фон Врэдэ. 28 февраля мы медленно подвигались вперед, и, так как чувствовался недостаток в ветре, мы должны были ухватиться залиббан(бечеву). Мы с братом опережали корабль, чтобы охотиться. Вскоре мы нашли еще другое развлечение. На песчаном берегу мы увидели священного жука древних египтян, формирующего свои шары.Atteuchus sacer— это большой навозный жук черно-коричневого цвета. Он изображен почти на всех древнеегипетских постройках. На могильных памятниках также часто встречаются так называемые скарабеи, т. е. сделанные из камня фигуры жука, на плоской брюшной стороне которого глубоко вырезаны именные иероглифы. Древние египтяне употребляли подобные фигуры вместо печати или вместо амулета. Часто на памятниках жук представлен гигантской величины с шаром в передних ногах. По мнению многих археологов, шар этот представляет Землю. За это ли аллегорическое изображение считают его священным или есть другая причина — я этого не знаю. Знаю только, что египтяне наблюдали сперва в природе жука и его работы, а потом уж обессмертили его на своих постройках. Перед кладкой яиц самка жука делает из бычачьего навоза шарик величиною с грецкий орех, который и служит первой пищей выползшим из яиц личинкам. Самки катят этот громадный для их роста шар по большому пространству до песчаного места. Тут они вырывают нору глубиной в фут, вкатывают в нее навозные шары и на них несут яйца. Ревность, с которой так трудится это маленькое животное, привлекла внимание египтян, сведущих в естествознании или почитателей тайн природы. Сегодня так много было этих жуков, что в короткое время мы набрали их несколько дюжин.

В то время как мы наблюдали работу священных жуков и занимались ловлей их, поднялся ветер и наша барка подошла. Мы взошли на нее и быстро поплыли далее. Пройдя находившийся на левом берегу городокФешне[46], минареты которого возвышаются над окружающими его пальмовыми лесами, мы должны были из-за того, что ветер стих, остановиться около одной ничтожной деревушки. В следующие дни опять не было ветра, так что в Минни мы приехали только 2 марта вечером. На берегу нас встретил крестьянин, одетый в черную бархатную бекешу, выложенную шнурками. Это был поселившийся здесь ганноверский портной Штрибе, который кроме портняжества занимался еще шинкарством. Во время моего пребывания в Египте мне приходилось довольно часто сталкиваться с немецкими ремесленниками, но такого олицетворения дерзости и хвастовства при совершеннейшем невежестве я еще не видывал (хотя и замечал эти пороки в его собратьях). Но я не буду докучать своим читателям описанием этого чудака, тем более что Гольц великолепнейшим образом изобразил его в своем «Провинциале». Мы забавлялись весь вечер его хвастовством и, признаться, тупоумием.

Минни находится на левом берегу Нила и имеет 8 тысяч жителей. Сыновья Ибрагим-паши устроили здесь большие сахарные заводы. В Минни есть казенные хлопчатобумажные прядильни, но базар совсем ничтожный.

3 марта с благоприятным ветром мы поплыли далее. Портной салютовал нам залпом из своего «сладкозвучного нильского ружья». Мы отвечали ему тем же. Выше Минни начались катакомбы и тянулись в продолжение нескольких миль по правому берегу. Они находятся на склонах на высоте 500 футов над рекой. Мы не посетили их, боясь утратить благоприятный ветер. Нам попадалось много птиц, годных к охоте: орлов, египетских гусей, бакланов, колпиц, пеликанов, но ни одной из них мы не могли добыть. Около полудня наша барка столкнулась с плывущим по течению трупом полуодетого не то франка, не то турка. К вечерней молитве ветер стих, и мы остановились у Диарф, сахарного завода, принадлежащего Мустафа-бею, сыну Ибрагим-паши. Этот завод был на полном ходу. Мы его посетили и нашли устроенным вполне удовлетворительно, конечно, европейцами. Валы приводятся в движение паровой машиной и так хорошо прессуют сахарный тростник, что он, полежав несколько дней после этого на солнце, обращается в топливо для паровика. Здесь материалом для топки служат осока, хлопковые кусты и семена. Нет ни угля, ни дров. Свежий тростниковый сок имеет отвратительно приторный вкус, но он очищается в известное время и в известном месте и превращается в настоящий сахар.

Ночью около барки раздавалась «торжественная музыка» — голоса шакалов; но, несмотря на то что после полуночи месяц светил ярко, мы не могли разглядеть этих животных.

Наутро опять не было ветра. Мы отправились на охоту и возвратились с порядочной добычей. Мой новый слуга Август Тишендорф встретил на нивах рысь, но не стрелял в нее. Думал ли он, подобно портному Штрибе, что это молодой львенок, — право, не знаю. Гольц заставляет своего героя, встретившего также невинную рысь, повествовать следующим образом:

«Мне повстречался прекрасный зверь, такой, про которого можно сказать: опасный зверь. Это чудовище, этот дикий зверь смотрел на меня страшными глазами и как будто хотел съесть. Я подумал: или ты меня съешь, или я должен выпустить весь свой заряд. После этого он еще раз люто взглянул на меня и попятился прочь на задних лапах так, что тростник затрещал. Судя по фигуре и лютости, я полагаю, что это был лев. Может быть, не совсем взрослый, но, во всяком случае, сильный, настоящий лев напал на меня».

Мы уже имели дело, но лишь с ничтожными зверями, стреляя только маленьких птичек, например чеканов, этих неутомимых летунов, довольных и веселых обитателей пустыни. Стреляли хорошеньких маленьких снегирей цвета коричневых полевых цветов. Их название происходит от последних (Pyrrhula githaginea). Там и сям начали попадаться пальмы-дум. Ниже уже известной деревниКоссеир[47] мы взошли на барку и при окрепшем ветре быстро проплыли джебельАбу-Фееде, за которым находится крокодилья нора. Нам некогда было посещать ее сегодня, мы быстро поплыли к скалам.

Высоко в трещине выглядывал из своего гнезда египетский стервятник. Невдалеке от него свил свое гнездо коршун-паразит. Египетский ястреб осматривал скалу, имея то же намерение. Внизу в реке плавали пеликаны, между тем как маленькие черные бакланы летали взапуски или рядышком сидели на скале, быстро отклевывая белый известковый уступ. Горные и городские ласточки гонялись за комарами, которые целыми тучами носились над водой. На берегу на водочерпальном колесе сидели голубые каменные дрозды. Кани плавали в ясном воздухе и высматривали в поле мышей. Тут же бесшумно носились коршуны. Большие грифы и орлы летали громадными винтообразными кругами. Осторожная чепура поглощала свой улов на песчаном берегу.

Я выстрелил в нее из винтовки, намереваясь более спугнуть, чем убить ее. Раскатываясь, как гром, раздался выстрел среди отвесных скал и с новой силой отдавался в каждом утесе. Мы зарядили наши маленькие пушки и заставили Али-ара зажечь фитиль. Эхо великолепно звучало, умирая вдали.

Подумайте, ведь мы плыли уже посвященному Нилу, над нами синело египетское небо, и по обеим сторонам реки тянулись пальмовые леса! Минареты сверкали здесь и там над стройными верхушками этих царственных деревьев. Одним словом, нас окружал новый мир, и понятно, какое наслаждение мы испытывали, переживая это. Река, скалы, пальмы, минареты, нильская барка, пеликаны, бакланы, кани, большие грифы и орлы — все это принадлежности египетского ландшафта, потому не лишне было упомянуть о них.

Я часто рассказываю о какой-нибудь птице, не относящейся к описанию путешествия; это потому, что я не принадлежу к числу тех путешественников по Нилу, которые из каюты нейдут далее города или какого-нибудь развалившегося храма. Я же постоянно бродил по лесу и полю, входил в хижины и деревни, чтобы наблюдать людей и животных, чтоб стрелять птиц и собирать насекомых. В Египте есть много интересного, на что стоит посмотреть, кроме фиванских развалин и пирамид. И много есть, что послушать, кроме уличного и базарного шума Каира и Александрии. Разумеется, для этого нужно открыть уши и глаза!

В половине шестого вечером причалили мы к маленькому городку Монфалут. Нашему повару необходимо было закупить провизии для кухни, а также меда для дальнейшего путешествия. Мед здесь хорош, и купить его можно дешево. Фунт стоит только 2 пиастра. С барки нам видно было внутреннее расположение домов.

Левый берег Нила площе правого, потому во время наводнения вода так сильно подмывает дома, что ежегодно некоторые из них исчезают в волнах. Среди домов лежали развалины минарета мечети. Прочие же постройки были так плохи, что во время следующего наводнения, наверное, разрушатся; между тем никто решительно не думает, как бы помочь этому. Называя несчастье карой Божьей, араб не предпринимает ровно ничего против него и только стремится построить свое жилище немного дальше от теперешнего берега. Он рассчитывает, что пройдет еще довольно времени, пока новый дом смоют волны, и что «Аллах керим» (Бог милостив). Эти понятия так глубоко укоренились в народе, что ни увещевания, ни приказания не действуют на него.

После недолгой стоянки при хорошем ветре мы продолжали наше путешествие и в 10 часов вечера остановились у деревниБени-Мухаммед.

6 марта. Вчера вечером мы прибыли в Сиут после томительно скучного плавания, которое мы старались по возможности разнообразить охотой. Город находился на левом берегу в четверти часа расстояния от реки, под 27°13′ с. ш. и 28°23′ в. д. от Парижа. Это древняя столица Верхнего Египта Сааид, в которой 15 мечетей и от 16 до 20 тысяч жителей. Сиут служит первой станцией большим караванам, идущим в Дарфур и обратно. На этом пути путешественники встречают много оазов и постоянно через три-четыре дня подходят к колодцу. ДоКоббэ, столицы негритянского государства, нужно только 30 или 35 дней пути. Отсюда идут также и караванные пути в оазисы Ливийской пустыни:Вади-эль-Дахелэ[48] иВади-эль-Кардие, из которых, между прочим, вывозят много меда и угля.

Дорога в город идет по насыпи, садами, мимо оттененной платанами мечети и входит в окруженный сикоморами двор большого и красивого правительственного здания. Отсюда дорога до каменного моста, построенного Мухаммедом Али. Мост перекинут через канал, а за ним по гористым кривым и узким улицам доходишь до базара. Замечательна баня, построенная известным тираном Мухаммед-беем эль-Дефтердаром. Теперь эта баня — выгодная принадлежность главной мечети. Христиане католики построили монастырь и довольно большую красивую церковь, духовенство которой присылается и содержится Австрией.

Жизнь в Сиуте дешева и приятна. Хлебопашество, изготовление шерстяных материй и седельных товаров — главное занятие жителей, но труд ценится весьма дешево. Замечательно кладбище; оно походит на каирский «город мертвых» и находится в пустыне на западе от города. Оттеняющие могилы мимозы уже издали оживляют посетителя своим пряным бальзамическим запахом, который распространяют их золотистые цветы, похожие на маленькие розы. Налево, вверху, по спуску горы виднеется кладбище древних египтян. Это ряды величественных, но некрасивых, вытесанных в утесе склепов.

Если смотреть на Сиут со стороны Нила, то этот город самый красивый в Египте. Дома почти спрятаны в веселой зелени пальм, сикоморов, мимоз, померанцевых и других фруктовых деревьев; они только приветливо выглядывают из-за них, между тем как высокие, стройные минареты уж издали возвещают о городе. Прочие же города находятся на самом берегу реки, выставляя на вид ряды своих неотделанных и частью полуразрушенных домов, совершенно неприкрытых зеленью. Как снаружи, так и внутри Сиут привлекательный город, в котором охотно останавливаешься.

Не посетивши еще города, мы послали нашего каваса с семенами европейских овощей, которые обещали прежде одному французу, состоявшему на службе у египетского правительства, — Аэмин-бею.

После обеда он пришел на корабль поблагодарить нас и рассказал нам, между прочим, о своих попытках превращения низменностей пустыни в оазы посредством артезианских колодцев. До сих пор он производил опыты за свой счет, но так как пробы были удачны, то он думал сделать предложение египетскому правительству начать это дело в больших размерах. По его уверению, бурение колодца не сопряжено с большими трудностями. Пройдя 20 или 30 футов песчаного и глинистого наслоения, бурильщик доходит до твердого песчаника или известняка, обработка которых не представляет большого труда, но которые настолько тверды, что выдержат все вставляемые трубы. Струя воды так сильна, что посредством одного отверстия на глубине 400 или 500 футов может целое пространство превратить в озеро.

Если бы в широких размерах удалась попытка создания оазисов в таких местах, где о них и думать нельзя было, то такое дело принесло бы громаднейшую пользу. Тогда бы найден был ключ к познанию внутренней части пустыни, даже Внутренней Африки, потому что, где есть вода, там возможно и население. После ухода бея явился от него слуга с козьим мехом, набитым великолепными финиками, которые он прислал нам, согласно турецкому обычаю, как отдарок за наши семена. Податель же получает за это бакшиш, тоже по турецкому обыкновению. Али-ара, вероятно, имел тут свою часть, потому что ревностно напоминал нам об этом «тартибе» (обычае).

На следующее утро мы поплыли далее. Ветер был попутный, хотя и слабый. Наш кавас заставил феллахов тянуть дахабие, пока ветер не покрепчает. Таким образом мы добрались доКау, древнегоАнтеополиса. Здесь Нил поворачивает на запад, и поэтому ветер стал совершенно противным. Матросы, найдя расстояние, на которое приходилось дотянуть барку, незначительным, захотели на сегодня сделать остановку. Однако кавас побудил их двигаться. Сначала он уговаривал корабельную прислугу добрым словом, но, видя, что это не действует, принял более суровые меры. Он насильно запряг феллахов в либбан и сам помогал им тянуть.

Мы удержались от протеста его суровым действиям, так как человеколюбие здесь совершенно неудобоприменимо. Мы дали ему полную свободу употребления в дело плети и этим заслужили уважение людей, так как, по турецкому обычаю, лучше поручить своему кавасу исполнение отданных приказаний, чем брать исполнительную часть на себя. Мы бы очень повредили себе, если бы без крайней нужды взяли в руки хоть одно весло. Пройдя изгиб реки, мы поплыли далее на всех парусах, пока в полночь не остановились поблизости городкаТахта, населенного преимущественно коптами, где и переночевали.

9 марта. Вчера проехали мы мимо городка Ахмим. Он находится на правом[49] берегу Нила, имеет две мечети и 10 тысяч жителей, в числе которых находится 400 человек легкой турецкой кавалерии. В получасе расстояния выше города в пустыне находится коптская (?)Деирумбассадж(монастырь беседы). Здание окружено высокими квадратными стенами, через которые высится величественный, белый купол и роскошный сикомор. Наискосок от монастыря на левом берегу виднеется городокМеншие[50] с мечетью и довольно красиво выведенным минаретом. Потом мы проехали украшенный священной могилой Джебель шейх Мусса (имя святого) и остановились вечером в Джирджее. Это большой город на левом берегу реки. В нем восемь минаретов и только 10 тысяч жителей. Съестные припасы здесь поразительно дешевы. Мы купили полтораста яиц за 2 зильбергроша и целый центнер хороших корабельных сухарей за 22 пиастра (мелкая египетская монета). Все путешественники, направляющиеся в Судан, закупают здесь съестные припасы для пустыни.

Пока прислуга занята была закупкой всего необходимого, а главное, сухарей, мы пошли на другой берег поохотиться. Неистовый собачий лай манил нас к крытой соломой хижине на равнине, поросшей осокой. Там мы нашли суку хорошей рослой верхнеегипетской породы, так называемой арменти. Сука была окружена шестью маленькими кусающимися щенками. Один из них так мне понравился, что я решился купить его. Я сторговал его у обитательницы хижины за 1 пиастр; но главная трудность заключалась в поимке собаки, так как она всех кусала, в чем и мать ей отлично помогала. Наконец ее пересилили и снесли в ягдташе на подплывший корабль, присоединив ее к большому нашему пуделю Мазаут. Щенка мы назвали Бахидом (счастливым). В поездках, подобных нашей, огромное значение имеют хорошие собаки.

На берегу поселилась целая колония береговых ласточек и вырыла несколько сотен гнезд. По счастью, никому из арабов не приходит в голову тревожить их, почему птички эти весьма доверчивы. Выше я увидел первого крокодила, и в то время, когда я его показывал изумленному товарищу, заметил на мели другого средней величины, т. е. от 10 до 12 футов. Он находился на расстоянии ружейного выстрела. Я выстрелил, но не попал вследствие сильной корабельной качки. Всполошенный крокодил прыгнул сперва в воздух, а потом тихо пополз в воду. Вскоре после этого мы видели еще три громадных экземпляра крокодилов, и наши новые африканцы немало дивились им.

Вечером мы остановились у сахарного завода Фаршиут. Нам нужно было закупить сахару. За арабский центнер сахару (81½ фунта венского веса) платится 140 пиастров.

10 марта. Здешние деревни замечательны странной архитектурой домов, точно они предназначаются более для голубей, чем для людей. Они двухэтажные и похожи на срезанные пирамиды. Нижний этаж назначается для феллаха и его семьи. Он совершенно не отделан, построен без всякой тщательности из высушенного на воздухе кирпича. В верхнем этаже помещается множество голубей. Несколько рядов насестов, вделанных в стену, служат им удобным местом для сидения на солнце. Одним словом, помещение для голубей гораздо красивее и элегантнее, чем для людей. Вне деревни рядами стоят здания, построенные исключительно для голубей. Они похожи на башни и состоят из крепких кувшинообразных камер.

Так как ветер совершенно стих, то мы вышли на берег в деревнюДишнэ[51], жители которой сильно подозреваются в разбое. Вскоре, однако, ветер снова поднялся, и боявшийся разбойников реис торопил нас в дальнейшее плавание. Тут пропала наша большая собака, в краже ее мы подозревали разбойничью деревню, что фактически и подтвердилось. Мы нашли нашу собаку привязанной в одном доме и освободили ее из неволи сильными ударами кнута. Возвратясь на корабль, реис чувствовал себя в безопасности. Каждый из корабельщиков отлично рассказывал какую-нибудь историю о разбойниках. Разбойничьим атаманом слыл некий Реджьиль. Реис, дымя чубуком, рассказал мне его историю. Реджьиль имел пять сыновей: Харрихди, Моафи, Таяб, Гассан и Шабаан, родившихся от его жены Фатьмэ. Они прозывались «эль-Реджьили», и все умерли, кто в тюрьме, а кто от руки палача, кроме только одного Харрихди, которого в Сиуте закололи штыками часовые после его неудачной попытки бегства; Таяба повесили в Кенэ; Гассан и Шабаан умерли в тюрьме от страшной тяжести своих цепей. Моафи один жив и до сих пор разбойничает. Он атаман одной шайки, наводящей ужас. Его разбойничество весьма оригинально: когда Моафи понадобятся деньги, то он посылает кого-нибудь из своих помощников к одному из зажиточных шейхов. После мирного приветствия: «Эль садам алейкум!» — разбойник просит передать ему назначенную Моафи сумму денег и жирного барана, с его собственным слугой прислать в указанный дом один или два ардеба маиса. Страшась возбудить гнев разбойника, шейх дает все требуемое посланному. Рассказывают, что Моафи однажды отнял деньги у 30 возвращающихся с рынка феллахов. В деревушке Самата около Дишнэ все знают хорошо его жилище, его мать и его самого, но тронуть не смеют.

Несколько лет назад вся округа была в таком страхе от Харрихди, что путешествие возможно было только с конвоем. На Ниле он останавливал корабли, приказывая капитанам сходить на берег, в случае неповиновения стрелял в корабельщиков с берега или же убивал их, завладев судном. Правительство делало все возможное, чтобы захватить его, но все усилия солдат поймать этого смелого и сильного разбойника были бесплодны, потому что во время действительной опасности близкая пустыня была ему самым надежным убежищем.

Под конец он сам отдался в руки Мухаммеда Али, прося пощады и обещая исправиться. Вице-король помиловал его. Он оставил его живым и дал ему фирман на следующем условии: освободить страну от разбойников и выдать их в руки правительства. Тогда этот плут пустился на настоящее систематическое притеснение. Он посещал зажиточных шейхов, объявлял им, что ему известно их укрывательство разбойников, и требовал выдачи последних, угрожая, что в противном случае он сделает донос. Желая отклонить от себя такую напасть, шейхи пробовали откупаться за сто и более пиастров, чтоб только отстранить от себя ложное обвинение.

Харрихди занимался этим довольно долго, вводя в обман правительство тем, что приводил пленных. Но наконец плутни его обнаружились. Тогда уничтожили его фирман и пригрозили заключением. Он бежал к одному племени бедуинов. Но так как за его голову предложено было 2 тысячи пиастров, то гостеприимные хозяева выдали его и привели в Сиут.

Но и здесь разбойнику удалось найти покровителей. Он подкупил тюремного надзирателя и освободил около ста других преступников. С ними он бежал из тюрьмы, напав врасплох и обезоружив тюремную стражу. К счастью, ударили тревогу и отправили в погоню за беглыми сиутский гарнизон. Харрихди был обессилен долгим тюремным заключением и потому не мог уйти от преследователей. Один солдат догнал его и без долгого рассуждения заколол штыком.

Моафи же до сих пор еще очень страшен, и им обесславлен округ Дишнэ, или Самата. «Лякин эль сейф битаа эффендина татуиль!» (Но меч его величества (вице-короля) длинен!) — так заключил свой рассказ реис.

11 марта. Сегодня не было ничего достопримечательного, кроме разве того, что видели опять двух крокодилов. Вечером мы прибыли в Кенэ. Проходящий мимо города канал до такой степени наполняется водой во время полноводья Нила, что корабли могут приставать под самыми городскими стенами; в настоящее же время года с пристани до города четверть часа ходьбы.

В Кенэ считается около 8 тысяч жителей, шесть мечетей и плохенький базар. Кенэ — местопребывание бея, правителя мудирие или провинции Кенэ. Главное занятие жителей — производство «кулаль», охлаждающих воду сосудов. Необходимая для этого глина находится поблизости в большом количестве. Плата рабочим (фахераани) самая ничтожная и совершенно не соответствует труду.

Кенэ — первая станция для едущих пустыней вКоссеиру Красного моря. Это путь, которого преимущественно держатся пилигримы, идущие на богомолье в Мекку. Для удовлетворения земных потребностей святых хаджиаджь (множественное число отхаджи— «пилигрим») Кенэ богат шинками, кафе, публичными домами с черными, коричневыми, желтыми и белыми женщинами. К несчастью, эти существа так безобразны и возбуждают такое отвращение, что никак не могут олицетворять собой гурий. Здесь есть еще одна личность, которая является на глаза путнику раньше публичных женщин. Это карлик не более 3 футов ростом. Он постоянно находится то на пристани, то у входа в город. Он в высшей степени подвижен и, следуя по пятам за путешественником, просит дать ему поручения, обещая их исполнить. При этом он весьма вежлив и требует за все один бакшиш.

Невдалеке от дороги в Коссеир находят отличную яшму и зеленый камень, или змеевик. Абас-паша в 1851 и 1852 гг. устроил телеграф в Коссеире, сигнальные башни которого стоят по всей караванной дороге.

Замечателен транспорт изготовляемых в Кенэ сосудов. Тонкие кулаль обвертываются в сено и посылаются в больших кафассат, а из больших и крепких делаются плоты. Сосуды эти — кувшины из хорошо обожженной глины, с узкими горлами; в них феллахи носят на головах воду в свои жилища. Их сплачивают следующим образом: отверстиями обращают кверху, вследствие чего из плотно прилегающих один к другому пустых сосудов образуется плавающая подстилка. Крайние сосуды снабжены ручками, сквозь них продергивают крепкую веревку и ею стягивают всю массу. Внизу находятся еще два или три ряда, которые прикрепляются к нему таким же образом.

Снабдив этот плот гребцами, его сдвигают с места и поручают реке, которая тихо несет его вниз по течению. Он заключает несколько сот, даже несколько тысяч сосудов, которые нет возможности перевезти дешевле. Поэтому можно купить в Каире подобную кружку за один или полтора пиастра, несмотря на то что она привезена за 60 миль да при этом еще за нее заплачена высокая пошлина. Во всем Египте глиняная посуда беспримерно дешева; эту страну можно назвать родиной керамики. Множество утвари, которую мы делаем из дерева, железа, меди или олова, араб выделывает из глины или из нильского ила. Стоит только упомянуть о водочерпальных ведрахусуаки(множественное число от «сакхие» — «водочерпальное колесо»), о голубятнях и т. д. Вблизи городов навалены целые горы глиняных черепков и глиняной пыли, а в пустыне около Александрии вместо щебня всюду лежат черепки. Кем изготовлены все эти сосуды и сколько столетий лежат черепки — никому не известно. Одно только непостижимо: как даже за целые тысячелетия возможно разбить такое громадное количество горшков, сколько лежит в Египте обломков их?

В получасе расстояния вверх по реке и столько же внутрь страны, на правом берегу Нила находится храм Дендера. Он содержится лучше всех и по новейшим исследованиям считается древнейшим египетским памятником. Этот хорошо сохранившийся храм построен еще за 100 лет до P. X. Клеопатрой и ее сыном от Цезаря. Храм был посвящен богине Гатор — египетской Венере. Портик поддерживается четырьмя рядами колонн, которые, соединившись в каждом ряду по три, образуют широкое пространство для входа. Соединенные с севера низкой стеной, эти 24 колонны сплошь исписаны иероглифами. Каждая колонна 7 футов толщины и 32 фута вышины. На крыше переднего зала находился зодиак, перевезенный впоследствии в Париж.

В храме десять комнат. Из них самые великолепные те, колонны которых украшены пальмовыми капителями. Здесь, как и во всех египетских храмах, залы следуют один за другим и делаются все меньше и меньше, пока наконец приходишь в самое маленькое помещение. Оно, вероятно, считалось святейшим местом храма. Если смотреть на храм снаружи, то с боков и сзади увидишь только его гладкие стены с львиными головами. Вероятно, эти львиные головы служили вместо водосточных труб для скоплявшейся на плоских крышах воды. Но, вспомнив, что в Верхнем Египте почти никогда не падает дождя, оставляешь это предположение, не объяснив себе назначения водосточных труб.

За святилищем Венеры стоит меньший храм, посвященный Изиде; теперь он почти совершенно в развалинах. Рядом с ним стоящий храм более уцелел. Он посвящен Тифону, или дьяволу (злому духу).

Вокруг развалин храма лежат развалины деревни, построенной при фараонах. С одной стороны храм окружает пустыня, а с другой — поросшая осокой равнина Хальфа, ограниченная со стороны Нила прекрасным пальмовым лесом.

С малым ветром и большим употреблением либбана пришли мы 15 марта к развалинам Фив. На Ниле у Луксора находилось 15 кораблей с европейцами, преимущественно англичанами, и североамериканцами. Мы бегло осмотрели величественные памятники, больше для того, чтобы можно было сказать, что мы их видели. Поэтому я и не берусь их описывать. Описывая их, мне пришлось бы делать извлечения из других сочинений, а этого мне и не хочется.

На этот раз благосклонный читатель должен следовать за мной далее, оставляя влево Луксор и Карнак, направоМединет—Хабу, звучащихколоссов Мемнонаи царские могилы. И так мы поплыли далее, то с ветром, то без ветра с либбаном. На мелях у воды лежали крокодилы, а из кустов на берегу мы выгнали громадных шестифутовых варанов (водяных ящериц). В воздухе кружились аисты, летали зигзагами журавли. И те и другие стремились на родину.

17 марта. Мы остановились ненадолго в Эснэ. В этом городке считается 6 тысяч жителей, две мечети и древнеегипетский храм. Этот городок был прежде местом ссылки для тех публичных женщин, которые уж слишком вызывающе вели себя в Каире. Они жили в отдельном квартале, где подчас царила слишком веселая жизнь, в особенности когда здесь услаждались богатые англичане, которые, освободясь от ревности своих леди, заставляли танцевать знаменитую «Нахэлэ я гох». Теперь почти все эти женщины амнистированы и возвратились в Каир.

С Нила Эснэ производит грустное впечатление. Город находится на обнаженном холме и только на нижнем своем конце украшен садами и увеселительными домами. Все его дома, или скорее лачужки, перепутанные, полуразрушенные, беспорядочные и грязные, бросаются прямо в глаза.

Мы принялись за либбан, потому что ни сегодня, ни на следующий день не было никакого ветра. Но мы на это не сетовали, употребляя все время на добычливую охоту.

19 марта. На правом берегу Нила лежат развалины большой деревни. Мы вышли, чтоб осмотреть их. Некоторые называют ихэль-Кааб, другие жеХэллаль. Европейские ученые имеют достоверные сведения о том, что на месте этих сомнительных эль-Кааб, или Хэллаль, безусловно, во времена фараонов стоял город, называвшийсяЭйлетиа. И что совершенно верно, это то, что за этой деревней, в принильских горах, находятся катакомбы, в которых изображена домашняя жизнь древних египтян. В них можно найти положительные указания, каких птиц ловили египтяне, как занимались мореходством и земледелием, как обтесывали камни и исполняли прочие работы. Возвращаясь в Кааб, мы увидели, что тут же находится совершенно развалившийся древнеегипетский храм, окруженный прежде высокими и очень крепкими стенами, сделанными из сушенных на воздухе и обожженных кирпичей.

Здесь мы не заметили ни одного живого существа, кроме египетского домового сирина с зловещим голосом, и бледно-желтого пустынного жаворонка. Поэтому нам мало было здесь интересного.

Мы еще не успели окончить нашего осмотра, как пришел посланный от благородного реиса и сообщил, что поднялся ветер. Мы вернулись на корабль и целый день медленно подвигались с очень слабым ветром. К вечеру мы проезжали мимо Эдфу, но не выходили на берег, остановились же в одной деревне во время аише, или ночной молитвы. Тут скоро нас посетило здешнее многочисленное собачье общество. Собаки намеревались продержать в осадном положении нашу барку, но несколько метких выстрелов уложили на месте главных зачинщиков и освободили нас на всю ночь от непрошеных гостей.

20 марта. «Тридцать семь градусов Реомюра на солнце и двадцать пять в каюте! Что это такое! Это невыносимо, мы просто задохнемся!» — и т. д. Так жаловались мои товарищи в сегодняшнее безветрие. Я старался успокоить их уверением, что впереди нам предстоит еще в полтора раза большая жара. К сожалению, они не хотели признать это за утешительное средство. Нашу барку тихо тянут вперед. 20 марта кажется слишком жарким даже матросам. Гуси и аисты торопятся скорее перекочевать в прохладную Германию и пролетают мимо нас вереницами в несколько тысяч.

Вдали виднелся Джебель-эль-Зельзели.

На следующий день мы так же тихо подымались при слабом ветре, который начал мало-помалу крепчать и вдруг превратился в ужасную бурю. Мы не успели убрать паруса, как наш корабль бросило на мель. Все усилия матросов стащить дахабие с мели были напрасны. Али-ара велел одному матросу снести себя на твердую землю и среди ужасных проклятий стал принуждать к работе 20 феллахов. Они разделись и плечами уперлись в бока корабля. Вздохи, стоны, какие-то неясные звуки и, наконец, пение, полное отчаяния, помогли их дружным усилиям. Наконец-то дахабие всплыла в хорошем фарватере. «Аллах маакум!» (Бог над вами!) — крикнули матросы в единственную благодарность своим избавителям. Барка летит теперь вверх по реке, и волны, пенясь, рвутся у носа корабля. Нет ни одного паруса, и только два человека управляют рулем. Мы летим навстречу нильским волнам скорее, чем на пароходе.

Такие сцены часто повторяются во время путешествия по Нилу, но они вовсе не так опасны, как это воображают трусливые путешественники. Арабы справедливо говорят: «Кто знает Нил, тому он друг». Прежде чем называть египтянина плохим корабельщиком, надо сперва хорошенько исследовать его небрежность — мнимую. Кто, как я, проехал нильские катаракты, тот хорошо знает, что среди арабов встречаются такие же смелые и дельные корабельщики, как и среди европейцев. Никто не сомневается, что европейцы лучшие моряки, но это еще вопрос, сумеют ли европейцы так, как отважные нубийцы, побороть встречающиеся опасности среди катарактов в высшей степени бурного Нила. В Египте путешествовать на хорошем нильском корабле безопасно.

26 марта. Вчерашняя буря превратилась сегодня в отличный попутный ветер. Около 9 часов утра мы проехали между горами Джебель-эль-Зельзели и около 11 часов остановились уКом-Омбо, чтобы осмотреть прекрасный храм того же имени. Среди Нила, на песчаной отмели, лежал чудовищный крокодил, вероятно, тот самый, которого я видел 16 октября 1847 г. После непродолжительной остановки мы снова поплыли на парусах. Один из матросов — Мухаммед Шериф упал в воду в то самое время, когда дахабие очень быстро неслась вверх по реке. Все опасались за его жизнь, потому что Шериф был плохой пловец. В одно мгновение он был унесен от нас на расстояние нескольких сот футов и отчаянно боролся в волнах. Один из ловких пловцов, кинув в воду обрубок рисового дерева, бросился вслед за ним сам и поплыл к утопающему. Он поспел как раз вовремя со своей спасительной ладьей и помог обессиленному Мухаммеду дотащиться до берега, куда направился и наш корабль.

Ветер был так благоприятен, что мы, проехав с утра около 8 немецких миль, доплыли к 5 часам пополудни до острова Элефантина. Здесь мы взяли проводника и с его помощью обогнули левый берег острова. Надо было с величайшей осторожностью пробираться среди скал по начинающемуся катаракту. С солнечным закатом пристали мы к Асуану при грохоте маленьких пушек.

На верхнем конце острова Элефантина на скалах теперь ясно видны гигантские иероглифы, которые были закрыты полноводьем Нила в прежние мои посещения Асуана. Целые тысячелетия неустанно трудятся нильские волны, безуспешно пытаясь стереть иероглифы; а они как будто только несколько лет назад выгравированы на твердых порфирах.

К нам явилось несколько арабов с 16 верблюдами в то время, как мы, покинув дахабие и распаковав наши вещи, раскинули палатку в пальмовом лесу. Эти арабы хотели свезти нашу кладь в знакомую уже деревнюШеллаль, где наш кавас нанял две маленькие барки, так называемые кеасэ, для дальнейшего путешествия. В этих барках нет кают, и потому для удобства путешественников их покрывают рогожами из пальмовых листьев. Вечером мы проезжали на ослах по уже описанным дорогам и через полчаса приехали в деревнюШеллаль.

Окрестность деревни романтически прекрасна, как все местности поблизости катарактов. В месте привала наших барок Нил окружен характерными утесами и походит скорее на озеро, чем на реку. Течение воды вовсе не заметно, ни около, ни на противоположном берегу. Поверхность воды зеркальная.

Мы ночевали на воздухе, при замечательном лунном освещении. Ночь была так светла, что мои товарищи при свете месяца писали свои дневники. Шум катаракта изредка доносился до нас легким северо-западным ветром. Люди наши в разнообразных группах сидели на песчаном берегу и покуривали свои чибукат. Али-ара распевал воинственные и любовные турецкие песни, мелодии которых прекрасны и полны чувства. Сторожей нет, кроме наших двух собак, да и нет надобности в сторожах в этой мирной нубийской равнине.

28 марта. Громадное количество фатального белья! Оно для нас фатально, потому что мы принуждены сами складывать высушенное белье, спаривать чулки и затем упаковывать все и т. д. Молодым людям такое занятие далеко не приятно.

Мы начали думать по случаю стирки белья о тех, которые на родине снимали с нас скучные работы, подобные сегодняшней. Мы стали думать о женщинах и, конечно, как молодежь, думали, хотя и случайно, но весьма естественно, о молодых женщинах.

Итак, с белья наши мысли прямым путем перешли к немецким девушкам. И они вдруг очень высоко поднялись в нашем мнении, хотя, конечно, не ради белья. Заключение всех размышлений было следующее: «Как было бы хорошо, если б несколько немецких девушек сопровождали нас в наших поездках, мирно беседуя с нами время от времени, а также время от времени стирая наше белье!» Англичане, кажется, понимают это хорошо; по крайней мере, во время поездок они возят с собой целую толпу прислуги и, таким образом, снимают с себя труд, подобный нашему. На великолепных, в высшей степени комфортабельных и специально устроенных для англичан дахабие всегда находится женщина. Конечно, легко путешествовать, когда чувствуешь себя совершенно как дома, а не как в дороге. Мы же последнее весьма ощущаем, ощущаем, но утешаемся, устраняя все препоны арабским «малеш» (ничего, нужды нет).

После обеда мы расположили нашу кладь в обеих кеазаат. В одной доктор Фирталер с Али-ара, а в другой — мой брат, я, слуга немец Август, повар и нубиец Мухаммед. Мы выехали в аасср и при солнечном закате остановились у развалин Филе.

На другой день мы их посетили и выехали около 9 часов до полудня. Ветер так благоприятен, что в морхреб мы миновали тропик, приветствуя его выстрелами. Мы плыли при великолепном лунном свете, не боясь, что разобьем наш корабль, натолкнувшись на скалистый берег. Но после счастливо проведенной ночи оба реиса сделали такой дурной маневр, что наши корабли столкнулись и сшибли нам на головы соломенную палатку. Это пробуждение было весьма неприятно.

29 марта. Сегодня опять было +27° по Реомюру в тени, что делало работу вдвое тяжелей. После полудня мы тихо приплыли с либбаном в деревню Джебель-Генати, поблизости от древнего храма Такэ. Позже поднялся легкий ветер, и с ним мы достиглиБааб-эль-Аакхи, скалистого и опасного места реки. Мы уже проехали четверть пути до Вади-Хальфы.

На другое утро с рассветом я торопил к отъезду. Мы подвигаемся ужасно тихо при слабом ветре. Перед нами находится джебель Махарака, а против него разрушенный храм Мообаад. Скалы и пустыня окружают реку, оставляя с обеих сторон только маленькие полосы земли, пригодной для земледелия. Бедные нубийцы обработали и засеяли каждый ничтожный клочок земли, но, несмотря на их малочисленность, земля так неплодородна или скорее так необширна, что не может прокормить их. Они принуждены вывозить из Египта и окрестностей Вади-Хальфы финики и хлеб. Здесь повсюду господствует самая горькая нищета. Поэтому путешественники легко прощают темно-коричневой молодежи ее настоятельное требование бакшиша. Теперь мы находимся вВади-эль-Араб. Это совершенно произвольное название нильского берега дано берберами. Надо полагать, что здесь обитало одно из арабских племен, которое и распространило на окрестность свое название.

Вечером при лунном свете корабельщики обеих барок давали большой концерт. Али-ара принимал тут деятельное участие.

30 марта. Целый день нет ветра. Барки медленно тянутся вперед, мы же в это время охотимся мимоходом. К полудню мы подвинулись к деревнеЭль-Субура. Против нее находится храм того же имени. По крайней мере, так его называют туземцы. Вечером, для ночевки, причалили мы в деревню Аабд-эль-Керим.

Термометр утром показывает +11° по Реомюру. Мы сильно мерзли. Через час после солнечного восхода было уже +19°, в обед +30° в тени; через час после заката +23°. Вот это самая приятная температура для нас.

31 марта. Светлое воскресенье. С благоприятным ветром доехали мы доКороско. Мы уже знакомы по первой части дневника с этим жалким местом. Празднуя Пасху, мы подняли самые большие флаги на наших барках. Али-ара приветствовал их радостными выстрелами. Без выстрелов турок ведь не может настоящим образом радоваться. Веселость нашего каваса происходила не столько по случаю праздника, а потому, что он имел в виду меризу, которую я пообещал всей прислуге.

Мы легли на берегу под пальмами на коврах и покуривали трубки. Цветущие мимозы окружали нас, распространяя свой бальзамический запах. Священная природа возносила свой фимиам.

Арабы получили меризы и устроили «фантазию». Они быстро развеселились и начали свой национальный танец, похожий на кордофанский.

Под пение одной их монотонной песни, сопровождаемой ударами ладоней и топаньем, выходит в середину круга один из участвующих с палкой в руке. Он начинает танец, в котором старается выразить свои желания посредством телодвижений и мимики. Часто другой тоже принимает участие, взяв на себя роль девушки. Нередко, конечно, сын природы берет верх, и тут представляются такие вещи, с которыми далеко не могут сравниться пресловутые парижские танцы.

Нубийские песни арабского происхождения большей частью очень хороши, т. е. истинно поэтичны. Поэзия у арабов переходит в их жизнь. Удивителен их талант к импровизации. Я часто встречал двух арабов, разговаривающих по получасу стихами. Сказочники также постоянно говорят стихами.

В Короско лежало много верблюдов, пришедших из Абу-Хаммеда. Думая, что они будут возвращаться назад без поклажи, мы льстили себя приятной надеждой нанять их для перехода через пустыню за более низкую цену, чем обыкновенно. Однако шейх эль-джемали запросил такую высокую плату, что мы переменили наше намерение и избрали путь мимо Вади-Хальфы.

Гораздо успешнее оказались наши старания организовать любезную темно-коричневую молодежь на поиски жуков. Мимоходом замечу, что это есть успешнейшее средство для собирателей насекомых, потому что за несколько пара они нанесли нам такую кучу жуков, что мы принуждены были умерить их рвение.

Попеременно, то с ветром, то без ветра, продолжали мы на следующий день наше путешествие и 5 апреля доплыли до Вади-Хальфы. Я убил из винтовки маленького крокодила, потом стрелял в большого, но не попал. Мы охотились ежедневно и часто попадали в редких птиц, кроме того, ревностно занимались ловлей жуков, или же брат ходил собирать растения.

Вся молодежь в Вади-Хальфы поднялась на ноги, чтобы исполнять удивительные прихоти фрэнджи. Охотников сопровождало большинство свободных мужчин и мальчиков. Они старались быть полезными и громко вскрикивали в знак удивления, стараясь обратить внимание охотников на большие, часто встречающиеся стаи египетских голубей, и постоянно этим разочаровывали.

Мы хотели из Вади-Хальфы отправиться далее на верблюдах до Новой Донголы или Донгола-эль-Урди. Шейх-эль-джемали просил с нас 35 пиастров или 2 талера 10 нейгрошей с верблюда. Это обыкновенная цена, признанная правительством. Купцы или путешественники, не снабженные фирманом, принуждены платить вдвое больше. Путь считается в 22 махаддаат, или от 35 до 40 миль. Так как дорога очень дурна и неровна, в пути приходится быть от 10 до 12 дней. Обыкновенно едут по левому берегу реки, хотя по правому можно избежать дугообразного объезда и приехать днем или двумя раньше; но там дорога еще хуже, чем по левому берегу.

Поэтому мы переехали на противоположный берег и расположились с кладью в полуразвалившейся шунэ или шонэ, в одном из тех зданий, где складывают кормовые и мякинные запасы, которыми кормят скот, прогоняемый из Судана в Египет. Эти же здания служат громадными стойлами для нескольких сот голов скота. Деревня Вади-Хальфа против нас и довольно красива. То там, то сям из-за темной зелени выглядывают дома пальмового леса, который тянется на расстоянии двух часов вдоль берега и граничит с обширной плодоносной, но мало орошенной равниной. С другой стороны равнину окружают горы. Их зубчатые вершины высятся над пальмовым лесом.

Один из матросов всю дорогу питался нашими корабельными сухарями, несмотря на строгое запрещение касаться этой драгоценной для пустыни вещи. Али-ара дал молодому человеку вполне заслуженное наказание плетью, несмотря на сильное заступничество реиса, который говорил, что ему вовсе не жаль «мальчика», ибо он вполне заслужил этого, но он сетует на то, что кражу совершил один из корабельщиков, и потому каждый удар кнута пронзает его сердце как кинжалом, напоминая о стыде за совершенное преступление. Будь реис всегда честным человеком, я распорядился бы остановить удары: ведь ему ужасно больно, что один из его людей так провинился; лицемерие же нашего реиса не имело желанного успеха, и вора чувствительно наказали.

Во время нашей остановки мы видели летающих кругами больших грифов и решили приманить их. Мы купили приговоренного к смерти осла, отравили его и положили вместо приманки за задним зданием нашего временного жилища. Но грифы не явились, а вместо них каждую ночь повадились ходить гиены, так что пришлось охотиться на них и каждый вечер делать облаву. Ночи были так темны, что нам не удавалось сделать ни одного верного выстрела, утром же мы находили следы крови на большом пространстве в пустыне, между тем нигде не встречали издыхающей гиены.

Один из моих слуг — Али, по прозванию Муклэ[52], по поводу этой охоты рассказал мне следующее: «Здесь стрелять в табаэ (Hyaena striata) нет никакой опасности; совершенно иное в Судане, а главное, в Сеннаре или Фассокле, где рыщут большие марафиль (Hyaena crocuta), которые не что иное, как оборотни и большие волшебники. Они могут сделать много вреда нападающему на них. Такие колдуны одним взглядом „злых глаз“ (Аеин-эль-хассид) останавливают кровь в жилах, заставляют умолкать биение сердца, высушивают внутренности и приводят в помешательство умы своих врагов. Хотя Хуршид-паша (да благословит его Бог!) сжег много деревень, в которых находились такие колдуны, однако все-таки число их еще слишком велико, и „Аус билляхи мин-эль-шейтан-эль-раджим!“ (Да восторжествует небо над низверженным дьяволом!) У меня дрожь пробегает по телу, когда я только подумаю о тех, которых Аллах бросит в глубочайшую Преисподнюю Джехеннэма (ада). Хуршид-паша умер ранней смертью оттого, что слишком ревностно истреблял колдунов, и, наверное, это Аеин-эль-Хассид унес его с собой под землю. Однажды он охотился с солдатами на бегемотов и выстрелил в джамамис-эль-бахр[53], несмотря на доброжелательное предостережение одного мудрого шейха. Напрасно повторял шейх, что это не настоящие аезинат[54], а только превращенные люди, которые ночью спят в своих жилищах, днем же принимают образ аезинат. Паша не обратил внимания на этот совет, и зато как скоро он был убит ядовитым взглядом саахра — волшебника! Мир его праху, и да упокоит Бог его душу! Его смерть была ускорена болезнью. Он доверился франкским докторам, а они не могли найти целебного лекарства. Ведь он был просто околдован, и ему мог помочь только другой волшебник или мудрый, благочестивый шейх. О господин, и я некогда был также в великой опасности! К счастью, „Аллах субхаана ву таалэ“[55] открыл мое сердце к принятию доброго совета, и мои уши были готовы внимать гласу предосторожности, который я запечатлел в своем сердце. Однажды мы с братом собирались охотиться на гиен, сильно дравшихся на трупе верблюда, но, к счастью, мы были вовремя остановлены — эль-хамди лилляхи. Сын шейха обратил наше внимание на их голоса.

„Слушайте, — сказал он, — разве такой голос у марафила? Клянусь Аллахом и его великим Пророком — Аллах муселлем ну селлем аалеиху — это саахир“ (множественное число отсаахр— „волшебник“). Тут я весь затрясся от ужаса, язык мой пересох, в глазах померкло, и в страхе начал я прокрадываться к своему лагерю. Всю ночь напролет раздавался голос марафила. Казалось, слуги дьявола — спаси нас от него, Господи, — дрались между собой. Да, господин, то были не гиены, настоящие волшебники, сыны проклятого! Сердце мое того не отрицает, что видели мои глаза и слышали уши». — «Но, господин, ты все еще сомневаешься в моих словах? И ты не хочешь доверять тому, что я говорю? Все франки неверующие, и поэтому как тебя убедить? Неужели же в подобные вещи ты вовсе не веришь?» — «Нет!»

Муклэ звонко засмеялся и начал сильно клясться, желая уверить в правде всего сказанного. Но я продолжал не верить. «Так знай же, господин, ей-богу, моя речь правдива. В Судане совершаются еще не такие колдовства. Ведь я лучше тебя знаю свою родину[56]. А мой отец и дед знают более тебя о совершающемся в нашей земле, о которой ты ничего не знаешь. Ты говоришь, что в вашей стороне не бывает волшебников! Да я разве не видел своими собственными глазами, какую чертовщину делал саахр Боско в Александрии, при Эффендина Мухаммеде Али (да снизойдет на него милость Божья!). Наше заклинание змей просто мыльные пузыри в сравнении с этим. Разве в Маср-эль-Кахира не было индийского волшебника, который мог высушивать выпуклость глиняного сосуда, вовсе не касаясь его, и поэтому отчего же в Судане не быть колдунам, могущим высушивать внутренности у живого человека. Я тебе расскажу еще одну историю:

„В Судане, именно вблизи Сеннара, живут женщины, так хорошо знающие колдовство, что могут раз поцеловавшего их мужчину заставить не касаться других женщин. Без их воли он не может даже исполнить своих супружеских обязанностей. Я знал одного молодого человека, ибн-эль-харахми[57], который колдовством на долгое время был превращен в кастрата, несмотря на то что нож не касался его. Только после усиленных просьб саахрэ возвратила ему снова его мужественность. Но он не мог любить другую женщину, пока была жива саахрэ. Он был раб ее воли, и никто не был в состоянии снять с него это колдовство.

Но, право, не всегда эти чары имеют такое пагубное действие. Они бывают и другого рода, например, в виде маленьких корешков. Эти корешки уезжающий супруг зарывает в землю подле порога и тогда может быть вполне спокоен, что, возвратясь, найдет свою жену такой же точно непорочной, чистой и верной ему, так как эти корешки имеют свойство защищать вход от неимеющих права на то. Есть еще и другого сорта колдовство, которое употребляется, когда желают приобрести любовь женщины. Посещая любимую девушку, надо спрятать этот маленький корень под такхие или под тарбуш. Это действует лучше всякого любовного напитка[58]. Корень зажигает в груди любимой женщины самую горячую, страстную любовь или же увеличивает и укрепляет ее.

Такие чары надо добыть у обнаженного саахир за деньги или ценой денег. Они находятся в пустынных местах. Но благочестивым не следует их отыскивать, потому что они прокляты и сыны проклятого. Им никогда не улыбнется счастье испытывать отцовские радости, даже если б они обладали гаремом, подобным султанскому; они никогда не удостоятся видеть рай, но будут стонать в глубочайшей ночи ада“».

Подобными фактами я не мог не убедиться и, к удовольствию Муклэ, не только поверил всему, что он рассказывал, но даже записал это в своем дневнике. Муклэ обещал принести мне корни со свойствами зажигать любовь и поддерживать ее, но, к сожалению, он не сдержал своего слова и лишил меня этим великой выгоды в отечестве — умения побеждать сердца красавиц совершенно новым, а главное, неотразимым оружием.

Очень глубоко укоренена и распространена вера в подобную бессмыслицу. Понятно, что на саахир сваливаются только такие вещи, которые мы в смятении душевном и сердечной простоте признаем за случайные. Суданец все несчастья приписывает влиянию волшебников. Таким образом, они посредством страха приобретают почитание. Благочестивому мусульманину нет ничего ужаснее и оскорбительнее, как ругательное название «саахр». За подобное оскорбление он ведет обидчика к кади.

10 апреля. Подошли две дахабие; на одной из них левантинские купцы, едущие в Судан с мануфактурой для обмена на арабскую камедь и александрийский лист. Главный владелец их эль-Хаваджэ-Ханна-Сабуаэ — толстый человек, проклинающий нубийское солнце и везущий с собой слугу из Алеппо[59]. Сам же он уроженец Сирии. Его сопровождает тощий лицемерный и низкопоклонный левантинец, который, судя по слухам, живет его милостями и зовется Аабд-эль-Феттах. Они намереваются примкнуть к нам. На другой барке собралось от шести до восьми купцов, преимущественно с мелочными товарами; они такжеджеллялиб, то есть торговцы невольниками, по крайней мере, невольники числятся у них побочной кладью среди камеди и александрийского листа.

Шейх-эль-джемали посылает ко мне, прося скорее двинуться в путь или по крайней мере послать вперед вещи: иначе ему неоткуда будет достать верблюдов, если еще приедет несколько купцов. Это мне весьма неприятно: брат болен и не может двинуться в путь; поэтому я дал приказание Али-ара приготовить все к отъезду и самому отправиться с караваном.

13 апреля. Греческие купцы покинули лагерь в обществе немецкого слуги Тишендорфа и Али-ара. Они отправились с кладью в Новую Донголу, а мы остались на месте с двумя слугами-нубийцами. Вечером сверху спустился сюда маленький караван, в 11 дней совершивший предстоящий нам путь. Хозяин каравана — турецкий купец и бывший солдат. Зовут его Мухаммед-ара. С ним находится одна из его жен, и она теперь больна. Он совершенно веселый пришел к нашему доктору, прося для нее лекарства. Доктор ответил, что прежде всего нужно видеть эту женщину, на что турок сперва никак не соглашается, а потом уступает, но с тем, чтоб сперва получить лекарство. Каждый твердо стоял на своем, не желая исполнить требование другого, пока не исполнится его собственное. Никто из них не уступил. Женщина осталась больной, а турок ушел в свою палатку, тяжело вздохнув: «Аллах керим!»

Нас ежедневно стал мучить сильный хамсин. Он поднимает и кружит целые облака пыли и несет их через сквозные залы нашего жилища, преимущественно же сквозь бывшие стойла. Мы раскинули палатку, но ветер ночью опрокинул ее прямо на нас. Наконец, чтоб иметь возможность хотя бы спать спокойно, мы легли под защиту стены и раскинули там нечто вроде бедуинского шатра.

18 апреля. Брат чувствует себя не настолько крепким, что может ехать далее. Вчера пришли верблюды, из которых я выбрал три хороших хеджина и из этих трех опять выбрал лучшего, чтоб оседлать для брата. Несмотря на мое отсоветование, доктор променял большого, прекрасного верхового верблюда на гораздо меньшего, чтоб не так высоко было падать. Я собственноручно оседлал всех верблюдов, потому что невозможно ехать на дурно оседланных, хотя сам по себе верблюд и был хорош. Также совершенно не все равно, каким способом выстлано седло.

Мы покинули Вади-Хальфу около 9 часов утра и направились легкой рысью к большому катаракту. В полдень мы остановились около Абкэ и тут съели свой в высшей степени простой обед. Один из нашей прислуги, нубиец Идрис, который был теперь у нас вместо повара, отправился на маленький островок и без всякой причины исколотил бедное, безвредное население его. Жители пришли ко мне с жалобой. Я их утешил уверением, что этот парень получит заслуженное наказание, которое я привел в исполнение посредством нильской плети, потому что прегрешения его давно перешли всякую меру. Он был из тех, которых можно обуздывать только кнутом. Несмотря на значительность сегодняшнего наказания, оно на него подействовало лишь на несколько дней, как мы это скоро увидим.

В 4 часа пополудни мы с братом поехали впереди и ко времени аишэ приблизились снова к нильскому берегу, где и остановились, разложив далеко светящий огонь. Только по прошествии часа явился вьючный верблюд с нашим доктором. Слабое животное, на котором он ехал, во время дороги упало, и теперь его привели порожняком.

Через час после этого мы достигли к полудню Земнэ и осмотрели маленький развалившийся храм; с закатом солнца продолжали путь. Гораздо приятнее ехать при лунном свете, в вечерней прохладе, чем в палящий дневной зной. Наконец наши верблюды так устали, что упрямо легли около большого отдыхающего каравана. С большими усилиями мы заставили идти их далее. Около 11 часов вечера остановились.

Вся сегодняшняя дорога чрезвычайно тяжела. Она идет то в гору, то под гору, через хребты и песчаные поляБатн-эль-Хаджара.

20 апреля. Жар так томителен среди черных раскаленных скал, что мы принуждены делать ночные переходы. Днем навьюченные верблюды не в состоянии пройти большое пространство. Мы проехали лишь несколько часов до полудня и после солнечного заката прибыли вАллах-Мулэ(Божие святилище), а двумя часами позже вАкашэ.

На следующее утро, когда на небесном своде еще блистали яркие звезды, мы отправились в путь по каменистой и трудной дороге. Горы вышиной более тысячи футов тянутся по противоположному берегу, дугообразно изгибаясь, близ уже знакомого горячего источника Окмэ. Их зубчатые вершины резко обрисовываются на освещенном уже востоке. Через несколько минут они сияют великолепнейшим пурпурным блеском, который все более и более превращается в золотой и возвещает о прибытии дневного светила. Сумерки так быстро исчезают, что в южных широтах они, собственно, вовсе не существуют: в несколько минут мрак ночи переходит в дневной свет. В нашем отечестве эти несколько минут заключают в себе все великолепие утра. Рассеиваясь так быстро, это дивное зрелище приобретает тем большую красоту (если только нечто столь возвышенное может еще что-нибудь приобрести). Через 15 минут после первого утреннего луча зубцы гор противоположного берега уже позолочены солнцем[60].

В полдень отдых в деревне Далэ, вблизи шеллаля того же имени. В 4 часа пополудни мы с братом, опередив вьючных верблюдов, сокращали путь приятными разговорами о родине и строили планы на будущее.

22 апреля. Наша большая собака так обожгла ноги о песок, что не может бежать дальше. Мы принуждены были поднять ее на верблюда, хотя это было сопряжено с некоторыми неудобствами. После выезда нашего из маленького мимозового леска подул сильный хамсин, который, однако, в полном разгаре прекратился. К полудню мы подъехали к одной одиноко стоящей хижине, где две прелестные берберки угощали нас молоком и очень приветливо упрашивали не отказываться от гостеприимства их бедного домика. К сожалению, мы принуждены были ехать дальше и отклонить их предложение. Мы остановились уСакхие-эль-Аабид[61] (черпального колеса невольника) и поместились в хижине вместе с такрурскими пилигримами, идущими в Мекку.

Сакхие-эль-Аабид — первый привал вДар-эль-Сукоте. Пустынное и печальное Баттн-эль-Хаджар лежит позади. Нил здесь опять расширяется, а финиковые пальмы снова образуют маленькие леса.

После этой остановки, проехав несколько песчаных холмов, мы очутились на широкой степной дороге. Эта дорога идет параллельно реке, мимо многих деревень, которые мы проезжаем одну за другой. Большие, почти беспрерывные пальмовые леса тянутся от одной деревни до другой. Тут-то и растут превосходные финики Северо-Восточной Африки. К 11 часам мы остановились в деревнеКуббэ[62], первой станции на пустынной дороге в оазисЭль-Селима[63]. Последний посещается часто, потому что около него в нескольких футах под земной поверхностью лежит пласт чистейшей поваренной соли. Нубийцы отправляются туда с верблюдами и добывают любое количество каменной соли, небольшую торговлю которой они ведут вплоть до Хартума и даже южнее.

23 апреля. Наш добрый доктор, упав однажды с верблюда, никак уже не решается гнать его рысью, хотя выучившемуся езде на хеджине ничего нет мучительнее, как тихая езда на этом животном. Мы с братом постоянно опережаем вьючных верблюдов, доктор же, несмотря на наши поощрения испробовать рысь, не отдаляется от них ни на шаг.

Проехав утром несколько часов по беспрерывному пальмовому лесу, мы достигли развалин одного храма времен фараонов. Его название мне совершенно незнакомо. Вступив тут в полосу пустыни, мы оставили позади Дар-эль-Сукот. Пустынная дорога пересекла дугообразный поворот Нила, но все же так растянулась, что уж было далеко за полдень, когда мы достигли деревниКоевДар-эль-Магасе. Отдыхая, мы поджидали вьючных верблюдов, которые явились только через два часа. Мой брат, неутомимый собиратель насекомых, уже отправился на поиски жуков. Чтоб облегчить его труд, я послал ему на помощь целую деревню, пообещав несколько пара за известное количество жуков. Один экземпляр я поймал сам и дал им для образца.

Скоро мальчики перестали сидеть на маховом колесе водочерпальной машины, мужчины бросили свои поля, женщины — мукомольные камни, все для того, чтобы отыскивать жуков. За короткое время они нанесли их громадное количество.

Между женщинами, которые почти все были довольно красивы, находилась одна прекраснейшая девушка или молодая женщина в полном расцвете юности и красоты. Женщин Дар-эль-Магаса мне всегда описывали как прекраснейших во всей Нубии, но стоящее передо мной существо далеко превзошло все мои ожидания. Вся фигура ее была так правильна и законченно прекрасна, что ее можно было бы счесть скорее за абиссинку. Она завернулась в воздушный, прозрачный плащ, фердах, который художественно драпировал ее, не только не скрывая ее красоты, но, напротив, выставляя ее в настоящем свете. Ей ничего недоставало в наших глазах, как только более светлого цвета кожи. Но, право, даже турок, избалованный ослепительно белыми грузинками, или араб, пленяющийся сверкающим колоритом описываемых Меддою идеальных женщин, даже они не поколебались бы достойным образом оценить красоту нубийки. Как же я мог этого не сделать? Я, у которого не было ничего для сравнения? Немецкие женщины, которых я считаю за самых милых, за самых пленительных на Земле, находились так далеко от меня, что я не мог даже мысленно заниматься ими. Здесь же передо мной стояла смуглая девушка с темными глазами под тенью длинных ресниц, со своими ослепительными, бесподобными зубками и маленьким ротиком с пурпурными губками. Эти губки были так прекрасны, так заманчивы, что я ни о чем другом не мог думать, ничего другого делать, как только просить у нее поцелуя. Но это милое дитя засмеялось и убежало, вскоре, однако, опять возвратилось для собирания жуков. Самые худшие жуки, но приносимые этой девушкой, были для меня все-таки лучшими из всех. По крайней мере, я ей платил всего щедрее, а под конец подарил нитку стеклянных бус. К сожалению, нубийка не понимала по-арабски и потому большая часть моих любезностей пропала даром, не понятая ею. Позвав своего слугу-нубийца, я желал сделать его своим толмачом, но по глазам этого повесы увидел, что он определенно ревнует ко мне свою землячку. Поэтому он, конечно, не совсем верно переводил.

Нам предстоит проехать обширную полосу пустыни, так как по берегу Нила дорога вдвое длиннее этой. Поэтому сегодня мы тронулись в путь с солнечным закатом и проехали всю ночь при ярком лунном свете. В полночь, не знаю кто, гиена или шакал, пробежал мимо нас. Я выстрелил в животное, но не успел смертельно ранить его. Чтоб прогнать сон, мы сварили крепкий кофе вблизи скалы, называемой арабамиэль-Тимсах(крокодил). Это продолговатая глыба, лежащая посередине и наверху другой скалы. Потом поехали дальше.

В 3 часа мы догнали караван, следующий также в Судан, и узнали, что Нил уже близко. Однако мы так устали, что вскоре после этого остановились и поехали дальше только с солнечным восходом. Вскоре мы подъехали к могиле шейха, около которой стоит жилая хижина под тенью большой мимозы. Это место называетсяФакхиеилиШейх-Бэндери обыкновенно служит привалом для караванов. В песчаной пустыне очень много кустовCalotropis procera, и на них мы поймали крупную красивую желто-красную полосатую саранчу. После этого мы прилегли под мимозами и пробовали заснуть. Но нам мешали яркий солнечный свет, томительный жар и сильный, в высшей степени несносный хамсин. Мы были очень рады, когда к вечеру снова сели на верблюдов. Проехав некоторое время, мы остановились и легли спать.

25 апреля. Мы пустились в путь до первого солнечного луча и к 8 часам добрались до одной деревни, где и остановились ненадолго, для того только, чтоб позавтракать. Но пока готовили завтрак, мы, не теряя ни одной минуты драгоценного времени, отправились собирать жуков невдалеке, вокруг нашего лагеря, и пришли в ту часть деревни, которая построена за обводной стеной крепости, сделанной из кирпичей, сушенных на воздухе. Громкие жалобные стоны заставили нас приблизиться. Тут оплакивали мертвеца; «тяжело страдая, ударяя в грудь», сидели на земле 20 довольно молодых женщин, составляя кружок. Они плакали и горевали. Три старые, сморщенные матроны, обнаженные до бедер, бегали взад и вперед, отвратительно воя. Они высоко поднимали в воздух руки и посыпали головы землей и пылью. В небольшом отдалении сидели в кучке мужчины, тоже на земле, но они были гораздо спокойнее. Всякий новоприбывший, здороваясь с родственниками умершего, выл и плакал, как я это видел и у суданцев.

Здешняя растительность приобретает все более и более тропический характер. Равнину покрывают прекрасные мимозовые леса. Они в описываемую пору цветут, наполняя ароматами воздух. Здешняя земля плодородна и легко поддается обработке; недостает только рук, которые бы извлекали скрытые в ее лоне богатства. Со времени занятия Нубии турками численность населения этой здоровой полосы все еще не поднялась до своей прежней цифры. Прежде на острове Арго (нижний конец которого находится против нас) было до 1000 водочерпальных колес, теперь же в ходу едва четвертая часть их. Мелик Арго был человек, достойный уважения. Теперешний же шейх острова — раб, стонущий под египетской плетью, хотя и рожден свободным.

Около местечкаГафиерамы видели от восьми до десяти больших грифов на трупе верблюда. То были ушастые грифы (Otogyps auricularis). Они сидели так беспечно, что я стрелял в них на расстоянии 20 шагов из двуствольного ружья и мелкой дробью. Но, несмотря на эту близость, выстрел остался без последствий. Так они живучи.

В это время в деревне был рынок. Тут можно было купить только одни самые обыкновенные предметы, преимущественно мелочной товар, овощи, хлеб, масло и молоко. Кашеф этого местечка пригласил нас на обед. Мы приняли это приглашение, исключая доктора, который никак не мог решиться есть пальцами и сравнивал нас с коршунами. Мы же держались решительно и уважали пословицу: «Что город — то норов, что деревня — то обычай». Нас приятно и неожиданно поразил очень хороший обед. В диване кашефа, или окружного коменданта, мы встретили нашего старого знакомого из Вади-Хальфы Ханна-Сабуаэ. Он сообщил нам о счастливом прибытии наших людей в Новую Донголу. Сам же он предпочел остаться здесь по случаю сильного хамсина.

Вечером мы убили несколько ушастых грифов и дивились величине этих птиц. Они были более 5 локтей от одного конца крыльев до другого и весили 15 фунтов.

26 апреля. Сегодня хамсин долго препятствовал нашему дальнейшему путешествию, и мы могли выехать только около вечера. В 10 часов остановились, чтобы сварить кофе, но тут не оказалось воды. Идрис очень наивно объяснил, что не взял ее. Я напомнил ему свое ясно сказанное перед отъездом приказание наполнить водой зимземиат, на это он ответил: «Однако я этого не сделал». — «Почему же?» — «Потому, что позабыл, ты бы лучше сам позаботился об этом».

Я все еще спокойно побранил его и представил ему, какое несчастье может произойти, если что-нибудь подобное случится в дороге по пустыне. Он же, вместо того чтобы смолчать, начал грубить и все более и более, пока грубости его не перешли наконец в такую невыносимую наглость, что я принужден был привести его к послушанию единственным средством — нильской плетью. Когда собрались в путь, то его нигде не оказалось, и не знаю каким образом, но только он совсем уехал на своем верблюде. Мы проехали всю ночь напролет и через несколько часов после восхода солнца прибыли в Донголу-эль-Урди.

Наши люди были приняты в доме итальянского еврея из Александрии, господина Морпурго. Нам указали на этот же дом. Хозяин его оказался предупредительнейшим и любезнейшим молодым человеком. После обеда губернатор провинции Донгола, Ширим-бей, послал просить меня выкурить с ним трубку в его диване. Я пошел и был принят весьма приветливо. Меня удивило известие, что сюда прибыл мой слуга Идрис и что он жаловался бею на мое дурное обращение с ним. Бей просил меня рассказать ему об этом происшествии всю правду. Внимательно выслушав, он сказал мне: «Ты действительно сделал большую ошибку, Халиль-эффенди. Ты наказал бессовестного парня слишком мало. Следовательно, теперь я должен исправить это».

Ни к чему не привели мои уверения, что слуга получил совершенно достаточное наказание. Бей оставался непреклонен и велел привести нубийца. Прочитав строгий выговор, он приказал отвесить ему полтораста ударов по пятам. Когда это свершилось, он позвал его и приказал просить у меня прощения. Я тотчас же простил, но также согласился и на его просьбу об увольнении с моей службы. Я хорошо знал его гордое сердце, и поэтому на будущее мне следовало опасаться его.

Удовольствие пребывания в Донгола-эль-Урди увеличивалось любезностью городской знати. Мы принимали и отдавали визиты высокопоставленным туркам. Нас также приглашали на различные празднества. 29 апреля наш домохозяин устроил блестящую «фантазию», на которую явился губернатор со своей свитой и возвращающийся в Египет из Берберии сэнджэк Аабдим-бей. Тут под конец и вино пили, и танцевали. Все бывшие здесь турки, исключая бея, вовсе не враги этих удовольствий.

2 мая. Мы посетили шефа 400 человек албанской иррегулярной кавалерии. Он стоял лагерем уКабтоот. Эта деревня находится ниже города Донголы, под пальмами. Аабдим-бей помещался в прекрасной обширной палатке, раскинутой в самой густой тени. Вблизи нее находились две другие палатки для двух жен его гарема. Сам он во всех отношениях образованный, вежливый и в высшей степени любезный человек. Он весьма хорошо нас принял и угостил, а вечером никак не хотел отпускать домой. Он купил для вице-короля 18 молодых донгольских коней лучшей породы и велел провести их перед нами. Это были большие, прекрасные, крепко сложенные животные темной масти. Огненные и смелые, они были вместе с тем смирны и кротки, как все хорошие лошади арабской породы. Этим очень дорогим подарком бей надеялся порадовать своего повелителя.

5 мая. Мы были на празднике у одного из адъютантов бея, Халиль-эффенди, а через день после этого были приглашены самим губернатором на празднование «Шимм эль-нессим» (Вдыхание утреннего ветерка) и участвовали в блестящих обедах. Мы приобрели отличных жуков и тремя трупами убитых собак приманили 28 ушастых грифов. Из них 12 мы убили. Одним словом, мы проводили время очень весело, среди празднеств, пиров, трудов, увеселений, охоты и добычи. С понятным только коллекционеру удовольствием смотрели мы, как росли день ото дня наши естественно-исторические сокровища. Мы были этим счастливы, весьма счастливы…

Да, часто оно шагает так быстро, что бедное человеческое сердце бывает уже почти совсем разбито, еще не постигнув его ударов. Я должен рассказать здесь одну историю, каждое слово которой до сих пор затрагивает внутри меня одну дрожащую струну, порождая унылые и печальные звуки.

Это случилось 8 мая 1850 г., в среду, накануне праздника Вознесения Господня. Мы с братом, помогая друг другу в наших многочисленных работах, так наконец утомились, что под вечер почувствовали желание выкупаться в прохладной воде Нила. Около города есть тихая бухта в реке, которая соединяется с ней только в нижнем конце своем. Она большею частью окружена песчаным островом и совершенно свободна от крокодилов. К тому же вода в ней так спокойна, что она походит на озеро. Тут-то мы и намеревались выкупаться. Право, в жизни бывают минуты, когда кажется, что какой-то внутренний предостерегающий, пророческий голос как будто хочет противодействовать суровым решениям нашей судьбы. Это как будто голос доброго гения, посланного в наше сердце милосердным Богом. Так, после обеда мне без всякой причины пришла на память песня: «Заря, заря, ты освещаешь мне путь к ранней смерти» — и т. д.; промурлыкав про себя мелодию, я пропел потом громко, обращаясь к брату:

Однако мы пошли купаться без всяких опасений. Оскар много уже раз купался в этой бухте, которая выше была очень мелка, отчего ее вода неприятно нагревалась. Мы стали отыскивать более глубокое место, как вдруг мой брат, побледнев, как мертвец, сказал: «Ах, Боже мой, неужели же я утону! Я чувствую, что не могу преодолеть какого-то внутреннего страха. Просто я плыть даже не могу дальше».

Моя обязанность была отговорить брата от купания, по крайней мере отсоветовать ему. Но чего бы я не сделал и чего бы не в состоянии был сделать, если бы только предвидел случившееся в эти четверть часа! Нырнув под воду, я верно исследовал глубину и сообщил брату, что берег вовсе не крут. Затем показал ему, как далеко он может плыть без всякой опасности. Сам же я поплыл на середину бухты и с наслаждением погружался в прохладную воду. Много раз я оборачивался, взглядывая на брата, и постоянно видел его стоящим на совершенно безопасной глубине. Я уже собрался было в обратный путь, как вдруг услыхал ужасный крик глухонемого мальчика, которому мы часто подавали милостыню. Он сопровождал его такими телодвижениями, что я, к ужасу моему, начал сомневаться в безопасности глубины. Я видел, что произошло несчастье, хотя ум мой не мог и не хотел допустить ужасную истину. Плывя со всем напряжением сил, я скоро достиг берега. Он был пуст.

«Брат! Оскар! Оскар!» Ответа нет. Куда же он мог деться, ведь даже его башмаки остались здесь. Но вдруг я постиг весь ужас случившегося! Между тем глухонемой созвал людей. Я попробовал нырнуть в глубину, но члены мои как бы расслабли — я не мог! Несколько раз я погружался в воду, но меня постоянно выносило наверх, так что я должен был поручить ныряние подошедшим нубийцам.

Я сидел на прибрежном песке, разбитый душой и телом. В глазах у меня мутилось, я дрожал и ни на что не был способен. Я делал себе горчайшие упреки, что покинул того, кого теперь даже и спасти не способен. Говорить я не мог.

Весь берег покрылся народом. От 15 до 20 нубийцев ныряли по всем направлениям и неутомимо. Доктор, Али-ара, мой немец-слуга, наш домохозяин — все они старались побуждать людей на поиски. Тотчас притащили барку, снова и беспрерывно ныряли под воду. Наконец тело отыскали и, подняв его на барку, снесли в нашу комнату. Меня тоже скорее несли, так я плохо сам мог идти.

Мы положили безжизненное тело на кровать и начали его тереть шерстяными платками. Доктор сперва открыл жилу на правой руке — кровь не показалась! Потом он повторил ту же операцию с левой рукой — показалось только несколько капель крови! Доктор был неутомим. Он принял все надлежащие меры и сам постоянно помогал исполнять их. Он делал все, что в состоянии сделать человек и дельный врач. Под конец он открыл дыхательное горло, чтоб впустить воздух в легкие, но уже поздно! Нам пришлось оплакивать мертвого. Доктор Фирталер полагал причиной его смерти апоплексию.

Меня увели и пробовали утешить. Плача, они действовали, следуя словам Шефера:

И действительно, я начал плакать! Я не мог удержать слез, струившихся из моих глаз. Я старался собраться с духом — и не мог. Я пробовал, как мусульманин, заставить себя верить в безжалостный рок — и этого не мог. Во всю ночь сон не смыкал моих глаз. Эта ночь была самая печальная и самая долгая в моей жизни. Когда я смотрел на мерцание свеч, которые, как последние стражи, горели вокруг дорогого мертвеца, то мне казалось, что с ними гаснет последняя искра надежды, вспыхивающая во мне. Когда же приходил взглянуть на меня верный турок Али-ара и когда я видел его скатывающиеся по бороде крупные слезы, тогда мои чувства снова вырывались на свободу и я снова начинал горько плакать.

На следующий день наш добрый домохозяин и славный адъютант губернатора Халиль-эффенди стали хлопотать о всем необходимом для погребения. Гроб сделали из двух наших дорожных ящиков красного цвета и в полдень положили в него труп. Доктор приказал его обмыть и одеть в белую одежду. Ширим-бей прислал не только столяров для изготовления гроба, но и двух своих адъютантов, чтоб приготовить все необходимое для парадного погребения. Позже явилась команда солдат, чтоб почетным эскортом следовать за похоронным шествием.

После обеда мы покрыли заколоченный гроб австрийским флагом, под защитой которого мы так счастливо двигались до сих пор. Сверху положили две пальмовые ветви, под ними мы часто сидели вдвоем. Потом мы покинули город и направились к коптскому кладбищу. Впереди нас шли солдаты, сопровождаемые адъютантами дивана. За гробом шли мы: Али-ара, наш гостеприимный друг Морпурго, купец Ханна-Субуаэ, домашняя прислуга и несколько коптских христиан. Мы направились на восток пустыни и через четверть часа пришли на кладбище. Много труда стоило сделать могилу, так как ее вытесывали в скале. Это также было распоряжение губернатора; он даже приказал принести на кладбище несколько сот маленьких обожженных кирпичей, приготовленных для постройки мечети. Это для того, чтоб сделать свод над могилой христианина! Последнюю работу скоро окончили. Коптское духовенство благословило и молилось над мертвецом. Мы вторили ему словами и мыслями. Турки тоже молились с нами.

Мне было приятно видеть, как люди пяти различных религий соединились, чтоб отдать последнюю почесть мертвому и чтоб на пяти различных языках молиться на его могиле. Ты, читатель, считающий мусульманина-турка фанатиком, лучше бы сделал, если бы узнал его покороче, прежде чем стал судить о нем? Спроси себя: стал ли бы ты молиться на гробе грека, копта, мусульманина или еврея так, как молились они?

Мы опустили гроб в яму и, по обычаю нашей родины, бросили по горсти земли на останки благородного оплакиваемого человека.

Втроем мы выехали в пустыню, а воротились вдвоем. Тут, конечно, каждый тихо задал вопрос судьбе: «Кто теперь первый последует по тому же пути?» Ты, несчастный Рихард Фирталер, ты, ревностный ученый, как скоро ответил ты на этот вопрос! Также левантинец Ханна-Субуаэ! Он тоже лежит в песке пустыни. А сколько опочило навек за эти пять лет знакомых и приятелей, ехавших со мной в Судан или с которыми я там встречался!

В пустыне, на восток отДонгоды, на расстоянии тысячи шагов от этого города, лежит прах моего бедного брата Оскара, покрытый обыкновенным могильным холмом. Он был честный, правдивый, сведущий, умеренный, ревностный, неутомимый, без всяких притязаний и во всех отношениях порядочный человек. Смерть его слишком уж рано похитила. Мы похоронили его на 28-м году жизни. Для меня в лице его умер лучший друг, вернейший помощник и самоотверженнейший товарищ. Его смерть была самым сильным ударом судьбы, который я когда-либо испытывал.

Вечером 10 мая меня посетил губернатор Ширим-бей, чтобы выразить мне свое сожаление. Он расточал мне свои утешения на восточный манер: «Подними свою голову, Халиль-эффенди, и не ропщи на ниспосланное милосердным и пресвятым Господом. Ты ведь знаешь, рано или поздно смерть возьмет всех нас — когда Аллаху угодно будет открыть пред нами райские двери. Пусть же тоска не овладевает твоим сердцем; все мы здесь на чужбине, а не в отечестве. Мы должны терпеливо ждать, пока Аллах не возьмет нас назад. Думай о своих милых, оставленных в отечестве; это будет лучше, тогда ты не упадешь в прах под гнетом страдания, тоски и горя!»

Это слова строго верующего мусульманина. Он говорил их в утешение христианину, почти совершенно ему чуждому. Ища утешения, я взялся за свой «Мирской требник». О Леопольд Шефер[64], ты, вероятно, не подозревал, что даже в далекой Африке слова твои будут целительным бальзамом для глубоко несчастного сердца. И какое утешение заключается в этих прекрасных словах:

Все это происшествие представляется мне как тяжкий сон. Мне все кажется, что брат воротится с охоты и войдет в дверь. Его смерть слишком глубоко подействовала на меня, и я не могу более оставаться в Африке. Я вернусь в Германию, когда приедет барон. Но пока все еще требуют исполнения моих обязанностей, как ни тяжело мне все это. Но сетовать нельзя.

13 мая. Вместе с доктором Фирталером еще раз посетил я могилу нашего дорогого покойного. Это было к вечеру. Солнце освещало нас своими последними лучами. В пустыне были спокойствие и тишина. Не раздавалось ни единого звука, так что сердце могло вполне отдаться обуревающим его ощущениям. Над тем, который еще на днях ходил среди нас в полном цвете юности, возвышался теперь могильный холм!

Мы были очень печальны, и каждый из нас был погружен в свои собственные размышления. Безмолвно вернулись мы в город, намереваясь на другой день отправиться далее[65].

14 мая мы покинули Донголу, сердечно благодаря всех, кто оказал нам такую дружескую помощь в столь тяжелое время. Когда мы отчаливали от города, из нашей груди вырывались тяжелые вздохи. Этот город отнимал у нас так много. Мы вовсе не ощущали тех приятных чувств, которые обыкновенно испытываешь, уезжая из незнакомых, хотя и привлекательных стран. Вскоре мы бросили якорь около верхнего конца острова, находящегося против Новой Донголы. Тут мы остановились для ночевки.

После этого мы плыли то при хорошем, то при дурном ветре и после девятидневного плавания прибыли вАмбуколь. Во время пути представлялись хорошие случаи для охоты, но я лишь в последнее время воспользовался ими и взял ружье в руки, только чтобы рассеяться; вскоре затем я, однако, нашел, что мне необходимы движение и труд.

23 мая была сильная буря. Ее сменил ужасный зной и затем вскоре гроза. Несмотря на то что гроза была еще далеко, сверкала молния и грохотал гром. Вдруг налетел страшный вихрь и с такой силой бросил нас на мель, что волны стали заливаться через борт. За 300 шагов расстояния вихрь этот доносил на нашу барку прибрежный песок. За вихрем последовал ливень, и его крупные капли, казалось, хотели уничтожить как человека, так и животных.

24 мая. Рано утром мы отправились к нашему старому знакомому, кашефу Юсуф-эффенди. От него мы узнали, что в пустыне еще найдем воду в настоящее время года и что через несколько дней получим верблюдов.

По приказанию кашефа нам очистили маленькую хижину вблизи его дома. Тут мы могли жить и хранить свое имущество. В награждение за приветливость кашефа я пригласил его к себе, чтобы вместе выпить стакан вина. Но он спокойно показал на свою бороду и хладнокровно произнес: «Времена переменились, я старею и не хочу более безумствами своей молодости позорить свою бороду».

В последнее время жара стала гораздо сильнее. Термометр показывает в тени в среднем +35° по Реомюру; но надо заметить, что дующий ежедневно знойный хамсин приносил гораздо более зноя, чем само солнце, даже во внутренности домов.

До 27 мая мы оставались в Амбуколе и много охотились. Фатль-Аллах Волэд-эль-Назир рассказывал нашим людям, что несколько раз услуживал знаменитому естествоиспытателю Рюппелю и его товарищу Гаю. Он принес нам молодую степную рысь соломенного цвета или цвета косули (Lynx caracal). Он еще обещал принести, уверяя, что хорошо знает пустыню и часто ее посещает.

29 мая. К послеобеденной молитве нам удалось при общих усилиях двинуть караван в путь. Покинув Амбуколь, мы поехали на юго-юго-восток по направлению к пустыне, которой скоро и достигли. Тут нас окружала еще довольно богатая для этой страны растительность. Около деревни кустыAsclepiasпревратились в лески и уступали место мимозовым кустарникам. Мы с доктором опережали караван настолько, насколько мог следовать за нами хабир. По пути мы убили еще несколько степных птиц и наслаждались великолепными попугайными голубями (Oena capensis), пустынными рябками и степными жаворонками, которых мы много встречали.

С закатом солнца мы достигли палаток кочевников. У входа в главную палатку стояла запутанная за левую ногу прекрасная кобыла великолепной донгольской породы. Несколько кордофанских борзых собак с бешеным лаем бросилось на нас. Вблизи палатки на мимозе уселся для ночлега египетский стервятник, разделяя свой насест с курами, принадлежащими кочевникам и представляющими в пустыне весьма редких домашних птиц.

Хабир просил нас дождаться каравана, который пришел через час. Тогда мы пустились в дальнейший путь. Наступила ночь. Погонщики верблюдов, распевая, следовали за своими животными. Али-ара пел песни своей родины, и среди тишины великолепной ночи в пустыне далеко разносились прекрасные, выразительные слова этого энергичного и мелодического языка. Вскоре мы остановились.

30 мая. Мы пользовались утренней прохладой и даже хотели ехать при лунном свете, однако пустились снова в путь только за час до восхода солнца. Сильной рысью мы опередили караван и через несколько часов остановились, чтоб сварить себе кофе. Мой верблюд воспользовался этим обстоятельством, чтобы поживиться мимоходом мимозами, хотя они были за четверть мили. После битого часа охоты за ним нам с трудом удалось поймать это самостоятельно действующее животное. Потом мы отправились далее и, немного проехав, прибыли в густо поросший мимозами и богатый птицами хор. Сегодня мы ехали на юго-восток, направляясь к обнаженной темной горе, которую наш проводник называлШинкауи. Там он рассчитывал найти воду вследствие выпавшего 23 мая дождя. Мы думали пополнить ею наш запас, чтоб в настоящий зной не быть во власти всеуничтожающей жажды. Около 10 часов утра мы остановились в ожидании каравана под тенью очень тернистого дерева. Его названия я не знаю.

Долго мы прождали напрасно. Мы начали ощущать довольно сильный голод, а с собой у нас не было никаких съестных припасов, ни питья. Сначала мы пытались утолять голод ягодами с кустарника, под которым сидели, но желудок стал требовать чего-нибудь попитательнее. Поэтому доктор отправился на охоту, чтоб застрелить хоть несколько диких смеющихся голубей, летающих стаями в кустах. Я же пошел отыскивать воду, полагая, что она еще не вся высохла после дождя. После получасовых поисков я открыл лужу с этой драгоценной влагой и наполнил ею мехи. Доктор между тем застрелил нескольких голубей. Мы их ощипали и сварили в кофейнике, приправив порохом. Вода, взятая из глинистой лужи, была насыщена землистыми частицами, но, несмотря на это, была несравненно вкуснее и лучше воды из наших кожаных мешков; она от жары приняла невыносимый вкус и запах рыбьего жира, пропитывающего мехи, которые имеют свойство быстро сообщать этот запах воде.

Между тем мы отправили хабира на розыски каравана. Он не вернулся, а вместо него около 9 часов пополудни мы заметили кочевника верхом на верблюде, разыскивающего сбежавшего верблюда. Кочевник сообщил нам, что наш караван дожидается нас, и остановился около одной лужи на расстоянии двух миль от нас. Он советовал нам углубиться в хор и подробно описал местность лагеря наших людей. Хабир вскоре тоже вернулся. Мы сели на верблюдов и после двухчасовой сильной рыси добрались до нашего каравана, огни которого служили нам путеводителями.

Хор, где мы находились, был тот самый, в котором лежит Бир-эль-Бахиуда (см. ч. 1), только извилины на всем его значительном протяжении носят разные названия. Он от четырех до шести дней пути, или от 20 до 30 миль длиной, повсеместно порос деревьями, кустарниками и богат (по крайней мере, для пустыни) живыми существами. В нем живет много семейств кочевников, козьи стада которых питаются листьями мимоз. Наш хабир уверял, что он тянется до верхней долиныКордофанаи в период дождей сохраняет иногда воду, которая, однако, не достигает Нила, а теряется в песках пустыни. Верблюды кочевников, живущих близ хора, свободно бегают во время харифа по степи, сами отыскивая себе воду для питья. Длинными шеями они достают высокие ветви и поедают их. Кроме верблюдов кочевники держат еще маленькие стада коз, которых во время засухи поят из колодезей, вырытых в русле хора. Главной пищей коз служат также мимозовые листья. Козы искусно лазят по кустарникам и легко взбираются на высокие ветви деревьев. Во время харифа их выгоняют в степь, где в это время много травы. Но все-таки эта местность слишком бедна водой, так что кочевники не могут держать многочисленные стада и потому живут в большой бедности.

31 мая. Сегодня караван тронулся тотчас после восхода луны; мы же отправились только с рассветом и, покинув вади, поехали на юго-восток между большим и малымДжебель-эль-Синкаун, двух отдельно стоящих конусообразных гор. Перед нами находятся еще три подобные горы, в равном расстоянии одна от другой, мы направляемся к восточной, называемойСэни. Наш путь пролегает по травянистой равнине, по которой бегают без присмотра пастухов хорошо откормленные верблюды. При нашем появлении они с любопытством приближались к нам и здоровались с нашими верховыми верблюдами. К 9 часам утра мы догнали караван и поехали вместе с ним к лежащему перед нами хору. Здесь его зовут вадиАбу-Руэн. Вдали опять виднеются три горные вершины. Одна из них принадлежитДжебель Абу-Самут, а другая —Джебель-эль-Бахиуда. Зной так силен, что к 10 часам мы принуждены отдыхать и для этого приискали тенистые мимозы околоДжебель Томат.

Только в 4 часа пополудни палящие солнечные лучи позволяют двинуться в дальнейший путь. Безграничное упрямство моего верблюда заставляет меня справедливо гневаться на него, и я даю ему почувствовать плеть. За это он бешеными скачками сбрасывает меня с седлом и вещами.

Сегодня наше направление на юг. Идя вдоль вади, мы развлекались охотой на антилоп, но не могли сделать ни одного удачного выстрела, до такой степени эти животные дики. Потеряв надежду на хорошую добычу в этой охоте, мы вознаграждали себя, любуясь их легкими, изящными прыжками и сказочной быстротой движения. Они принадлежат к видуAntilope arabica, которую арабы называют аэриель. Будучи сложены не так хорошо, как газели, они не столь часто и не так восторженно воспеваются арабами, как последние, но все-таки они представляют такое явление, на которое смотришь с удовольствием.

Влево от нашего пути лежит Джебель Баркатауи, далее впереди Джебель-Баркаль, а вправо в песчаной пустыне гораЗереф[66].

Во время аишэ сделали остановку. Мы улеглись в мягкий песок и вскоре заснули после такого жаркого и утомительного дня. Действительно, мы были так утомлены, что не чувствовали голода и потеряли даже желание курить.

На следующее утро резко очертился хребет Бахиуда. Хабир направился опять на юго-восток и к 10 часам утра достиг дождевого потока, который здесь называетсяХор-эль-Замур. Путь наш пересекает его большой изгиб. Сегодня мы видели кроме газелей несколько зайцев. Ростом они меньше наших, но имеют гораздо большие уши. Степной ворон и грязный египетский сип следуют за нашим караваном, показываясь на местах оставленного лагеря тотчас после нашего ухода. В кустарниках мы опять видели замечательных ступенчатохвостых песочного цветаSphenura acaciae. Они низко порхают над землею от одного куста к другому или быстро, как мыши, проскальзывают сквозь густые заросли терновника.

Еще в Амбуколе пристала к нашему каравану арабка из племени кочевников, живущих на Бир-эль-Бахиуда. При ней был ее годовалый сын. Она шла пешком около верблюдов и то сама несла ребенка, то сажала его на верблюда к одному из моих людей. Никогда я не слышал, чтобы этот ребенок плакал или кричал. Он выносил с величайшим спокойствием страшный солнечный припек и качку на верблюде.

А что бы делал на его месте наш ребенок? Маленькие дети здесь гораздо понятливее и развитее, чем у нас, и по правде это происходит по очень простой причине: они здесь мало получают посторонней помощи. Арабка, положив нагого ребенка около себя на дубленую козью шкуру, спокойно занимается работой и за недостатком свободного времени мало обращает на него внимания. Дитя чувствует, что оно оставлено на собственный произвол, и поэтому скоро выучивается упражнять свои духовные и физические силы. В полугодовом возрасте оно уже самостоятельно ползает по песку и начинает играть со своими сестрами и братьями. Во время перекочевок детей таскают с собой, несмотря ни на какие обстоятельства, и вот они приучаются переносить еще гораздо более трудные путешествия.

Собираясь в путь с места отдыха, я, к досаде, нашел свой термометр сломанным. Эта потеря была тем ощутимее, что ее ничем нельзя было заменить.

Мы опять направились на юго-восток и ехали по твердой, песчаной равнине, покрытой черными круглыми, внутри пустыми железистыми камнями. Их величина была с пулю и доходила до трехфунтового ядра. Через три часа мы добрались доБир-эль-Бахиуда, где и остановились под теми же самыми мимозами, которые служили мне своею тенью еще два года назад. Караван пришел с наступлением ночи.

У колодезя стояли две арабки, черпая воду. Одна из них была прелестнейшая женщина и ласково меня приветствовала. Они обе воскликнули при моем приближении: «Десять раз добро пожаловать!» Я попросил дать мне пить, и младшая из них, подобно Ревекке, почерпнула мне тыквой свежей хорошей воды и сказала: «Пей, господин, а потом будут напоены и твои верблюды». Как я вскоре узнал, это была дочь пришедшей с нами женщины.

Тут женщины, наполнив свои ведра, еще раз бросили свободную веревку в колодезь, воду из которого при такой засухе приходилось поднимать с глубины 9 саженей. Когда они вытащили веревку, то на ней была девочка не более восьми лет. Она внизу черпала воду из чего-то, похожего на штольню. Обвив себе руки веревкой, дитя взлезало по боковым стенам колодезной шахты. У нее было прекрасное открытое лицо светло-коричневого цвета, доверчивое и приветливое. Его обрамляли волосы, заплетенные в сотни маленьких косичек, свободно висевших на затылке.

Она намеревалась уже уйти с той самой прекрасной молодой женщиной, направляясь к раскинутым вдали палаткам, как пришел караван, а с ним и их мать. Они бросились к ней навстречу с громкими, радостными восклицаниями и приветствовали нежными поцелуями ее и маленького брата. Наш хабир был родственник этого семейства и также подошел поздороваться к двум девушкам. Если бы дозволил обычай, то он, конечно, с удовольствием поцеловал бы в губы хорошенькую молодую женщину, но он принужден был ограничиться пожатием руки. Мне показалось, что когда они подавали друг другу правые руки, то левые клали на правые бедра друг друга. Остаток ли это упоминаемого в Библии обычая (1. Б. Моис., глава 24, стих 2) или нет, я, право, не знаю.

Я попросил молока и получил полный мех хорошего козьего молока, за которое заплатил деньгами. Маленькой девочке я дал вместо бакшиша нитку стеклянных бус, что ей доставило много удовольствия.

2 июня. Подаренные вчера стеклянные бусы привлекли сегодня многих арабок в наш лагерь. Они принесли с собой молока, деревянных кружек, газельих кож и других вещей, чтобы променять их на стеклянные бусы. Я с удовольствием исполнил их просьбы.

У приходящих к колодезям арабок великолепные тонкие длинные волосы. Они их заплетают и умащивают совершенно на другой манер, чем берберийские женщины. Мне очень хотелось иметь пару таких напомаженных локонов. Но тут я встретил такие затруднения, каких никак не ожидал. Женщины некоторых кочевых племен очень дорого ценят свои волосы, и уже с давних времен для сохранения их господствует странный обычай. На мужа налагается обязательство за каждый насильственно вырванный волосок жены платить родственникам ее по верблюжьей кобыле как жертву искупления. Молодая женщина только после больших просьб и подарков согласилась дать мне отрезать несколько из своих локонов.

У Бир-эль-Бахиуда живут хауавиры. Они помещаются в палатках из козьей шерсти, сотканных так плотно, что дождь не проникает в них. Хауавиры высокого роста и хорошо сложены. Существуют они лишь охотой и скотоводством. У них, к счастью, не введен вредный обычай египтян выдавать замуж девушек шести и семи лет. Здесь ждут, пока они возмужают. Такие вполне развившиеся женщины способны, конечно, родить более здоровых и крепких детей, чем это случается у египтянок, часто забеременевающих на двенадцатом году. Дети кочевников вступают в брак на четырнадцатом году. В этом возрасте они уже совершенно взрослые. Я видел невесту одного из наших погонщиков верблюдов. Она только что достигла такого возраста, но в развитии совершенно равнялась восемнадцатилетней северянке. Женщины здешних кочевников известны своей супружеской верностью и достойно за это прославляются арабами.

Мальчики в юности занимаются пастьбой стад и вместе с тем ловлей зверей и охотой за дичью. Для ловли газелей у них изобретена особая западня. Она состоит из трех частей и очень замысловата. Первая часть ее состоит из кольца, на котором очень часто расположены заостренные палочки, обращенные к центру ниже кольца. Вторая часть — ободок из древесной коры вышиной в ладонь. Его кладут в углубление в песке на приманку и покрывают этим подобием тарелки. Третья часть западни — волосяной силок, привязанный к крепкой дубинке: им обкладывают края тарелки. Как только газель ступит на тарелку, покрытую тонким слоем песка, то копыто ее скользнет по гладким палочкам прямо в середину и попадет в ямку. Почувствовав свою ногу стиснутой в колючем кольце, газель старается сбросить его сильными взмахами ноги взад и вперед; но этим усиленным движением она только крепче стягивает силок, и если ей даже удастся освободиться от тарелки, то силок с дубинкой все-таки останется у нее на ноге. Тут кочевникам легко уже проследить и изловить зверя с помощью своих отличных, быстрых, как ветер, и хорошо дрессированных собак. Если бы силок был привязан к более тяжелому предмету, то газель, наверное, разорвала бы его и убежала.

Только лишь 3 июня, после аассра, покинули мы Бир. Погонщики верблюдов потратили целый день на наполнение наших мехов. Часто приходилось ждать по нескольку часов, пока в глубине колодезя наберется столько воды, чтобы ее можно было зачерпнуть. Вчера напоили жаждущих верблюдов.

От колодезя дорога направляется сперва на юг, а потом на юго-восток. Я намеревался проехать всю ночь напролет, чтобы обогнать наш караван, ушедший несколькими часами раньше. Однако доктор объявил, что не желает мне сопутствовать, боясь упасть с верблюда по такой дурной дороге. Естественно, что наш караван тоже нашел удобным остановиться; но это случилось только потому, что я не торопился и не был там в это время. С восходом луны мы отправились далее и нашли всех их еще спящими. Разбудив ленивых соней, я приказал навьючить верблюдов, после чего мы тихо потянулись далее все в том же самом обыкновенном юго-восточном направлении. Газели и другие антилопы появлялись стадами, но не подходили на выстрел. Следы страусов перекрещивались по всем направлениям. По ним хорошо можно было видеть, медленно или быстро пробежала птица. В первом случае следы были только 5 футов длины, в последнем же они были от 8 до 9 футов.

Уже в 9 часов жар сделался так невыносим, что пришлось остановиться. В описываемое время года следовало бы непременно ехать преимущественно ночью, но в этом мне мешала леность погонщиков верблюдов. Мы остановились в тени нескольких кустов и, к удивлению, нашли двух из вышеупомянутых ступенчатохвостых птиц мертвыми на земле. Причину их смерти я не могу объяснить.

Лишь во время аассра караван должен был двинуться в путь для перехода «Госс», о котором я никак не мог составить определенного представления. Мне рассказывали, что он тянется от Кордофанадо Бербер-эль-Мухэирэф и что верблюды тонут на ходу в его песке. По-видимому, люди с некоторым страхом приближались к этой части пустыни.

Перед солнечным закатом двинулись в путь. Когда уже стемнело, мы нагнали караван. Погонщики, распевая, шли за своими животными. Один из них запевал, а другие после каждой строфы подтягивали следующий припев: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» (Брат, мое страстное ожидание — это Пророк). Зная трудности путешествия по пустыне, удивляешься, как может погонщик быть веселым и распевать, когда видишь, что он, навьючив верблюда с утра, целый день идет под палящим зноем; что в целый день не проглотит куска пищи и ест только вечером или в полдень, в жаркое время года, да притом пища его такова, что у нас на родине ею можно кормить одних свиней.

У наших погонщиков ноги, обутые в плохие сандалии, были обожжены (ведь даже наши собаки не могли бежать по раскаленному песку и опалили ноги, так что мы принуждены были взять их на верблюдов); пот лил ручьями с их насквозь пропыленного тела. Они лишь по временам смачивали язык несколькими каплями теплой вонючей воды из мехов. Единственная их пища в продолжение всего пути была та же самая, которую в сыром виде давали верблюдам, и они никогда не ели более двух раз. Обыкновенно же они обедали в полдень и до следующего полудня ничего не ели. Конечно, справедливо, что во время страшного жара не чувствуешь никакого голода, а только лишь жажду, жажду, жажду! Однако же как согласовать воздержанность этих людей с их страшно утомительными переходами пешком. Я не понимаю, как они не мучаются голодом и не жалуются на эти нечеловеческие труды. Они даже веселы и довольны!

К закату солнца их члены как будто приобретают новую силу, крепость и выдержанность, с наступлением же прохладной ночи, чарующей все живущее своей беспредельной невыразимой красотой, в сердцах этих людей поселяется радость, которая высказывается в песнях. Тут возбужденная и деятельная фантазия дает изможденному страннику самые освежающие образы. Она рисует ему прохладные колодези, окруженные пальмами и оттененные пахучими мимозами, палатки с приветливыми кочевниками дружественных племен или же представляет родных и друзей.

Смотрите, не знаком ли уж сын пустыни с этой хорошенькой смуглой девушкой! Она дожидается чего-то, открыв занавеску палатки, и, увидав чужестранца, бежит к нему навстречу, дает ему приветствие мира и затем вводит в воздушное жилище своих родителей. Без сомнения, что он хорошо знает ее; ведь это его милая, его нареченная невеста. Для нее он трудится, чтоб скорее выплатить завещанный Пророком махр и затем раскинуть с ней палатку в этой прекрасной стране. Здесь колодезь. При мысли обо всех этих радостях сердце его охотно обращается к высшему существу, и вот поэтому он каждую строфу своей песни кончает постоянно повторяющимся припевом: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» Сердце набожного мусульманина жаждет более наслаждений, обещанных Пророком, чем прелестей и красот, изображенных в его песнях.

В этом заключается смысл слышанных мною сегодня стихов, которые я превратил в простую прозу. В моей душе тоже звучали немецкие песни, и я мурлыкал про себя различные родные мелодии, до поздней поры слушая пение джэмали в тишине прекрасной ночи. Мало-помалу наступила тишина, утомление. Пение прекратилось. Мы сошли с верблюдов и растянулись на коврах в мягком песке пустыни. Перед моими глазами проносились еще яркие образы песни, но они все более и более исчезали.

5 июня. Еще было темно в пустыне, а мы уже сидели в седлах и ехали дальше. Теперь мы находились в Госсе. Это холмистая, волнообразная местность с глубоким мелким песком. В ней нет деревьев и почти никакой растительности. Верблюды часто утопали в песке на целый фут и двигались вперед медленно.

При солнечном восходе все небо обложилось бесцветным туманом и атмосфера была до такой степени знойна и томительна, что мы скоро стали искать прохладного места для остановки. Наши вьючные верблюды так измучились, что многие из них упали с вьюком. Пришлось уменьшить их груз и, несмотря на возражения погонщиков, навьючили его на верблюдов с водой. Их мехи были большею частью пусты. Недостаток в воде сделался еще чувствительнее, когда пал верблюд, на котором мы хранили себе воду для питья. Эта вода еще сносна на вкус, но из мехов невозможно было пить. Мы предвидели, что скоро будет самум, и с беспокойством ждали следующих дней. Теперь главное дело было как можно скорее достигнуть Нила. Мы переменили направление и вместо юго-юго-востока поехали прямо на юго-восток. Мне пришлось сменить своего верхового верблюда, потому что он, даже развьюченный, едва тащил ноги, идя около каравана. Хабир уверял нас, что завтра рано утром мы будем в принильской деревнеВад-Бишари.

Мы отправились далее после аассра и некоторое время опережали караван. На горизонте приближалась гроза. Молния блистала, и гремел гром, хотя еще в большом расстоянии от нас. Вскоре на нас налетела страшная буря. Она подняла облака пыли и иссушила воду в наших мехах. Мучимые ужасной жаждой, мы легли, так как ехать далее и думать нельзя было при нашей усталости.

6 июня. Когда отправлялись в путь, солнце, как и вчера, скрывалось за целым морем тумана. Предметы едва различались на 300 шагов расстояния. Мы увидели солнце, когда оно высоко взошло на небе. Оно было величиной менее луны. От нашего караванного пути не осталось ничего, и даже пропали в песке следы верблюжьих ног. По моему карманному компасу я заметил, что хабир ведет нас то вправо, то влево. Он не находил точки направления среди сухого тумана. По-моему, он забирал слишком на восток. Но при теперешнем нашем положении я не решался полагаться на свой компас более, чем на него. Ведь мы должны были вполне основываться на его знании местности. Ветер снова поднялся. Он был просто раскаленно-горячий и невыносимо увеличивал нашу жажду. Со вчерашнего полудня у нас с нашей верной собакой не было во рту ни капли воды. Язык бедного животного далеко отвис. От жажды она жалобно выла и как будто задыхалась. Нас всех мучила сильная головная боль и несказанная усталость. Газели и зайцы стадами прыгали вокруг нас. Никто и не думал их преследовать. Все наши мысли были заняты только одной водой. Так мы ехали до полудня со скоростью, с какой могли только бежать верблюды. Я с тревогой замечал, что мы колесили по всем направлениям.

Я справедливо мог опасаться, что вожатый сам не знает, где находится. К счастью, мы встретили дерево, на котором какое-то кочевое племя повесило свою утварь, и тут висел мех, до половины наполненный водой. Невозможно описать раздавшиеся тут радостные восклицания. Мы чувствовали, что долее не вынесем жажды, и если бы кто-нибудь стал препятствовать нам, то мы с оружием в руках отняли бы этот мех, пожертвовав скорее жизнью, чем им. Но никого не было видно на всем пространстве. Эта вода, наверное, была припасена пастухами, которые, должно быть, часто сюда приходят со своими стадами. Хотя тепловатая и испорченная, она великолепно освежила нас. Мы не позабыли и нашу бедную собаку. Она с жадностью вылакала полную тыкву.

Хабир опять уверял нас, что мы очень скоро достигнем реки. Поэтому он и не взял с собой найденную воду; отчасти же он не сделал этого потому, что, наполнив наши зимземиат, мы поставили бы владельца этой воды в большое затруднение, что вполне могло случиться. Мы быстро поспешили вперед и скоро пересекли ряд холмов, с которых ожидали увидеть Нильские горы, однако же ничего не видели, кроме такой же пустынной равнины, как и прежде. Под мимозовыми кустарниками паслись стада коз и баранов. Мы не замечали при них ни одного пастуха. Спустя некоторое время наши верблюды спугнули дрофу. Мы хотели ее преследовать, но она в испуге улетела, как только я стал приближаться к ней с винтовкой. Тут мы вступили в хор, покрытый роскошной растительностью. Мы увидали прекрасные, высокие деревья с густыми верхушками и толстыми, сочными листьями. В этом хоре пасется довольно большое количество верблюдов, которые, по словам арабов, не касаются этих деревьев.

После двухчасовой езды мы подъехали к другим деревьям, под которыми спали люди. Опускаясь на землю, верблюды разбудили девочку с лицом шоколадного цвета. У нее был тонкий, резко очерченный профиль, красные губы, белые безукоризненные зубы и глаза, в которых было целое небо. Поистине ничего нет прекраснее темных глаз арабки. Глаза северянок обыкновенно слишком кротки, в глазах же коричневой или белой арабки соединяется невинность взгляда газели с лучистым огнем орла.

Это было дитя не более десяти лет, однако уже теплота, воздух и свет юга развернули эту почку, и ей недоставало только нескольких месяцев, чтобы распуститься в настоящий цветок. Я приобрел ее благоволение, подарив ей несколько стеклянных бус.

Когда женщина на юге подходит доверчиво и без всякого принуждения, то это производит самое благоприятное действие на чувства европейца. В Египте женщина, дико убегающая при виде мужчины, возбуждает лишь самую грубую чувственность; между тем как дитя бедуинов, свободная дочь пустыни, привязывает ум и сердце более прочными узами. К той можно чувствовать страстные желания; эта же способна пробудить любовь.

После получасового отдыха, взяв воды и молока, мы направились в деревню этих людей. Мы не отъехали еще и 300 шагов при зное нубийского полудня, как нас догнала наша малютка и попросила доктора, ехавшего позади, взять ее к себе на верблюда. Она объявила, что хочет попасть к своим родителям, раскинувшим свое кочевое жилье невдалеке, куда она нам и показала ближайшую дорогу. Под кустом лежали несколько баранов. Признав их за своих, она сошла с верблюда, чтобы подогнать их к лагерю. Потом это дело взял на себя хабир, а я посадил малютку к себе на верблюда. Моя собака соскочила и побежала за нами. Я отдал ее на попечение вожатого, а сам со своей маленькой путеводительницей быстро поехал в деревню.

Мы скоро доехали до нее. Ее ядро составляли от 10 до 12 близко друг к другу раскинутых палаток, сотканных из козьей шерсти. Прочие стояли ниже в отдалении, в тени густолиственных мимоз. Свой лагерь эти люди называлиАбу-Реие. Они дружески приветствовали нас и отвели под дерево, стоящее среди деревни, под тенью которого мы и расположились. Нам принесли четырехдневной вонючей воды из мехов. Она была тепла и испорчена, а мы пили ее с жадностью! После этого пробудился голод. Со вчерашнего вечера мы ничего не ели. Жажда до сих пор удерживала всякое побуждение голода. Мы стали просить кочевников принести чего-нибудь поесть. Но у них ничего не было, кроме хлеба из дурры. А хлеб этот — густой, черный, как смола, кислый, полный пепла и угольной пыли. Наш доктор почувствовал к нему непреодолимое отвращение и не был в состоянии проглотить кусок. Неотступные же требования моего желудка преодолели все прочее. Я всеми силами старался представить себе, что я во Внутренней Африке, закрыл глаза и стал есть. Август Тишендорф с ужасными гримасами сделал то же самое.

Теперь только мы заметили, что пропала наша бедная собака. Измученное животное с трудом тащилось от дерева к дереву, ища облегчения в их тени; а под конец она совершенно отстала. Я послал на поиски хабира, но он не нашел ее. Нам надо ехать дальше. Мы не могли долее оставаться без пищи и питья, несмотря на мое сожаление и наши общие заботы о собаке. Но я все-таки не оставил попыток и обещал австрийский талер, кто принесет ее живою. По-здешнему, это очень большая сумма.

Наши зимземиат были пусты. Во всем лагере нам не могли наполнить их. У обитателей также не было воды, и они сами послали к Нилу нескольких верблюдов за новым запасом. Мы объездили все палатки и нигде не нашли воды. Но наконец почти в последней я нашел маленький мех, наполненный этой драгоценной жидкостью, и на мою просьбу: «Вахиат-эль-рассуль этини швеиэт маа» (Во имя Пророка дайте мне немного воды) — мне ее дали в небольшом количестве. Просьбу, высказанную в таких выражениях, мусульманин почти никогда без нужды не отклонит.

Отсюда мы направились на юго-восток к скалистой горе, за которой должна была находиться деревняВад-Бишари. Верблюд Тишендорфа так утомился, что наконец упал. Ездоку пришлось идти пешком остальную дорогу, а вожак остался позади, чтобы вести усталое животное. Перед нами лежала обширная равнина, окруженная горами, у подножия которых тянулась туманная полоса воды. Это был священный Нил, цель наших беспредельных желаний. Радостными восклицаниями мы приветствовали его и в последний раз ударили верблюдов плетью. Они с жадностью вдыхали влажный воздух, веющий оттуда при наступлении ночи. Теперь мы различили на обширной равнине верхушки токулей и через полчаса уже находились в Вад-Бишари. Там паслись верблюды нашего каравана. Мы тотчас послали за Тишендорфом свежего верблюда, и через несколько минут он уже присоединился к нам.

Люди наши приехали утром и очень заботились о нас. Они хотели обрадовать нас предоставлением всевозможных удобств. Али-ара очистил от жителей один токуль, принес упругие анакарибы и уже в полдень повесил в тени зимземиат, наполненный свежей водой, и этим чрезвычайно охладил ее. Повар приготовил отличный обед; одним словом, было сделано все, что могла придумать приверженность наших людей. С какой ненасытной жадностью мы пили великолепную воду, с каким наслаждением растянулись по мягким постелям и с каким удовольствием покуривали трубки — об этом может судить лишь тот, кто, испытав трудное путешествие с опасностями и бедствиями, входит наконец в пристань успокоения; но нет, в Европе никто этого не поймет; поймет это только тот, кто сам путешествовал по пустыне.

7 июня. С утра хабир получил приказание искать собаку, и он выехал в пустыню на отдохнувшем верблюде. К вечеру он вернулся, уверяя, что целый день ревностно искал ее, но безуспешно. Зная его нерадение, я усомнился в этом и на следующее утро собрался опять послать его на поиски. Но тут вдруг пропал его верблюд; он, наверное, спрятал его, чтоб освободиться от поисков собаки. Его невозможно было заставить двинуться в пустыню ни приказаниями, ни угрозами. Во время пути он много уже досаждал мне, и поэтому я объявил ему, что накажу его через бея в Хартуме. И он действительно получил наказание. Это был упрямый, мрачный и сердитый человек, который, наверное, часто тиранил путешественников, еще незнакомых со страной. Но во мне он имел хозяина во всех отношениях. Бедную собаку нашли околевшей от жажды, как мы узнали позже!

Первые наши шаги были к Нилу. Мы радовались, как дети, видя перед собой этого охранителя всего живого. Как дорогого друга, мы приветствовали его. Уже восемь дней, как волны его покраснели; это знак, что в южной области уже начался период дождей.

Вад-Бишари — большая деревня, состоящая из токулей. Два раза в неделю в ней бывает базар. Со всех сторон ее окружают бесплодные, невозделанные равнины. Человек здесь слишком обеспечен, чтобы обрабатывать землю. Он ждет, что сама природа принесет ему свои дары, и поэтому сеет столько хлеба, сколько нужно в крайности. К сожалению, этому очень способствует дурное управление. Здесь земледелец до сих пор не мог быть вполне уверен в неприкосновенности своей собственности и потому находил лишним думать об увеличении ее.

9 июля мы продолжали наше путешествие. В предпоследнюю ночь была довольно сильная гроза, и после дождя зной прошедших дней уменьшился. Проехав немного, мы попали в мимозовый лес. В нем мы увидали много птиц самых ярких и живых красок Судана.

Мы направились к горе Джебель Роян, под которой вьется Нил среди высоких хребтов. Поэтому мы свернули вправо и продолжали путь по каменистой равнине. В деревню Эджер мы прибыли лишь после полудня и заняли токуль, чтобы в нем пообедать. В Ниле на песчаном острове разгуливали цапли и клювачи (Tantalus ibis). На скале сидела, греясь, великолепная черная анхинга (Plotus levaillanti).

Караван пришел поздно, и потому мы остались ночевать в деревне, сокращая время обильной охотой. Мы убивали земляных белок в норах, птиц-носорогов, красивых сизоворонок, ножеклювов (Rhynchops flavirostrus) и ступенчатохвостых козодоев. На песчаном острове в реке лежал громадный крокодил; я выстрелил в него, и он упал в Нил, смертельно раненный.

В ночь мы намеревались отправиться далее, но этому помешал сильный южный ветер, мало-помалу превратившийся в бурю. Все чаще и чаще появляются предвестники близости периода дождей.

На следующий день из-за бури опять пришлось остаться до вечера в нашей скучной деревне, и даже на охоту невозможно было идти. Только лишь в 4 часа пополудни поехали далее. Спустя час времени мы опять приблизились к реке. На противоположном берегу ее поднималось какое-то буро-красное облако. Я полагал, что это горит лес или же какое-нибудь большое селение; но на мой вопрос я получил следующий краткий ответ: «Хабуб тэкиэль» (Сильная буря). На нашем берегу не было и следа ветра; на той же стороне облако все более и более увеличивалось и сгущалось, и через несколько минут налетел ужаснейший ураган.

Позднее начался маленький дождь, но до ливня дело не доходило. Вскоре все утихло; сделалась такая мертвая тишина и заходящее солнце блистало так ярко, что и предположить нельзя было о происшедшем.

К аишэ мы достигли первых домов большой деревни Джэмааб, а через четверть часа были уже в жилище шейха. Тут мы ночевали.

Я вышел за порог хижины, чтоб еще раз полюбоваться ночной тишиной. Звезды великолепно горели на небесном своде. Козодои летали взад и вперед, приятно урча, и ловили в темноте насекомых. Некоторые мужчины шли выпить меризы, другие возвращались оттуда. Вдали раздавались звуки тарабуки и восклицания толпы. Перед нашей зерибой лежали утомленные верблюды, а около них сидели погонщики и кормили их дуррой. Около хижины вокруг большого, далеко светящегося костра спали наши слуги. Вот декорация картины ночи в деревне Восточного Судана.

11 июля. Рано утром Али-ара отправился вперед на своем хеджине в деревню Суррураб, в которой он стоял прежде в гарнизоне. Он надел свое лучшее платье и за несколько дней вычистил оружие. Мы последовали за ним позже и приехали в полдень в эту большую деревню. В ней считают около 500 токулей, 400 из них заняты солдатами. Сегодня был базар, очень незначительный; продавались лишь необходимейшие съестные припасы.

Кавас буянил вдоволь. Бедным инвалидом покинул он Суррураб, а возвратился в отличном платье и с великолепным оружием. Эти вещи имеют много привлекательности в глазах турецких солдат и возбуждают большую зависть. Даже начальник роты посадил его около себя и угощал. Такого отличия старый честный турок никогда прежде не удостаивался. Если сэнджэк думал, что, польстив Али-ара, он заставит его забыть прежнее дурное обращение, то этим он совсем не достигал своей цели. Это благоволение Али-ара принимал так спокойно, как будто бы совершенно привык к нему, и все-таки не переменил свое дурное мнение о сэнджэке.

«Проклятый Бесэвендж, — сказал он мне, — прежде он поступал со мной, как с рабом, а теперь не знает, куда и посадить меня. Но я хорошо знаю этого Мааррасса. Если бы я вас не встретил, то умер бы с голоду. Мухаммед-ара (имя начальника) допустил бы это. Он обманул меня в жалованье, а теперь называет братом. Аллах енарль-эль-кэльб! (Да проклянет Бог этого пса!)»

Со всех сторон к Али-ара приходили его старые знакомые с пожеланием в будущем счастья при настоящих хороших обстоятельствах. «Хаза нэссиб» (Это Божье послание), — говорили одни; «Ама дие бахт!» (Вот ведь счастье), — говорили другие. Али-ара праздновал это торжество так, что я по необходимости должен был остановиться здесь, чтобы дать ему вполне насладиться.

Вечером в нашу зерибу пришел албанский певец и играл на маленькой цитре, величиной едва в фут. Его сопровождали мужчина и две старые безобразные египтянки, которых я тотчас прогнал. Оставшийся албанец начал свою игру. Два раза согнутой бумажкой водил он по струнам, а левой рукой брал аккорды. Мы услышали великолепную албанскую мелодию. Этот человек, играя артистически на несовершенном инструменте, доставлял истинное наслаждение.

На следующее утро мы отправились далее, скоро приехали в Керрери и теперь лишь вступили вБеллед-эль-Судан. Немного выше деревни мы остановились в маленьком лесу, чтобы отдохнуть и дать попастись нашим верблюдам.

Отдельные токули были рассеяны под деревьями, а над ними и около них находились гнезда маленьких суданских аистов. Я послал своего слугу Муклэ достать яйца этих птиц. В каждом гнезде он нашел от трех до четырех штук. Он принес их в большом количестве. Когда мы стали беспокоить священных птиц, то арабы подняли ужасный крик и призывали небесное проклятие на голову Муклэ. Последнее привело его в бешенство и отчаяние.

Около 3 часов пополудни мы пустились в дальнейший путь и к солнечному закату увидели минареты столицы Восточного Судана. Через полчаса мы остановились под давно знакомым мне деревом у Голубого Нила. Наш костер привлек множество скорпионов, пауков и прочих гадов, которых помогал нам истреблять подошедший грек.

13 июня. На рассвете нас разбудил сильный южный ветер. Громадный крокодил высунул голову из реки, чтобы, как я полагаю, приветствовать меня с добрым утром. Вскоре появился другой, а потом через каждые пять минут появлялось по одному, и мы видели их плавающими в реке. Это были настоящие гиганты. Арабы деревни Омдурман считают их весьма опасными. Позже я познакомился с ними поближе и думаю, что и теперь еще мои пули беспокоят некоторых из них, потому что я не жалел выстрела там, где мог его сделать. В полдень мы отправились в Хартум.

Четыре месяца в Судане

Когда мы приближались к стенам столицы Восточного Судана, фата-моргана своим туманом скрывала ее от наших глаз. Истомленные страшным дневным зноем, мы приехали на базар и, чтобы подкрепить себя чашкой доброго мокко, отправились сначала в кафе, а потом уже принялись за визиты. Первый визит был к патерам католической миссии. Во время моего отсутствия они совершили первую поездку по Белому Нилу и добрались по нему на юг до 4°9′ с. ш. Старый Петрэмонте коротал с нами время за рассказами о путешествии и об охоте, жаловался на москитов и на другие неудобства и, между прочим, сообщил мне интересные сведения о фауне и флоре стран на Белом Ниле.

Отсюда мы пошли в Hôtel de Cartoum, т. е. к нашему старому приятелю Пеннэ. Войдя в диван хозяина дома, мы приветствовали присутствующих. Пеннэ тотчас выказал свое гостеприимство и с таким радушием приглашал нас поселиться в своем доме, что мы не могли отказать ему.

К нашему немалому удивлению, один араб заговорил с нами по-немецки. Это был один из молодых людей, посланных в Вену по предложению австрийского горного советника Руссегера для изучения там, а впоследствии в разных австрийских рудниках горного дела. Теперь он был на золотых приискахКхассана, в провинции Фассокл на Голубом Ниле, где страшно скучал, поэтому знакомство с немцами доставило безграничную радость горному чиновнику Хассану-эффенди эль-Мааденджи. Он начал плакать, до такой степени овладели им юношеские воспоминания. «Jesus, Mari! — воскликнул он, — как я счастлив, что наконец снова вижу немцев». Тут он старался показать нам, как бесконечно много сохранилось в нем немецких качеств и свойств. Он рассказывал нам старые, давно известные анекдоты из календарей, говорил немецкие стихи и под конец запел даже немецкие песни. Трогательно и вместе забавно было слышать, как пел наш Хассан-эффенди: «О Страсбург, о Страсбург, дивный город», и т. д., «В Альпах звучит рожок…» и т. д. и другие песни. Он просто не находил слов для выражения своей радости и, наверное, воображал сегодня, что находится не во Внутренней Африке, а в центре Германии.

Хартумские европейцы тотчас узнали о нашем прибытии. Они пришли приветствовать нас и рассказали все события и новости. Так мы узнали, что Никола Уливи находится в настоящее время в Кордофане для закупки камеди, что англичанин Петерик уж несколько месяцев как из бимбаши превратился в купца и в прошлом году торговал в Хартуме невольниками, что Ла Фарк уехал в Сеннар и что дочка Никола Уливи, бледнолицая Женевьева, опять живет в Хартуме.

Новый генерал-губернатор был общим камнем преткновения. Он объявил, что с европейцами, преступающими общеизвестные законы его нации, он будет поступать истинно по-турецки, т. е., если они не будут исполнять его приказаний, он будет награждать их 500 ударами плетью и в цепях и оковах отправлять к консулу в Каир. Он хорошо знает европейцев, их законы и обычаи, чтит их ум, но ненавидит как людей. Он очень порицает жизнь хартумских европейцев и справедливо осуждает их пороки, в особенности многоженство. Они почти все этим грешат.

Мне очень хотелось познакомиться с ним. В первый раз я посетил его 15 июня. Прочитав мой фирман, он очень вежливо принял меня. Принесли трубки и кофе. Паша говорил со мной по-итальянски и скоро навел разговор на Белый Нил, по которому я намеревался проплыть. В разговоре он развивал очень остроумные мысли, касающиеся плавания по нему для открытия истоков, и сказал, впрочем, несколько нелепостей.

Так, он рассказывал, что в верховье реки стоит высокая гора, которая качается во все стороны при сильном ветре. Он полагает, что это происходит оттого, что она стоит на ртути. Вероятно, он знал ртуть только в жидком виде. Во всем прочем мнения этого человека были очень разумны.

Наш разговор был прерван приходом бывших губернаторов — Халид-паши и Хассан-паши. Последний из них весьма честный, прямодушный турок. Он происходит из знатнейшей фамилии и помог вступить на престол вице-королю Абас-паше, но затем так открыто противился некоторым его вредным правительственным распоряжениям, что паша начал его бояться и старался как-нибудь отделаться от него. Он отправил этого старого человека в ссылку в Кхассан, надеясь, что он скоро окончит жизнь в убийственном климате Восточного Судана или даже не выдержит трудного путешествия за 3 тысячи немецких миль. Но провидение разрушило план жестокого человека. Ангел охранял жизнь Хассан-паши. Его многочисленные друзья донесли султану Абд-эль-Мэджиду о жестокости Абас-паши, и последний получил строгий выговор с приказанием тотчас возвратить Хассан-пашу в Египет.

Абд-эль-Лятиф-паша — очень красивый мужчина лет за сорок. У него очень привлекательное, правильное и лукавое лицо, густая черная красивая борода и темные большие брови. Он родом черкес и невольником был продан в Константинополь. Оттуда попал к Мухаммеду Али, был освобожден и получил место в морской службе. Тут он быстро начал повышаться, но скоро перешел в сухопутную военную службу, получил чин бея и губернаторство в Сиуте, в Верхнем Египте. Отсюда с чином генерала он был послан генерал-губернатором в Судан, в Хартум.

Лятиф-паша довольно образованный человек; кроме арабского, турецкого и своего родного языка он недурно говорит по-итальянски. Он имеет некоторые сведения в науках и, наверное, знал бы более, если б имел возможность. О его характере судят очень различно. Я знал его за благородного, щедрого и великодушного человека, но вместе с тем властолюбивого, строгого и мстительного. Он часто делал честь своему имени[67]. Он любил устраивать «фантазии» и, не попирая прочих законов своего Пророка, руководствовался при этом словами Лютера: «Кто не любит вина (поэтому в Хартуме водка имеет большое значение), женщин и пение, тот всю свою жизнь пребывает дураком».

Обыкновенно у него обедал хартумский кади, и если в это время приходили европейцы, то он приглашал их к столу и не стесняясь пил с ними свое бургундское и шампанское. А набожный кади молился в это время: «Аус билляхи мин эль шептан эль раджим» (Спаси нас, Господи, от низверженного Тобою дьявола), но не останавливал грешных действий паши. Часто он вызывал пашу на веселую шутку. Например, Лятиф предлагает ему вина и забавляется отчаянием правоверного или же настоятельно уверяет его, что не пьет вовсе вина, а только бургундское и шампанское и т. п. Раз он сказал ему: «Милый кади, когда ты полетишь на небо, то я буду держаться за твой кафтан, чтоб попасть в рай, пока опять не запрутся за тобою райские двери».

Правительственные его распоряжения весьма строги. Он не терпит противоречия и твердо проводит однажды предпринятое. Старых плутов, много лет обкрадывавших диван на громадные суммы, он принудил возвратить похищенное. Араб Хассан Муссмар[68], много лет пользовавшийся известной монополией, принужден был заплатить утаенную сумму в 6 тысяч кошельков или 150 тысяч ефимков. Этот человек поступал с несчастными суданцами с утонченной жестокостью и, между прочим, заставлял их выплачивать вместо обыкновенной тройную подать. Лятиф-паша внимательно просмотрел его счетные книги и обязал плута выплатить вышеупомянутую сумму. Этот судья не заботился о том, что тот должен был продать свой дом, своих невольников и невольниц; Хассан Муссмар должен был считать себя счастливым, что остался цел. Даже Халид-паша не получил от своего преемника права выезда в Египет, несмотря на особенное разрешение вице-короля, и это продолжалось до тех пор, пока он не выплатил в казначейство задолженных им 800 кошельков.

«Абас-паша, — говорил мне Лятиф, — наместник султана в Египте, я же наместник Восточного Судана и исполняю приказание своего султана, не обращая внимания на вице-короля. Я получил от султана фирман, в котором он мне повелевает поступать по справедливости, и „валляхи ана ахласс-эль-сульм мин-эль-маслумин“» («ей-богу, я прекращу неправду и избавлю от нее тех, кому ее делают»).

Подчиненные дрожат перед ним, а народ уважает его и любит. Беда тому, кто без основательной причины прибьет нубийца, притеснит или как-нибудь иначе несправедливо поступит с ним. Диван паши всегда открыт для всех просителей.

Лятиф-пашой введены некоторые необходимейшие учреждения. Так, он установил денежный курс Восточного Судана наравне с египетским, что прежде считалось невозможным. Привезенные из Египта в Судан деньги теряли обыкновенно от 10 до 12 процентов своей номинальной стоимости, и от этого приходилось испытывать немало неудобств.

Вскоре после нашего прибытия в мечети были провозглашены пять законов, вся честь установления которых принадлежит паше. Первый закон касался оскорбления Сикр (см. ч. 1) и грозил 500 ударов по пяткам каждому, кто решится бесчестить Божье дело известным уже нам образом.

Второй закон запрещал обычай, который я описал под названием «Дильтейн ву дильт». «Каждый, желающий вступить в брак под условием „Дильтейн ву дильт“, подвергался наказанию, состоящему из 500 ударов плетью; тому же подвергался и отец девушки. Если же кто уже женат на женщинах, исполняющих оскорбительные условия гаремной жизни, то должен развестись с ними и жениться на других, иначе он подвергается тому же самому наказанию, которое при неповиновении будет повторяться». Это запрещение серьезно потревожило добродушное спокойствие суданцев.

Третий закон касался злоупотребления невольницами, которыми бессовестно промышляли как публичными женщинами. Лятиф-паша возмутился таким злоупотреблением и запретил его под строгим наказанием. Он дал самое строгое повеление тотчас открывать подобные преступления и угрожал тысячью ударов плетью каждому, кто осмелится преступить его закон. К этому наказанию прибавлено было еще то, что невольницу продавали более благородному господину и вырученные за нее деньги правительство конфисковало. В случае же если невольница поступала в такое распоряжение без ведения и не по воле своего господина, то все-таки предписывалось продать ее в Каир и вообще вывести за границу, а прежнему ее владельцу выдать за нее деньги по ее стоимости. Остальные два закона воспрещали дикий вой при погребениях и обычное в Судане обрезание девушек, что, следуя строго постановлениям ислама, должно быть выведено с этих пор.

Из всего этого видно, что за человек теперь управляет Восточным Суданом. Мне придется еще несколько раз упомянуть о нем. Хотя он судил обо мне по жившим в Судане европейцам и потому обращался с нескрываемым пренебрежением, но скоро я снискал его благосклонность и он оказал мне такие услуги, которые я справедливо могу назвать благодеяниями.

В продолжение нескольких дней мы принуждены были пользоваться гостеприимством доктора Пеннэ, потому что, несмотря на все старания, не могли отыскать себе приличного помещения. Единственный сносный дом, который мы видели, принадлежал одному итальянцу, который считался первым аптекарем провинции Восточного Судана, на самом же деле он был прежде просто купцом. Некогда он от скуки прочитал одно фармацевтическое сочинение, потом в Смирне во избежание голодной смерти был учеником в аптеке и узнал искусство составления лекарств лишь настолько, что мог выдать себя за аптекаря в Египте. Здесь практика докончила его образование. Он поступил на государственную службу и был послан в Восточный Судан.

Но этот добрый человек, по имени Лумелло, менее занимался порученными ему больными госпиталя, чем продажей и покупкой хорошеньких невольниц. Он завел себе дом и сад и между прочим занимался выгодным ремеслом отравителя. По крайней мере, он помог одному врачу-итальянцу (я забыл его фамилию) отправить нескольких человек в лучший мир. Доктор же взялся за подобное занятие из-за денег или за красные слова. Кроме того, были другие достаточные основания считать нашего Лумелло архиплутом. Такова была его репутация.

И вот именно этому-то человеку предстояло сделаться нашим домохозяином, несмотря на то что прочие европейцы старались всеми силами отговорить нас не иметь с ним решительно никаких дел. Но что же нам было делать? Был близок период дождей, другой квартиры нельзя было найти, в доме же приветливого француза было слишком мало места для наших занятий. И так мы взяли у Лумелло «павильон» или скорее нечто вроде собачьей конуры, окруженной с трех сторон садом. Мы заняли ее за 60 пиастров в месяц и заплатили вперед за три месяца. Четверть этой суммы была бы щедрой платой за такое скверное помещение. Мы наперед знали, что вскоре поссоримся с хозяином, но, несмотря ни на что, принуждены были снять квартиру. Одно было хорошо в этой жалкой хижине: перед дверью ее находилась беседка, в которой мы могли проводить весь день, а также обедать и спать.

Теперь я хочу забежать вперед и рассказать наши приключения с господином Лумелло. Когда итальянец выказал нам свою враждебность, а без нее он не мог долго жить, то я принял меры для защиты своей жизни от всех его ухищрений. Обстоятельства помогли тому, что я выбрал argumentum ad hominem[69]. Лумелло безо всякой причины запер свой сад, прежде для нас открытый, потом, на свою голову, обвинил меня перед пашой и начал раздор, который тянулся целые месяцы. Я имел основание серьезно опасаться, что господин Лумелло отравит меня при первом удобном случае; поэтому, чтоб смирить его, я в один прекрасный день отправился в диван аптекаря, вооруженный пистолетами и в сопровождении каваса Али-ара. Между нами начался следующий диалог: «Bon giorno. Signor Lumello»[70], — сказал я. «Bon giorno lei, carissime Signore[71], — весьма приветливо отвечал старый льстец. — Ben yenuto»![72] — «Vi ringazio[73], господин Лумелло, я пришел, чтоб поговорить с вами кое о чем. Вы знаете, я ожидаю, что вы меня отравите… Пожалуйста, господин Лумелло, не прерывайте меня. Господин Лумелло, вам известно, что вы отравили нескольких особ… Пожалуйста, не горячитесь без причины; я пришел для того, чтобы… вам сказать, что тотчас вас застрелю, если только заподозрю, что принял яд. Вы знаете меня, милостивый государь. Положитесь же на мое слово, что вам будет стоить жизни только одна попытка применить свое искусство ко мне. Я также поручаю своему кавасу отомстить за меня, если я внезапно умру. Али-ара, скажи, что сделаешь, если господин Лумелло отравит меня?» — спросил я его. Али-ара погладил бороду и с горящими от гнева глазами отвечал: «Клянусь Аллахом и его Пророком, клянусь головой моего отца, что я тебя застрелю, если ты сделаешь что-нибудь дурное моему господину; если он прикажет, то я тебя сейчас же застрелю!» — «Вы видите, синьор Лумелло, что со мной шутить нельзя, — сказал я. — Addio, Signore! A rivederla!»[74]

Лумелло остался в своем диване уничтоженный и, дрожа всем телом, бормотал про себя: «Tedesco matto, furioso, maladetto!»[75] Я навсегда был огражден от его искусства.

Впоследствии он горько на меня жаловался. Новому консулу, доктору Рейцу, он рассказывал, что я мог его убить.

28 июня. Вечером пришли письма с родины и от барона Мюллера. В одном из последних были такие тяжелые оскорбления, что я не мог продолжать с этим человеком никаких отношений, особенно когда он отказывался от нас и объявлял, что не будет больше высылать денег. Ему, по-видимому, было совершенно все равно, что мы будем ужасно нуждаться. Я ему тотчас написал, что отныне прерываю с ним всякие сношения, но до его приезда буду продолжать исполнять свои обязанности. По своему письменному обещанию он должен был приехать в середине июля. Вместе с тем я требовал от него присылки мне денег на обратный путь, на путешествие более чем за 600 немецких миль!

Ночью был первый дождь с грозой. Гроза, собственно, была не сильная. Утром природа была как бы обновленная. В нашей беседке царствовала поистине благотворная прохлада, а в саду кусты казались еще зеленее прежнего.

Уже несколько дней, как обе реки постепенно поднимаются. На Голубом Ниле это совершается заметнее, чем на Белом. Вода первого окрашена темно-красной глиной, между тем как Белый Нил едва помутнел.

11 июля. Вчера праздновали начало постного месяца Рамазана. В 3 часа пополудни толпы людей собрались около батальона солдат на площади Мудирие, или правительственного здания провинции Хартум. Солдаты были в парадной форме, т. е. на офицерах были надеты ярко-красные куртки, богато и в высшей степени безвкусно расшитые золотом; рядовые были одеты по-обыкновенному. Полковая музыка скверно играла невероятно изуродованные французские военные марши. Ко всему этому ободранные молодцы на разукрашенных верблюдах неустанно били в литавры и производили этим раздирающий ухо, чисто языческий гомон. Потомки Пророка или Шарафа своими зелеными чалмами выделялись из пестрой толпы, которая повторяла молитвы за отвратительным полунагим дервишем. Этот монах, сидя на тощей кляче, ехал впереди всего шествия, судорожно изгибая все члены и мыча жалким образом. Кричали, шумели, молились, носили святые, или по крайней мере священные, знамена и наконец дошли до такого ужасного безобразия, что я решительно не мог понять совершающегося.

Из ближайшего окна выглядывали шесть пар черных огненных глаз. Обладательница одной пары иногда даже показывала и другие части своего белого лица, на что, по-видимому, не соглашались ее соседки. Эти глаза были, бесспорно, самое интересное из всего окружающего, все прочее было, по обыкновению, невыносимо скучно.

Отсюда мы отправились к рынку. На его площади предполагалась большая «фантазия». В это время бросали джэрид. Эту воинственную игру турки более всего любят. Да и не существует другой, в которой бы мужественная сила и ловкость могли так выказаться, как в кидании джэрида. Великолепный наездник может здесь вполне показать свое искусство.

Джэрид — деревянное метательное копье от 3 до 5 футов длиной и около дюйма толщиной. Каждый из играющих имеет при себе от трех до четырех таких копий, или же расставляют несколько слуг на границе назначенного для игры пространства, которые подают на лошадь брошенные копья. Играющие разделяются на две партии, которые становятся друг против друга для борьбы. Каждый избирает себе противника и на полном скаку мечет в него свое копье. Тот принужден или отпарировать своим джэридом летящее копье, или же броситься под лошадь, чтоб оно пролетело над ним. И в этом случае мы видим всадника висящим под брюхом лошади и держащимся кончиком ноги за шишку на арчаке седла, но затем он в одно мгновение опять в седле и уже преследует своего бросившего копье противника, который тотчас с величайшей быстротой спешит поднять оружие.

Часто копье задевает одного из играющих и даже случается, что сбрасывает его с лошади. Для зрителей я не знаю зрелища приятнее метания джэрида. Эту игру очень любят, и в ней часто участвуют знатнейшие турки.

Выказав все свое искусство, наездники оставляют площадь для только что пришедшего линейного батальона. Батальон установился парадом, заколебал знамена, оружием отдал честь паше и под гром 21-пушечного выстрела (этим окончился праздник) удалился в казармы.

23 июля. Паша совершил ужасное злодейство, которое хотя и стараются скрыть, тем не менее оно находится на устах у всех. Оно очень поразило европейцев.

Третьего дня вечером два евнуха обвинили перед пашой женщину из гарема в знакомстве с мужчиной, которое она свела в окружающем гарем саду. Обвиняемая была жена Ибрагима-эффенди, приемыша паши. Это невыносимейший и безобразнейший человек из всей его свиты. Ей не более 15 лет, и говорят, она была красавица. Сперва она была любовницей паши, а потом он отдал ее этому самому Ибрагиму-эффенди. Вероятно, евнухи сделали донос со свойственной им злобой и, может быть, даже клеветали на нее, прибавляя многое, потому что паша ужасно разгневался, выслушав их рассказ. Он приказал привести к себе женщину и ее знакомого. Несчастная задрожала всем телом, когда увидала в глазах паши ярость.

«Ты разговаривала сегодня в саду с посторонним мужчиной?» — спросил паша. «Да, ваша светлость, я спрашивала о своем господине (Ибрагиме-эффенди) у знакомого тебе и мне по Каиру Ибрагим-ара». — «Он, наверное, хотел тебя соблазнить изменить своему мужу; не правда ли?» — «Нет, ваша светлость, это неправда!» — «Расскажи всю правду, тогда тебе ничего не сделают; но если ты утаишь совершившееся, то я прикажу отрубить тебе члены по частям».

Несчастная женщина испугалась, смешалась и признала за истину все, что сказали низкие обвинители.

«Уведите ее, — приказал паша, — и доставьте мне собаку Ибрагим-ара!» Его привели. «Ты соблазнял к неверности Нэфизу, жену Ибрагима-эффенди?» — «Нет, ваше превосходительство!» — «Как, ты решаешься еще лгать? Берите его, кавасы, свяжите и секите до тех пор, пока он скажет правду! Собака, ты должен умереть!»

Ибрагим-ара бежал и счастливо пробрался мимо дворцовой стражи. Кавасы преследовали его и получили приказ привести его к паше живым или мертвым. Трое из них, более человечные, не стреляли по нему, четвертый же выстрелил и раздробил подбородок жертвы. Он упал, и его без чувств принесли к его судье. Там он пришел в себя, встал и сказал: «Ваша светлость, я невинен!»

«Застрелите эту собаку и бросьте в реку», — отвечал паша. Ибрагим-ара получил вторую пулю в живот. После этого его снесли на барку и посередине реки бросили в воду. Несмотря на половодье, он достиг невысоко затопленного песчаного острова. Собравшись с последними силами, он встал здесь на ноги и громко крикнул: «Ибрагим-эффенди, я должен тебе еще нечто сообщить». Вместо Ибрагима-эффенди это услыхал паша и приказал палачам окончить это дело. Третья пуля заставила его замолчать навеки.

Теперь дошла очередь до женщины. Паша приказал бросить ее в реку. Она была украшена бриллиантами и другими драгоценными каменьями, которые кавасы хотели снять с нее. «Нет, — загремел паша, — пусть останутся на ней эти вещи; бросьте эту развратницу к ее любовнику такою, как она есть!»

Ее принесли на берег Голубого Нила. Выстрел — и бурные волны приняли несчастную жертву и потом так же спокойно покатились, как будто и не знали об ужасном убийстве.

Более я ничего не могу прибавить, история говорит сама за себя. Но скажу только то, что не заставило себя ждать и обыкновенное наказание за всякое совершенное преступление, — муки совести. Лятиф-паша целый год не мог освободиться от постоянно являвшихся ему образов убитых.

26 июля. Дождливый период в полном разгаре. Регулярно на третий или четвертый день — гроза и обыкновенно с дождем.

Ежедневно через наш двор перелетает несколько семейств очень интересной птицы, которую систематически называют Colius senegalensis. Величиной она с жаворонка. Она покрыта более шерстью, чем перьями и в особенности замечательна своим хвостом от 9 до 10 дюймов длины, состоящим из 12 перьев с очень твердыми стволами и лишь с зачатками опахала. Цвет перьев мышиный или буроватый. На затылке у нее хохол ярко-голубого цвета. Она живет в самой чаще садов. С мышиным проворством пролезает она сквозь кусты, которые на глаз кажутся просто непроницаемыми. Там она отыскивает себе пищу. Между орнитологами существует совершенно неосновательное мнение, будто она спит, вися на тонких ветвях.

В мимозовых лесах Голубого Нила и Белого Нила ткачики вьют свои художественные гнезда, примечательные красотой и целесообразностью постройки. Птицы от них получили свое удачное название. Здесь в Хартуме преимущественно находится красивая порода с желтым брюхом, черной головой и зеленоватой спинкой; ее называют маскарадным ткачиком (Ploceus personatus). Ее гнездо висит на самой верхушке тонких, гнущихся ветвей, обыкновенно над водой. Оно имеет форму пустого полушария, на которое поставлен заостренный, тоже пустой конус. Вход в него образует длинная труба, которая тянется по всей внешней стене, и лишь внизу открывается отверстие. Это изящное жилище состоит из длинных травяных стеблей, сплетенных артистически между собою так, что гнездо совершенно непромокаемо. Внутри оно выложено тонкой и мягкой травой и шелухой семян, которые впоследствии служат подстилкой для птенцов.

Мы охотимся теперь очень удачно. Период дождей принес с собой множество редких птиц, которых мы ревностно преследуем. На берегах обеих рек живут целые стаи гусей, колпиц, клювачей, цапель, маленьких черных аистов и авдоток. В лесах наблюдателю открывается совершенно новая жизнь.

В хартумских садах уже поспел виноград. Его, конечно, нельзя сравнивать с великолепным сахаристым египетским или греческим виноградом, но все-таки он вкусен.

Несколько дней назад сардинец Брун-Роллет возвратился из своей поездки в Кордофан, где он был по торговым делам. Его сопровождал некто Ботэ, ездивший в Кордофан для закупки арабской камеди с одним мулатом, сыном знаменитого Линант-бея.

Роллет — отец четырех или пяти детей, которых он прижил с тремя, именно с тремя, невольницами. Теперь последние мирно живут одним домом, чтоб совместно воспитать юных незаконнорожденных.

10 августа. Сегодня большой мусульманский праздник, Большой Байрам. В этот день впервые показывается новая луна после постного месяца Рамазана. Турки и египтяне в чалмах и разряженные наполняют улицы. Повсюду затеваются великолепные «фантазии». По всему городу помадная вонь и аромат крокодильих желез и как необходимая музыка — 21 выстрел.

Ночью была сильнейшая гроза с ливнем, который залил водой весь Хартум.

Я уже давно собирался поохотиться на Голубом Ниле, но этому постоянно мешал недостаток в деньгах, теперь очень чувствительный. Я не решался просить европейцев о займе, ибо был уверен, что буду или кругом обманут, или получу оскорбительный отказ. В это время я, короче, познакомился с одним знатным турком, Хуссеин-ара, отставным кавалерийским полковником; я сообщил ему о своих денежных затруднениях и получил от него без долгих рассуждений две тысячи пиастров. Обладая этой суммой, я мог исполнить свое намерение. После удачной охоты на Голубом и Белом Ниле 9 сентября мы покинули Хартум на маленькой барке, крытой лишь соломенной рогожей. Доктор Фирталер решил, что останется еще в этой столице, поэтому я мог взять с собой слугу Тишендорфа, новоприобретенного охотника-нубийца, Томбольдо, повара, старого слугу Гитерендо и моего верного Али-ара. Нам, наверное, угрожала в лесах климатическая лихорадка, но естествоиспытатель не может бояться ее, если желает чего-нибудь добиться. Перед отъездом я нанял для доктора другой, более обширный дом.

Нам предстояло весьма медленное плавание, потому что господствующий ветер был противный, и барке приходилось плыть против течения; для этого надо было употреблять много усилий и времени. В местах, где леса подступали к самой реке, возможно было подвигаться вперед лишь следующим образом: матросы, взяв в рот бечеву и проплыв между колючими, висящими над водою мимозовыми кустами, добирались до прогалины в лесу и, выйдя на сушу, тянули оттуда барку. Нам нужно было потратить целый день, чтобы пройти одну немецкую милю. Но мы не теряли времени; напротив, тихая езда была нам очень выгодна. В лесах мы получили столько добычи, что никогда не сидели без дела. Описывая вслед за этим мою вторичную поездку в девственные леса, я на этот раз не буду утомлять благосклонных читателей естественно-историческими исследованиями, а просто расскажу о своих приключениях.

17 сентября. Третьего дня мы прибыли вКамлин. Это ничем не замечательное место, и о нем упоминают лишь ради его винокуренного завода, единственного во всем Восточном Судане. Нам же он интересен великолепной добычей. Мой охотник Томбольдо застрелил вчера двух редких европейских орлов (Aguila bonelli) и 12 экземпляров священного ибиса. Он сказал мне, что в некоторых местностях можно целыми стаями видеть и убивать этих обыкновенно диких и редких птиц. Такой случай нечасто повторяется, и поэтому мы остались сегодня здесь. Рано утром я отправился с Томбольдо к реке в означенное место. Я лег в высокую траву и вскоре подстрелил пролетающую священную птицу. По совету моего черного охотника я поставил ее при помощи палочек в обыкновенную ее позу и стал дожидаться пролета других стай. С другого берега беспрестанно прилетали многочисленные стаи этих птиц для ловли саранчи в степи. Теперь это единственная их пища. Каждая пролетающая стая останавливалась в воздухе и окружала убитого товарища, так что в короткое время я мог убить из них 15 экземпляров, к которым Томбольдо прибавил еще шесть. Лишь впоследствии мне стала ясна причина непонятного соединения нескольких сотен этих птиц, обыкновенно попадающихся в одиночку. Они свили целую колонию гнезд в неприступном болоте в лесу на противоположном берегу.

Естественно, что после обеда было много дел. Надо было препарировать большое число убитых птиц. Мы тихо поплыли вперед с либбаном.

Ко времени аассра начала собираться гроза. Небо все более и более темнело, и незадолго до солнечного заката на нас налетела буря. Наш кораблик кидало во все стороны. Молния за молнией падали со всех сторон в реку и в прибрежный лес. Треск валящихся деревьев, вой испуганных гиен и бушевание волн, поднятых на аршин вышины неистовой бурей, заглушались беспрерывными раскатами грома и ревом урагана. Это было величественное, страшное и прекрасное зрелище.

В этом бурном потоке наша утлая барка летела, как пароход, или кидалась во все стороны, как мячик. Волны плескали через борт, и вскоре воды в трюме было на несколько дюймов. К счастью, кораблик скоро был выброшен бурей так далеко на тинистый берег, что яростные волны не могли уже ему больше грозить опасностью. Тут полил дождь, такой дождь, о котором может судить лишь тот, кто сам испытал тропическую грозу. Суданцы говорят, что в этом дожде каждая падающая капля величиной с пулю. В короткое время вода в трюме поднялась на фут, и мы все насквозь промокли. С великим трудом я спас от воды препарированные птичьи шкурки, которыми были наполнены все ящики.

Вскоре дождь прекратился, но мы поставлены были в очень печальное положение. Мы дрожали от холода всем телом и на открытой со всех сторон барке не очень-то приятно себя чувствовали. Люди заметили поблизости деревню, куда и побежали все, за исключением корабельной прислуги. Жители, увидав вооруженных людей, сперва испугались, и мужчины убежали в лес. Но они возвратились, узнав, что дело лишь за сухим и теплым ночлегом. Они очистили нам токуль и раздули громадный огонь, у которого мы могли согреть наши окоченевшие члены и приготовить крепкий кофе. Однако же наш ночной покой был встревожен кроме воя гиен еще вторым ураганом, который хотя ничего не повредил в нашей деревне, но барке снова грозил опасностью.

21 сентября. Сегодня утром мой слуга Гитерендо в первый раз заметил в лесу обезьян. Я тотчас сошел на берег, застрелил выпорхнувшую передо мной большую сову и начал преследовать обезьян, которые, гримасничая, с большим проворством пропали в тернистых кустарниках.

24 сентября. Вчера вечером был опять сильный дождь. Сегодня в полдень мы достигли деревниАбу-Харрахс, находящейся на правом берегу Голубого Нила. Здесь я захотел остановиться ради прекрасных лесов по обеим сторонам реки. Мы заняли оставленную казарму албанских войск. Туда я приказал снести нашу поклажу, когда до некоторой степени очистили от грязи три комнаты, в которых еще можно жить.

В следующие дни кроме очень добычливой охоты мы получили еще несколько подарков от живущего здесь кашефа. По турецкому обычаю, он прислал сверх того несколько баранов «для кухни». Что его нужно было отдарить за его «акрамэ», это было понятно само собою, а из его слов было достаточно ясно, что он желал и спиртуозного. Поэтому он получил несколько бутылок хорошей водки, и мы навсегда стали приятелями.

30 сентября. Мы охотились в лесах на другом берегу, куда беспрестанно переезжали кроме нашей барки еще две другие. Во время одной из этих охот только мы углубились в лес не больше чем на сто шагов, как перед нами поднялся крокодил около 8 футов длиной и спрятался в ближайшем кустарнике. Мы окружили заросли с оружием наготове, но крокодила и след простыл.

Охотясь и при этом преследуя различных птиц, я через час с лишком достиг «тахера», или возвышенности (буквально: тыла) степного леса, где заблудился и возвратился к реке лишь к полудню, весь в поту, измученный, истомленный и с ужасной жаждой. Не думая долго, бросился я к воде, чтоб напиться. Если б даже смерть явилась передо мной, и то бы я попробовал охладить свой жаждущий язык, потому что здесь, во Внутренней Африке, жаждущий не в состоянии противостоять виду воды: так ужасна мука, которую он испытывает.

Напившись, я осознал, что повредил себе, и стал опасаться дурных последствий, которые действительно не замедлили явиться. Тихой ходьбой я пробовал прохладить себя, но потом, до смерти утомленный, опустился под тенистое дерево. Мои люди нашли меня здесь почти без чувств и снесли в наше жилище.

Голубой Нил постоянно спадает теперь (в иные дни на 9 дюймов), несмотря на беспрестанные грозы и ливни. По-настоящему дождливый период должен был бы уже окончиться, и старожилы не помнят такого долгого продолжения его. Трава в степи от 6 до 8 футов вышиной. Есть надежда на необыкновенно богатый урожай дурры. Вблизи деревни степь засеяна этим плодородным злаком. Лятиф-паша дал полезный приказ, чтобы войско разводило свои собственные поля. Две роты солдат, квартирующих в ближайшем городкеВолед-Мединэ, обработали такое громадное пространство земли в пустыне, что его не обойдешь за целый день.

10 октября. Наш дом превратился в лазарет. Я уже целую неделю лежу в климатической лихорадке. День и ночь меня мучит сильнейшая головная боль. Четверо из моих слуг-арабов захворали, и Тишендорф тоже слег. Часто у него такой сильный бред, что прочие принуждены его держать, потому что в бреду он уходит ночью из дому и бродит около реки. Никто из нас, конечно, не работает; немногие, оставшиеся здоровыми, должны неотлучно ухаживать за больными.

Многие заболели в нашей деревне; а в Волед-Мединэ лихорадка так сильна, что там ежедневно умирает в среднем до 15 человек. Со всех сторон меня уверяют, что именно этот месяц самый дурной из всех. Грозы и ливни продолжаются.

Мне принесли одну из тех змей, которых туземцы называют ассала. Араб убил ее дубиной. Она не ядовита, и ее едят. Лежащий передо мной экземпляр длиной 10 парижских футов, змея, должно быть, недавно поела: брюхо ее в середине тверже бедра здорового мужчины. Красивый рисунок ее кожи побуждает туземцев делать из нее украшения, например, обшивать ножны кинжалов и т. п.

Из Волед-Мединэ барки возвратились пустыми; они отправлялись туда за дуррой. Прошлогодний урожай весь вышел, а новый еще не созрел. За ардеб, или 4,8 венской осьмины, платят обыкновенно в Волед-Мединэ по 6 пиастров.

Мы ужасно желали получить одну из этих барок, чтоб иметь возможность возвратиться в Хартум. Без врачебной помощи мы не можем здесь оставаться дольше.

Уж несколько дней мы замечаем предвестников пассатов — прохладные дуновения. Можно надеяться, что скоро появятся эти желанные ветры и уменьшат ужасный зной. Часто ночью у нас +28° по Реомюру.

14 октября. Тишендорф серьезно заболел и целую ночь напролет бредит. Даже старого турка Али-ара схватила лихорадка. Остался здоровым один только повар Мансур.

Много раз он избавлял меня от головной боли очень странным средством. Он разводит в чашке соль с лимонным соком и, раздев меня совершенно, натирает этим все тело, произнося при этом наизусть фахта и значительное количество набожных изречений, между которыми часто повторяется: «Бэ исм лилляхи эль рахман эль рахим». Потом он трет виски, собирая, по его выражению, «на лбу солнце», так как он приписывает мою болезнь влиянию солнечных лучей. После этого, собрав кожу на лбу, он стягивает ее немного с головы, вливает мне раствор в уши и тогда уж тщательно меня вытирает. Головная боль обыкновенно исчезает совершенно или по крайней мере на время.

Причину облегчения боли я оставляю неразрешенной. Все это найдут, пожалуй, смешным; но чего не позволит совершить над собой больной, если только имеет надежду на облегчение своих страданий!

Нам пришлось еще целую неделю оставаться в Абу-Харрахсе, а мы не выздоравливали. Лишь 21 октября нам удалось нанять барку для обратного пути. Тотчас мы приказали ее оснастить и к вечеру отплыли. Ночью я почти не спал и слышал крики нескольких тысяч летящих, как я полагал, журавлей. На следующее утро я увидел, что птицы не летели, а спокойно сидели на песчаном острове в реке.

К полудню несколько сотен этих обыкновенно столь хитрых птиц подпустило к себе подплывающее судно так близко, что я не мог удержаться, чтобы не выстрелить в их стаи из своей винтовки, хотя для этого несколько человек должны были приподнять меня. Выстрел был удачен — убил две штуки. Мне их принесли, я держал в руках редкуюGrus virgo. До сих пор эта птица никогда мне не попадалась.

Я радовался в отношениях орнитологическом и эстетическом, что добыл эту птицу, и у меня пробудилось желание убить еще нескольких журавлей. Случай к этому представился скоро; тогда эстет ушел на второй план и уступил свои права коллекционеру. К сожалению, занятие последнего почти всегда соединено с убийством. К вечеру мы проезжали около большого острова и видели на нем множество сидящих журавлей. Я остановил барку у нижнего конца острова и, несмотря на свою лихорадку, решился устроить ночную охоту. Бодрость духа преодолела телесную слабость. В продолжение нескольких недель я не в состоянии был оставить свою постель, сегодня же мог отправиться на охоту.

В ночной темноте нам удалось убить нескольких журавлей. В следующие дни я повторил этот маневр, и охота была постоянно удачна. Только всякий раз после этой ночной охоты я чувствовал себя все хуже и потому вскоре принужден был прекратить ее. Значит, дух не имел столько силы, чтоб выдержать могущество приступа лихорадки.

26 октября мы причалили к Хартуму. Лихорадка так ослабила меня, что я едва дошел до нашей квартиры. Доктор, взглянув на меня, просто испугался. После полудня у меня опять были сильные приступы лихорадки.

Меня посещают европейцы Пеннэ, Контарини и Грабо, чтобы выразить свое сочувствие. Грабо и Контарини рассказывали мне о многих насильственных мерах паши. Во-первых, он велел оставить службу аптекарю, и, по их мнению, конечно, без всякого повода, но в действительности потому, что Грабо оказался виновным в подлогах. Старый плут Лумелло хотел продать невольницу, а паша дал ей отпускную. Итальянец на это немало злится. Сыплющиеся на пашу проклятия европейцев не находят, однако, во мне сочувствия, потому что я не могу не оправдать энергичных мероприятий этого губернатора.

Нашему доктору не особенно приятно в Хартуме. Он знает и с отвращением смотрит на беспорядочность хозяйства европейцев и развращенность большинства из них. Он ничего сильнее не желает, как уехать отсюда. Мы строим планы для новой поездки на Голубой Нил. В этом нам препятствуют лишь моя болезнь и недостаток в деньгах.

Абас-паша сослал сюда трех арабов. Эти люди воспитывались в Европе, но только один из них приобрел там научные знания и стал образованным и деликатным человеком. Второй же во всех отношениях ничтожное явление. Третий из них, Баюм-эффенди, несмотря на двенадцатилетнее пребывание во Франции, остался феллахом. Он соединяет в себе все недостатки простолюдина — араба и француза. Кроме них сюда приехал еще необразованный француз, истый gamin de Paris[76] по имени Эдуард Легран. Конечно, он избрал для своего временного жительства дом Пеннэ.

Несколько недель назад Никола Уливи возвратился из своего путешествия в Кордофан. Кроме многих невольниц и довольно большого количества арабской камеди он привез еще оттуда в высшей степени удивительный плод. Формой и величиной он походит на миндалину: скорлупа черновато-серая, а ядро белое. Когда его только положишь в рот, то вкус у него чрезвычайно неприятно горьковатый, но стоит взять глоток воды, как он превращается в чисто сахарно-сладкий вкус. Этот плод из Такхале.

14 октября. Торговая экспедиция покинула Хартум. Она ежегодно отправляется на Белый Нил правительством и богатыми купцами. Теперь она отправилась под управлением плута Никола Уливи. Благодаря распорядительности господина нашего шефа мы принуждены были видеть, как она отплывает без нас, провожаемая бесчисленными выстрелами, несмотря на наше безграничное желание присоединиться к ней.

Главная цель этой чисто меркантильной экспедиции — обмен слоновой кости и рабов на стеклянные бусы (зукхзукх, или зукзук). Обыкновенно из этого путешествия привозят в Хартум оружие, утварь и другие вещи, замечательные в этнографическом отношении. При постоянных попутных ветрах корабли быстро достигают 6 или 5° с. ш. и через три-четыре месяца возвращаются, нагруженные слоновою костью, тамариндовыми лепешками, черным деревом, медом и другим товаром. Прибыль и выручка от этой поездки довольно значительны. Лишь с установлением консульства европейцы получили возможность принимать участие в экспедиции без всяких ограничений.

10 ноября. Уже несколько дней, как я в состоянии выходить. Третьего дня мы предприняли маленькую прогулку на Рас-эль-Хартум, или соединительный пункт обеих рек. По дороге мы указывали нашей прислуге на норы самого большого навозного жука (Copris isidis), какой только встречается в Восточном Судане.

Этот год очень урожайный. В хорошо орошенных садах четыре раза жали пшеницу. Финиковые пальмы цвели во второй раз и снова принесли плоды.

Наше положение становилось все бедственнее. Из Европы мы не получали ни писем, ни векселей. Все мои старания занять в Хартуме денег оказались безуспешными. Под конец я был вынужден обратиться к Никола Уливи перед его отъездом на Белый Нил. Я послал к нему Контарини для переговоров и был немало удивлен, услышав, что Никола даст мне незначительную сумму. Я отправился в его диван со своим верным Али-ара. Никола принял меня весьма приветливо.

«Вы желаете получить от меня денег, многоуважаемый господин; я с удовольствием исполню ваше желание. Но я купец, и потому вы удивитесь, если я могу дать взаймы лишь с процентами. Потом я полагаю, что вам будет полезно взять мою барку для вашего путешествия. Я ее отдам вам за 7 тысяч пиастров в месяц. А сколько пиастров вам нужно?»

Я объявил, что мне нужна сумма в 3 тысячи пиастров, и Никола потребовал 5 процентов в месяц. К этому присоединилась барка, на которую был лишь намек, но я знал, что было необходимо нанять ее, несмотря на то что цена ее была на 60 процентов дороже ее стоимости. Внутри меня так и кипела досада, но мне казалось, что не оставалось другого средства для получения денег; поэтому я позволил обмануть себя, обещая за барку 1200 пиастров, или 80 прусских талеров, и, кроме этого, на всю сумму (в последнюю включаются 2 тысячи пиастров за наем барки) 60 процентов росту. Выручка Никола была в 280 талеров. И я согласился на это условие, потому что был принужден к этому!

Как утопающий хватается за соломинку, так и я в отчаянии ухватился за этот последний спасительный якорь. Что во мне происходило тогда, об этом никто не узнает. Я видел свою гибель и гибель прочих и чувствовал, что неведомая рука тащит меня на самое дно пропасти; я должен был скрыть свои чувства от своего мучителя. Мы сосчитали сумму в известной монете, и я обещал представить на нее вексель. Никола при счете еще раз попробовал надуть меня на 20 процентов.

Тут уж я не мог сдержать своего негодования. Страшная ярость овладела мной; мощной рукой схватил я мошенника за его длинную бороду и начал бить его своей нильской плетью до тех пор, пока мог пошевелить рукой. Это продолжалось долгое время. Али-ара с заряженным пистолетом охранял дверь дивана, чтобы слуги не явились на помощь кричащему Уливи. Святое правосудие! Прости, если я тогда захватил твои права! Я еще до сих пор благодарен, что моя рука была так мощна!

Наконец Уливи вырвался, убежал и закричал мне из своего гарема: «Maladetto, посмотрим, где ты теперь достанешь денег». Я ушел из дивана, не отвечая на слова наказанного ростовщика.

Когда гнев мой прошел, я начал думать о нашем положении. Я не видел выхода из денежного затруднения. Вдруг мне пришло в голову попросить пашу о деньгах. Я написал ему просительное письмо, в котором представил свое положение, рассказал о низости европейцев и под конец просил его одолжить на четыре месяца 5 тысяч пиастров. В течение этого времени я надеялся получить из дому деньги и ими погасить долг. Переведя письмо на арабский язык, я послал его паше с Али-ара. В тот же день я получил ответ. По турецкому обычаю, паша написал на другой стороне посланного мною листа приказ казначею мудирие. Он заключался в следующих словах:

«Мы решились согласиться на просьбу немца Халиль-эффенди и приказываем вам выдать ему 5 тысяч пиастров без процентов. Возьмите с него расписку. Если же по истечении четырех месяцев этот господин не будет в состоянии возвратить в правительственную кассу взятые им деньги, то перешлите ко мне его расписку и спишите сумму в 5 тысяч пиастров из наших доходов. О дальнейшем мы распорядимся впоследствии».

Этот поистине царственный поступок не требует комментариев. Я пошел благодарить его. Он встретил меня словами, в которых звучал упрек: «Нехорошо с твоей стороны, Халиль-эффенди, что ты мне раньше не сказал о своей нужде; я бы давно с ней покончил, потому что я ведь тоже на чужбине».

Теперь я радостно начал приготовляться к путешествию по верховью Голубого Нила. Вместо 700 пиастров, которые я должен был бы заплатить за барку Никола Уливи, я заплатил теперь 300 за другую, покрытую палаткой из соломенных циновок, которая вполне нас удовлетворяла. Настоящее судно было гораздо больше дахабие Никола Уливи. Через несколько дней мы собрались в дорогу; наша корабельная прислуга была гораздо старательнее, чем та, которую содержал этот мошенник.

Тропические леса и их фауна

Блистает лес красой богатой,

Как некий новый, дивный мир.

До сих пор мы бродили по пустыне и ознакомились со степью; бросим теперь взгляд на леса Внутренней Африки, которые можно назвать девственными лесами. Многие из них еще не слыхали удара топора, и в них не раздавалось биение пульса цивилизации; они еще вполне принадлежат сами себе. Орел вьет свое гнездо возле хижины негра, носорог бродит рядом со слоном, пантера крадется вместе с царем пустыни. Но для того чтобы понять их жизнь, нам надо еще раз возвратиться к предметам, отчасти нам уже знакомым.

Когда путешественник, направляющийся к экватору, переступает 18° с. ш. и входит в область тех дождей, от которых вздуваются реки Внутренней Африки, он тотчас же замечает могучее влияние воды, посылаемой небом. Песчаные моря исчезают; пыльные низменности, на которых произрастала до сих пор одна полуиссохшая низкая трава, покрываются ковром растительности, правда еще скудной вначале; даже между раскаленными обломками скал, бесплодная дикость которых угнетает человеческий дух, кое-где пробиваются и пускают ростки веточки, листья и цветы, стремясь распуститься на чистом воздухе.

Каждый раз, когда переступаешь еще через один градус широты к югу, встречаешь все новые и новые формы растений; виды становятся многочисленнее, а также увеличивается число отдельных экземпляров. Уже под 16° с. ш. мимозы, до сих пор попадавшиеся только кое-где поодиночке по берегам рек, начинают скучиваться в леса и становятся могучими, тенистыми, благоухающими деревьями.

Чем ближе подходишь к тропикам, тем ярче вспыхивает молния, тем шумнее и продолжительнее становятся ливни тропических гроз и тем богаче делается флора, а вместе с нею и фауна еще не изведанных, полных чудес стран Внутренней Африки.

Равнины, известные нам под именем хала, все покрыты травой в рост человека, над которой кое-где возвышаются деревья и кустарники. В низменностях деревья теснее сближаются между собою, и вершины их, сплетаясь, образуют прохладный навес из листьев, под тенью которого могут произрастать и другие, более нуждающиеся в воде растения; даже в горах замечаются признаки растительной жизни.

Севернее 13° только реки составляют единственные источники этой жизни, и вплоть до 16° берега их покрыты лесами, часто повторяющими картину девственных лесов Внутренней Африки; далее же к югу растительность распространена повсюду вследствие большого количества падающего дождя и соответствующей этому непродолжительности убивающего всё времени засухи. Чем скорее возвращается хариф, тем более походит страна по растительности на тропические страны богатой водою Америки.

В то время как в «ауадиэ»[77] с окончанием дождей исчезает вся вода, накопившаяся в этот период, а вместе с нею деревья теряют все средства существования, так что едва бывают в состоянии выдержать второе время года, в более южных странах растения в эту пору так пресыщаются водой, что потом почти весь год живут за этот счет. Поэтому можно сказать, что только здесь кончается сравнительно жалкое произрастание всегда тощих растений степей и растительная жизнь, которую мы замечали до сих пор только по берегам всегда изобилующих водой рек, развертывается повсюду, как на горах, так и в долинах, как на плоских возвышенностях, так и в низменностях. Но и в этих странах засухи бывают еще так сильны, что уничтожают на короткое время лиственный убор деревьев и на несколько недель погружают их в мертвенный сон. Но вскоре шум падающего дождя снова пробуждает их к весенним радостям и к весенней жизни. И с этой радостной картины я начну свое описание, хотя и трудно передать всю ее прелесть.

Мы вступаем с берега на поляну девственного леса, откуда доносится до нас непрерывный, смутный хор голосов и веет бальзамическим благоуханием. Едва мы успели сделать несколько шагов, как уже со всех сторон окружены величественной картиной. Все вокруг нас утопает в роскоши и изобилии. Глаз не знает, к чему обратиться; ухо тщетно пытается разобрать что-нибудь в бесконечном хаосе звуков; нога колеблется при каждом шаге. Растения и птицы развертывают перед нами все свое непостижимое великолепие.

Усыпанные цветами верхушки мимоз одеты еще покровом из вьющихся растений; лианы с роскошными цветами перекидываются от одного дерева к другому, завладевают большею частью леса, перевивают ветви и корни, верхушки деревьев и кустарники, так что все сливается в одно непроницаемое для взора целое, среди которого все живет и копошится, прельщая сердце любителя природы. Цветы, которые могли бы украсить лучшие наши сады, растут здесь в диком состоянии. Одних ползучих растений насчитывают больше десяти видов. Между вьющимися растениями одни поражают нас своими цветами, другие — плодами. На некоторых находят карминово-красный плод, похожий на огурец и называемый туземцами «таммр эль аабид» (плод рабов); на других растут крупные ягоды цвета киновари и по форме похожие на сердце, составляющие лакомое кушанье птиц. В иных местах по деревьям вьются исполинские бобы с красивыми цветами, с мясистыми стручками длиной в один фут и с тяжелыми зернами. Суданцы употребляют их только как корм для скота; но я не сомневаюсь, что они могли бы служить хорошим овощем.

Творческая сила природы распространяет свое действие даже на листья и прицепки. Первые не только отличаются всеми оттенками от темно-зеленого до темно-красного, но и представляют самые разнообразные формы; прицепки иногда гладкие, иногда покрыты тонкими шипами и в поперечном разрезе представляют иногда сложные геометрические фигуры. Многие из деревьев, кустарников и других растений, в особенности же мимозы, распространяют бальзамическое благоухание. То, что в Германии созревает в течение месяца, здесь развертывается роскошно в течение одной недели.

Но удивительная растительность поражает нас не только на высоте, но и внизу у самой земли; трава, покрывающая землю, достигает нередко 4 футов вышины и чрезвычайно затрудняет всякое движение; когда же к ней присоединяются ползучие растения и мелкие кустарники, то ходить становится почти совершенно невозможно. На протяжении целых миль лес бывает неприступен. Каждый вид трав, каждое дерево, почти что каждое ползучее растение снабжены шипами или колючками. Из всех растений травы самые неприятные; между прочим, там находится известный нам асканит, шипы которого вцепляются в платье и кожу каждого, кто пытается проникнуть в лес; другой подобный же вид арабы называютэссеики ненавидят почти более первого. Его колосья очень крепко пристают к полотняной одежде, и их нельзя отодрать от нее ни в сухом состоянии, ни при мытье. Третий вид травы, тарбэ арабов, производит такие твердые семенные коробочки, что они разрезают обувь, вследствие чего крайне несносны для путешественника. Сюда присоединяются еще кустарники с шипами всякой величины и всякого рода, начиная от шипов мимоз длиной в 3 или 4 дюйма до маленьких изогнутых шипов набака или теряющего листья весной харази. В чащу леса можно проникнуть, не иначе как запасшись большими непромокаемыми сапогами; но при томительном зное эти последние становятся тяжелым грузом и не годятся для употребления в тех местах, где кустарники, чертополох и травы, сплотившись как бы в одну колючую ткань, останавливают всякое движение.

Несмотря на все это, попытаемся снова проникнуть в самую глубь леса. Там открывается перед нами совершенно новый мир; изумлению нашему нет конца. Взор беспокойно переходит с одного предмета на другой; станем ли мы следить глазами за птицей, украшенной яркими перьями, или остановим наш взор на душистых цветах, на грациозной антилопе, на земляной белке, золотистом жуке или на пестрой бабочке? Мы не в состоянии в один раз охватить все прекрасное, великолепное, что представляется нашему взору. Мы изумлены и восхищены поразительными формами и прелестью красок, которыми Творец наделил здесь все свои создания. Обитатели леса довершают всю его прелесть.

Кто может не испытывать живейшего удовольствия, видя, как блестящий дрозд (Lamprotornis), стально-синие перья которого отливают на солнце всевозможными цветами, перепрыгивает с ветки на ветку? Кто может следить равнодушно за полетом райской вдовушки (Vidua paradisea), когда она с трудом тянет по воздуху свой красивый, кажется, слишком огромный в сравнении с телом хвост?

Здесь слышатся самые разнообразные голоса и звуки. Начиная от смелого когтистого орла до блестящей, как смарагд, пчелки, все жужжит и чирикает, поет и щелкает во всех ветвях. Уже издали блестит из самой густой чащи ярко-карминово-красная грудь пурпурного сорокопута (Lanius erythrogaster); его замечательный призывный крик возбуждает внимание наблюдателя; он состоит из чистого, мелодического свиста, напоминающего свист иволги, за которым следует громкий, в высшей степени немелодичный скрип.

Мы тихонько подкрадываемся к птице и внезапно замечаем, что свист раздается с одной, а скрип — с другой стороны: самец и самка соединили свои голоса в один непрерывный, призывный крик. Сперва самец начинает свой свист, похожий на звуки флейты, а внимательная самка заканчивает дуэт своеобразным скрипом[78].

Высоко над землею, на верхушках больших деревьев, мы замечаем птицу-носорога (Tokus erythrorhynchus), которая во все стороны выкрикивает свою призывную песнь, как бы сзывая веселых гостей. Помогая себе забавными, как бы насильственными движениями верхней части туловища, она медленно начинает свое выкрикивание, состоящее из одного тона, но так разгорячается еще до конца песни, что уже не в состоянии следить головой за голосом, тогда как вначале при каждом возгласе низко кивала головой. Совершенно таким же образом звучит воркование миловидного земляного голубя, тоже, вероятно, высматривающего себе подругу. Мало в лесу певцов, а много крикунов, но громче всего остального раздается визг попугаев в лиственно-зеленой одежде.

Время от времени слышится особое завывание, производимое одним попадающимся здесь видом обезьян. Длиннохвостая мартышка (Cerkopithecus griseoviridis) несется смелыми прыжками по самым высоким ветвям стремящихся к небу деревьев; старый самец, изведавший все случайности жизни обезьян, опытный и хитрый, ведет потешно прыгающее стадо и время от времени сзывает громким возгласом. Дятлы барабанят; жужжат и стрекочут тысячи насекомых; змеи и ящерицы шелестят чешуей, и над всем этим шумят деревья.

Каждый шаг открывает перед нашим взором какое-нибудь новое чудо. Лишь немногие деревья представляют дупла, в которых птицы могли бы устраивать свои гнезда, и потому всеблагой Творец научил этих птиц строить себе жилища, в которых яйца почти так же безопасны, как в дупле. Одна из вьюрковых птиц, названная ткачиком за свое искусство вить гнезда из травы, шерсти и других материалов, прикрепляет искусственное жилище свое к самым гибким и упругим ветвям длинными и крепкими травяными стеблями, покрывает его конусовидной крышей, под которой оставляет трубчатое отверстие для входа, и спокойно дает ветру покачивать себя вместе со своим семейством.

Ни одна змея не может проникнуть в ее жилище; обезьяна не может похитить ее яйца, и вообще никакой разбойник не может угрожать им или птенцам; она живет безопасно и беззаботно, и когда маленькие ее начнут летать, весело проскользает с ними через узкое отверстие на чистый воздух. Другая птица, вечно шумящийTextor alecto, дальний родственник первой, величиною со скворца, наносит себе множество шиповатых ветвей, соединяет их в одно колючее целое, почти так же, как это делают наши сороки, и оставляет с одной стороны доступный лишь для себя вход во внутренность жилища, кажущегося снаружи составленным из одних шипов; внутри птица сглаживает его и возводит свод над своим сиденьем.

Нектарки также привешивают свое гнездышко к ветвям и так искусно вьют его из шерсти, что разрушить его довольно трудно; маленькие виды вьюрков наносят себе кучки сухой травы, которые никто из их врагов не признает даже за гнезда, и в них кладут свои яйца; козодои, полагаясь на свое оперение, похожее по цвету на кусок древесной коры, кладут два яйца на голую землю, так как и эти последние едва отличаются от окружающих предметов. Другие птицы выкапывают себе глубокие норы в отвесных земляных обрывах, а некоторые склеивают свои гнезда и на широких листьях различных деревьев. На одной пальме мы с удивлением находим много пар одного вида малых стрижей (Cypselus parvus), которые всегда возвращаются к длинностебельчатым, широким и изогнутым веерообразным листьям. Сверху нам бросается в глаза что-то белое; мы взбираемся на дерево и убеждаемся, что это не что иное, как гнезда этих маленьких пташек, замечательных быстротой своего полета. Гнездо составлено из волокон хлопка и приклеено в середине выемки листа. Почти на всех листьях мы находим то же самое. В иных гнездах лежат яйца, в других уже вылупившиеся птенцы. Гнезда такие плоские, что можно было бы опасаться, чтоб маленькие, беспомощные, едва вылупившиеся из яйца или еще отчасти заключенные в скорлупе создания не были выброшены вон из гнезда во время сильной бури.

Но всеблагой Творец, вечный заботливый отец всех живущих существ, вложил в душу маленького животного удивительный инстинкт для охранения своего семейства от опасности. Родители склеивают слюной как птенцов, так и яйца! Скольким разнообразным путям следует природа, и все они ведут к цели!

Между млекопитающими, живущими в лесу, мало таких, которые выкапывали бы себе норы. Земляные белки Судана живут в норах и быстро ускользают в них при приближении человека. Более крупные постройки, которые мы замечаем в иных местах, принадлежат, по словам туземцев, дикобразу, а некоторые из них — замечательному трубкозубу Северной Африки. Повсюду встречаются мышиные и крысиные норы; но очень опасно исследовать их неосторожно, потому что ими часто завладевают гадюки.

Вот приблизительно картина, которую представляет нам внутренность леса во время харифа. Если даже смотреть на лес снаружи, то он производит величественное впечатление. Темно-зеленые вершины деревьев со свежими живыми листьями перемешиваются с более светлыми, образуя всевозможные оттенки и переходы теней; прелестнейшие формы деревьев гордо возвышаются над остальным лесом. Повсюду видишь жизнь; в это время цветения всех других растений один только безлиственный харази уныло возвышается среди моря зелени и ждет, чтобы реки понизились, чтобы пожелтела или совсем опала листва других деревьев, и тогда только облекается он в свой весенний убор.

С усиливающейся засухой одно дерево за другим лишается листьев. Их иссушает и уносит знойный хамсин, и от сокровищ леса остается только самая неприятная часть; цветы и листья засохли, но колючки, иглы и шипы сохранились. Живые существа тянутся на юг или же, если они прибыли с севера, возвращаются снова на север. Лес опустел и затих. В тех местах, где деревья растут не слишком густо, туземцы зажигают не вытоптанную или не истребленную рогатым скотом траву и этим, правда, уничтожают множество несносных насекомых, но также обращают в бегство и ее безвредных и интересных обитателей. Эти последние возвращаются только в начале дождей.

Познакомимся теперь поближе с фауной леса. О его флоре я говорить не могу, потому что не знаком с ней; постараюсь описать только два дерева: адансонию и дулеб-пальму. Оба произрастают приблизительно под теми же градусами широты; они начинают попадаться уже между 14 и 13° с. ш. и к югу становятся все многочисленнее, но никогда не встречаются севернее 14°.

Самое замечательное дерево Восточного Судана, бесспорно, адансония (Adansonia digitata), по-арабски табальдиэ, баобаб, кунхлехс или гунглэхс, а самое красивое дерево — пальма-дулеб. Первое из них занимает такое же место между деревьями, как толстокожие между животными. Ствол его почти всегда дупловатый, но поражает своими размерами. 17 сажен в окружности — не редкость, 10 сажен — самое обыкновенное явление. Деревья, растущие близ селений, часто обращаются в хлева и укрывают от 15 до 20 коз. Высота адансоний совсем не соответствует их окружности; они никогда не бывают выше 150 футов. Ствол утончается очень быстро; уже на незначительной высоте от дерева начинают отходить горизонтальные ветви толщиной с наши большие дубы; а на высоте 30–40 футов над землей ствол едва ли представляет половину своей первоначальной толщины. Тонких веточек на дереве, конечно, совсем нет; его могучие голые сучья так странно торчат во все стороны во время засухи, что толстокожий исполин производит тогда еще более колоссальное впечатление и еще глубже врезается в память путешественника. В дождливое время все дерево покрывается листьями, которые придают ему величественный вид. Листья у него большие, длинностебельчатые, разделенные, точно пальцы на руке, на пять лопастей, откуда и названиеLigitata. Их толстые черешки заменяют веточки. Всё в адансонии, даже цветы и плоды, колоссально. Цветы ее превосходные, белоснежные мальвы, превосходящие по величине все мальвы на свете; они имеются в большом количестве, издалека светятся между темно-зелеными листьями и удивительно украшают исполина.

Я не знаю прелестнее вида цветущей табальдиэ. Овальные, величиной с полузрелую тыкву, плоды висят на длинных ветках, снабжены шершавой твердой скорлупой и содержат кисловатую мякоть, в которой заключено большое число зерен величиной с боб. Из мякоти, как я уже заметил, приготовляют очень вкусный лимонад. Часто высказываемое мнение, что кункхлехс достигает глубокой старости — говорили даже о нескольких тысячах лет, — находится, по-видимому, в противоречии со свойствами древесины. Последняя состоит из легкой пробковой массы, очень незначительной твердости и плотности, и потому трудно себе представить, чтобы она образовалась путем медленного развития. Под черной как уголь, блестящей и сочной корой находится тонкий и вязкий луб, из которого свободные негры выделывают крепкие плетенки и разные другие изящные изделия.

Дулеб по своей форме представляет совершенную противоположность табальдиэ; это, бесспорно, один из благороднейших видов пальмы. Ствол его возвышается, точно восковая свеча, утончается на расстоянии нескольких футов над землей, затем постепенно утолщается до середины своей высоты и отсюда снова утончается, подобно коринфской колонне, до самой верхушки, составляющей прекрасную капитель этого чудного здания природы. Самая вершина вполне достойна ствола. Она представляет широкие веерообразные листья, которые походят по форме на листья пальмы-дум, но еще превосходят их по красоте, потому что черешки их не гнутся под тяжестью листьев, но гордо расходятся во все стороны от ствола. Между нижними листьями просвечивают плоднущие ветки, на которых висят гроздья бурых съедобных плодов величиной с человеческую голову. Их можно добыть только тогда, когда они уже упадут с дерева, потому что взобраться на пальму-дулеб, как я убедился в этом после многих опытов, решительно невозможно.

Я бы охотно развернул перед моими читателями еще много подобных картин для того, чтобы ближе познакомить их с девственным лесом, но я не в состоянии сделать это. Неспециалисту невозможно проникнуть в тайны столь величественного царства растения. Я не в состоянии даже перечислить вам замечательнейшие формы их; как же могу я говорить об отдельных видах, если только эти последние не так резко бросаются в глаза, как табальдиэ и пальма-дулеб. Зато я попытаюсь ознакомить вас с самыми интересными классами и их главными отрядами, с некоторыми родами и даже видами животных, насколько эти последние известны мне самому.

Хотя существующие в наше время африканские животные часто напоминают европейские формы, но своеобразность и самостоятельность их бросаются в глаза каждому; особенности же высших животных выступают иногда так резко, что в иных случаях нельзя даже допустить сравнения между африканскими и европейскими типами. Чтобы быть понятным, мне стоит только упомянуть о допотопной тройке: слоне, бегемоте и носороге, к которым присоединяется еще весьма кстати крокодил, или напомнить о жирафе (Cameleopardus), ящере (Phatages) и трубкозубе (Orycteropus).

Если мы станем сравнивать между собой представителей тех форм, которые принадлежат одинаково как Европе, так и Африке, то заметим, что африканские животные обыкновенно меньше европейских, но превосходят их красотой. Что касается класса птиц, то явление это можно принять за закон; в этом убеждают нас все роды длинношеих грифов (Gyps), орланов (Haliaëtos), орлов (Aquila), благородных соколов (Falco), перепелятников (Nisus), сов (Bubo, Otus, Ephialtesи т. д.), ласточковые птицы (Chelidones), семейство кукушковых (Cuculus, Chrysocopus), воронов (Corvus), дятлов (Picus, Dendromusи др.), сорокопутов (Lanius), толстоклювых (Ploceus, Amadinaи др.), овсянок (Emberiza), славок (Sylvia), голубиных (Columba, Turtur, Peristera), куриных (Numida, Francolinus Pteroclesи др.), дрофовых (Otis), аистов (Ciconia), колпиц (Platala) и многих других.

В классе амфибий мы находим обыкновенно противное, но это, по-видимому, зависит от того, что Африка представляет особенно благоприятные условия для развития животных этого класса. У млекопитающих же этот закон опять применяется ко многим родам, так, например, к рыси (Lynx), лисице (Vulpes), зайцу (Lepus), белке (Sciurus) и др.

При моем, как я откровенно сознаюсь, очень неполном описании животных я не буду ограничиваться областью только тех девственных лесов, в которых бывал сам, но изредка буду бросать беглый взгляд на тот или другой из соседних лесов, например на леса, покрывающие горы Абиссинии. Большую часть тех сведений, которые я сообщаю здесь о животных, незнакомых мне лично, я получил от моего друга, доктора Т. Гейглина, недавно вернувшегося из Судана.

Девственные леса Африки сравнительно с лесами Европы чрезвычайно богаты различными семействами и видами из класса млекопитающих. В нашей области насчитывают до девяти видов обезьян, принадлежащих к четырем родам. Из них прекраснаяColobus guereza Rüpp, быть может, самая красивая из всех обезьян, очень распространена в Абиссинии, но встречается также и по берегам Белого Нила. Гораздо чаще попадается серо-зеленая мартышка (Cercopithecus griseoviridis), живущая во всех лесах, богатых водой, тогда как родственница ее (Cercopithecus pyrrhonotus) предпочитает унылые, безлюдные леса, подходящие к ее мрачной наружности. Доктор Гейглин[79] получил из Фухр новый вид обезьян, похожий на нее, но далеко превосходящий ее красотой; он назвал егоC. polyophaeus. В горах верховьев Голубого Нила встречается, вероятно, также гелада абиссинцев,Theropithecus gelada Ruepp.;все известные до сих пор павианы Северо-Восточной Африки (Cynoephalus Anubis,C. sphinx,C. porcariusиC. hamadryas) были найдены в этой же самой области.

К отряду полуобезьян причисляется здесь только один вид — «тэнжь» суданцев (Otolicnus senegalensis); зато представителями рукокрылых служат четыре рода и больше 35 видов.

Между хищными животными девственных лесов мы находим много родов и видов, о которых я уже упоминал при беглом обзоре пустыни и степи; но мы встречаем также и совершенно незнакомые нам роды и виды. Семейство псовых так же богато представителями, как и семейство кошачьих. В гористых местностях скрывается волк этих стран (Canis simensis Ruepp) и, не боясь человека, целыми стаями охотится за антилопами; в лесах живутC. variegatus, C. mesomelasиC. lupaster;в степных лесах встречается маленькая миловидная бледная лисица (Vulpes pallida Ruepp), которая довольно обыкновенна уже в окрестностях Хартума. Еще далее к северу живетMegalotis famelicus Smith., едва превосходящая по величинеV. pallidaи известная в Хартуме под именем абу-хуссеин; это красивое животное, одаренное высокими быстрыми ногами и отличающееся от своих родственников острыми ушами и тонкими светло-грязновато-желтыми или серебристо-серыми волосами. Уже описанный намиLycaon pictus, «зиммир» туземцев, житель степи. Мы ознакомились также с двумя встречающимися в Судане видами гиен, известными под названием табаэ[80] (Hyaena striata) и марафил[81] (H. crocuta); первая из них встречается повсеместно, вторая принадлежит известным областям.

Между кошачьими первое место принадлежит, конечно, благородному льву. Встречающийся в нашей области вид есть, вероятно, известный у писателей под именемLeo senegalensis, который хотя и достигает необыкновенной величины, но всегда имеет темно-рыжую, а не черную гриву. На юг от 14° лев встречается повсеместно и держит туземцев в постоянном трепете. Он так силен, что может убить верблюда одним ударом своей могучей лапы и без труда уносит быка в своей широкой пасти. Сильный, взрослый лев-самец бывает иногда величиной с быка, хотя и не так высок. Из множества арабских названий для льва в Судане всего употребительнее сабаэ[82] и эссед или ассав (возбуждающий тревогу); в шутку его иногда называют также абу-Фатьмэ (отец Фатьмэ). Для борьбы с этим животным суданцам недостает необходимого огнестрельного оружия; но мне казалось, что вследствие преувеличенного страха они даже и не думают о возможности вступить с ним в ожесточенный бой.

Леопард (Felis leopardus), «ниммер» туземцев (пятнистый), почти так же ужасен, как и могучий царь лесов. Его справедливо причисляют к опаснейшим обитателям лесов; он хитер и отважен и дерзость свою доводит до того, что входит в деревни и города, прохаживается по улицам, похищая и унося все, чем только может завладеть. Суданцы совершенно серьезно рассказывают о нем следующее: если громко прокричать леопарду его имя, то он приходит в неописуемое бешенство.

Номады, эти «аулад эль шиддэ» (сыны силы), хорошо это знают и пользуются таким приемом в борьбе с губителем своих стад. Они вооружаются двумя крепкими, острыми копьями и отыскивают в лесу своего врага. Когда этот последний примечает их, то спасается на дереве и, лежа на горизонтальной ветви, злобно смотрит на них сверху. Номад, держа свои копья близ головы таким образом, чтоб оба остроконечья торчали кверху, подходит под дерево и несколько раз громко вскрикивает: «Сойди, ниммер! О сойди, сойди, ниммер!» Вне себя от ярости, леопард забывает всякую осторожность, спрыгивает на своего противника и, конечно, натыкается на подставляемые копья. Из этого видно, что и в Судане имеет силу поговорка «Не любо — не слушай, а врать не мешай». Я не мог узнать достоверно, составляет лиFelis nimr Ehrenb. самостоятельный вид или нет.

Кроме леопарда здесь известна еще одна настоящая кошка (Felis maniculata), от которой, говорят, происходит наша домашняя кошка. Мы несколько раз держали ее в неволе и не сомневаемся в справедливости приведенного мнения.

После леопарда стоит еще упомянуть о гепарде (Cynailurus guttatus), «фахад» арабов, которого в гористых местностях заменяетC. soemmeringii. Гепард по форме тела и нравам представляет переход от собаки к кошке; он принял голову, длинный хвост, узор меха и своеобразное мурлыканье и мяуканье этой последней, а на первую походит формой тела, честностью и приручаемостью. Известно, что его без особого труда можно приучить к охоте за маленькими антилопами; в неволе он скоро теряет всякую дикость и никогда не проявляет того коварства, которое, кажется, присуще всем кошкам.

Очень распространенный каракал (Lynx caracal), «умришахт» суданцев, «обладатель великолепного платья», — также постоянный житель девственных лесов. Он редко достигает величины нашей европейской рыси и, подобно ей, никогда без нужды не нападает на человека; но уж если делает это, то является далеко не презренным противником. Очень редко удается встретить каракала, так как он вообще мало показывается на свет; но присутствие его можно смело предполагать в большом лесу.

Наши куницы находят себе в девственных лесах соответствующих представителей в виверрах и курмах. БольшаяViverra civetta, «собахт» туземцев, живет в земляных норах; по ночам она разбойничает в лесу и крадет в деревнях птиц, молодых домашних животных и другую дичь. Ее часто держат ручной за ее мускус. Этот последний образуется в сумке, лежащей близ заднего прохода; время от времени его извлекают оттуда, наполняют им бычачьи рога и пускают в продажу как очень ценное вещество.

Так же часто приручаются маленькие виверры (Genelta senegalensisиG. abyssinica Ruepp.); они обыкновенно скоро привыкают к своим хозяевам и веселят их своими миловидными формами и приятным нравом. В степных лесах находятся два вида животных, близко подходящих к предыдущим:Ratelus capensisиRhabdogale mustelina. Первый известен в Нубии как «абу-кэм», или «абу-ком»; второго называют за его дурной запах «абу-эффн» (вонючка).

Курмы (мангусы) очень обыкновенные, но, подобно всем куньим, малозаметные хищники этих стран; я постараюсь описать поподробнее самый известный вид их. Я не могу определить с точностью, сколько видов их находится в нашей области, тем более что иногда сами натуралисты не согласны насчет видовой самостоятельности того или другого вида. Кроме четырех видов, открытых Рюппелем (Herpestes sanguineus, H. gracilis, H. zebraиH. mutgigella), сюда причисляются ещеH. leucurus Ehrenb.,H. taeniotus SmithиH. albescens Geoffr. Этот род разделяется на три подрода.

По словам Гейглина, теперь уже не подлежит никакому сомнению, что в реках Судана находятся выдры; но до сих пор эти животные еще не известны и не получили названия.

В нашей области находится четыре вида ежей:Erinaceus sennaaricus Hedenborg, E. brachydactylus Wagner, E. pruneri Wagn. иE. frontalis Benett.; представителями землероек, служат два рода и шесть видов, которых я не стану перечислять здесь.

Я могу также представить только беглый очерк отряда грызунов, очень богатого семействами, родами и видами. Рюппель нашел в Абиссинии маленькую, живущую на деревьях белку (Sciurus multicolor); сверх того, доктор Гейглин открыл один новый, еще не описанный вид. В землях Восточного Судана, подвластных Египту, находили до сих пор только земляных белок (Xerus), а именно два вида их:Xerus leucoumbrinus Ruepp. иX. rutilus CretzchmилиBrachyotus Ehrenb. Оба они в своей родине известны как сабэра (норо- или домостроители). Земляные белки, живые, веселые создания, выкапывают себе обширные норы под густыми кустарниками и редко удаляются на большое расстояние от них. Несмотря на их ловкость, они часто становятся добычей хищных птиц, против когтей которых совершенно бессильны их острые зубы. От настоящих белок они отличаются своими жесткими, щетинистыми, но гладкими волосами.

К этой группе приближается одна свойственная тропическим лесам соня, которую я поймал раз в мимозе, но вскоре потерял, прежде чем успел определить ее точнее. Вероятно всего, это была уже известнаяMyoxus coupei.

Тушканчики (Dipus), очень обыкновенные в Египте, менее многочисленны в Судане относительно числа особей, но зато богаты видами и родами. Туземцы называют их джербоа. В нашей области известны следующие виды:D.(Haltomys)hirtipes Licht. иD.(Scyrtomys)tetradactylus Licht.Мыши чрезвычайно многочисленны, и между ними определено 20 с небольшим видов, принадлежащих к четырем родам. Я опускаю также и их перечисление. Наши крысыMus rattusиM. decumanusпереселились на все прибрежья Средиземного и Красного морей, и потому их также можно причислить к фауне Северо-Восточной Африки.

Из семейства зайцев в Судане встречаются, вероятно, только два вида:Lepus abyssinicus Ehrenb. иL. isabellinus Ruepp. Все зайцы Северо-Восточной Африки меньше наших, но мало отличаются от них по цвету и образу жизни. Уши их удивительно велики в сравнении с телом. Арабы называют их арнеб или эрнеб и предпочитают их мясо всякой другой дичи. Но нигде они не встречаются в таком большом количестве, как в хороших охотничьих областях Германии. Кроликов здесь совсем нет.

Семейство дикобразов состоит только из одного вида —Hystrix cristata, норы которого так же многочисленны в девственных лесах, как и в степях. Дикобразы вполне безвредные животные, но если на них нападают, то умеют защищаться, бросаясь на врага сбоку. Суданцы называют их абу-шок — отец шипов или одаренный шипами. Когда они бегут, то слышно своеобразное шуршание, производимое постоянным движением их хвоста, покрытого короткими твердыми и тупыми шипами.

При перечислении самых замечательных животных степи я уже описал два рода, которые служат представителями отряда роющих в Северо-Восточной Африке. Но от друга моего доктора фон Гейглина я узнал так много интересных сведений об этих животных, что не хочу пропустить удобного случая сказать о них еще несколько слов. Из наблюдений этого отличного натуралиста кажется очень вероятным, что в нашей области из рода Orycteropus рядом сO. aethiopicusвстречаетсяO. capensisи рядом сManis(Phatages)temminckii—Manis tricuspis.

Чрезвычайно трудно добыть трубкозуба и ящера, хотя оба они хорошо известны арабам, первый под именем абу-теляф[83], а второй под названием абу-кирфэ[84]. После долгих стараний Гейглин добыл как то, так и другое животное и долгое время содержал их обоих живыми. Он говорит о них следующее: трубкозуб подвижное, ночное и очень робкое животное, которое почти наверняка можно встретить в степи на больших дорогах. Вследствие его удивительной ловкости в копании поймать его чрезвычайно трудно, потому что при преследовании он тотчас же зарывается в землю. Но, несмотря на это, Кабабиши, Дархаммер и Баггара приносили мне их время от времени за большие деньги. Животные казались мало общительными; однако же трое молодых иногда заигрывали друг с другом. Они восхищали Гейглина быстротой своих движений и ловкостью, с которой копали землю, если их оставляли на свободе, разумеется, под строгим надзором. В спокойном состоянии все экземпляры, которыми он обладал, стояли всегда на трех ногах; одна же из передних ног опиралась на землю только ногтями или висела совершенно свободно; голову они наклоняют таким образом, что рыло стоит отвесно к поверхности земли. Гейглин выкормил их молоком, к которому примешивал сырые яйца, мед, муку, хлеб, финики, виноград и т. д. и очень небольшое количество муравьев. Они пили очень охотно бузу (см. ч. I) туземцев.

Ящер, по словам Гейглина, водится только в степях Кордофана, где, как рассказывают номады, весь день лежит на боку, свернувшись клубком в неглубоких норах, выкопанных не им самим. Это также ночное животное, которое выходит только по утрам или вечерам и охотится за песколюбами, скакунами и другими насекомыми; в неволе его можно кормить зернами дурры. Он ходит только на задних ногах и удерживается в равновесии при помощи хвоста. Оба виданеполнозубыхотличаются той особенностью, что зарывают в землю свои извержения передними лапами. Они постоянно и чрезвычайно обильно потеют.

В Африке находится наибольшее число толстокожих. На юг от 14° с. ш. могучий слон (Elephas africanus) становится постоянным обитателем лесов. Он достигает здесь исполинской величины, и каждый из клыков его весит иногда до 100 фунтов. Скопившись в многочисленные стада, слоны совершают огромные переходы и делают доступными для человека самые густые части леса. Вожак пробивает себе путь через густой лес, превратившийся от множества ползучих растений и шипов в одну непроходимую для других животных чащу, и своим могучим хоботом обрывает толстые сучья и тонкие ветви, разбрасывая первые по своему пути и съедая последние; за ним следуют другие члены стада и своими неуклюжими стопами и ловким органом хватания уничтожают все остальные препятствия на своем пути; 10 или 15 слонов после одного перехода оставляют после себя прочищенную дорогу через лес.

Хотя значительная прибыль, получаемая от счастливой охоты за слонами, должна была бы соблазнить многих охотников затеять губительную борьбу с лесными исполинами, но в настоящее время действительными врагами этих последних можно считать только негров, которые преследуют их из-за слоновой кости, так как едва ли можно принимать в соображение небольшое число охот, предпринимаемых на них европейцами, живущими в Судане.

По дорогам, протоптанным слонами, идет потом свирепый носорог или бегемот, выходящий по ночам из рек. Теперь, кажется, вполне доказано, что в Судане встречаются три вида первого:Rhinoceros africanus, Rh. keitloa, Rh. simus, которые все идут у туземцев под общим именем аназа, или фертиет. Носорог — чрезвычайно страшный зверь; он не имеет врагов, потому что не находит такого противника, который бы мог состязаться с ним. Только храбрый негр или хитрый абиссинец решаются иногда вступить с ним в борьбу, к которой хорошо приготовляются заранее. Первый выкапывает для него ямы или с высоты дерева вонзает ему в затылок острое копье, а последний нападает на него с мечом в руке, но не иначе как в обществе хорошо испытанных товарищей.

Суданцы чрезвычайно боятся его. Аназа — это именно то животное, в котором думали узнать легендарного единорога. Мне самому никогда не удалось видеть его, но тем не менее я сильно сомневаюсь в существовании единорога, ибо мне положительно известно, что фертиет, аназа и носорог — названия однозначащие.

Бегемот (Hippopotamus amphibius L.) на юг от 14° встречается почти в каждой реке и речке; но и на него охотятся очень мало и только в иных местах шумом и постоянным огнем стараются прекратить его опустошения в засеянных полях.

В верховьях двух главных рек нашей области находится несколько видов свиней, которые, вероятно, все принадлежат к родуPhacochoerusи между которыми до сих пор определены только два вида:Ph. aethiopicusиPh. Aeliani Ruepp. По образу жизни и нравам эти животные вполне походят на наших диких свиней, но не так опасны, как египетские свиньи, которые, как полагают, просто одичалые домашние свиньи.

По систематике даманы, неповоротливые, но чистенькие жители скал, также причисляются к толстокожим, но по нравам они ближе подходят к грызунам, а именно к суркам. Они как дома на всех горах Северо-Восточной Африки и, вероятно, принадлежат к большему числу видов, чем обыкновенно думают. Мне кажется, что видовое различие четырех эренберговых видов —Hyrax ruficeps, capensis, syriacusиabyssinicus— имеет свое основание. В Судане встречаются все эти виды, за исключениемH. syriacus, очень обыкновенным вблизи Хартума.

Все рассказы туземцев сходятся на том, что в степных лесах встречается несколько видов «дикого осла». При описании степи я уже упоминал об этом, еще сомнительном животном, но недавно получил от Гейглина драгоценные разъяснения на этот счет. Гейглин видел вблизи развалин, открытых им между Нилом и Атбарой, большие стада этих животных, которых он принимает заAsinus onagesилиAs. festivus, илиburchellii; с верховьев Белого Нила ему доставили шкуры этого последнего животного. Дикий осел, по-видимому, необыкновенно боязлив.

Рассказывают чрезвычайно много о неудержимой дикости «сумарэль-хала» (степного осла), как называют его туземцы, хотя и замечают, что он всегда предпочитает лесную местность открытой степи. Главной родиной его считают землю Така; он очень обыкновенен в Дарфуре и большими стадами переселяется из одного леса в другой.

Сверх тех жвачных, которые уже были перечислены при описании степи, в Судане находится еще много других и преимущественноантилоп. Соседняя Абиссиния особенно богата ими, и, может быть, многие виды их переходят из нее в область низовьев Голубой реки. Но и леса по берегам Белой реки не беднее этими животными, и доктор Гейглин недавно нашел одну очень красивую антилопу, которую назвалAntilope megaceros.

В горах Абиссинии живет один открытый Рюппелем вид дикого козла (Capra walie), по-видимому тождественный с известным еще «Джезире», которого видели на некоторых горных хребтах. Во всей Северо-Восточной Африке попадаются небольшие стада одного вида баранов.

Кафрский буйвол (Boscaffer L.) бродит по нашей области довольно многочисленными стадами и в глазах туземцев слывет за животное, не менее опасное, чем самые крупные из хищных. Он с дикой яростью кидается на охотника и превосходно умеет употреблять в дело свои сильные рога. Если воспитывать его с ранней молодости, то, как это доказал экземпляр, привезенный доктором Гейглином в Европу, первый, которого видели там, — он способен сделаться ручным и сильно привязаться к своему воспитателю. Суданцы называют его джамус эль-хала, абиссинцы — гоша, кордофанцы — эль-куа.

Класс птиц несравненно богаче видами и индивидуумами. К нему принадлежат красивейшие обитатели леса и прелестнейшие явления интересной фауны африканских тропиков. Уже сами по себе девственные леса чрезвычайно богаты птицами, но богатство их еще значительно увеличивается ежегодно перелетными птицами, прибывающими к ним на зиму с Севера. Известные части леса особенно излюблены птицами; иные места, изобилующие водой и деревьями, служат иногда убежищами для сотни видов и для несчетного числа индивидуумов. Без этих голосистых, веселых, наслаждающихся жизнью животных леса, несмотря на весь остальной величественный мир животных, казались бы мертвыми; только птицы оживляют лес своей веселой игривостью. Большие, обыкновенно не одаренные голосом птицы открывают, правда, свое присутствие только взору; но в существовании маленьких убеждаешься задолго перед тем, как увидишь их.

До сих пор я старался представить картину птичьего мира так, как она представляется при первом нашем вступлении в девственный лес; теперь мы попытаемся поглубже вникнуть в него.

Естествоиспытатель, который старается провести границу между степью и лесом, часто находится в затруднении, куда причислить то или другое животное. В Судане особенно часто находишь степных животных в лесах, если эти последние содержат достаточное количество воды, и наоборот, настоящие лесные животные часто заходят далеко от степи. Таких животных я причисляю к тем местообитаниям, которые можно считать их родиной.

Так как при описании животных я начал с обезьян, то теперь должен прежде всего описать отряд попугаев, представляющий в Северо-Восточной Африке только три рода и шесть видов, из которых самый обыкновенный —Palaeornis Cubicularis. Попугаи — настоящие лесные жители, хотя они и не населяют сплошь очень большие пространства леса. Скрипучий крик попугаев слышится везде, где растут вместе несколько тамариндовых деревьев, прекрасные вершины которых дают им сразу и тень, и защиту. Их самих только изредка удается увидеть, так как они чрезвычайно искусно умеют прятаться между листьями такого же цвета, как их перья.

Отряд хищных птиц в нашей области чрезвычайно богат представителями. Восемь различных видов больших и малых грифов принадлежат девственному лесу; грифы хотя и постоянно встречаются в степи, но, по рассказам арабов и по моим собственным наблюдениям, вьют себе гнезда только в лесах, которые и надо поэтому считать их родиной. Переходную ступень между ними и благородными орлами представляет орлан-крикун (Haliaetos vocifer), абу-ток туземцев, отличающийся громким голосом и живущий по берегам всех лесных рек. Эта великолепная птица настолько же превосходит своих европейских родичей красотой оперенья, насколько уступает им по величине тела. Голова, шея, горло, затылок, грудь и хвост у нее снежно-белые, брюшко и часть крыльев — коричневые, остальные перья черные. Но только тот, кто видел орлана, когда он сидит на верхушке зеленого, склоняющегося над рекою дерева, может вполне оценить его красоту. Вблизи от мест, где обитает человек, эта птица чрезвычайно робка, но в лесу, где никто ее не тревожит, она спокойно смотрит в дуло ружья. Орлан питается исключительно рыбою и только изредка ест мясо, плавающее в реке. Птиц и млекопитающих он, по-видимому, совсем не трогает, по крайней мере, я сам видел крокодилового сторожа, который был до такой степени дерзок, что клевал с ним вместе одну рыбу. Его звучный крик слышен задолго перед той минутой, когда он сам становится видимым.

Между благородными орлами недостает больших северных форм, таких, например, как беркут и могильник, и только все виды и подвиды крикунов находят себе представителей в хищных орлах, между которыми мы с достоверностью различаем три вида. Зимой в лесах встречаютсяAgnila bonelli, A. Pennata(карлик орел). Лесу принадлежит также открытый мной и названный по мнеAquila A. Brehmi V. muelles.

В более южных странах к поименованным видам присоединяется еще хохлатый орел Левайяна[85] —Spizabtos occidentalisи один новый вид, найденный Гейглином:Sp. lencostigma. Хохлатые орлы напоминают наших ястребов. Они очень хорошо летают, принадлежат к числу коварных хищников, но это довольно ленивые и вялые птицы.Sp. occipitalisиногда целыми часами сидит неподвижно на одном и том же суку, занимаясь лишь тем, что охорашивает, топырит и снова опускает свой убор из перьев. Иногда он медленно взлетает, дает себе труд поднять с земли какую-нибудь мышь или земляную белку и опять возвращается на прежнее место, чтобы снова приняться за свою забаву.

В Абиссинии встречаетсяAquila vulturina, относящийся к грифам; из степи в леса прилетают змеиные крачуны за исключением секретаря; и иногда, но чрезвычайно редко сюда залетает скопа (Pandion haliaëtos).

Buteo rufinusРюппеля принадлежит собственно Египту и иногда случайно (потому что вообще она не странствует) заходит и в нашу область, в которой встречает трех своих родственников:Buteo augur, eximiusиsenegalensis. Коршуны и кани (Mievus parasiticus, Elanus melanopterus) очень многочисленны в Египте: по-видимому, не любят леса. Близко к сарычу подходитPolyornis rufipennisСтрикланда, которого бы я желал назвать саранчовым сарычем. Во время харифа он встречается в большом количестве на всех лесных полянах, охотится за мышами и пожирает саранчу; но он исчезает, лишь только высыхает трава, и никто не знает, куда он отправляется.

Между обитателями леса мы находим также благородных соколов и преимущественно сапсанов. Здесь встречается часто нашFalco peregrinus, залетающий вверх по Голубому Нилу до самого Россереса; сначала он завидует беззаботной жизни своих родственников, но, найдя здесь достойных представителей своего рода, снова возвращается в свои северные сосновые и еловые леса. Представителями его на юге служатFalco tanypterus, biazmicus, feldeggiиcervicalis, которые редко или никогда не покидают тропические леса и встречаются очень часто.

Высоко над землей, на самых верхних ветвях табальдиэ, сидят они, зорко высматривая себе добычу, и, лишь только приметят ее, с быстротой молнии бросаются вниз, схватывают ее и медленно возвращаются с нею на свой прежний пост. Самая красивая птица из этой группы — красношеий сокол (Falco ruficollis Swains); это краса леса и самый великолепный представитель сапсанов, хотя по величине он меньше нашего кобчика. Хитростью он не уступает своим родственникам, а быстротой превосходит всех известных мне соколов. Я нашел однажды под его гнездомCypselus parvusи видел впоследствии, как два сокола до тех пор преследовали этого стрижа, пока один из них не схватил его.

Пальма-дулеб составляет любимое местопребывание этих красивых птиц; на ее широких листьях они вьют свои гнезда и живут в добром согласии рядом с одним большим голубем (Columba guinea). Пищу они добывают себе играя. Как стрела, пущенная из лука, врываются они в одну из многочисленных стай ткачиков и всегда выбирают себе такую пищу, которая способна на весь день утолить их голод. Они также чрезвычайно любят высокие верхушки адансонии.Falco concolorсоставляет гораздо более редкое явление, чем они.

Зимой в нашу область прилетают и могут считаться настоящими благодетелями пустельги и красноногие кобчики, так как они одни из всех птиц пожирают сверчков. Представителями наших ястребов и перепелятников служат здесь довольно неуклюжие формы родаMelierax, к которому принадлежит певчий сокол. В Судане встречаются два вида:M. polyzonusиM. gabar, первый очень обыкновенен. Настоящим перепелятником следует считать ловкогоNisus minullus, которого замечают обыкновенно только в одиночку. Кроме него в Абиссинии встречают еще несколько настоящих перепелятников.

В прежней системе рядом с перепелятником ставили еще одного из самых своеобразных хищников Африки — голощекого перепелятникаNisus gymnogenys, которого в последнее время сделали представителем особого родаPolyboroides. Это чрезвычайно странная птица с довольно одноцветным, серо-голубым оперением, очень высокими ногами и длинными крыльями, которые могли бы поддерживать на воздухе любого орла и решительно не соответствуют тощему телу самой птицы. Весь внешний вид ее напоминает своеобразно сложенных хищников, питающихся пресмыкающимися, и в самом деле она живет исключительно ими. В Судане это одна из самых обыкновеннейших хищных птиц. Ее встречаешь перелетающей медленными, ленивыми ударами крыльев с одного дерева редкой рощи или степи к другому. О ее образе жизни мы не знаем решительно ничего.

Коршуны, составляющие соединительное звено между соколами и совами, хотя и встречаются иногда в лесах, но принадлежат, собственно, к степным птицам. Мы нашли четыре вида сов, образующих три отдельных рода. Место нашего филина занимаетBubo lacteus, место нашей ушастой совы —Otus africanus; Otus leucotisзамещает нашуOtus brachyotos, а миловиднаяPasserinla pusilla— нашего воробьиного сычика. К европейским гостям, живущим в первобытном лесу, следует причислить облетающую полмира короткоухую, или болотную, сову и еще малую ушастую сову (Ephialtes), которая по своей незначительной величине представляет видовое различие отE. scops.

Род козодоев имеет в Африке многочисленных представителей — до сих пор известно восемь видов, живущих большею частью в степи. В первобытных лесах попадается ступенчатохвостый козодой (Caprimulgus climacturus) и четырехкрыл (C. longipennis); нашC. eurapaeusявляется только зимним гостем. Ступенчатохвостый козодой, о котором я уже говорил не раз, мурлычет в период спаривания так же мило, как и наш европейский козодой, вследствие чего он и получил арабское имя — кхуррэ. На лету это в самом деле удивительная птица. Ее ступенчатый хвост тянется по воздуху, точно шлейф фантастического одеяния, и появление ее доставляет решительно наслаждение всякому истому любителю природы.

Четырехкрыла я не видал, так как он встречается не севернее 11°; но все, видевшие его, единогласно утверждают, что невозможно представить себе ничего фантастичнее вида этой птицы на воздухе. Она довольно невелика, всего 8 дюймов длиной, но на кончиках крыльев прикреплены шестнадцатидюймовые голые перья, снабженные на кончиках длинными бородками. Эти придатки имеют на лету совершенно вид двух добавочных крыльев.

Представителем наших черных стрижей, встречающихся в первобытных лесах только во время перелета, служит упомянутый вышеCypselus parvus, к которому южнее 14° присоединяется ещеC. caffer. Эта последняя птица, подобно нашей береговой ласточке, гнездится в выкопанных ею самой норах по крутым обрывам рек. Место нашей домашней ласточки занимает краснолобая блестящая ласточкаCecropis rufifrons;место нашей береговой ласточки — маленькаяCotyle paludibula. Кроме названных попадается еще много других видов.

Мы насчитали пять местных видов роскошно украшенных щурок; к ним присоединяются еще во время пролета и европейскиеMerops apiasterиM. savignyi. Из известных по своей величине и красоте всего резче бросается в глазаM. cooeruleocephalusи по особой яркости оперенияM. bullockii. Щурки значительно содействуют оживлению лесов; попарно сидят эти птички на выдающихся низких ветках, издавая время от времени свой обычный «геп, геп» (отсюда их французское названиеGuépier, пока не увидят перелетающее насекомое, на которое бросаются с чрезвычайной быстротой. Зрение их в самом деле удивительно; они замечают самое мелкое насекомое на расстоянии сотни футов. В то время как один супруг преследует добычу, другой остается спокойно на месте, и я никогда не видал, чтобы две щурки спорили из-за добычи. Это чрезвычайно уживчивые, в высшей степени общительные и миловидные птички, которые радуют наблюдателя как своим чудным оперением, так и добрым характером.

Из числа зимородков в девственных лесах встречаются замечательные формы, которые известны систематикам под именемDaceloиHalcyon. В центре Африки попадается несколько видов этих птиц, живущих скорее на суше, чем на воде, и питающихся вместо рыб насекомыми. Нашего зимородка напоминает чудныйAlcedo coerulea, отличающийся от первого только незначительной величиной, почти вдвое меньше его с великолепным хохлом из перьев, которые птица может поднимать и складывать. Пестрый зимородок Египта (Ceryle rudis) попадается здесь реже, чем около Нила. В Абиссинии встречается еще несколько других отличных видов.

Наша кукушка, так же как и южноевропейская хохлатая кукушка, появляется в тропических лесах только зимней гостьей. Из числа туземных видов мы нашли четыре, между которыми в особенности бросается в глаза золотая кукушка (Chrysococcyx). По величине и форме она подходит к нашей вертишейке и принадлежит к числу самых великолепных птиц Средней Африки; пурпурное оперение ее по металлическому блеску и цвету может поспорить с оперением блестящих дроздов и нектарок.Centropus, весьма скромная и высиживающая сама свои яйца кукушка, вечно сильно пахнущая муравьями, исследует самые густые заросли девственных лесов с тою же легкостью, как в Египте тростниковые заросли;Centropus aferиC. superciliosusвстречаются обыкновенно в более редких частях леса. Медоуказчик (Indicator) попадается в Абиссинии чаще, чем в Судане, где он встречается в лесах, окружающих верховья Белого Нила.

Наша иволга спускается каждую зиму в тропические леса, где живут еще два схожих с нею африканских вида:Oriolus aureusиO. moloxita.

К обыкновеннейшим лесным птицам Восточного Судана принадлежит еще абиссинская ракша (Coracias abyssinica), которая похожа на нашу, только поменьше и как будто развитее. Ее ласточковый хвост, наружные рулевые перья которого удлинены на 4 дюйма над прочими, и яркий цвет легко отличают ее от нашей птицы, схожей с ней по нраву. В кордофанских лесах живет гораздо более редкий вид ракши (C. naevia). Сюда же относятся два рода:EurystomusиApoloderma, из которых оба имеют только по одному представителю.

Пустынный ворон Геденборга также встречается в Судане, а еще гораздо чаще его — белогрудый ворон (Corvus seapulatus). Южнее 13° попадается еще иногда в высшей степени осторожныйCorvultur crassirostris Ruepp. — довольно большая птица с толстым клювом; в Абиссинии, по словам Рюппеля, встречаются еще два других ворона и похожая на ворона альпийская галкаFregilus graculus.

Чрезвычайно богатый род или семейство блестящих дроздов (Lamprotornis) согласно системе следует за воронами, но заключает в себе самых роскошных птиц африканских тропических стран. До сих пор известно приблизительно 10 видов этих птиц, с полным правом носящих свое название блестящих. Мы часто стреляли три вида:L. nitens, L. aeneus, L. ruftventris, а также в самом деле великолепногоL. superbus. Блестящие дрозды очень живые, резвые птицы, которые всегда умеют выказать в самом лучшем свете чрезвычайную красоту своего оперения.

Dilaphus carunculatusпохож по форме на скворца, но лишен как миловидного оперения его, так и того философского духа, с которым наш любимец сохраняет свою веселость при всевозможных обстоятельствах. Здешний скворец — это скромный, тихий обитатель лесов, который совсем не может заменить нашего веселого, забавного весеннего вестника.

Представителями птиц-носорогов (Bucerotidae) служат три рода, из которых два в тесном смысле принадлежат к нашей области, именно Северо-Восточной Африке. Бананоеды (Musophagidae), образующие два рода, принадлежат уже больше Абиссинии, личинкоеды (Buphagidae) принадлежат Абиссинии и тропическим лесам притоков Нила. Из числа первыхTragopan abyssinicus, достигающий величины нашего удода, составляет редкое явление; тогда как виды, принадлежащие к родуTackusв числе четырех — шести, повсюду водятся в значительном количестве. В Судане встречается всего два вида:T. erythrorhynchusиT. nasutus.

Птицы-носороги в высшей степени фантастические существа, с серьезно комическими движениями и манерами. На лету они значительно вытягивают шею и, помахав некоторое время крыльями, бросаются по крутой дуге вниз, но вскоре опять подымаются на прежнюю высоту. Полет их напоминает дятлов, а походка — воронов, все же поведение есть какая-то странная смесь куриного, вороньего и других птиц. Они питаются плодами и семенами и принадлежат к чрезвычайно благодушным существам.

В числе бананоедов попадается несколько в самом деле великолепных видов. В Абиссинии живетTuracus lencatisиT. leucolophus Heuglinв одиночку или небольшими обществами;Chizaerhis zonura Ruepp. также очень обыкновенен в тропических лесах.

В отряде лазящих птиц замечается странное отсутствие дятлов. Уже Глогер замечает, что все леса, состоящие из твердодревесных пород (как, например, австралийские), чрезвычайно бедны дятлами. В Судане попадаются только три вида, из которых ни один не превосходит по величине нашего большого пестрого дятла:Picus aethiopicus, Hemprich, P. hemprichi Ehrend. иP. poliocephalus. Рюппель нашел в Абиссинии еще один вид —Picus schoensis.

В отличие от великолепно окрашенных дятлов Америки, они одеты в довольно скромный наряд; их поведение напоминает поведение пестрых дятлов. Наша вертишейка касается первобытных лесов только при перелете и в Абиссинии заменена уже другим видом, открытым Рюппелем, —Jynx aequatorialis.

Из бородастиков известны до сих пор приблизительно 10 видов, составляющих три рода. По всей вероятности, со временем откроют еще некоторых, так как все бородачи любят выбирать на жительство густые верхушки деревьев, в которых их чрезвычайно трудно заметить.

Они сидят здесь долгое время неподвижно на сучках, занимаясь пением, которое состоит из нескольких звуков, соединенных между собой весьма монотонным образом, так что это даже нельзя назвать пением.

В Абиссинии одна из самых распространенных птиц — обыкновенный удод, исчезающий в Судане почти совершенно; он заменен здесь другой, схожей формой,Promerops, которую я называю древесным удодом. До сих пор известны четыре вида:P. erythrorhynchus, P. cyanomelas, P. minor, P. pusillus Henge, встречающиеся в Судане. Древесные удоды обладают тем же своеобразным, вошедшим в пословицу запахом нашихUpupa epopsи столь же живы, но только гораздо крикливее их. Они встречаются небольшими группами, бегающими по стволам мимоз, и уже издали слышится их своеобразный разговор. В удаленных от человеческого жилья лесах они становятся чрезвычайно смелыми и решительно не понимают, что им грозит опасность. Охотник может, если желает, убить одного за другим, так как они до такой степени глупы, что не ищут спасения в бегстве.

Живые порхают вокруг умирающего с громкими жалобными криками и подвергают свою жизнь опасности, не желая оставить убитых. Все вышеупомянутые виды живут парами.

Колибри Америки находят себе здесь достойнейших заместителей в нектарках, из которых два вида —Nectarina metallicaиN. pulchella— встречаются в Судане очень часто; вместе с абиссинскими их насчитывают до 10 видов. Всюду, где водится какой-нибудь вид птицы, попадаются в значительном количестве и нектарки, безусловная краса лесов и садов. Металлические оттенки их оперения блестят при удачном освещении, точно драгоценные камни. Их поведение напоминает несколько поведение наших корольков. С тихим, часто повторяющимся криком подлетают они к цветкам, подвешиваются к веткам и опускают свой длинный, как у дятлов, язык глубоко в чашечки цветков, чтобы выпить из них нектар; впрочем, они не гнушаются также и мелкими насекомыми. Это чрезвычайно резвые, бодрые, миловидные птички.

Рядом с настоящими мухоловкамиMuscicapa, к которым присоединяются зимой еще несколько европейских видов, в тропических лесах живут несколько других относящихся сюда видов. В числе их, например, в родеMuscipetaвстречаются виды, поражающие нас своим красивым оперением; зато им недостает обыкновенно живости наших северных мухоловок.

Сорокопуты отличаются богатством родов; почти всякий вид сорокопутов, встречающихся в здешних лесах, принадлежит к особому подвиду. Наши европейские сорокопуты являются в леса только как зимние гости и совершают здесь благодаря обильной пище свою зимнюю линьку. Всего мы имеем до 16 видов, которые появляются как зимние и летние гости; из них четыре вида совершенно неизвестны нам, и мы не сомневаемся, что здешние леса служат убежищем еще многим другим известным или неизвестным видам. Из числа их в особенности бросаются в глаза два вида:Laniarius erythrogaster Ruepp. красотою своего оперения иPrinops cristatus Ruepp. своим головным украшением; на голове у него посередине расположен шлемовидный перистый хохол, который он может по желанию то распускать в виде веера, то складывать в виде узкого гребешка; он замечателен еще в особенности тем, что соединительная оболочка глазных век (conjunctiva palpebrarum) заворачивается у него кнаружи и в соединении с наружной кожей образует ярко окрашенный пояс, распадающийся на несколько долек, — явление почти единственное между птицами.

Из отряда клестов (Loxiadae) в нашей местности насчитывается несколько, хотя и немного, семейств. Больших вьюрков нет, но и большинство видов поражает нас своими незначительными размерами. Семейство ткачиков распадается на три рода, из которых до сих пор открыто приблизительно до 15 видов, принадлежащих большей частью Абиссинии.Textor alecto, Ploceus flavoviridis Ruepp., PI. aurifrons, PI. larvatus, PI. sanguinirostrisиEuplectes ignicolarпопадаются во всех лесах, собираются иногда в огромные стаи и перелетают с одного места на другое.

Искусные гнезда устраиваются большей частью настоящими ткачиками; огненный вьюрок, например, собирает себе зеленые стебельки и сплетает их в довольно незатейливое гнездо.

К числу дубоносов принадлежит красивая птичка, которая часто привозится в Европу и содержится здесь в клетках,Coccothraustes fasciatus;самец отличается от самки пурпурно-красным ошейником и более темным цветом оперения. Пение его весьма просто, но, во всяком случае, стоит пенияC. cantans, еще более маленькой птички, попадающейся чрезвычайно часто и даже в разных пустынных местностях Судана.

Вдовушки (Vidua), эти небольшие, красиво оперенные птички, у которых хвостовые перья достигают в сравнении с величиною тела несоразмерной длины, представлены повсюду двумя видами:Vidua paradiseaиV. erythrorhyncha. Полет их несколько тяжеловат, но доставляет всякому любителю природы большое наслаждение, в особенности в сильный ветер; в этом последнем случае птица может лететь только против ветра, потому что при всяком другом направлении ветер решительно уносит ее благодаря ее огромному хвосту. Все настоящие вьюрки Восточного Судана встречаются в Средней Европе в лавках большей части продавцов под именем «сенегальских вьюрков» и поэтому, по всей вероятности, известны моим читателям. Впрочем, в первобытных лесах нам удалось найти около 10 видов, отличающихся слиянием красок и нежными эффектными переливами их.

Нашего домашнего воробья замешает здесь уже описанный нами видPyrgita rufidorsalis, живущий в Хартуме, а нашего полевого воробья — относимый до сих пор к родуFringillaилиSerinus(!)Pyrgita lutea, о котором я уже упоминал. Кроме того, в лесистых деревнях Судана живет неуклюжаяPyrgita swainsonii Ruepp., а в лесах — напоминающая нашего каменного воробьяPorgita albigularis nobisи еще другой вид, найденный Гейглином.

Кроме вьюрков мы замечаем в нашей области еще два вида овсянок, из которых одна,Emberiza caesia, была не раз подстрелена уже в Южной Европе, а в особенности в Греции. Место нашей овсянки заступает великолепнаяEmberiza flavigastor Ruepp. — маленькая птичка с светло-желтой нижнею частью тела и буроватой спинкой.

На лесных прогалинках попадаются также жаворонки. В зимнюю пору здесь появляется отличная от европейскогоMelanocorypha calandra, несколько менее полевого жаворонка,Melanocorypha rufescens, L. Brm., которая водится целыми стаями в лесах; в это же время встречается довольно часто огромными стаями, в несколько тысяч штук, еще другой жаворонок —M. brachydactyla. Все остальные виды жаворонков принадлежат собственно степи. Из коньков только немногие виды залетают во время зимнего перелета до Судана, где до сих пор не найдено ни одного туземного вида этих птиц; тогда как в Абиссинии их два:Anthus sordidusиA. cinnamoneus.

Зимой поблизости от рек замечается много трясогузок (Budytes); их встречают также в значительном количестве вокруг и посреди стад скота. Мы встретили в Судане все известные нам до сих пор виды трясогузок, за исключениемBudytes neglectus; кроме того, открыли еще несколько новых видов. Наши белые трясогузки также попадаются здесь; собственно, туземный восточноафриканский вид естьMotacilla lichtensteinii; он попадается всего чаще там, где скалистые обрывы ограничиваются рекой и вдаются в ее волны.

Наши славковые почти все без исключения показываются зимой в тропических лесах, которые сами по себе чрезвычайно бедны настоящими славками. Камышевки (Calamoherpe) замечаются здесь сходными с ними несколько по форме и нравам ступенчатохвостыми,Drymoica, Jwains, в значительном числе видов. К числу хороших певцов следует отнести встречающегося всюду белолицего дрозда (Pycnonotos le vaillant) — единственного певчего обитателя садов этих местностей. Настоящие дрозды очень редки — мы встречали только одногоTurdus olivaceus— и появляются здесь только при перелете. На нашего пестрого дрозда похожа одна веселенькая, резвая птичкаCerotrichas erythropterus, живущая в низких кустарниках, откуда она издает свое пение, состоящее из нескольких строф.

Каменные дрозды — пестрые и синие, родиной последним служит Египет, — принадлежат к числу зимних гостей в лесах, в которых попадаются еще две пестрые дроздовидные птицы:Bessornis semirufa Ruepp. иB. monache Heuglin. Многие виды из семейства крикливых дроздов исследуют с шумом самые густые шиловидные заросли и встречают охотника нескончаемыми криками. Они обыкновенно держатся обществами и попадаются очень часто.

Представителями резвых синиц в Северо-Восточной Африке служат только два рода и три вида; в нашей области мы замечали несколько раз толькоParus leucomelas Ruepp.

Не менее многочисленны по числу видов и экземпляров голуби. В тропических лесах исчезают столь обыкновенные в Египте дикие полевые голуби и горлицы (Columba livia,C. glauconotos nobis,C. unicolor, Turtur auritus,T. aegyptiacus), но зато на месте их появляется много новых видов. Самый крупный из нихColumba guinea, а самый маленький из лесных голубей —C. chalcospilos; попугайный голубь (Columba(Oena)capensis) часто появляется в садах деревень и городов; смеющиеся голуби (Turtur risoria) весьма обыкновенны и по временам скопляются в стаи в несколько тысяч штук, кочуя по самым сухим местам лесов или в степных рощицах, заросших кустарником; очень схожий с ними, несколько больший голубь (Turtur semitorquatus) предпочитает деревья, стоящие по берегам рек; зеленые (Vinago abyssinica) выбирают себе на жительство самые густые, подлинно тропические части леса.

Эти последние птицы отличаются от всех прочих представителей своего семейства ярким оперением, попугайные голуби — своей странной формой, металлически пятнистый, земляной голубь — своею миловидностью; эти три последние соперничают между собой по красоте.

Абиссинский голубь попадается южнее 13° с. ш. довольно часто парами в лесах; зеленое оперение его возбуждает наше удивление, хотя я сомневаюсь, не отдать ли преимущество красивым попугайным голубям с их чудным черным горлом на светлом фоне, коричневыми нижними кроющими перьями крыла и длинным ступенчатым хвостом. Только клюв, ноги, крылья и строение перьев напоминают голубя; в сущности, птица представляет совершенно своеобразную форму, вполне чуждую жителям севера. Тело величиной не больше жаворонка снабжено хвостом равной с ним длины, так что мы удивляемся и спрашиваем себя: да в самом ли деле перед нами голубь?

Еще меньше, еще красивее земляной голубь. Вскоре после дождливого периода раздается в густых кустарниках его незатейливое воркование, переходящее в простой зов, и при внимательном рассмотрении мы можем заметить на самом нижнем сучке красивую птичку, сидящую рядом с самкой, к которой обращаются эти любовные вздохи. Все это чудные картины из жизни птиц; я с наслаждением вспоминаю о них и теперь, по прошествии многих лет.

Цесарки (Numida ptylorhyncha Sicht) попадаются так же часто в лесах, как и в степи. К югу от 18° нам часто случалось встречать в уединенных частях леса выводки более чем в 50 штук. Они совсем неловки и доставляют собою добычу охотнику, который уже издали слышит дребезжащий зов самца. Франколины — уже реже, и в лесах нам удалось встречать толькоFrancolinus rueeppelli. Наша перепелка попадается здесь зимой на всякой лесной полянке; по берегам Белого Нила живет более яркий вид,Coturnix erucigera.

Подобно курам, некоторые из бегунков также очень любят эту область. Мы встречали в лесах два вида авдоток:Oedicnemus senegalensis lichtиOed. affinis Ruepp., трех бегунков:Cursorius isabellinus, C. chalcopterusиC. bicinctus, «крокодилового сторожа», или дождевую птицу,Hyas aegyptiacus(почти на всякой песчаной отмели реки), два вида тиркушек:Glareola austriacaиGl. nordmanni, двух лопастных чибисов —Loabivanellus melanocephalusиL. senegalensis— и множество видов ржанок.

Отряд голенастых представляет нам все европейские формы, а вместе с ними несколько и чисто африканских, свойственных исключительно только центральной части этой загадочной страны. Многие из европейских голенастых посещают своеобразными представителями леса Судана. Так, из настоящих цапельArdea cinereaиA. nycticoraxпоявляются регулярно в тропических лесах, в которых водится всего до 15 видов цапель, и в числе их два новых вида серебристых цапель, открытых нами. Из них я указываю главным образом на исполинскую цаплю и на цаплю Штурма (Ardea goliath, Ruepp. иA. sturmii Wagl.). Первая в самом деле Голиаф; она почти вдвое больше серой цапли, или чепуры, с громадным клювом и глоткой, в которую без труда можно просунуть кулак. Неповоротливость птицы не очень вредит ей благодаря крайней осторожности, так как она еще пугливее, чем наша обыкновенная цапля, и уже на значительном расстоянии улетает от приближающегося охотника и редко попадается ему под выстрел. Несмотря на всю ее неуклюжесть, ее нельзя назвать некрасивой, напротив того, оперение ее довольно яркое. Мы не видали ни у одной цапли такого сильного окрашивания цветной пылью, лежащей на оперении.

Полную противоположность этой большой птице составляет маленькая, доверчиваяArdea sturmii, несомненно, одна из самых красивых птиц этой группы. Краски ее перьев, отливающих металлическим блеском, чрезвычайно эффектно сливаются одна с другой и поражают своей необыкновенной нежностью. Цапля Штурма подходит по величине к южноевропейскойArdea ralloides, живет по берегам рек и дождевых потоков и в залитых водой частях леса, где она ловко движется между корнями и ветвями деревьев, подстерегая мелких рыб, водяных насекомых и других водных обитателей. Доктор Гейглин открыл недавно на берегах Белого Нила одну новую цаплю —Ardea concolor, серо-голубого цвета.

РодScopusимеет в Северо-Восточной Африке своим представителем только один видScopus umbretts L. Это чрезвычайно замечательная птица величиной с ворона, с не очень длинными голенастыми ногами, крепким высоким, сжатым с боков клювом и, как уже показывает само название, цвета довольно темного, коричневого. Вместо нашей колпицы здесь являетсяPlatalea tenuirostris Tem.и несколько меньше нашейPI. leucorodia, отличающаяся от нее голым лбом и карминово-красными ногами.

Семейство аистов представляет не менее замечательные формы, чем семейство цапель. На обоих главных рукавах Нила живет большая птица величиной с нашего аиста — разиня (Anastomus lamelligerus, Illig.), которая столь же поражает нас своим шершавым, неуклюжим клювом, смыкающимся только на конце, как и роговидными переливчатыми листочками, которыми оканчиваются перья груди и спины; птица эта совсем не редкость и скопляется часто в стаи в несколько сот штук. У верховьев Белого Нила встречается знаменитыйBalaeniceps rex— китоглавая цапля, одна из самых замечательных птиц земного шара, которую находят только здесь. Знаток, увидевший это животное в первый раз, решительно не может достаточно выразить свое удивление, да и простой человек с удивлением смотрит на птицу, которая ясно говорит ему, что она может быть произведением только сказочных внутреннеафриканских стран. Все в ней колоссально, в особенности клюв, за который арабские матросы и называют ее «абу-маркуб» (обладатель или отец башмака). В самом деле, клюв ее очень похож на неуклюжий башмак египетских крестьян; он чрезвычайно широк, толст и силен, почти вдвое длиннее головы и у основания вдвое шире, чем на конце, где он переходит в сильный крючок. Нижняя половина клюва чрезвычайно гибка, подобно клюву пеликана.

После того как первые экземпляры этой птицы, которую мы видели в Хартуме у Николая Уливи, попали в Европу, прошло много времени, прежде чем удалось добыть другие. «Только зимою 1853 года, — говорит доктор Гейглин, — некоторые из моих знакомых, с которыми я послал наБахр-эль-Абиадохотника, добыли исполинскую птицу в странеКичь, илиКик, между 7 и 8° с. ш.».

«Птица эта живет в одиночку и небольшими стаями в необитаемых местах, среди кустарников амбадж[86] и высоких злаков на затопленных берегах и в болотах. Около самого Белого Нила ее встречали в одиночку только в области негров Кичь; гораздо чаще попадается она к западу от реки, близ некоторых хоров, в особенности в одной реке, идущей параллельно с Нилом, — вНиборе.

Птица эта чрезвычайно боязлива и робка и тщательно укрывается в высоких злаках. Внешний вид ее напоминает несколько марабу, полет короткий и низкий; она питается исключительно рыбами, которых искусно ловит, стоя часто по грудь в воде. Раненые птицы этого вида, громко хлопая клювом, приготовляются к защите против охотника. До сих пор еще не удалось услышать ее голоса, но только короткое хлопанье клювом.

В июне птица строит себе на куче амбаджа фута в два вышиной, посреди густых злаковых зарослей, прямо на земле, грубое гнездо из стеблей камыша, хвороста и травы».

Наши европейские аисты, как черные, так и белые —Ciconia albaиnigra L., встречаются здесь при перелете, и последние огромными стаями. Вместе с появлением их местные суданские аисты (C. abdimii) удаляются далее к югу, точно желая уступить место своему родственнику, и только гораздо более редкийC. leucocephala L. остается небольшими семействами в стране. К югу от 14° попадается исполинский аистMycteria ephippiorhyncha, который уже издали бросается в глаза своей странной формой и яркостью красок. Чтобы вполне оценить красоту этого гиганта, нужно видеть его в первобытном лесу, в котором он, собственно, и обитает. Наша германская птица редко имеет достаточно данных для сравнения ее с птицей тропиков; такое явление, как, например, сенегальский аист, не представляется нам даже в сновидениях. Зобатые аисты (марабу) (Leptoptilos crumenifer Gray), среди которых часто встречается миктерия (исполинский аист), кажутся перед ними невзрачными птицами, и только облитый розовым оттенком клювач (Tantalus ibis) дерзает показать рядом с царем аистов красоту своих перьев, не боясь того, что они при нем потеряют все свое достоинство.

С видом священного ибиса (Ibis religiosa auct) сроденHarpiprion hagedash, Sparrman, узнаваемый уже издали при благоприятном освещении по металлическому блеску своих перьев. Его далеко слышный крик похож на плач ребенка. На юг от 12° встречается замечательныйGeronticus comatus Ehrenb, имеющий сходство с серым стервятником иFalcinellus igneus, появляющийся только зимой, родина которого собственно Венгрия, но за которым охотились также и на острове Исландия[87].

Кроншнепы (Numenius L.) и другие кулики в своих странствиях посещают лесные потоки и своею пугливостью дают знать о том, что прилетели из Европы; по счастью, мы получили брачную пару нового вида из этого отдела.

Там и сям, по большей части в одиночку, встречается грязовик (Limosa); ходулочники, или акатки (Himantopus), попадаются чаще. Маленькие песчанки, песочники, кривоносые улиты (Pelidna, TringaиTotanus) встречаются в нескольких видах и отыскивают соответствующие своему образу жизни места в потоках и дождевых ямах: египетский золотой кулик (Rhynchaea varicgata, илиCapensis) отправляется с двумя видами болотных куликов (Telmatias) туда же и удивляется, находя там прекрасно разрисованную египетскую листовую курицу, или якану (Parra africana).

Наш полевой дергач выбрал себе сырую, покрытую высокой травой лесную часть, где прячутся также некоторые камышницы и посещают в прохладное вечернее время кочующую по дождевым ямам лысуху (Fulica atra), которая, собственно говоря, не знает, чего она хочет в первобытных лесах. Я думаю, все эти европейские птицы, встречаясь на расстоянии нескольких сотен миль от своей родины, внутри Африки, с нашим братом, удивляются точно так же, как удивляется путешественник, с изумлением приветствуя старых знакомых.

Отряд водоплавающих птиц относительно беден, тогда как Египет принадлежит к таким странам, которые так богаты представителями этого вида птиц, этими зимними гостями, прибывающими сюда из всей Европы.

Реки служат постоянным местопребыванием для трех родов и стольких же видов гусей:Anser(Plectropterus)gambensis Leach., A.(Sarkidiornis)melamonotos Eytonи один из египетскихA.(Chelanopex)aegyptiacus Stephens, совершенно особенный, несравненно меньшей величины — так называемый нильский гусь. Первые выводят своих птенцов в дождевых ямах, а этот последний гнездится на деревьях. Из перелетных уток немногие породы достигают Судана; довольно часто попадалась намAnas(Dafila)acuta, режеA.(Casarca)rutila, а кроме них, толькоA.(Mareca)penelope, A.(Querquedula)crecca, A.(Querquedula)circia, A.(Spatula)clypeata; из свойственных Судану родов и видов часто приходилось нам наблюдатьA. viduata(неверно названнуюDendrocygna), режеA.(Poecilonetla)erythrorhyncha Eyton.

Немногие породы чаек следуют по Нилу до наших владений; гораздо чаще встречаются крачки. В окрестностях Хартума в продолжение целого года видна плавающая в речках чеграваSterna caspia(Stylochelidon) с ее направленным вниз большим красным клювом, за который суданцы прозвали ее абу-беллахом, т. е. владетелем финика, по сходству его с этим плодом; осенью и зимою шныряют крачкиSt.(Gelochelidon)anglica, St.(Hydrochelidon)leucoptera, St. leucopareia, St. nigraпо всем прогалинам, дождевым ямам и часто по степи за стрекозами.

Имеющий сходство с крачками водорез занимает между ними то же место ночной птицы, какое сова занимает между хищными птицами. С наступлением сумерек он оставляет мели, где целый день, съежившись, неподвижно почивал, и летит с унылым криком, свойственным вообще, кажется, всем ночным птицам, над самой поверхностью воды. Временами опускает он в воду свой клюв, как бы разрезая им волны, вероятно для того, чтобы поймать насекомых. Во время самого низкого уровня воды (в апреле, мае и июне) он роет в песке плоские ямы и кладет туда от трех до четырех зеленовато-серых яиц, усеянных коричневыми пятнами и точками. Он представляет собой птицу общественную; перелет они совершают целыми стаями, в которых участвуют от 20 до 100 штук. Его находят уже с 20° на богатых песком островах Нила.

Во главе всех пород пеликанов я ставлю великолепную змеиную птицу анхингу (Plotus le vaillanti). Ее прозвище, данное ей будто бы готтентотами, самое удачное из всех, которые мне, по крайней мере, известны. Шея ее по своей форме и цвету имеет большое сходство со змеей, но только той, у которой чешуйчатая кожа играет самыми великолепными металлическими красками; родина птицы дала ей самые странные формы. Пеликаны везде встречаются в большом количестве. В каждом саду живут эти невинные, безвредные животные, в каждом лесу они дома. Здесь они часто неприятны потому, что их шорох в сухих листьях постоянно напоминает о всюду находящихся змеях, а бояться их можно отвыкнуть только до некоторой степени. Самые большие животные этого вида — ящерицы-вараны, из которых нильский варан (Polydaedalus ndoticus), или по-арабски «варан эль-бахр», встречается чаще всех. В безлюдных местах он нередко достигает величины 6 футов и более; его часто можно видеть, когда он, греясь на солнце, лежит на берегах небольших рек и при появлении человека тотчас скрывается в воду. Он по преимуществу плавает и ныряет, хотя между его длинными пальцами на ногах нет плавательной перепонки. Отростки его нижней челюсти соединены между собой только связками и дают ему возможность, подобно змеям, проглатывать больших животных. Это позволяет предположить, что он подстерегает птиц и мелких млекопитающих, чему может способствовать его необыкновенное проворство.

В пустынных местах живет почти такой же величиныPsammosaurus griseis Fitsinger, наземный варан, или по-арабски «варан-эль-ардт», такое же ловкое, но не столь пугливое, а, напротив, крайне смелое, злобное животное, которое бросается в лицо приближающимся людям и животным или вцепляется зубами им в ноги. У нас в настоящее время известно около 20 видов, принадлежащих к этому отделу.

В отделе полуящериц (Hemisauri Kaup.) насчитываются многие виды, принадлежащие к восьми родам; все они настоящие жители лесов.

Отряд змей (Ophidia, Fitsinger), к сожалению, также имеет очень много представителей в первобытных лесах. Рядом с невинной ассалой суданцев (Eremiophyton hieroglyphicus) извивается ядовитая гайя, спрятавшись в высокой траве, покрывающей местность (Uraerus haje Hasselguist), вследствие чего она здесь гораздо опаснее, чем в Египте, хотя там она встречается несравненно чаще.

Из ядовитых змей встречаются еще следующие:Gonyechis cerastes, C. cleopatrae, Echis pavo, E. pyramidumи некоторые другие, которых арабы называют общим именем «дебибе» (что ползает по земле). Арабы и обезьяны чувствуют одинаковый страх перед змеями, от которых, впрочем, ни на минуту нигде нельзя быть в безопасности, так как они часто заползают и во внутренность жилищ.

Суданцы рассказывают про какую-то маленькую, длиною в полтора фута, ядовитую змею, укусы которой приводят к неминуемой смерти в самый короткий промежуток времени; я сам никогда не видел это животное. Но удивительно, что при таком множестве ядовитых змей жители очень редко умирают от укусов этих животных; крокодилы поедают их в несравненно большем количестве, нежели они сами причиняют смерть людям.

Наша страна очень бедна сухопутными черепахами (Tylopoda, Wagler). Часто встречающийся в ЕгиптеChersus mauritanicus Wagl. в Судане уже больше не встречается; оттуда попала в Судан толькоGeochelone senegalensis Fitsinger. Рюппель нашел в Шао один вид из замечательного родаcinixys Bell(у которой задняя часть спинного щита подвижная), известный под названиемC. Schoensis Ruepp.

Отряд речных черепахSteganopoda Waglerедва ли богаче; из них в Абиссинии и Судане вместе удавалось видеть и наблюдать только четыре вида:Pelomedusa olivacca, P. adansonii, Aspidonectes aegyptiacus, Gryptopus senegalensis.

Отрядбатрахии(Batrachia, Каир) также чрезвычайно беден или еще крайне мало исследован. Из семейства квакш известен только один вид, имеющий большое сходство с европейской; из водных зеленых лягушек известны только два вида, а из жаб — три, из которых самая обыкновенная и наиболее распространеннаяBufo regularis Reuss. Принадлежащий к подразделению жабMicrops, доставленный нам из Кордофана и Фассокла, отличается особенным строением головы.

Из отряда полулягушек, или саламандроподобных (Hemibatrachia Fitsinger), не находится ни одного вида в Северо-Восточной Африке, точно так же, как иизгимнофион(Jchthyodea Fitsinger), если только не считать пресмыкающимся загадочногоProtopterus aethyopicus, о котором я еще сообщу кое-что.

Наконец в отряде броненосных, или крокодилов (Loricata Merret), насчитывают в настоящее время три вида:Crocodilus vulgaris Cuv., C. marginatus Geoffr. иC. Suchus Geoffr.Мумии крокодилов доказывают нам, что во времена фараонов водился в Ниле еще четвертый вид —C. lacunosus Geoffr., но теперь он, кажется, совсем вымер.

Класс рыб, судя по сделанным до сих пор наблюдениям и открытиям в наших странах, довольно богат семействами, родами и видами. Я пропускаю сухое перечисление их, но зато хочу сообщить нечто о двух рыбах, которые мне кажутся наиболее интересными из всех рыб Северо-Восточной Африки и которые снова убеждают меня в существовании рыб в тех дождевых ямах, о которых я говорил выше. Я разумеюProtopterus aethyopicus HaeckelиClarotes heuglini Knerr.

Знатоку сообщу также, что в Ниле, его притоках и в окрестных озерах имеется множество представителей следующих родов:Heterotis, Hydrocyon, Malapturus, Tetrodon, Mormyrus, Chromis, Lates, Bagrus, Heterobranchus, Synodontis, Polypterus, Gymnarchusи т. д.

Protopterus aethyopicusживет у Белого Нила в землях негров Кик, или Кичь, которые называют его кондоком. Доктор Гейглин сообщает мне о нем следующее: «Protopterusвстречается довольно часто в сухих руслах хоров, именно в хоре Долло, в Бари, где он живет в ямах, которые он покидает только ночью. Его видали также в больших болотах в земле Кик, но до сих пор никогда не встречали в самом потоке. В дождливое время он делает ходы в иле. Если на него нападают, он начинает шипеть, как змея, спасается, если это возможно, внутри своего жилища и там уже ожидает врага. Он так смел, что бросается на беспокоящих его людей и животных и по мере возможности кусает их; между собою, как говорят, они устраивают поединки; во всяком случае, все полученные экземпляры были с искусанными хвостами. Его пища состоит из моллюсков, мелких пресмыкающихся, рыб, млекопитающих и т. д. Его едят, и мясо его довольно вкусно».

Долгое время не знали, причислять ли это замечательное животное к рыбам или к пресмыкающимся. Его внешнее сходство с земноводными из отдела полулягушек и одинаковый с последними образ жизни возбуждал в ученых основательное сомнение в его рыбьей природе. Только найденные у него накожные слизеотделительные железки, которых нет у пресмыкающихся, упрочили его место среди рыб. Но и там по системе он стоит особняком и представляет собой переходную форму от пресмыкающихся к рыбам. «Nil fit per Saltum»[88].

В натуралистах может возбудить такой же интересClarotes heuglini Knerr. Подробного описания его еще не существует. «Роя колодезь в степи, — рассказывает натуралист, открывший ее, имя которого носит эта рыба, — работники нашли никогда до сих пор не виданное европейцами животное на глубине 6 или 8 футов и совершенно целое, здоровое и неповрежденное. Тогда еще не добрались до воды, но уже нашли признаки ее в сырости глины, окружавшей рыбу. Мне принесли ее живую, я положил ее в воду и заметил, что она умеет в ней шевелиться с таким же проворством, как и прочие рыбы; спустя некоторое время я вынес ее на сухую землю и увидел, к моему величайшему удивлению, что рыба эта — настоящее земноводное животное. Она издохла только через три дня, проведенных ею без воды в моем саду, на земле, раскаленной солнцем Центральной Африки». Все эти сведения уничтожили во мне сомнение относительно периодического появления рыб в дождевых ямах, совпадающего с дождливым временем. Я считаю теперь сведения, которые мне часто сообщали туземцы, за совершенно основательные. Как добросовестный описатель путешествия, я говорил прежде только о возможности этого явления, кажущегося неправдоподобным, но теперь охотно заявляю, что это подлинный факт. Виды рыб, живущих в Фулате, еще не известны; может быть, обе вышеупомянутые рыбы также водятся там.

В заключение позволю себе бросить еще взгляд на насекомых. Можно уже ожидать, что столь богатая флора должна благоприятствовать успешному развитию этого класса животных, так тесно связанного с жизнью растений. Вот почему мы находим здесь представителей почти всех отделов этого длинного ряда животных в значительном количестве видов и особей, начиная с жуков или жесткокрылых и кончая клопами или разнокрылыми. Более всего бросающиеся в глаза жуки имеют здесь, по-моему, самое большое число представителей. Златки (Buprestis) летают днем по цветущим мимозам и, сидя на них при солнечных лучах, блестят светлыми крыльями, покрытыми золотистой пылью. Они являются во многих видах и в таком количестве, что с одного деревца их можно набрать целыми десятками.

По всем солнечным и сырым, не заросшим травой местам видны блестящие скакуны (Cicindela), роящиеся в воздухе или на песке, как мухи; они пугливы, и можно их наловить только рано утром, когда они густо сидят друг возле друга на орошенных утренней росой былинках у берегов рек, тогда не представляется никакого труда захватить их целую кучу. По исследованиям профессора Апеца, нам известны шесть видов этих замечательных жуков, которых большей частью наблюдали у Сенегала. Из рода жужелиц (Carabus) он определил по нашим коллекциям пока только 33 вида; из рода бронзовок (Cetonia) я наблюдал приблизительно шесть видов. В болотах кружатся в воде вертячки (Gyrinus) и плавунцы (Dytiscus), принадлежащие к семейству плавунцовых (Hydrocantharene).Gyrinus, которых мы набрали пять видов, вертятся на поверхности воды сотнями у берега каждого залива и около каждого куста, задерживающего течение; последние же (Dytiscus) встречаются в большом количестве видов; профессор Апец определил их девять, но некоторых из них можно найти только с трудом. Навозные жуки (Geotrypes) и мертвоеды (Silpha) находятся во множестве вблизи каждого стада и отличаются богатством видов. Между первыми назову известного копра (Corpis isidis), которого, чтобы поймать, нужно выгнать водой из земляных дыр, глубина которых достигает от 6 до 8 футов. Он бросается всем в глаза по своей величине и форме тела. Щелкуны (Elater) и долгоносики (Rhynchophorus) очень обыкновенны.

Не менее многочисленны тут из отдела перепончатокрылых (Hymenoptera) «жалящие насекомые», живущие в лесах. Вокруг каждого павшего животного собираются сотнями большие опасные шершни; они жадно едят мясо и сильно жалят; из ос выдается преимущественно блестянка (Chrysis). Эти красивые насекомые становятся истинным мучением для путешественника, когда, не узнав их под блестящей и невинной наружностью, он охотно ловит их. Один вид часто попадает в жилища; по цвету насекомое походит на блестящий изумруд, по характеру — на дьявола, потому что жалит очень чувствительно. Есть также и обыкновенные пчелы. Свободные негры собирают их мед в большие бурамы, или горшки, считают его лакомством и дорого ценят.

Поразительно здесь то, что бабочек видно мало. Дневные бабочки бросаются в глаза больше, чем ночные; но первые значительно малочисленнее вторых как по видам, так и по количеству экземпляров. Это может быть вследствие того, что гусеницы ночных бабочек требуют больше времени для своего развития и потому легче дневных бабочек выносят сухое время года, проводимое ими в состоянии гусеницы. Дневные бабочки, как замечено, достигают в мотыльках (Papilionidae) своего совершенства и часто представляют поразительное великолепие своих красок; желтый и черный цвета, во всех их смешениях, кажутся преобладающими в красках, дарованных им Творцом. Все большие дневные бабочки очень пугливы и, если заметят, что их преследуют, быстро скрываются в высоких вершинах деревьев. К тому же они с такой легкостью перелетают через терновые кусты, степные леса, кустарники, канавы и болота, через которые тяжело обутому, запыхавшемуся под тропическим солнцем ловцу приходится перелезать, пробираться, делать обходы, чтобы, идя прямо, не завязнуть по колено в иле, и ему обыкновенно удается только посмотреть им вслед.

Для двукрылых (Diptera) тропические лесные местности — рай. Пчеловидные мухи необыкновенно многочисленны. Вероятно, и «тубан» арабов относится сюда же. «Муха» принуждает укрываться с их стадами волов и верблюдов в дождливое время в самых высоких и сухих местах халы (степи). Утверждали, что это насекомое было главной причиной вымирания верблюдов к югу от 12° с. ш. Я сам никогда не видал его и никогда не получал удовлетворительного его описания. Сделанные мне сообщения номадов чрезвычайно наивны. «Тубан, — говорят они, — нападает в большом количестве на верблюдов, которые и умирают от этого». «А что же такое тубан?» — «Ты разве не знаешь тубана? Это и есть самый тубан! Он мал, но очень лих!» Так приблизительно описывают эти люди животное, которое не имеет ни волос, ни перьев, не кричит и не делает понятных, подражаемых движений и на которое они смотрят как на «дар дьявола».

К отряду двукрылых, — упоминая о них, я охотно сознаюсь в своем незнании, — принадлежат, как известно, дневные и ночные духи-мучители тех стран, жадные, голодные мухи, обезоружить которых было бы полезно, если бы только это могло быть в человеческой власти, и адское отродье комаров — выходцев из болот, скрывающих в себе и без того много вредного. Виды их неизвестны; известно только, что они принадлежат к родуCulexиSimulium. Назойливость этих демонов в образе комаров превосходит всякое выражение; никакое описание того неприятного чувства и мучения, которое они причиняют, пока насыщают свое прозрачное, как стекло, тело кровью человека, не может передать того, что в действительности при этом ощущается.

Прежде чем закроешь веки, наболевшие от хоботков дневных мух (африканские мухи в сравнении с их безвредными европейскими товарищами утонченные злодеи, дюжинами забираются в уши, нос, глаза и даже в рот, куда только возможно, и их не так легко прогнать, как благонравную северогерманскую домашнюю муху), рои комаров затемняют воздух. Каждая в тени находившаяся сторона листа, каждый ствол камыша, каждый лист тростника, каждая былинка высылает этих негодяев на мучение людям и животным; они появляются отовсюду, хотя бы им пришлось спуститься даже с облаков. Со зловещим жужжанием приближаются они к избранной жертве, постепенно сокращая вокруг нее описываемые своим полетом круги, страх — имею право на это выражение — увеличивается с вечерней темнотой, так как невидимый враг страшнее видимого.

Я уже рассказывал, что негр Белого Нила, презирая смерть, смело выступает против своего врага, но боится комаров и, чтобы уйти от них, устраивает себе постель в куче золы; европеец очищает свою кисейную сетку, надевает ее на голову, напускает табачного дыму во все ее углы и складки, наконец, засыпает и просыпается — увы! — опять от зуда, причиной которого были те же насекомые, которые забрались-таки целыми дюжинами под сетку. Каждую ночь повторяется то же самое, каждая ночь начинается и кончается проклятиями комарам. Чтобы судить об этой муке, нужно знать по собственному опыту постель путешественника во Внутренней Африке, лишенную всяких удобств, и каждую ночь в продолжение нескольких месяцев быть искусанным этими насекомыми. В засуху немного лучше, но комары, впрочем, существуют весь год.

И из сетчатокрылых (Neuroptera) мы находим в тропической Африке многие семейства, роды и виды. Термитов, разрушающих деревянные строения и деревья, мы рассмотрим подробнее ниже; они самые опасные представители этого отдела.

Из безвредных веснянок (Perlida) известно в Судане несколько родов. Один видсиалид, близко стоящий к этому семейству, мы часто находили целыми сотнями в темных лесах на мимозовых стволах, где их жадно отыскивают птицы. Насекомое это имеет запах розового масла, который оно сообщает поедающим его птицам.

Африка — земля прямокрылых (Orthoptera). В течение харифа большие птицы и их выводки, о чем я уже несколько раз упоминал, не едят ничего другого, кроме саранчи. Даже аисты и журавли не пренебрегают охотой на саранчуков, их количество превосходит всякое воображение. Я думаю, что число видов, встречающихся в Африке: богомолов (Maktida), листокрылых (Phasmida), саранчи (Acridium), кузнечиков (Locusta) и других семейств — дошло уже до 500. Некоторые виды вообще довольно редкого «летучего листа» (Phyllium) встречаются часто в первобытных лесах.

Из отдела полужесткокрылых я назову водяных клопов и щитоносок, как частое явление в царстве животном Внутренней Африки; блохи (Aphaniptera) исчезают по большей части за тропиком.

Наша обыкновенная блоха (Pulex irritans) ведет очень веселую жизнь в Египте, в шкуре самых тонких европейских «львов»; но суданцев не беспокоит. Зато им приходится бороться с другими паразитами, которых они никогда не одолевают.

Итак, я предложил беглый обзор фауны верхненильской области. Как ни неполон он — при существующем еще незнании царства животных Внутренней Африки оно и не может быть иначе, — он все-таки показывает, насколько богат Судан живыми существами. Разнообразие животных так значительно, что натуралист и коллектор должны исследовать только одну ветвь большого целого, если хотят серьезно отнестись к делу. Читатели мои, без сомнения, заметили, что я занимался преимущественно изучением птиц. Млекопитающих тщательно наблюдали до сих пор только Рюппель и Гейглин; рыб Судана описал Геккель[89] по особям, привезенным в Европу Руссегером; класс пресмыкающихся исследовали Рюппель и Фитсингер; все прочие классы животного царства ждут еще до сих пор естествоиспытателя, который бы их разобрал, привел в систему и описал. И потому пусть удовольствуются моим скудным обзором и простят мне также, если я в некоторых местах не входил в подробности, которые бы не могли согласоваться с планом моих очерков.

Картины из жизни животных

К сообщенным заметкам о фауне Северо-Восточной Африки я прибавлю еще краткие биологические очерки некоторых животных, которые, по моему мнению, достойны явиться в свет с более подробным описанием.

Выбор мой пал на животных, более или менее известных большинству моих читателей, чем он и оправдывается.

Я охотно бы отнесся с одинаковым вниманием ко всем замеченным мною животным, но этим самым я далеко уклонился бы от своей цели.

Чтобы избежать излишних подробностей, я набросал следующие картины насколько возможно бегло.

Термит

Черная тьма — моя тьма.

Ты алчешь света, я хочу

Ночи.

К югу от Северного тропика живет термит —Termes— животное, сходное с трудолюбивым муравьем Севера. Известнейший опустошитель из всего рода термитов — этоT. fatalis. В их темных жилищах можно заметить улицы со сводами, проходы, обмазанные глиной, часто прилагающие к деревянным строениям. При разрушении одного из таких сводов было обнаружено, что он служил кровлей прохода, в котором бродит множество насекомых, подобных муравью. В девственных лесах часто встречаются земляные высокие конусы, гладкую и крепкую поверхность которых едва возможно пробить. Если же просверлить отверстие в твердой коре, то можно увидеть там то же самое животное, весьма оживленное, деятельное и хлопотливое. Корень ближайшего дерева, покрытый земляной корой, также дает пристанище этому существу, которое по-арабски называют ардто, т. е. земляной работник.

Путешественник, наблюдающий природу, встретит его везде, неосторожный же странник узнает о нем по опыту, когда его чемоданы и сундуки развалятся. Я думаю, что едва ли найдется другое животное такой незначительной величины, которое могло бы совершить то, что совершает термит, но, к сожалению, он способен только к разрушению. Все, что только производит растительное царство, подвергается его разрушительному влиянию. Он перегрызает стропила человеческих жилищ, уничтожает крепчайшие деревья в лесах и пожирает вещи путешествующих, если они недостаточно крепки, и часто красивые жилища обращает в необитаемые.

Особый интерес представляют высокие земляные конусы, которые они выстраивают в лесах. Это настоящие здания, которые все увеличиваются в своей вышине и крепости; мы нашли, что отдельные жилища их достигают вышины 16 футов. Термит умеет мастерски скреплять свои жилища; никакой дождь не пройдет сквозь гладкую и твердую кровлю в глубь конического строения. Внутри этих конусов можно заметить бесчисленное множество с внутренней стороны полированных ходов, которые имеют между собой сообщения, разветвляются и оканчиваются на противоположной стороне. В них господствует известная трудолюбивая жизнь, как и в жилищах их северных сородичей.

Главные ходы идут в глубь земли, и отсюда уже термиты совершают свои выходы в окрестности. Термиты, которые строят конусы, отличаются от тех, которые обнажают и подъедают деревья, и от тех, которые проводят жизнь свою в наших домах. Эти последние любят еще более первых темные места; они меньше и ядовитее, т. е. кусаются больнее и часто делаются настоящими мучителями человека. Вероятно, те термиты, которые разрушают здоровые деревья, составляют также новый вид этого семейства.

Термиты начинают свою разрушительную работу только ночью или, по крайней мере, при глубокой темноте. Прежде всего они покрывают место, предназначенное для уничтожения, земляной корой, не пропускающей свет, и под ней работают. Все предметы, лежащие на земле или висящие на земляных стенах, прежде всего захватываются, потом покрываются глиняной корой и обыкновенно съедаются в течение нескольких ночей. Рогожи, соломенные плетенки, кожаные футляры и тому подобное уничтожаются в первую же ночь.

Они пробуют свою разрушительную ярость на всех предметах, которыми завладели. Так скрывали они несколько раз под своей земляной корой стволы наших ружей. От предметов, лежащих на земле, они обращаются к тем, которые находятся выше. В короткое время крепчайшие стропила бывают изгрызены, необитаемые строения в короткое время превращаются в развалины. Как только они завидят крепкое, здоровое дерево, то с ним поступают точно так же. Начиная с поверхности земли, работают они, постепенно поднимаясь выше до вершины дерева и до тончайшего сучка. Они съедают и продырявливают каждую ветвь; корень есть главное место пребывания всей колонии, но только до тех пор, пока дерево еще содержит в себе питательные части. После этого они приступают к следующему, а оставленное дерево сваливается первой грозой.

Мы имели случай убедиться в многочисленности термитов в одной колонии. 15 августа 1850 г. пригласил нас к себе Лятиф-паша потому, что ему хотелось показать нам нечто замечательное. В самом деле, при входе в диван нам представилось интересное для натуралиста зрелище. Вода, высоко поднявшаяся в Голубом Ниле, к которому непосредственно прилегает диван, за день до того выгнала наружу целую колонию термитов, которые проложили себе дорогу через каменный пол залы и вышли в таком количестве, что все присутствующие должны были бежать. На следующий день паша велел вырыть глубокую яму, чтобы истребить весь этот рой.

В потоке нашли большой живой ком, который состоял единственно из термитов. Он, казалось, был центром всей колонии. От него расходились во все стороны каналы в виде пещер, через которые беспрерывно прибывали или убывали новые кучи термитов. Весь этот ком постарались вогнать в замкнутый оловянный сосуд, который тотчас же и бросили в поток. Потом паша велел набросать в яму извести, смешать ее с землей и опять покрыть это место плитами. Он думал этим уничтожить колонию, но заметил, что вечером же термиты выползли уже не из одного отверстия, а из трех и еще в гораздо большем количестве, нежели вчера. Никогда мы не видали ничего подобного. Тысячи следовали за тысячами, миллионы за миллионами. Несколько слуг были постоянно заняты тем, что сгоняли животных вместе, собирали в сосуды и потом вытряхивали вон. Среди множества самок находились крылатые самцы, которые были почти с пчелу величиной.

Термиты принадлежат к вреднейшим насекомым тропиков. Они уничтожают все поддающиеся разрушению вещи путешественников, если они недостаточно хорошо защищены. Обыкновенно следует ставить сундуки на камни и спрыскивать их как можно чаще водой, потому что это прогоняет ардту. Туземцы прячут свою посуду и запасы, чтобы сохранить их от вредных животных, в особых плетенках. Чем темнее место, тем термиты встречаются чаще. В токуле реже, чем в танкхе. Термит боится света.

Скорпион

Ядовитым и жгучим назову я жало ахреба.

Ядовитее его лишь жгучий язык клеветника.

Подобно предшествующему, скорпион, опасный сотоварищ его для жилищ на Юге, также ночное животное. Днем его никогда не видно в движении, он выползает только ночью.

Скорпион принадлежит к классу пауков (Arachnida) и образует в порядке кольцебрюхих (Arthrogastres) одно семейство. Он размножается посредством яиц, растет очень медленно, может прожить несколько лет, и величина его достигает от 5 до 6 дюймов в длину, из которых хвост с ядовитым пузырем и жало занимают от 2 до 3 дюймов. В Северо-Восточной Африке известно от четырех до пяти ядовитых и опасных видов этих животных. Арабы отличают главные два вида: аахреб-эль-мельх, или соляной скорпион, и аахреб-эль-биутх, или домашний скорпион; первый считается самым ядовитым. Соляного скорпиона находят в Южной Нубии; он больше домашнего, темнее и иногда почти черный, почему его часто называют также черным скорпионом. Домашний скорпион обыкновенен во всей Северо-Восточной Африке.

Днем скорпион прячется под камнями, в ямах, в темных местах и т. п., потому что боится солнечной теплоты, и ждет там, пока не будет прохладно и темно. Тогда бежит он, подобно пауку, довольно скоро с поднятым вверх хвостом, осторожно ощупывает своими лапами предметы и жалит мгновенно все, что имеет жизнь или кажется живущим. Если его тронуть палкой, то можно заметить, как он в течение нескольких минут бесчисленное множество раз впустит в нее свое жало.

Жало его не проходит глубоко в кожу живого существа, но яд, втекающий из него в рану, так ужасен, что ужаленный тотчас чувствует сильный зуд, даже если рана вовсе не заметна или едва заметна в виде маленькой белой точки. В некоторых только случаях выходит из раны несколько капель крови. Через несколько минут боль уже распространяется по всему ужаленному члену и даже по всей стороне тела; в высшей степени мучительная боль приводит все тело в содрогание и может сделаться столь сильной, что наступают судороги и ужаленный падает без чувств; человек слабый умирает в невыразимых страданиях. Дети постоянно умирают от ужаления скорпиона, но даже и на взрослых оно часто имеет дурные последствия; меня много раз уверяли, что даже сильные мужчины умирали от этого. Выздоравливающие несколько дней страдают особенного рода лихорадкой.

Поэтому туземцы вполне справедливо боятся скорпиона. К сожалению, они мало или почти вовсе не знают средств против его яда. Некоторые обладают известными священными камнями, которым они приписывают целебную силу, и натирают ими раны ужаленных при чтении известных молитв и при разных религиозных церемониях. Другие, в особенности суданцы, имеют постоянно при себе едкий корень, который они называют аерк-эль-аахребом, жуют его и прикладывают к ране; иные потеют в продолжение нескольких часов или принимают слабительное[90].

В танкхе или токуле часто раздаются ночью жалобные крики, и узнаешь, что причиной их был скорпион. Вследствие привычки жителей спать большей частью на полу, покрытом только рогожей, часто случается ужаление скорпионом.

Умные собаки тоже знают и боятся скорпиона, но еще более собак его боятся обезьяны, которые превосходно умеют различать всех опасных для них животных; самая храбрая собака и самая разъяренная обезьяна обе обращаются в бегство при виде живого скорпиона. Один только еж, защищенный против яда, без страха приближается к нему и с большим хладнокровием уничтожает его; он и человек могут быть единственными врагами этого опасного животного.

Скорпион встречается повсюду в Северо-Восточной Африке. Его можно найти в любом месте в степи и пустыне, под каждым небольшим камнем. Всякий дом, который был какое-то время необитаем, должен быть прежде тщательно очищен от этих неприятных гостей, которые ночью бегут к свету. Я уже несколько раз упоминал о том, что говорится и в древней басне, в которой рассказывают, как скорпион, поставленный среди пылающих углей, должен был ужалить самого себя. В своей огненной темнице скорпиону необходимо опустить на спину свой приподнятый страшный хвост; но это он делает вследствие убийственной для него жары, а не вследствие намерения лишить себя жизни через самоотравление.

Как интересный факт в естественной истории упоминаю я еще о том, что скорпиона можно до некоторой степени сделать ручным. Я видел у доктора Рау в Каире скорпиона, который уже более года жил в стеклянном ящике; он знал своего господина, брал из рук его подаваемых ему мух и съедал их; казалось также, что он уже не так боязливо прятался от посторонних, как это делают днем другие. Пища скорпиона состоит из насекомых. Он ловит их своими цепкими лапками и, подобно паукам, высасывает из них все питательные соки. Для умерщвления он употребляет свое страшное оружие, вероятно, лишь в битве с сильнейшими, превосходящими его силой животными этого класса; против же всех остальных животных оно служит ему только для защиты.

Крокодил

Не умолчу я о членах его, о силе и красивой соразмерности их. Кто может открыть верх одежды его? Кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его — ужас. Крепкие щиты его — великолепие. Они скреплены как бы твердою печатью… Один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними. Один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются…

На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас.

…Железо он считает за солому, медь за гнилое дерево. Дочь лука не обратит его в бегство, пращные камни обращаются для него в плеву.

Какое-то особенное впечатление производит на путешественника, который посещает древнюю страну чудес — Египет, когда он в один из прекрасных солнечных дней увидит первого крокодила, лежащего на плоской отмели. Прежде всего он берет зрительную трубу, чтобы посмотреть первобытное чудовище, но потом хватается за хорошее ружье с намерением влепить ему пулю в его панцирное тело. Но крокодил знает силу и коварство своего величайшего врага и спокойно сползает в Нил гораздо раньше, чем судну путешественника удастся приблизиться на расстояние выстрела, исключая, таким образом, возможность дальнейших наблюдений. Если любознательный странник хочет лучше изучить левиафана, то он должен отправиться дальше на юг, только там он найдет его в таком большом количестве, что достигнет своей цели.

Крокодил до сих пор еще распространен более всего в Ниле и его притоках, но в низовьях этой реки он уже встречается реже. Тысячи исполинских мумий крокодилов, сохранившихся в Абабдских пещерах, доказывают, что крокодил несколько столетий назад был уже очень многочислен в Египте; теперь же это можно сказать только о Судане. Здесь, наверное, можно рассчитывать встретить крокодила на всякой отмели обеих главных рек. Охотнее всего живет крокодил в спокойных местах больших рек; пороги, кажется, не очень ему нравятся. Мель, на которой он мог бы удобно греться на солнце, составляет его главную потребность при выборе себе местопребывания. Этого придерживается он с большим постоянством.

Старики уверяли меня, что, будучи еще детьми, они видели одного и того же крокодила постоянно на одном и том же острове. Я не сомневаюсь в истине этого рассказа, потому что убедился, что это животное может прожить очень долго.

Крокодил, достигающий 20 футов длины, составляет очень редкое явление; самые большие экземпляры, которые я видел, могли быть футов 16; они обитали на больших песчаных островах Голубого Нила, окаймленного на протяжении нескольких миль одним первобытным лесом, и, может быть, не были потревожены никем в течение нескольких сот лет. Сто лет для нас, слабых людей, глубокая старость, для крокодила же, как кажется, только часть его жизни. При рождении животное это вылупляется из яйца, не превосходящего величиной яйцо домашнего гуся; оно растет, как и все пресмыкающиеся, в высшей степени медленно, но, несмотря на то, достигает страшной величины. Сколько нужно десятков лет для того, чтобы сформировать его?! Когда он взламывает скорлупу яйца, он не более 9 дюймов в длину; через год достигает почти двойной, иногда даже тройной величины, а потом уже растет медленнее. Сравнивая взрослого крокодила с только что вылупившимся, едва кажется возможным, чтобы это маленькое животное могло сделаться таким великаном.

Несмотря на свою величину, крокодил очень ловок и проворен. Кожа, натянутая между четырьмя пальцами его задних ног, дает ему возможность хватать рыбу в воде без всякого труда; но и на суше он не менее проворен. Я не хочу опровергать старинную басню, по которой крокодил будто бы не может поворачиваться боком, но должен заметить, что он производит все движения с величайшей легкостью. Один крокодил умел вертеться по кругу, радиус которого едва составлял половинную длину его тела, что и опровергает рассказы, будто бы вернейшим средством избежать преследующего вас крокодила может служить быстрое беганье взад и вперед.

По счастью, крокодил, находясь на суше, никогда не дает людям испытать, насколько недостаточно его лавирование в беге; на суше крокодил всегда бежит от человека. Он иногда удаляется на несколько миль от реки, но, как только заметит преследование, спешит к ней напрямик с быстротой стрелы. Если же он очень удалился от нее, то старается получше спрятаться в высокой траве или чаще леса.

Доктор Пеннэ в одно из своих путешествий в Фассокле потревожил крокодила, который прятался в русле дождевого потока, заваленном сухим тростником. При приближении всадника животное побежало и ринулось прямехонько к реке, отдаленной почти на полторы мили. Его нельзя было догнать на самом рысистом верховом верблюде. Он бежал с обычной быстротой и громко рычал[91].

Во время харифа крокодил передвигается часто по хору вверх, а когда воды начинают спадать, он направляется в самое глубокое место реки и там прячется; когда же и тут вода высохнет, он забирается в сырые глинистые места и там, как бы впадая в летаргический сон, ожидает дождливого времени. Этого последнего я сам не наблюдал, но заключаю это из рассказов моего друга Пеннэ.

Как проводник одной рассуа он достиг со своими людьми сухого хора, устье которого находится на расстоянии 3 миль от Голубого Нила. За недостатком воды в русло реки были проведены штольни, которые, по всей вероятности, обещали доставить необходимое. Работники довели уже штольню до глубины 8 футов, как вдруг они чего-то испугались, выскочили из глубины и позвали на помощь всезнающего «хакима-пашу», или старшего верховного врача, потому что в яме двигалось во все стороны какое-то серое существо. При более точном исследовании увидали конец хвоста живого и очень большого крокодила. Тогда сделано было второе отверстие над его головой, через которое чудовище ударили палкой в затылок. Наконец его выкопали совсем и нашли, что он был 15 футов длиной.

«И вот почему, — заключил Пеннэ, — арабы до сих пор называют эту реку „рекой крокодилов“».

Главная пища исполинского крокодила состоит из рыбы. Но вместе с тем он пожирает все живущее, все, что только ему попадается и чем он успеет овладеть. Добычу, которую он достает на суше, он захватывает обыкновенно врасплох на водопое. Он медленно плывет под водяной поверхностью к утоляющему жажду животному, вдруг быстро выскакивает из воды, хватает свою добычу за голову или за передние ноги, тянет ее в воду, топит и наконец преспокойно съедает; по мнению же других, он съедает убитое животное только тогда, когда оно уже начало разлагаться. Более всего попадаются ему из человеческих жертв туземцы, идущие к реке за водой.

Только иногда старание его ухватить что-нибудь бывает тщетно. Мы с удовольствием смотрели на пьющую антилопу, быстро убежавшую от берега, на котором в то время вдруг появился крокодил. Собаки, живущие в окрестностях Нила, знают крокодилов, боятся и ненавидят их, между тем как собаки, родившиеся внутри страны, приближаются к реке без страха и даже очень смело. Первые подходят к реке с крайней осторожностью, пьют с расстановкой и внимательно рассматривают воду. Если возможно, то они выбирают себе для питья мелкие прибрежные места. Их ненависть к крокодилу проявляется, даже когда им показывают большую ящерицу, отчего они приходят в ярость.

Туземцы также во многих случаях обнаруживают страх, к несчастью, весьма основательный перед броненосным чудовищем. Они умеют рассказывать много историй о злости и силе крокодилов. По одной из них мы можем составить себе понятие о почтении, которое они питают к этому животному.

«Однажды в вечернюю пору приходит к реке верблюд напиться. На крутом берегу лежит могучий лев, готовый на него броситься, в воде подстерегает жаждущее животное исполинский крокодил. Оба, лев и крокодил, схватывают его в одну и ту же минуту. Первый прыгает ему на спину, второй хватает его за шею. Каждый хочет присвоить себе добычу; начинается между ними борьба. Ни один не уступает, оба напрягают свои силы — и верблюд распадается надвое так, что каждый боец получает свою половину».

Конечно, анекдот этот вымышлен, но все-таки он может служить нам мерилом того страха, который крокодил наводит на арабов. Многочисленные несчастья, так часто причиняемые крокодилом на Голубом и Белом Ниле, вполне оправдывают такой взгляд людей, не вооруженных огнестрельным оружием, — чудовище это действительно опасно.

Убить крокодила из ружья не чудо, но бороться с ним невозможно, потому что он начинает борьбу только тогда, когда вы совершенно обезоружены, т. е. в воде. В целом Судане нет ни одной деревни, лежащей по течению реки, в которой бы крокодил не похищал людей; ежегодно бывает множество несчастных случаев, но они становятся известными путешественнику только тогда, когда он сам о них станет расспрашивать и разузнавать. Старые люди тотчас же принимаются рассказывать, что крокодил похитил того-то и того-то, сына такого-то, потомка такого-то и такого; кроме того, утащил на дно в мутную воду множество лошадей, верблюдов, мулов, ослов, собак, овец, коз и пожирал их или, по крайней мере, отрывал ту или другую часть тела, как, например, голову и т. д.

Нападение этого животного так быстро, что некогда и подумать о бегстве; я убедился на одном острове по множеству журавлиных перьев, лежащих на песке, что крокодилы могут охотиться и за птицами. Исключая бегемотов, носорогов и слонов, ни одно животное не может считать себя в полной безопасности; он пожирает даже собственных детенышей.

Только одна птица, по мнению туземцев, дружна с ним — это маленький быстрый береговой бегунок (Hyas aegyptiacus), которого называют сторожем крокодила (рафир-эль-тимсах). Эта птица величиной с перепела, очень пестрая, но тем не менее крылья ее довольно приятно разрисованы, и она чрезвычайно проворна. Название, выдуманное арабами, недурно, если наша птица хотя бы случайно принимает на себя эту должность сторожа. Она живет на песчаных островах, отлогих берегах Нила и его притоков, постоянно находится в движении и с детства так свыкается с крокодилом, что не имеет никакой причины его бояться; ее проворство объясняет ее неустрашимость.

Она беспечно скачет по спине спящего чудовища, поедает сидящих на нем пиявок и водных насекомых и, кажется, смотрит на него не как на опасное животное, а как бы на древесный пень.

Привычка громко кричать при приближении человека и тем уведомлять крокодила о его присутствии дала повод приписать птице деятельность и название сторожа. Спящий крокодил действительно просыпается от ее крика и тотчас отправляется в воду[92].

Крокодил пожирает всех — как живых, так и мертвых — животных, плавающих по реке, а потому я лишался несколько раз очень хороших экземпляров птиц, которые при моем выстреле падали в реку, что всегда возбуждало во мне новое желание мести.

Достигнув величины 8 футов, крокодилы становятся способны к воспроизведению. Большие индивидуумы несут больше яиц и большей величины, чем маленькие. Число яиц колеблется между 20 и 90 штуками; я сам нашел однажды у одной самки, длиной 10 футов, более 30 штук. Самки кладут свои яйца в песок и зарывают их своим хвостом. Самка, несущая яйца, так тщательно скрывает все следы своей работы, что место с яйцами может быть открыто только по собирающимся около него мухам.

Вылупившихся детенышей самка опять выкапывает, берет к себе на спину и переносит ближе к воде. Я должен прибавить, что это последнее мне кажется неправдоподобным. Особенность крокодила составляют четыре железы, наполненные веществом, подобным мускусу, которое туземцы употребляют вместо духов. Туземцы платят за них дорого, и это составляет единственный денежный доход от охоты на крокодилов; но, бесспорно, гораздо важнее то, что вследствие этой охоты число опасных животных значительно уменьшается. Из этих желез две расположены у челюстей, а две — другие по обеим сторонам задней части тела. Они придают мясу старого крокодила такой сильный запах мускуса, что мы, европейцы, не в состоянии его переносить. Мясо же молодых животных ослепительной белизны, похоже на рыбье мясо и имеет вовсе не неприятный вкус.

Редко можно встретить египтянина или суданца, который бы энергично занимался охотой на крокодилов. Египтяне употребляют при охоте огнестрельное оружие, суданцы — гарпун. Последний представляет трехгранное шлифованное железо с крючком и с выгибом, в который вставляется деревянное копье с кольцом, к нему прикреплено от 20 до 30 отдельных, но в известных местах связанных крепких веревок.

После того как гарпун, брошенный с большой силой и на близком расстоянии, пронзает броненосную кожу крокодила, деревянное копье отпадает, и тогда веревка, состоящая из столь многих составных частей, выполняет свою роль. Животное тотчас пытается перекусить веревки, но они застревают между страшными зубами в пасти, лишая его возможности сопротивления. К концу веревки привязывают поплавок из легкого дерева, указывающий охотнику след плывущего животного. Он преследует его в маленькой лодке, вытаскивает на поверхность воды и всаживает ему копье в спинной мозг.

Мы, европейцы, охотимся за крокодилами, как турки и египтяне, с огнестрельным оружием. Но следует предпочитать винтовку всякому другому оружию, потому что пуля, пушенная из нее хотя бы на значительном расстоянии, пробивает броненосную кожу крокодила, что не всегда удается при употреблении гладкой мушкетной пули. Пули, попадающие в голову и грудь, непременно убивают животное, но не так скоро, как та, которая пущена ему в спинной мозг. Поэтому шейный позвонок служит главной целью для стрелка, желающего убить крокодила. Сетями ловят их только случайно.

В 1850 г., 20 июля, мы купили за 5 пиастров для наших наблюдений живого крокодила длиной 8 футов, который запутался в сети одного из хартумских рыбаков. Рыбаки крепко связали ему пасть, чтобы он не мог кусаться, но все-таки при нашем приближении он кинулся на нас с такой яростью и таким бешенством, что мы, испуганные, отступили назад. Когда мы толкали его, он шипел, как кошка или сова, но вообще был нечувствителен. Мы кололи его иголками, сыпали ему в нос в высшей степени неприятный всем амфибиям нюхательный табак, клали на его кожу горячие угли и причиняли ему разные другие мучения, не замечая у него никакого выражения страдания. Казалось, он не мог только переносить табачный дым. Доктор Фирталер держал у него под носом горящую трубку и этим приводил его в страшное бешенство. Движения его были неуклюжи, но очень быстры, сильны и яростны.

Дождь, шедший в продолжение следующей ночи, пришелся ему очень кстати. Он развеселил его и к тому же превратил довольно глубокую и большую яму, находящуюся перед нашим домом, в лужу, которую мы и назначили ему жилищем.

Казалось, здесь ему очень нравилось, так что он постоянно оставался на дне. Он выходил наверх очень редко и лишь для того, чтобы подышать воздухом через свои ноздри, закрытые клапанами, несмотря на то, что и на дне он постоянно вдыхал воздух.

Крокодил наш сделался для жителей Хартума предметом самых интересных разговоров. Жилище его было постоянно окружено толпой взрослых и детей. Чтобы предотвратить его побег к Голубому Нилу, находящемуся очень недалеко, я велел привязать его длинной веревкой и тем дал народу больше возможности удовлетворить свое любопытство. Всякий проходящий вытаскивал беззащитное животное за веревку на сушу, подробно рассматривал его и отпускал с проклятиями и бранью, сопровождавшимися бросанием камней. Даже маленькие дети находили удовольствие мучить «тимсаха».

Плеть не действовала на негодяев, поэтому, чтобы пугнуть мучителей, я велел разрезать веревки, которыми была перевязана его морда. Но и эта угроза не подействовала. Принесли большие палки, били ими нашего крокодила по спине, и, когда им удавалось достаточно взбесить его, они приставляли эти палки к его зубам. Он схватывал их с такой яростью, что позволял таскать себя с ними взад и вперед, не выпуская их из своей пасти. При этом обыкновенно обламывались некоторые зубы, похожие на рыбьи и покрытые только хрупкою эмалью. Благодаря бесконечным стараниям жителей Хартума несчастный «тимсах» через несколько дней испустил дух.

Священный ибис

С юга летишь ты, неся благовестие жизни,

Вот почему ты священен; священен ведь вестник,

Коему боги добро возвещать поручили.

Изида и Озирис уступили свое место кресту и полумесяцу. Вместе с ними исчез и «тот» (Thot), их божественный вестник — священный ибис. В наше время он не появляется более в стране фараонов возвещать народу о прибыли воды, народу, не верующему в его посольство. Как будто чувствуя призвание стеречь и охранять завесу, покрывающую страну Нила, он поселился далеко у верховьев этой большой священной реки, «которая скрывает свои источники». Но тщетны его старания. Поэтический взгляд древних совершенно бледнеет перед господствующим в настоящее время рассудком; для теперешнего поколения нет больше никакой завесы; и первобытный источник реки, питающей народы и оживляющей страны, не останется для него закрытым, и в вестнике вечных богов он видит теперь одну только птицу.

Глубокомысленный народ фараонов действительно признавал в священном Ниле существо, приносящее и поддерживающее жизнь, потому и возвел его даже в степень божества.

Вследствие такого взгляда и ибис, появляющийся в Египте в одно время с возвышением воды в качестве вестника и верной поруки того, что древний Бог снова прольет на жаждущую землю источники своей милости и своего благословения, как слуга и вестник вечного божества, достиг высокого уважения и большой почести; и он должен был быть божествен!

Ибис принадлежит к самым приятным птицам; он очень легко делается ручным и своим поведением вполне вознаграждает труд, употребленный на его приручение. Вероятно, древние египтяне тоже знали и чувствовали это, потому что мы везде замечаем, что они с любовью, вниманием и с толком изучали великую книгу природы. Поэтому-то эту птицу считали священной, заботились о том, чтобы ее бренное тело предохраняли от тления весьма искусные в этом деле священники и тем сохраняли его на тысячи лет; все это делалось для того, чтобы нетленный дух ее, который по воле всемогущих богов должен был странствовать по разным мирам и сферам, вернувшись, мог бы снова найти свою земную оболочку.

Точно так же, как труп человека, бальзамировали эту птицу после ее смерти; для нее употреблялись те же самые душистые травы, которые должны были предохранять бренные останки какого-нибудь князя от превращения в прах и от разложения на свои первоначальные элементы. И точно так же, как над саркофагом, заключающим в себе мумию короля, воздвигали большое возвышение, так строили и для этой птицы особенные мавзолеи; одну из таких пирамид называют Саккара. Здесь находят целые тысячи мумий, заключенных в урнах особенной формы или просто поставленных в ряд в комнатах, но удивительно то, что, хотя почти никогда нельзя найти трупа этих птиц, оказалось возможным даже в течение нескольких столетий собрать столько трупов ибисов.

В наше время не воздают более никаких почестей священному ибису. Поэтому он покинул страну, в которой его так высоко уважали, и удалился в первобытные леса Белого и Голубого Нила. В настоящее время его не находят более к северу от границы тропических дождей. Даже в Хартуме он не живет постоянно. Верный своим старым привычкам, он всегда появляется, как только светлые воды горного потока Эль-Азрака начинают краснеть и когда водыБахр-эль-Абиададелаются мутными. Тогда собирается он со своими собратьями на каком-нибудь обводненном и богатом лесном острове или просто на каком-нибудь затопленном месте первобытного леса и строит там на самых густых сучьях тернистого харази свое гнездо, состоящее из ветвей и стебельков. В сентябре он несет в нем от трех до четырех снежной белизны или несколько желтоватых яиц, из которых через несколько недель вылупливаются птенцы.

Миллиарды саранчи и разных других насекомых, оживляющих в это время степи, значительно помогают ему в добывании корма для своих птенцов. Уже в начале ноября птенцы оперяются. По цвету своих перьев они походят на старых, но у них оперилась только шея, а остальное тело не покрылось еще расходящимися прекрасного стального цвета перьями.

Только на третьем году птица достигает своего полного роста, принимает настоящие цвета и способна к размножению; тогда она имеет следующий вид: все тело снежной белизны, на крыльях и под ними желтые полосы, крылья черные, на них расходятся перья третьего рода, стально-черного цвета, шея и голова обнажены, ноги и крепкий изогнутый длинный клюв черны как уголь, глаза карминного цвета. Взрослая птица имеет величину домашнего петуха на высоких ногах.

Во время моей первой поездки в тропические леса доктор Фирталер вырастил у себя пять молодых ибисов, которые доставляли нам ежедневно большое удовольствие тем, что давали возможность вести весьма интересные наблюдения. Они заняли на нашем дворе место домашних кур, повсюду бегали, хотя могли совершенно свободно летать, давали нам постоянно новые доказательства своей привязанности и мягкости и нередко поражали нас своим умом.

Для охранения их от кошек и от тотдитли их каждый вечер запирали в клетки; впоследствии они сами по себе шли туда при наступлении ночи, хотя это им стоило много труда. Когда утром отворяли их спальню, они летели с веселым криком на крыши наших или соседних жилищ, удалялись шагов на пятьсот, но всегда скоро возвращались и не покидали уже более назначенного им места на дворе и в саду.

В полдень они отыскивали себе в тени нашего дома прохладное место, но, как только замечали, что в столовую несли тарелки, они тотчас отправлялись туда и просили и ласкались до тех пор, пока чего-нибудь не получали. Мы кормили их всем, что было за нашим столом; они брали очень ловко из наших рук; хватали кусок кончиком клюва и быстро проглатывали. Они умели великолепно применять к делу свой клюв, просовывали его в малейшие трещины и без труда опустошали им все щели. Они были в высшей степени общительны. Часто вечером располагались в кружок и, сидя на ногах, своеобразно любезничали друг с другом. Если попадалось на дворе что-нибудь мягкое, например покрытый подушками анкареб, они быстро овладевали им и ложились уютно один возле другого, вытянув ноги. Они развлекали нас в скуке и облегчали нам немало тяжелых дней. Мы оба так полюбили их, что при моем отъезде доктор дал мне только половину из них, не будучи в состоянии расстаться со всеми своими милыми домочадцами.

Журавли в Судане

Попутчиков крылатых стаи,

Я свой привет вам посылаю!

Вы — знак хороший для меня,

Сходна ведь с вашей жизнь моя,

Издалека летим мы с вами,

Ища гостеприимный кров.

Да, приветствую вас, милые птицы, странствовавшие со мною! Вы, конечно, друзья мне! Над нами было одно синее небо, нам указывал дорогу и поил нас один поток, для нас напевал лес одну вечернюю песню, нас окружал один мир. Счастливы вы, что снабжены легкими крыльями и можете лететь, куда влечет нас! В отдаленной знойной Африке я однажды встретился с вами, теперь же я только с грустью слежу глазами за вашим полетом!

Каждую осень мы видим, как журавли летят на юг огромными стаями, имеющими вид треугольника. Я уже говорил о том, как далеко простирают они свои путешествия, и, разумеется, описание жизни в зимнее время нашего, всем знакомого серого журавля было бы вовсе не интересно, если бы в то же время не попались мне две птицы из их породы, которые кажутся мне достойными того, чтобы упомянуть о них. Я разумеюGrus virgoиO. pavonina L.

В самом деле, первый имеет замечательное название — дева[93]. Его следует хорошенько изучить, чтобы понять, по какому праву дано ему это имя. Но старику Линнею нельзя противоречить. Эта птица действительно так красива, так прелестна, что может быть сравнима только с молоденькой девушкой. Все понятия, какие только может соединить в себе это милое слово, находятся в нем, хотя, конечно, сравнение это должно согласоваться с его положением в ряду животных. Его одежда не отличается особенной изящностью цветов, напротив, она так проста, как должно быть просто платье молодой девушки, — именно эта-то скромность и возвышает его красоту. Перья мягки, как шелк, как волосы юной девицы; перья эти украшают птицу так же, как простое платье украшает девицу, а хохолок на задней части головы почти так же хорош, как те длинные косы, которые часто заплетаются подобным же образом.

К прекрасной простоте в наружности присоединяется в высшей степени приятный нрав, который делает нашу птицу очень привлекательной для всякого. Она обнаруживает замечательный ум; вскоре после своего заточения делается настолько же ручной и доверчивой, насколько бывает боязлива и недоверчива на свободе, и ежедневно доставляет новое удовольствие и новую радость своему обладателю. С заботливостью, подобно молодой девушке, охраняет журавль свою одежду от всякой нечистоты и умеет очень искусно обратить общее внимание на свою красоту своим природным и в высшей степени милым кокетством. Словом, кто его знает ближе, должен согласиться с тем, что для него не может существовать никакого другого названия, кромеGrus virgo[94].

В противоположность ему до бесконечности неуклюж венценосный журавльGrus pavonina. Если мы сравниваемG. virgoс миловидной девушкой, то его мы можем уподобить чванящемуся своим богатством аристократу. За хохол его обыкновенно называют королевским журавлем; но его движения не выражают ничего королевского, а гораздо более напоминают что-то павлинье. Кажется, как будто эта птица хочет похвастаться красивыми цветами своих перьев. Цвет его одежды преимущественно черный и белый, немного проглядывает желтый и еще менее коричневый; у живого журавля его черный бархат, которым покрыта большая часть тела, распространяет ужасный запах. Поступь этой птицы прямая и гордая; причем она распускает свой венчик из золотисто-желтых, спирально скрученных, но почти без бородок перьев и голову поднимает кверху; полет ее медленный, но внушительный. Вообще же эта птица имеет мало привлекательного; ее дребезжащий трубный голос делает ее часто даже неприятной.

По новейшим системам венценосный журавль не причисляется к обыкновенным журавлям, потому что он естественным образом выделяется из них[95]. По своей наружности и образу жизни он составляет нечто среднее между журавлями и курами. Мы замечали в них часто в высшей степени странные движения, мы называли их плясками, когда они находили в каком-нибудь обществе нового товарища или когда им попадалось вообще что-нибудь необыкновенное. Они подпрыгивали вертикально вверх, распуская при этом немного крылья, и опять опускали ноги, как будто приготовлялись к пляске, причем выделывали еще разные коленца и поклоны. Мне кажется, что пляшут только самцы, вероятно, для того, чтобы привлечь к себе внимание и благоволение самок. Нечто подобное мы замечаем у глухарей наших гор; но и без того всем известен тот факт, что хорошие танцоры для прекрасного пола всегда очень приятное явление.

Королевский журавль — постоянный житель Судана, журавль-красавка, равно как и серый журавль, только зимние гости в чужом краю. Каждую осень являются в области притоков Нила тысячи последних, чтобы там уютно прожить зиму и чтобы спокойно выждать линьку своих перьев. Оба вида более или менее сближаются между собою. Они живут на одних и тех же мелях и до восхода солнца отправляются на свои старые места для приискания себе пищи. Как видно, они смотрят на королевского журавля, который ежедневно к ним навязывается, не как на себе подобного; вероятно, он для них недостаточно приличен и не подходит к ним по своему неказистому уму; сами же они живут очень дружно.

При прилете их сюда (в октябре) воды уже столько убывает, что некоторые мели обнажаются. Они устраивают себе постоянные жилища и отсюда вылетают каждое утро в свои запасные амбары, т. е. на хлебные поля в степях. Простое вычисление того количества хлеба, которое истребляют зимующие в Судане журавли, доказывает, что они не могли бы жить в таком большом количестве ни в какой другой стране земного шара. Я наблюдал и узнал, что каждый из них отдельно употребляет ежедневно для своего пропитания минимум полмеры маиса, и я уверен, что число журавлей, зимующих в Судане, может превосходить 300 тысяч. Истребление хлеба во все время пребывания птиц, в продолжение 150 дней, равняется 125 тысячам дрезденских шефелей. Это вычисление нимало не преувеличено, потому что я принял наименьшее число; но я полагаю, что всякий, хоть немного знакомый с пространными хлебными полями Восточного Судана и страшным количеством журавлей, находящих себе там пищу, найдет это число приблизительно верным.

Если объезжать в половине октября одну из главных рек Восточного Судана, то можно и днем и ночью встретить одну летящую стаю журавлей за другой, протискивающуюся к месту, кажущемуся для них пригодным. Эта стая состоит или из серых журавлей, или из нумидийских (степных). Последних находили на Волге сидящими на яйцах и только изредка замечали их в Германии, но никто не знает, где проводят лето те тысячи, которые собираются зимой в Судане.

Нумидийский журавль почти во всех коллекциях редкая птица; в Судане же находится в таком большом количестве, что совершенно покрывает целый большой песчаный остров. Коллекционеру было бы очень легко снабдить все кабинеты Европы этой достойной внимания птицей, если бы она не была так умна, боязлива и осторожна. Она обойдет всякую западню и умеет всегда оставаться на достаточном расстоянии от ружья стрелка.

Мы избрали ночь для охоты за ней, и наблюдение показало нам, что в лунные ночи она летает вдвое выше, чем в темные, которые и без того ее охраняют. Малейший шум или что-нибудь чуть подозрительное побуждает ее тотчас же скрываться в высоте. Только в начале марта журавли покидают реку и ее окрестности, чтобы возвратиться на отдаленный север. Так далеко путешествуют они, чтобы найти «гостеприимство».

Марабу

Чтобы добыть себе слоновой кости,

Слона охотник смелый убивает;

Вскрывает водолаз ракушки створки,

Чтоб ценную жемчужину промыслить.

Другие ставят птице тсу тенета —

Чтоб перья взять ее.

Я твердо убежден, что все мои прекрасные читательницы отлично знают перья марабу, но позволю себе усомниться в том, чтобы производитель этого украшения разделял с ними счастье. Человеческий род, к сожалению, очень неблагодарен; обыкновенно он принимает дары, нимало не заботясь о том, кто посылает их. Под последним разумею я в этом случае не доброго отца, нежную мать, приветливую тетку, щедрого дядю, двоюродного брата и т. п., а просто обыкновенную птицу; но благодарность, мне кажется, может распространиться также и на нее. Следует только подумать о том, сколько терзают, сколько обирают ее для украшения прекрасных девиц Европы; надо сказать, что в Индии марабу, которого, мимоходом замечу, несколько видов, содержат ручным и через выдергивание его перьев, служащих ему украшением, систематически принуждают производить новые, причем надо заметить, что мы, жестокосердные, сперва убивали суданского марабу, называемогоLeptoptilus crumenifer, а затем похищали его перья.

После того как я убедился в сострадании всех дам, носящих перья марабу, я хочу представить им самое птицу. Она не очень привлекательна, еще менее красива, но, по крайней мере, оригинальна. Наружностью походит на аиста, только гораздо больше и гораздо безобразнее его; шея и голова ее без перьев; первая — с большим зобом, последняя — с таким же клювом; перья ее на спине зеленовато-голубые, на груди и на всех остальных нижних частях тела окрашены в белый цвет; точно такими же являются черные от природы ноги, которые от неопрятности постоянно покрыты белым слоем. Украшения наших дам составляют подхвостные перья.

Если мы хотим составить себе о ней верную картину, то надо представить себе какого-нибудь подмастерья, одетого в послеобеденное время в воскресенье в голубой фрак, белую жилетку, нанковые панталоны, который, чтобы увенчать свой чудесный наряд, надевает на свою высоко поднятую голову красненькую шапочку. Воображению при этом не приходится много помогать действительности; каждое хорошее изображение вызовет в нас то же впечатление. Сходство голубой спины марабу и точно так же разрисованных остро обрезанных крыльев с темным фраком его белой передней стороны и обрызганных грязью ног с белым жилетом и такими же панталонами поразительно! При этом он так втягивает шею, что голова, как у человека, плотно сидит на плечах, и это-то положение делает карикатуру еще резче.

Поведение марабу вполне согласуется с его наружностью, в нем проявляется стоическое, ненарушимое спокойствие. Каждое движение его, походка, каждый взгляд его рассчитан и верно отмерен. Когда охотник преследует его, он тихонько осматривается, с важным видом измеряет расстояние между собой и своим врагом и сообразует с ним шаги свои. Если идут тихо, и он идет тихо, если шаги ускоряют, и он ускоряет их, если охотник останавливается, и он быстро останавливается. На большой равнине, где он постоянно может держаться на каком угодно расстоянии от охотника, он никогда не позволит выстрелить в себя, никогда также не поднимается вверх, но постоянно идет от стрелка на одинаковом расстоянии, в двух- или трехстах шагах, и притом с такой же скоростью, как и его преследователь. Он поразительно умен и верно знает, на каком расстоянии настигнет его губительный ружейный выстрел.

В Судане не преследуют эту птицу, потому что не знают достоинства ее перьев[96]. Здесь ее, вернее всего, можно встретить на городских бойнях, где она является, чтобы пожирать остатки убитых животных. Вместе со стервятниками она набрасывается на падаль, но убить ее здесь несравненно труднее, нежели тех. Ее осторожность так велика, что она даже — чего никогда не делает стервятник — выставляет караульных и всегда сумеет укрыться от приближающегося охотника. Этот факт кажется невероятным, потому что она принадлежит к самым прожорливым птицам, какие только известны.

Мы вынули из ее зоба цельные уши и кости убитого скота, которые другая птица никак не могла бы проглотить, и сделали однажды наблюдение, показавшееся мне чем-то ужасным. Один из моих слуг выстрелом раздробил марабу обе ноги и одну кость на крыле, но был настолько жесток, что не убил тотчас же раненое животное, а принес его в наше жилище еще живым. В тот момент сдирали кожу с больших коршунов, и мясо их лежало большими кучами вокруг работников. Охотник бросил марабу моему помощнику; птица, разумеется, разбилась, но тотчас с жадностью начала глотать лежащие перед ней куски мяса. Я убил ее в ту же минуту.

Другой раз видел я 10 или 12 штук этих птиц, которые ловили рыбу в Белом Ниле. Они обладают в этом деле большой ловкостью; и действительно, одна из них скорехонько изловила большую рыбу, которая и была тотчас же проглочена и отправлена в зоб. Рыба еще была жива, трепетала в зобу и вытягивала его на целый фут[97]. Тотчас подошли к нему его товарищи и так усердно стали хватать его за зоб, что он мог избавиться от их хищнических намерений только посредством бегства.

Как все умные животные, марабу в неволе скоро делается ручным. У меня был один, выказывающий мне большую привязанность за то, что я кормил его. Он ходил за мной по всему дому и при всяком возвращении моем домой после отлучки выражал живейшую радость. Он шел мне навстречу, кивал головкой и издавал радостное щебетание или прыгал вокруг меня со всевозможными забавными движениями и жестами. Но наша дружба скоро прекратилась, после того как он приобрел себе товарища, и после моего двухмесячного отсутствия он уже не узнал меня более.

Стервятник

Ибо, где будет труп, там соберутся орлы.

Когда умирает животное на далеком, холодном Севере, природа покрывает труп его своим снежным саваном, кристаллизует жидкие части его тела и обращает их в твердую массу, которая, как нам доказывают найденные в ледяных пустынях мамонты, в течение нескольких тысяч лет вполне сохраняется от разложения; на Юге хоронит она падших животных совсем иначе. Тот же свет, та же теплота, которые так чудесно способствуют жизни и процветанию животных и растений, действуют с той же силой и на их разрушение и в несколько часов производят в трупах сильнейшее разложение. Но чтобы тело, выделившееся из ряда живых, не подвергло опасности прочие живущие существа, создатель послал туда, в страны, сжигаемые тропическим солнцем, своих вестников — стервятников.

Прежде чем труп, разлагаясь на свои первоначальные животные вещества, заразит воздух, являются они, всегда готовые, всегда неутомимые стражи, истребляют вредное, пожирают вещества, предназначенные уничтожению, и препятствуют распространению ядовитых газов. Нам известны восемь видов этих очистителей атмосферы в Северо-Восточной Африке:Neophoron percnopterus, N. pileatus, илиmonachus, Vultur(Gyps)fulvus, Gyps rueppeli mihi, G. bengalensis, Vultur occipitalis Burchel, Otogyps auricularisиO. Pennatus, Nobis. Среди них оба грифа самые большие, так как развернутые крылья их достигают часто до 10 футов (немецких), собственно же грифы — стервятники, из которыхNeophoron pileatusвеличиной не более нашего черного ворона, — самые маленькие.

На краю пустыни лежит издохший верблюд. Он не достиг Нила, хотя погонщик за день до того снял с утомленного животного его ношу и оставил идти развьюченным подле навьюченных животных; он пал совершенно обессиленный. Господин его, расставаясь с ним не без горя, вследствие понесенных с его смертью убытков оставляет его нетронутым, так как религия запрещает употреблять что-нибудь снятое с мертвого животного, убитого не по принятому обычаю.

Меня удивляет, что воющие гиены, выходящие в ночное время за добычей, не нашли эту лакомую падаль; на следующее утро верблюд лежит еще не растерзанным на своем смертном одре. Утром в пустыне и тихо, и прохладно, только незадолго до солнечного восхода начинают свое пение степные жаворонки. Неужели это погребальная песнь над падалью? А почему бы и нет!

Труп уже разложился, смертная оцепенелость прошла, глаза глубоко впали, верхняя кожа начинает кое-где лопаться, изо рта и носа течет вонючая жидкость. Внутри происходит брожение и шум; вещества оставляют свои прежние соединения, чтобы вступить в новые; отделившиеся газы вздули живот и хотят, как кажется, проложить себе дорогу наружу, чтобы далеко распространить свой ядовитый запах.

Вот появляется на горизонте с первыми лучами утреннего солнца ворон. Его белая грудь мелькает перед нашими глазами уже издалека, и мы узнаем в нем нашего старого знакомого: этоCorvus scapulatus. Он, как видно, уже заметил падаль, потому что кричит и приближается к ней, быстро размахивая крыльями, кружится несколько времени над павшим животным, потом опускается, раскачивается немного вперед и, сложив свои крылья, становится на землю в не слишком далеком расстоянии, затем быстро приближается и, заботливо рассматривая, медленно обходит труп несколько раз кругом.

Степной ворон (Corvus umbrinus Hedenborg) следует за ним и присоседивается к нему; в скором времени прибывает их множество из обоих видов; около верблюда собралось уже более 20 воронов.

Несколько стервятников (Neophoron percnopterus, N. pileatus), уже заблаговременно покинувших скалы и деревья, служившие им ночлегом, для приискания себе пищи, пронюхали это; они тотчас же присоединяются к воронам и мало-помалу привлекают сюда еще многих подобных себе хищников. Всегда имеющийся налицо коршун (Milvus parasiticus) и дальнозоркий хищный орел (Aquila rapax), оба ни в каком случае не пренебрегающие свежей падалью, увеличивают собрание; несколько зобатых аистов, которым надоело рыболовствовать в соседнем потоке и которым уже знакома происходящая теперь около верблюда суета, спешат туда же, чтобы вовремя попасть к накрытому для них и их собратьев столу.

Но недостает еще больших грифов — председателей пира. Для всей этой собравшейся до них сволочи слишком тверда шкура большого животного, чтобы они могли прорвать ее своими слабыми клювами; даже зобатые аисты не могли сделать этого своими огромными клювами, устроенными, впрочем, не для разрывания.

Но настало время, когда являются к пирующим самые знатные; пробило 10 часов. Они выспались, насладились сновидениями и отправились бродить по своей обширной области. В вышине, недоступной человеческому глазу, описывают они огромные круги; один следует за другим, подымаются и опускаются вместе и направляются в ту или другую сторону. Вот замечает один из них там внизу суматоху, вероятно, еще прежде, чем падаль, и для разведки дела спускается поближе. Его зоркий глаз скоро дозволяет ему все ясно разглядеть; он узнает, что искомое найдено, складывает свои крылья и предоставляет своему телу следовать законам притяжения; со свистом падает он с высоты нескольких сот футов, но еще вовремя расправляет свои крылья, вытягивает ноги и спокойно и уверенно опускается на землю. Все остальные следуют за ним без оглядки; покуда они жрут, ничто не тревожит их, даже приближающийся охотник.

Когда мы видали грифа, бросающегося на падаль, выкинутую нами за стены или земляные валы, мы тотчас спешили к нему, чтобы прибыть туда вовремя. Потому что сейчас же налетали со всех сторон и другие в таком большом количестве, что мы часто заставали там собравшимися на месте более 20 штук, о существовании которых мы и не подозревали. Точка, сперва еще едва заметная в прозрачном голубом эфире, быстро приближается, и появляется гриф.

Одно только чувство зрения руководит грифом при отыскании падали, а никак не обоняние, как до сих пор еще часто предполагали. При точном исследовании оказалось, что обоняние у всех птиц развито относительно очень мало, но все-таки ожидали от него большего действия, чем от наиболее развитого органа этого чувства, например, у обладающих чутьем млекопитающих.

В моих непрерывных охотах по целым месяцам я сделал наблюдение, что большие грифы являлись даже и на совсем свежую падаль, не распространявшую еще никакого запаха; даже при сильном ветре, который, естественно, направлял смрад только по одному направлению, слетались со всех сторон. Но на падаль, плотно прикрытую ветвями, они никогда не налетали. Уже при первом взгляде убеждаешься в том, что зрение у них развито несравненно лучше обоняния: из маленьких, совершенно безволосых ноздрей каплет постоянно зловонная влага, между тем как его прекрасные блестящие глаза не уступают по своей величине, ясности и огню глазам орла.

Большие грифы, появляющиеся в окрестностях Хартума чаще всего в летние месяцы, с мая до сентября, остальное время года проводят, вероятно, в степи, где стада рогатого скота обещают им верную пищу, — вылетают на добычу только на короткое время. Их превосходные летательные снаряды дают им возможность в немногие часы пролетать огромные расстояния. Они скорее парят в воздухе, чем летают: в продолжение нескольких минут не видно ни одного взмаха крыльев, но при всем том они двигаются очень быстро, насколько можно заметить, без малейшего напряжения. С высоты, на которой они парят, они могут обозреть необыкновенно обширное поле; они редко терпят нужду в пище, потому что в пространной области почти всегда найдется для них добыча. До 10 часов утра, как я заметил, они никогда не являлись на падаль и никогда не оставались там после 4 часов пополудни. Некоторые виды держатся более или менее вместе, хотя нередко можно встретить и все виды вместе на одной и той же падали.

Чтобы понять этимологию немецкого словаGeier(гриф), надо наблюдать этих птиц при еде. Они выказывают при этом такую большую жадность (по-немецки жадность — Geier), как будто бы им нужно запастись пищей вдруг на несколько месяцев. С горизонтально вытянутой шеей, поднятым хвостом и опущенными или распростертыми крыльями спешат они на падаль, делая огромные скачки; при этом происходит такая возня, такие споры, ссоры и такая работа, что превосходит всякое описание. Настоящие грифы разрывают несколькими ударами клюва толстую кожу и затем принимаются за более плотные мускулы; длинношеие сипы вскрывают брюшную полость, всовывают туда всю свою шею до конца, роются во внутренностях, выпихивают их наружу и яростно дерутся между собой из-за кишок; только стервятники сидят вместе с орлами, коршунами-курятниками и воронами, группируясь вокруг пирующих, отказываются от обеда и ухватывают только летящие во все стороны куски мяса.

И постоянно прибывают сюда все новые посетители, которые с яростью стараются прогнать уже наполовину насытившихся вкусной пищей гостей. Опять происходит борьба, шум, драка и злобное карканье — у грифов нет громкого голоса, — и это продолжается до тех пор, пока еще есть налицо падаль. При этом невольно удивляешься легкости и быстроте их движений, так как, судя по их довольно неуклюжему телосложению, можно предположить в них большую неповоротливость. Пяти минут достаточно, чтобы большая собака была съедена дочиста четырьмя или пятью грифами.

Для нас, охотников, составляло большое удовольствие, подкравшись как можно ближе, пустить в кучи собравшихся птиц два быстро, один за другим, следующих выстрела. Редко удавалось мне взять от сопровождавшего меня слуги еще третий заряд и выстрелить в третий раз, грифы бывали обыкновенно в то время уже вне всякого выстрела. Здесь надо прибавить, что их убивают с большим трудом, но не вследствие того, что они быстро пролетают большое расстояние. Одного или двух прыжков достаточно этой птице, чтобы она могла подняться с земли, тогда уже она летит легко и проворно.

Пирующие бывали иногда только напуганы нашими выстрелами и потом опять скоро спускались на землю, чтобы еще раз хорошенько разузнать, в чем дело. Затем уже они продолжали свое бегство и отлетали на 5 или на 6 миль. Раненые точно так же старались удалиться как можно скорее. Они так живучи, что даже сильно раненные отлетали на несколько сот шагов вперед; потом вдруг складывали свои крылья и падали мертвыми с высоты. Задетые за крылья, бегали так скоро, что мы должны были очень напрягать свои силы, чтобы настичь их; при нашем приближении они начинали обороняться, кричали, как кошки, и ударяли своими сильными и острыми клювами или употребляли как уже последнюю защиту свои когти, когда мы нападали на них и хватали за горло.

Мои черные слуги приготовили капкан, в который стервятники попадали довольно легко. Прежде всего живым попал в мои руки гриф, которому и в голову не пришло раскусить своим острым клювом слабую петлю. Он вел себя в плену совершенно противоположно другому виду стервятников, экземпляр которого я приобрел впоследствии, т. е. с самого начала спокойно и без всякого страха, между тем как тот бросался в лицо всем приближающимся. Уже на третий день поимки его принимал он пищу, а на пятый ел и пил в нашем присутствии; несколько позже хватал он подносимые ему кусочки мяса и позволял себя гладить. Иногда он спокойно ложился на брюхо и испускал при этом тихие звуки: «цик, цик». Нередко выплевывал он из зоба склеванную им падаль и задержанную там для предварительного пищеварения, но снова пожирал ее, как это делают и собаки. В гневе он топырил перья, кричал, как сова, вытягивал вперед шею, причем все обнаженные места его тела становились темно-красными.

Суданцы приписывают печени грифа целебные свойства и называют их противный запах, отдающий и падалью, и выхухолью, «миск» — мускус. О всех больших грифах ходят недобрые слухи, будто бы они нападают в степи на спящих людей, убивают их и пожирают, что вовсе не доказано. Хотя польза этих птиц и не отвергается, но все-таки им не оказывают никакого уважения; напротив, они скорее презираемы, как «неджис» (см. ч. 1). Только недостаток в огнестрельном оружии, непригодность убитой птицы и нерадение туземцев причина тому, что грифы щадятся и некоторые виды их стали очень доверчивы.

При страшной нечистоплотности туземцев навряд ли была бы сносна атмосфера какого-нибудь города Внутренней Африки без стервятников, самых полезных из всех хищных птиц. Каждое утро оба вида этих животных (Neophoron) находят себе занятие и достаточное количество пищи даже на пустыннейших улицах города. То ли же самое было и на улицах Каира, как рассказывали, я оставлю нерешенным; теперь не видно больше, чтобы там летали стервятники, но в некоторых городах Верхнего Египта они еще встречаются.

Орел-скоморох

Когда в лесу стихнет оживление раннего утра, когда крикуны и певцы разойдутся и разлетятся в погоне за добычей и в поисках пищи, когда солнце выше поднимется на востоке и лучи его глубже проникнут сквозь листву высокого лесного полога, под которым ты, лесной стрелок, бродишь, — тогда ты, конечно, увидишь в воздухе царственную птицу, которая то бешено куда-то несется, подобно невзнузданному молодому коню, то медленно покачивается в голубом эфире без единого взмаха крыльями, без видимого движения, то исчезая в вышине, то спускаясь к тебе ниже.

К тебе обращает она блестяще-черную грудь и серебристо-белые крылья; вот она оборачивается — ты видишь горящие, огненные краски, которыми расцвечено ее фантастическое тело. Знаешь ли ты эту гордую птицу? Отложи в сторону легкое охотничье ружье, возьми короткий штуцер, но прицелься хорошо и уверенно! Лесное эхо отразит грохот твоего выстрела — птица куда-то скрылась, ты промахнулся. Смотри, там, вдали, куда твой взгляд проникает сквозь просвет, — там она парит, качается, танцует, издевается над тобой. Стрелок, ты должен лучше целиться! Или ты думаешь, что попал и тебя дразнит только создание твоей фантазии? Я тоже так думаю!

Но нет, птица живет, существует в действительности, ее можно ранить, убить, как и тебя. Иди в широкую степь, раскинувшуюся между лесом и пустыней, осмотри отдельно стоящие могучие деревья, которые еще не избрала своей жертвой прожорливая рать термитов, — там ее жилище, там ты ее найдешь снова. Там тебе покажется, что она тебе скажет:

Да, если бы только он мог никогда не возвращаться на землю. Если бы ты мог сопровождать его часами, днями — хотя бы только взглядом! Но нет! Ты бы стал жалеть, что не можешь за ним следовать! Ты бы захотел, чтобы духовные крылья, которые уже давно выросли у тебя, стали настоящими, такими, на которых ты мог бы полететь за ним ввысь. Твоим пламенным желанием стало бы учиться летать, следуя такому примеру.

Но он должен спуститься на землю, только здесь он может выполнить свое дело. Оставь мысли об убийстве, когда он снова приблизится к тебе, ибо он опускается на землю ради твоего блага и блага твоих ближних — чтобы сражаться с опасными, жуткими гадами-змеями, которые имеют наглость разделять с тобой твое жилье, которые заползают под твое ложе, если ты расстелешь его там, где они находятся, которые ранят тебе ногу ядовитыми зубами, если ты нечаянно на них наступишь, и он всегда остается победителем.

Птица, которая еще так ярко живет в моих воспоминаниях, — орел-скоморох, как я называю его вместе с Левайяном и Вигманом[98]:Helotarsus ecaudatus Smith.

В самом деле, он фантастическое явление природы. Как будто Творец, желая создать великолепную птицу, ошибся отрядом. Так, орел-скоморох стоит совершенно обособленно в своем роде; своим видом он превосходит наиболее смелые создания фантазии, своим полетом — все, что можно назвать полетом. Роскошь окраски его оперения усиливается еще ярким колоритом голых или чешуйчатых частей его тела.

Его поведение замечательно, как его расцветка, как его изумительная фигура. Выше я пытался приблизительно передать впечатления, испытанные мной, когда я впервые увидел великолепную птицу; но не только одинокому естествоиспытателю бросается он в глаза более всех прочих птиц — и кочующий по степи номад, и обитатель лесной деревни испытывают то же. А так как богатая фантазия примитивных людей, населяющих родину орла, облекает покровом сказки все, что им кажется необычайным и непонятным, и передает его в таком виде потомству, то и орел-скоморох живет в сказаниях и песнях арабских племен Восточного Судана, приветствие которых — сама поэзия, речь которых — стихи, а прощальный привет нередко ритмичен, как песня. Легенды и сказки — любимые детища фантазии арабов, они проходят через всю жизнь этих людей не как детские колыбельные песни, а как темы для бесед мужчин у ночного костра, они передаются по традиции от поколения к поколению и являются для нас потому особенно ценными, что в основе их обычно лежат какие-то реальные факты.

«Милость Всемилосердного, — рассказывает одна легенда, — оделила всех животных земли различными дарами, которые они должны были сохранять, пока вели себя достойно оказанной милости. Горе тому, кто навлечет на себя кару Аллаха, справедливого и святого; с ним случится то же, что с теми людьми, которые сейчас носят в удивительном соединении обличье дьявола, — Господь да сохранит нас от него! — и сынов Адамовых и называются обезьянами; случится то же, что со страусом, который благодаря своей гордыне потерял крылья; но благо тем, которые радуются благоволению Господню.

В широкой степи увидишь ты орла, которого Аллах — высочайший и величайший — наделил великой мудростью, увидишь орла-врачевателя, сухер-эль-хакима. Среди птиц небесных он врач, сведущий в болезнях, поражающих создания Господни, но сведущий также в травах и кореньях, их исцеляющих. Ты видишь, как он из дальних стран переносит в своих лапах коренья[99], но тщетно ты будешь допытываться, куда его позвали исцелять больных. Действие их безошибочно, принятие их внутрь дает жизнь, пренебрежение ими — смерть; они похожи на хеджаб (амулет), написанный рукой посланца Господня, — да почиет на нем мир Всемилосердного! — подобны молитве Магомета, Пророка, которого мы смиренно восхваляем. Бедняку перед благостью Господней, сыну Адамову, не возбраняется пользоваться ими. Будь осторожен там, где орел-врачеватель устраивает свое гнездо, берегись повреждать его яйца, подожди, пока перья птенцов не перестанут кровоточить; тогда иди к жилищу орла и порань одного из птенцов; тогда ты увидишь, что отец полетит к Востоку, куда и ты обращаешься во время молитвы; подожди, пока он вернется, — жди терпеливо. Он вернется с корнем в лапах, испугай его, чтобы он бросил тебе корень, возьми его смело, ибо он дан Господом, в руке которого жизнь, и он свободен от колдовства; потом иди и исцеляй твоих больных — они все выздоровеют, ибо это предопределено им, Всемилосердным».

В самом деле, птица заслуживает быть воспетой в поэтической форме, как это сделано арабами. Я сообщу здесь еще кое-что о ее поведении; промеров ее я дать не могу, так как хотя я видел птицу сотню раз, но ни разу не мог ее убить, очень часто стреляя по ней, правда всегда из винтовки и влет[100]. Нельзя представить себе более красивого полета, чем полет скомороха. Именно за полет получил он свое название. Если верблюда можно назвать кораблем пустыни, нашу птицу, пожалуй, с большим правом можно назвать воздушным кораблем; первого можно сравнить лишь с тяжеловесным грузовым судном, второго — с идеально быстроходным парусником. Полет его столь своеобразен, что его можно узнать на любом расстоянии, и тот, кто его хоть раз видел, никогда не спутает ни с чем другим. Это не полет, это пляска, плавание, кривляние, прыжки, кувырканье, игра, дурачество в воздухе; вот скоморох спокойно рассекает синеву, не двигая крыльями; вот он очертя голову бросается глубоко вниз, крутится, вертится так, что почти оборачивается спиной вниз; вот он с радостным «хи-хи-хи!» снова взмывает в вышину, паря и несясь в эфире; вот он летит, равномерно и очень быстро взмахивая крыльями; вот он, подобно чернокрылой кане, высоко поднимает над телом концы своих крыльев и со свистом устремляется вниз — каждый момент этот фантазер, этот шут меняет свои фокусы. Он болтается в воздухе, как ему взбредет в голову — без всякой правильности, без нужды, без смысла, но с фацией каждого движения; он летает, как кажется, только ради игры, а не потому, что отправился на добычу. Кажется, что все враги хищных птиц думают так же, как я, — никогда не видел я, чтобы его преследовала крикливая стая ворон или дразнило какое-нибудь другое животное. Конечно, все они любуются воздушным плясуном, этим придурковатым малым, который может только развеселить, но никогда не повредит. Конечно, величественно парит в воздухе орел, конечно, любитель птиц радуется благородству царственной птицы, но по сравнению со скоморохом благородный орел кажется бесконечно неуклюжим, и скоморох своими дурачествами отвлекает на себя внимание обожателей «князя летящих стай». Собственно, описать полет скомороха невозможно, но кто его раз видел, никогда не забудет — вот лучшее описание. Но я хочу еще прибавить, что скоморох, несмотря на свои игры, никогда не забывает собственной безопасности; он всегда держится на достаточном расстоянии от человека.

Родина скомороха — степи на юг от 16° с. ш.: Беллед-Гакха, Сеннар, Кордофан, Абиссиния, где его весьма метко называют «хевеи-семмеи» — небесной обезьяной, затем Дар-эль-Фур (Дарфур) и т. д. Здесь строит он на высоком дереве плоские гнезда, в которых, по свидетельству туземцев, бывает от двух до четырех яиц. Гейглин получил из одного гнезда двух летных птенцов и живыми привез их в Вену. Скоморох ест на воле только рептилий, преимущественно змей, почему должен считаться истинным благодетелем человечества. Его лапы, одетые крепкими, большими и толстыми чешуями, с превосходными, чрезвычайно острыми когтями достаточно защищены против ядовитых зубов випер (в широком смысле этого слова), являясь по отношению к этим последним страшным оружием. Плотное оперение, более плотное, чем у прочих змееядов, защищает грудь и брюхо. Перья этих частей тела очень длинные, твердые, чрезвычайно гибкие; окраска их — насыщенно черная, без какого бы то ни было оттенка; при жизни, как у венценосного журавля, оперенье покрыто сероватым налетом.

Скоморох, подобно всем пожирателям рептилий, очень прожорлив, вылетает он на добычу рано утром, покрывает огромные расстояния и к полудню регулярно появляется у водопоев: рек или дождевых луж, чтобы напиться. Здесь он остается на несколько часов, купается, чистится, но при малейшей помехе взлетает и удаляется, никогда не опускаясь вновь. Лишь случайно достается он охотнику; регулярно охотиться за собой он не дает. Он чрезвычайно осторожен.

Страус

Бог милосердный, кому мы возносим молитвы,

Страшен лишь тем, кто заветы его нарушает.

Видишь ли птицу большую, о смертный, в пустыне?

Это ее покарал ведь Аллах за гордыню!

К праху прижмись же телом, начиная работу,

Взявши орудья, молись, повторяя: иншáлла.

Величайшая из всех птиц (Struthio camelus) — страус, он занимает, как показывает латинское название, такое же место среди птиц, как верблюд среди млекопитающих. Как и этот последний, создан он для пустыни и для сухих степей, как и последний, способен он к продолжительному бегу; да, он поразительно похож на него даже по форме своего тела. Его высокие крепкие ноги, его мозолистые ступни о двух пальцах, его длинная сухощавая шея, фантастическая голова, свидетельствующая о его глупости, хорошо развитые грудные наросты и т. д. одинаково живо напоминают нам верблюда, как и его поведение и образ жизни. Приняв во внимание его место в ряду животных, нельзя заметить никакой особенности в образе его жизни, кроме того, что страус в противоположность верблюду много и часто пьет — по крайней мере, так делает он в неволе; в остальном же он во всех отношениях походит на верблюда. Он представляет собой переходную форму между классами млекопитающих и птиц; его скелет сходен с первыми, форма его тела и способ размножения — с последними.

На свободе страус принадлежит к самым пугливым животным, какие только известны. Редко удается подойти к стаду страусов так близко, чтобы можно было отличить самцов от самок; по большей части они поспешно рассыпаются по всем направлениям. Эта недосягаемость и дикость птицы и есть причина различных и часто совершенно противоречивых мнений, господствующих до настоящего времени между естествоиспытателями об этой птице и ее образе жизни.

Выведение птенцов страуса более всего возбуждало самые оживленные споры. Некоторые рассказывают, что страус кроме яиц, предназначенных им для вывода птенцов, сохраняет еще другие, им в пищу; иные утверждают, что самка страуса сторожит в точно определенном направлении и отдалении от гнезда, пристально следя глазами, устремленными на него так, что нужно только идти по направлению ее глаз, чтобы найти яйца, и т. д. Все это, как кажется, гипотезы, которые едва ли доведут наблюдение до степени ученого положения. Все то, что мы знаем о страусе, знаем мы от Левайана и от арабов; первому не хотят, а последним не смеют верить, и так стоим мы и по сей день на старом месте. И я тоже не в состоянии сообщить мои собственные наблюдения, но могу дать здесь только вывод моих исследований понаслышке и далек от того, чтобы придать им значение истины, основанной на фактах.

Итак, по рассказам арабов, и в особенности правдивых бедуинов, страус в Кордофане откладывает яйца в феврале, марте и апреле в углубление, им самим вырытое в песке. Число их бывает различно, смотря по обстоятельствам; за среднее число мы можем принять приблизительно 12. Днем он покрывает яйца песком[101], ночью сам сидит на них. Высиживание продолжается приблизительно шесть недель; вылупившиеся птенцы величиною с наших петушков-корольков. Такими получил я их от туземцев и могу сообщить о них кое-что более точное.

Эти премиленькие животные похожи скорее на ежа, чем на птицу. Они покрыты не перьями, но жесткими и твердыми рогообразными иглами, похожими на ежовые, которые расходятся по всем направлениям. Поведение молодых страусов то же, что и дроф и кур; только что вылупившись, они бегают, подобно этим последним, так же проворно и ловко и искусно ищут себе пищу. Как молодые цыплята не пользуются у кур особенным уходом и не кормятся нарочно припасенными для того яйцами, так же мало нуждаются молодые страусы в подобной заботливости со стороны старших, которые, как мне кажется, совершенно неспособны оказывать им ее. Я думаю, что молодые недолго бывают руководимы старыми, напротив, они скоро сами должны искать себе пропитание. Приблизительно у двухнедельных птенцов, каковых было у нас десять штук, мы заметили, что они вовсе не пользовались помощью старых.

У двухмесячных птенцов начинают исчезать колючкообразные перья и заменяются серым одеянием самки. Его носит молодой страус до двух лет. На третий год самец уже черен, но только лишь на четвертом году он перестает расти; его перья получают определенный цвет, и он становится способным к воспроизведению. Тогда он называетсяэдлимом, между тем как самка и птенец называютсярибеда. Несмотря на его одежду из перьев, страус называетсянаамом[102].

Об охоте на страуса узнал я от Контарини следующее: несколько номадов медленно выезжают на своих быстрых конях в степь и отыскивают стадо страусов. Несколько верблюдов, навьюченных мехами с водой, следуют за охотниками на известном расстоянии и остаются в продолжение всей охоты всегда вблизи них. Завидев свою дичь, охотники едут осторожно на стадо птиц до тех пор, пока какой-нибудь предусмотрительный эдлим не подаст своим примером знак к бегству. Тогда два или три охотника выбирают себе одного самца и летят за ним во весь опор. В то время как один из них преследует птицу по всем изгибам ее бега, другой старается пересечь их путь; затем, если это ему удается, занимает место первого, а тому дает проскакать кратчайшим путем. Так сменяют они друг друга, покуда не утомят бегущего от них с возможной скоростью эдлима.

Обыкновенно настигают они его через час и бьют его длинными палками или кнутом по голове до тех пор, пока не разобьют ее. Арканы там неизвестны. Тотчас после падения животного охотник спрыгивает с лошади, перерезывает ему шейные артерии, приговаривая обычную формулу: «Беисм лилляхи эль рахман эль рахим, Аллах ху акбар!» (см. ч. 1) — и втыкает в рану, чтобы не запачкать перья кровью, ноготь длинного пальца одной ноги. Как только птица окончательно изошла кровью, охотник снимает с нее кожу, выворачивает ее и сохраняет в этом мешке те перья, которые идут на украшения. В заключение он отрезает себе, сколько ему нужно, мяса, остальное же вешает на дерево для сушки и позднейшего его употребления проезжающими путешественниками.

Между тем подошли и верблюды. Араб, освежив себя и свою лошадь после такой горячей охоты, отдыхает несколько часов и возвращается домой, нагруженный своей добычей. Дома он сортирует перья: белые, дорогие, которые он называет авани и которых во взрослом страусе много, 14 штук, связывает в отдельные пучки и сохраняет их в своей палатке для продажи при случае. Для получения перьев торговец должен сам отправиться к охотнику и получить от него птицу после действительно смешных церемоний за 3 или за 5 талеров.

Ручной страус — одно из самых бесполезных домашних животных, какие только могут быть. Нельзя себе представить его прожорливости. На свободе питается он только растениями в неволе ест все, что только может быть проглочено, например обломки кирпича, камни, гвозди, тряпки, глину и т. д. Один страус кончил свою жизнь, наклевавшись негашеной извести. Если мы теряли что-нибудь такое, что могло пройти в глотку страуса, но нелегко переваривалось желудком, то мы могли быть уверены, что найдем это в его испражнениях. Притом страус чрезвычайно несносный товарищ. Он мучает каждое животное, даже своего собрата, который не показал еще ему своего превосходства над ним. Наш ручной самец несколько раз опасно ранил острыми ногтями пальцев своих ног самку, пока не привык к ней. Он наносил удар всегда спереди, никогда не сзади и при этом с такой силой и уверенностью, что каждый раз страшно раздирал грудь притесняемой самки. Сам же он боялся нас, в особенности когда во время спаривания мы его несколько раз чувствительно наказали кнутом. На свободе ведет он со своими соперниками самые кровавые поединки.

Наш павиан был заклятый враг страусов. Он занимал у нас на дворе место привратника и исполнял свою должность с большою преданностью, то есть кусал всех, кто не имел чести быть с ним знакомым. Любимым его местом был верхний косяк двери, куда мы его и посадили на цепь, и оттуда он лучше всего мог защищать вход и властвовать над ним. Здесь, уставши от своих важных занятий, он имел обыкновение предаваться на короткое время покою, причем обыкновенно не обращал должного внимания на свой длинный хвост. Вскоре приближался к нему, покачивая шеей, страус и кусал обезьяну ни за что ни про что за хвост. Но редко удавалось ему избежать справедливого наказания! Мгновенно хватал раздраженный павиан забияку за голову и теребил и тряс ее до тех пор, пока побежденной птице не удавалось наконец освободиться.

Понятно, почему так странно сложенный, так удивительно оперенный страус должен был обратить на себя внимание арабов. Поэзия пришла на помощь легенде и построила на шатком, но все-таки непоколебимом основании великолепное здание с прекрасным украшением. Столь же поэтический, сколько и религиозный миф дает нам знать о происхождении изуродованного крыла и раздвоенных перьев страуса.

«Более чем за тысячу лет назад, — как рассказывают номады Кордофана, — страус походил еще на хубару (дрофу —Otis arabs) и обитал с ней в сообществе в пространной хале. Тогда он превосходно летал и не был так пуглив, как теперь, когда он убегает гигантскими шагами от приближающегося человека; напротив, жил в дружбе и доверии с людьми и животными пустыни. Однажды хубара сказала ему: „Любезный брат, если тебе угодно, то мы завтра — ин ша лиллахи или иншалла (если Богу угодно) — полетим к реке, напьемся там, вымоемся и возвратимся потом к нашим детям“. — „Ладно, — отвечал страус, — полетим!“ Но не прибавил „иншалла“, потому что он был горд и не смирялся пред могуществом всемилосердного и вечного Бога, величие которого возвещают нам ангелы на небе и славу которого торжествует гром в облаках (слова Корана), — потому что до этих пор он только учился постигать Его неисчерпаемую милость и крепко надеялся на свою силу и свои мощные крылья.

На следующее утро оба снарядились в путь, поднялись, и хубара сказала: „Бе исль лиллахи“ (Во имя Божие), затем полетели они к Божьему оку (солнцу); страус стремился все выше и выше и сильными взмахами крыльев далеко опередил хубару. Сердце его было полно гордости и высокомерия, он забыл и благодеяния, и своего благодетеля и думал, что может надеяться только на свою собственную силу. Но мера милости Всемилосердного переполнилась, и гнев праведного и святого Аллаха разразился над преступником.

Выше и выше поднимался он к жилищу помилованных, как бы желая достичь солнца. Тут приблизился к нему ангел-каратель, отдернул завесу, отделяющую его от горячих лучей солнца, и зной их прямо ударил в него. В одно мгновение крылья его сгорели, и жалким образом упал он на землю. Так и до сих пор он не может летать, и до сих пор видны его опущенные перья, и до сих пор боится он гнева Божьего и старается избежать его своими гигантскими шагами. В тесном пространстве бегает он взад и вперед до тех пор, пока не падает изнеможенным.

Потому, о человек, возьми себе птицу пустыни в пример, склонись под властью Всесильного, и если хочешь предпринять что-нибудь, то скажи перед тем „иншалла“, чтобы иметь на твое дело благословение Аллаха».

Кого не поразит сходство этого сказания с историей Икара! Который рассказ древнее? Я думаю, что оба один от другого независимы. Но разница между обоими сказаниями та, что миф греков вымышлен, миф же арабов опирается на дознанном основании. Во все арабские сказания вплетает религия свои светлые, блестящие нити; они-то и доставляют одежде ее блестящий оттенок. И если дух религии далеко распространился между неучеными и необразованными арабами и если пустил твердые корни в сердцах одинаково отделенных от остального мира номадов, то этому, вероятно, много способствовали эти рассказы. Все стремятся только к одной цели — к поклонению Аллаху и почитанию Его пресвятых заповедей.

Фараонова мышь

Честь презирает

Того, себя кто сыном чести называет,

Но не похож на мать. Тому хвала,

Кого не предки красят, а дела —

Конец — всему делу венец.

Вскоре после возвращения из Африки сообщил я некоторые из моих наблюдений над крокодилом одному обществу, отдельные члены которого отнюдь не удовлетворились ими, потому что я не умел рассказать ни о каком подобном славном подвиге «смелого, умного животного, которое залезает глупому крокодилу во время сна в пасть, пробирается по глотке до источника жизни, раскрывает ему сердце и — о ужас! — с гордым сознанием, посредством своих зубов прокладывает себе выход на чистый воздух из налитого кровью трупа убитого им левиафана»[103], — словом, об ихневмоне. Это произошло, может быть, оттого, что я никогда не мог заметить у жителей Нильской долины ни малейшего следа того уважения, которым неизбежно должно было бы пользоваться такое крайне полезное животное, — напротив, видел везде несомненные признаки явного пренебрежения, даже известной неприязни, с которым все без исключения относились к врагу крокодила ихневмону. Я совсем не отрицаю, что и я перед моим путешествием в Африку питал к ихневмону гораздо большее уважение, чем после того, как я узнал его и слышал несчетные проклятия по адресу его действительно энергичной деятельности. Тем вернее, быть может, будет мое суждение о нем.

Благородный ихневмон, и мне приходится осудить тебя на смерть, сам ли ты положил основание своей славе или неповинен в ней! Сам ты должен сознаться в том, что никогда ни один из твоих предков не попадал добровольно в пасть крокодила, и я совсем бы ошибся в тебе, если бы ты не был сердечно рад, что теперь вблизи твоих любимых мест не угрожают тебе более подобные роковые батареи зубов. И я, вероятно, не погрешу против тебя, если допущу, что куриные яйца были тебе всегда более по вкусу, чем яйца крокодила, или, наконец, что ты, если бы не было грубых караульщиков, залез бы несравненно охотнее в отверстие печи для вывода цыплят, чем в пасть крокодила. Не правда ли, дружок, ведь я знаю тебя?

Но вместо разговора наедине со знакомым, я хочу сначала представить его моим читателям. Ихневмон (Herpestes pharaonis), называемый арабами «эль-нимс», занимает в Египте место нашей куницы. В Нубии и Судане заменяется он сродными ему видами, образ жизни которых почти тот же, что нашей ищейки. Но они сами по себе возбуждают в нас меньший интерес потому, что до сих пор не нашли рассказчиков, которые возвестили бы об их деяниях. Наш ихневмон, т. е. фараонова мышь, обитает охотнее всего по берегам каналов, заросших густым тростником. Здесь проводит он день, прокладывает между стеблями тростника узкие, но очень тщательно вычищенные ходы и роет глубокие, но не особенно пространные норы, в которых самка рождает от двух до четырех детенышей и долго кормит их своим молоком. Ихневмон своим телосложением походит на нашу куницу, воняет, как хорек, так же, как и они, хитер, блудлив и кровожаден. Самец может достигнуть длины 4 фута, причем хвост его занимает несколько более трети всей длины и весит от 12 до 15 фунтов. Ноги его так низки, что тело и хвост, покрытые длинными волосами, как бы волочатся по земле.

Ихневмон выходит на добычу и днем и ночью. Его грубая зеленовато-серая шерсть, покрывающая тело, помогает ему подкрадываться незаметным образом к своей добыче, состоящей из крыс, мышей, змей, ящериц, маленьких птиц, кур, голубей и т. д. Его блудливость возбудила к нему полное презрение и вражду феллахов, курятники и голубятни которых он грабит без пощады.

Если незаметно наблюдать за ним, то можно видеть, как он очень тихо и осмотрительно крадется по полям и тростниковым чащам. Иногда он останавливается, обнюхивает мышиную нору, покопается около нее немножко, иногда же вьется неслышно, как змея, между травой, чтобы добраться до птички, которую он намеревается схватить в два быстрых прыжка. Самец живет семейно, водит со своей самкой гулять полувзрослых детенышей, чтобы выучить их той или другой уловке, что чрезвычайно забавно видеть. Насколько он ловок и проворен, когда его преследуют, настолько медленно и осторожно крадется он, когда знает, что за ним не наблюдают, или если наблюдают, то старается ловким манером удрать. Если последнее удается ему, он убегает со всем своим семейством, члены которого следуют друг за другом по пятам, в первый попавшийся проход, но тотчас же снова оставляет его, если убедится посредством неоднократных изворотов и прислушивания в возможности безопасно достичь другой норы.

Охота на него вернее всего ведет к цели, если послать несколько феллахов с их «набаутом» в тростниковую чащу, в которой обитают ихневмоны. Феллахи, как злейшие враги их, охотно готовы идти на них; они шарят в чаще и выгоняют испуганных животных к тому месту, где стоит стрелок и где этот последний убивает их на небольшом расстоянии крепкими свинцовыми пулями.

Обезьяны

Обезьяны — превращенные люди,

лишенные самосознания.

Вот где видна жизнь, крики и борьба, гнев и примирение, лазанье и беганье, хищничество и грабеж, гримасничанье и кривлянье — там, где встречается толпа обезьян: в первобытном ли лесу, в первобытном ли состоянии, — невольно должен улыбнуться, вспомнив их жизнь на свободе. Образуя собственное государство, не признавая над собой никакого другого властелина, как только самого сильного из своего рода, не уважая никакого другого права, кроме захваченного каким-нибудь родоначальником обезьян своими острыми зубами и сильными руками, не считая возможной никакую опасность, из которой нельзя было бы вывернуться, находя удобным всякое положение, никогда не боясь недостатка и нужды, проводит свою жизнь веселое общество лесных канатных плясунов.

У них никогда нет недостатка в том серьезном комизме и в той безграничной ветрености, с которыми начинается и кончается каждое дело. Любая цель для них не недостижима, любая верхушка невысока, любая скала не чересчур крута, любое сокровище доступно, никакое право собственности недостойно уважения.

«Плуты, сыновья плутов, эти обезьяны, и дети их, и правнуки останутся такими же плутами, какими были их предки, — говорят туземцы. — Аллах в своем гневе превратил в них отверженных людей; у них ничего святого: хуме хуан! (множественное число „хайн“ — „вероломный“) — они вероломны!»

Обезьяны, встречающиеся в Судане, нам знакомы; мы знаем также, что павианы обитают в горах «гверецы», мартышки (Cercopithecus griseo-viridisиCpyrrhonotos) — в богатых водой лесистых местах; из этих последних зеленовато-серая абаландьи суданцев обыкновенна везде, где встречается заместитель ее из царства птиц — попугай; можно смело рассчитывать, что в лесу, который служит убежищем абаландьи, можно встретить и попугая (Palaeornis cubicularis); оба образованы как бы из одного и того же вещества и воодушевлены как бы одним и тем же духом; они еще более сходны между собой, чем верблюд и страус, кошка и сова, гиена и гриф, собака и ворон и т. д., они дают лучшее доказательство того, как всеобъемлющая творческая мудрость выливает известные основные формы природы разнородным образом, но при этом все-таки сближает их между собой.

У обезьян и попугаев сходство это выражается, говорит мой отец в своей «Монографии попугаев», в беспокойстве их характера, свойственном обоим. Очень многие животные сидят спокойно, когда уже наелись досыта.

Не то бывает с обезьянами и попугаями. Они ведут себя смирно только во время еды. Когда же не едят, то постоянно прыгают, вешаются на ветви, качаются на них, как канатные плясуны, прыгают с одного сучка на другой, взлезают на самые высокие деревья и с криком идут на покой. Точно таким же образом держат себя и попугаи. Они также постоянно кружатся, исключая время, когда едят; кричат и лазают без остановки и, только вдоволь накричавшись, идут ко сну и т. д.

И те и другие любят зеленые, густые деревья и охотно и ловко прячутся в их ветвях и листьях; у тех и других удивительно развита способность лазить, оба охотнее всего питаются плодами, но всего поразительнее сходство их в манере есть.

Все обезьяны, подобно человеку, подносят свою пищу ко рту рукой, это их отличительная черта, которая им очень идет. Точно так же делают это и попугаи. Они тоже берут пищу пальцами одной ноги, держась в то же время на другой, подносят ее к клюву и таким образом съедают. Наконец обезьяны и попугаи похожи друг на друга своим замечательным умом, которым обладают оба, и т. д.

Ум их обнаруживается также и на свободе различным образом. Надо наблюдать стадо видаCercopithecus griseoviridisв их лесной жизни, чтобы получить о них ясное представление.

Больше всего сердило меня их врожденное нахальство, с которым они достают себе пищу. Многочисленный отряд этих животных отправляется к пастбищу под предводительством уже испытанного и опытного самца. Обезьяны-самки, у которых есть детеныши, носят их тоже с собой, причем они держатся передними ногами за шею матери, а задними за живот ее и переплетают свой хвостик с хвостом матери. Сначала отряд приближается с большой осторожностью и всего охотнее продолжает свой путь по вершинам деревьев. Старый полководец идет вперед, и все стадо следует за ним с ветки на ветку. Иногда вожак поднимается на самую верхушку дерева для того, чтобы сверху сделать тщательный обзор. Несколько успокоительных горловых звуков извещают все стадо о благополучном результате его исследований. Затем все слезают с ближайшего к полю дерева и быстрыми прыжками направляются в поле.

Прибыв на место, все они первым делом наполняют на всякий случай пищей свои обширные защечные мешки. Тут только дозволяют они себе больше свободы и делаются более разборчивыми в выборе пищи. Тогда все сорванные головки маиса или кукурузы тщательно обнюхиваются, и если они не выдерживают этого испытания, то отбрасываются несъеденными, что случается очень часто. Обезьяна, видя перед собой много пищи, вдесятеро более разбросает ее, чем съест; вот откуда и проистекает безграничное презрение к ним туземцев.

Когда стадо обезьян чувствует себя в хлебном поле вне всякой опасности, матери позволяют своим детенышам, которые находятся под их строгим надзором, играть с своими сверстниками. Эти маленькие животные, столь безобразные лицом и телом, так хорошо воспитываются, что по первому зову матери тотчас же возвращаются к ней. Последняя, так же как и все стадо, совершенно полагается на предусмотрительность вожака. Этот вожак даже во время самой вкусной еды поднимается время от времени на задние лапы и, как человек, осматривается кругом. При его малейшем подозрительном ворчании в одно мгновение собирается весь отряд его вассалов, матери сзывают своих детей и все общество совершенно готово к побегу.

Всякий старается взять с собой столько корму, сколько он найдет возможным унести; я видел, как обезьяны, убегая, захватывали с собой по пяти больших маисовых головок; две брали они правой передней рукой, а остальные держали так, что во время ходьбы могли опираться на них. При действительной опасности они бросают всякую ношу с очень недовольной миной, затем все стадо взбирается на ближайшее дерево и по верхушкам других деревьев продолжает свой путь. При этом обезьяны показывают такую удивительную способность лазить, что превосходят в этом искусстве всех животных.

Для них нет никаких препятствий; ужаснейшие шипы, самая густая чаща, далеко стоящие одно от другого деревья и т. д. — все для них нипочем. Всякий скачок делается с поразительной уверенностью; часто обезьяне можно ухватиться за ветвь только одной рукой, и все-таки она сумеет удержаться на ней, чего не сделают никакая белка, кошка или куница; другая при помощи своего подвижного хвоста еще во время прыжка переменяет свое первоначальное направление; третья бросается с самой верхушки дерева на самую нижнюю ветвь, которая от внезапного толчка, конечно, сильно сгибается под ней, и обратным быстрым движением ветви пользуется она для того, чтобы сделать большой горизонтальный прыжок.

Вожак их даже и во время бега руководит своими подданными, которые замедляют шаг только тогда, когда он находит это нужным. При этом они не только не выказывают ни малейшего страха или робости — напротив, столько присутствия духа, что для них, собственно, не существует никакой опасности. Они боятся только своих собратьев и змей; от хищных зверей они спасаются бегством, а от хищных птиц своим неизменным единством. Ни один орел никогда не тронет обезьян, зная, что тогда вся стая кинется на него. Жизнь они ведут самую беспечную.

Если жители Судана только не любят породу абаландьи, то зато породу кируд (множественное — кирд), или павианов, совершенно справедливо боятся. Человеку, попавшему к ним, угрожает часто большая опасность; меня уверяли, что даже лев избегает их; во всяком случае, ему пришлось бы много возиться с ними. Самые старые самцы достигают значительной величины, обрастают гривой, становятся страшного вида и обладают неимоверной ловкостью, силой и проворством. Они живут в горах и боятся воды, потому что не могут плавать. В Судане рассказывают много историй про их безграничную дерзость и положительно утверждают, что в период их страстности они нередко нападали даже на женщин и девушек и замучивали их до смерти.

Маленьких обезьян в Судане ловят сетями, павианов же ловят после того, как они опьянеют от данной им водки, которую они пьют очень охотно. Первые встречаются в неволе гораздо чаще, чем последние.

Я мог бы многое порассказать об обезьянах, которые попали ко мне живьем, но я заехал бы слишком далеко. Поэтому я удовольствуюсь только рассказом поистине трогательного эпизода из их жизни о вошедшей в поговорку любви обезьян. Один самец абаландьи, купленный нами тотчас после его поимки, выказывал большую наклонность ухаживать за маленькими обезьянками, наклонность, свойственную только самкам. Раз достали мы маленькую обезьянку из его же породы, еще очень нуждающуюся в помощи матери.

Коко, так звали нашего самца, тотчас взял под свое покровительство маленькую обезьянку, обращался с ней с материнской нежностью, стерег ее, пока она ела, и согревал по ночам на своих руках. Он постоянно заботился о ее здоровье, беспокоился, когда она отдалялась от него на несколько шагов, и при малейшей кажущейся опасности тотчас звал ее к себе назад. Когда мы хотели отнять у него этого детеныша, он тотчас же приходил в ярость, бросался нам в лицо, кусал все вокруг и защищал своего приемыша всеми своими силами.

Так прожили они вместе несколько месяцев. Вдруг малютка захворала и через несколько дней околела. Горе ее приемного отца было беспредельно; оно не было похоже на горе животного, но скорее на скорбь глубоко чувствующего человека. Прежде всего взял он своего мертвого приемыша на руки и ласкал его на все лады, обращался к нему с самыми нежными интонациями голоса, гладил его, как и прежде, с большой нежностью. Потом посадил его перед собой, осмотрел и, когда убедился, что он умер, начал кричать самым жалобным голосом. Несколько раз пытался он возвратить его к жизни и каждый раз громко вскрикивал, когда видел, что любимец его оставался без движения. Целый день он ничего не ел; мертвый зверек поглощал все его внимание. Наконец силой отняли мы его у него и перебросили через высокую стену нашего двора в сад. Через несколько минут Коко перекусил свою толстую веревку, чего прежде никогда не пробовал делать, перескочил через стену и снова возвратился на свое прежнее место, держа труп в руках. Опять привязали мы его, опять отняли у него мертвого детеныша и бросили в глубокий колодезь. Коко опять вырвался и убежал из дому и больше уже не возвращался. Вечером в тот же день видели, как он бежал к лесу.

Один из моих слуг купил мне старую обезьяну, которая была поймана с маленьким детенышем. Никакая мать не может быть нежнее этой обезьяны. Всякий лакомый кусок она отдавала детенышу. Вдруг она заболела и умерла. Мы ухаживали за маленькой обезьянкой со всевозможной заботливостью, но, несмотря на это, она все-таки через несколько дней последовала за своею матерью.

Такие и подобные им поступки называть инстинктом было бы нелепо. Они служат доказательством действительно замечательного ума и даже глубокого чувства. Есть обезьяны, которые почти умнее недалеких людей. Разум их развивается посредством опытности, что я замечал в ручных обезьянах. Без малейшего колебания обезьян можно признать в умственном отношении самыми разумными животными после человека.

Перелет птиц и их жизнь на чужой стороне

Привет шлют нам птицы, летят через море,

Домой устремляясь в эфирном просторе.

Когда ласточек уж нет

И поблекнул розы цвет,

Когда песен соловья

Уж в саду не слышу я —

Сердце спросит так тревожно:

Мы увидимся ль опять?

«Вернетесь ли вы еще когда-нибудь в наши края, найдете ли опять эту дальнюю, дальнюю дорогу? Какое беспокойное чувство заставляет вас покинуть родину, какое обманчивое ожидание вынуждает расстаться с нами; куда летите вы? Куда стремитесь вы, пернатые воздушные пловцы, вы, веселые певцы лесов? В какую страну направляете вы полет свой? О, вернитесь, вернитесь к нам назад!»

Так скажет или, по крайней мере, подумает вслед улетающим какой-нибудь любитель этих милых созданий; не одно сердце почувствует, когда птицы приготовляются покинуть эти пустынные, негостеприимные страны, что и для него также они теряют свою прелесть. Каждый ребенок радуется, увидав на вершине башни в феврале или марте первого скворца, возвратившегося назад из своего далекого путешествия. Сидя там, он машет крылышками, которые еще не совсем защищают его от весенних бурь и снегов, и приветствует весну своей весенней мелодией.

«Вот он и опять здесь, но откуда он, этот веселый вестник всеоживляющей весны?» — «На юг улетел он, с юга же и вернулся». — «Но какая же страна света дала ему приют на время суровой зимы? Хорошо ли было ему на чужой стороне?»

Разве ты не понимаешь его веселой песни? Разве не узнаешь той радости, с какой он возвращается на родину? И спрашиваешь, хорошо ли ему было на чужой стороне. Нет, наверное нет! Он поспешнее оставляет свое зимнее пребывание, чем свою родину. И как он обрадовался, узнав через неизвестных нам вестников, что у него на родине уже наступила весна! Как весело стал он расправлять свои крылышки и пробовать голосок, точно хотел испытать силу их для предстоящего далекого пути и для громкого, веселого пения на родине. И вдруг он исчез; забывая все правила общежития, он думал только об одном — скорее совершить свое путешествие. С грустью, как казалось, улетал он от нас и весело возвращался назад. А где был он, расскажу я тебе сейчас.

Птицы улетают в далекие южные страны. Я отправился за ними и действительно нашел некоторых из них, но только некоторых. Мы, прикованные к земле, конечно, не понимаем, что для крылатых жителей Земли нет расстояния, мы никак не хотим сообразить того, что воздушные путешественники пролетают пространства в часы и дни, для чего нам нужны целые недели. Что мы называем путешествием, для них, парящих и летающих, кажется небольшой веселой прогулкой. Но мы все-таки полагаем, что то, чего перелетные птицы ищут вдалеке, могли бы они найти гораздо ближе. Перелет птиц во многих отношениях нам еще непонятен и останется таким даже и тогда, когда страны, привлекающие на зиму тех или других, сделаются нам известны.

Я наблюдал многих птиц на их зимних квартирах, но одно осталось для меня все-таки неразъясненным — то нечто, что побуждает птиц делать такой длинный перелет, прежде чем они достигнут цели; что именно заставляет их покидать места, которые целые годы снабжали их всем необходимым для жизни и благосостояния, по крайней мере, по нашему человеческому разумению.

«Птицы покидают наши страны, — говорил знающий натуралист Науман[105] в своем замечательном сочинении, — для того, чтобы избежать холода и недостатка в пище, они летят целой вереницей в более теплые страны, во все время пути у них остается та же температура и та же пища в изобилии до места их зимнего пристанища, и снова возвращаются назад, как скоро исчезают причины, побудившие их к этому. Как постепенно усиливающийся холод выгоняет их от нас, так, наоборот, приятное для них потепление возвращает их обратно и т. д.».

Наблюдения мои поселили во мне сомнение относительно истины этих взглядов. Не может быть, чтобы один только недостаток в пище и тепле вынуждал их переселяться. Должны быть и другие побудительные причины к этому. Вот что еще говорит Науман, почти противореча самому себе:

«Стремление перелетать в более теплые страны есть врожденное свойство птиц, и родителям не нужно показывать дороги своим птенцам. Птицы, взятые молодыми из гнезда и воспитанные в большой комнате в полной свободе, совершенно подтверждают это предположение. Когда настает время перелета, они так кружатся по ночам в своей темнице, как будто бы между ними находились старые представители их породы».

Да, это врожденное побуждение к перелету, это стремление побывать в чужих странах, это желание, с весьма редкими исключениями, покидать в известное время свою родину и снова возвращаться в нее основывается на удивительной способности птиц предчувствовать то, что должно случиться; это и есть главная причина перелета птиц. Иначе мы видели бы этот перелет птиц только в холодных странах, а не в тех, которые лежат под вечно светлым и безоблачным небом. Как могли бы мы иначе объяснить себе это, когда, живя под 12° с. ш., мы все еще замечаем эту страсть к путешествиям, которую мы называем перелетом; если дрозд, ласточка, щурка и другие птицы не могут там спокойно оставаться на зиму?

В Египте проживают целый год два вида ласточек и один вид щурок. Ласточки уже в январе и в феврале принимаются за постройку своих искусных гнезд и, бесспорно, отлично чувствуют себя всю зиму, а наши, выросшие в гораздо более холодном климате, не останавливаются ни на один день в своем полете ни в Египте, ни в Нубии, ни в богатых насекомыми степях и лесистых местностях Восточного Судана; они летят в сердце чужой части света. Но зачем же так далеко? Почти в каждом леске, на каждом кусте в Верхнем Египте живет парочка миленьких зеленых щурок (Merops viridissimus), и только летом появляются там другие сородичи веселых, расторопных птичек (Merops savignyi); там они выводят своих птенцов и снова покидают эти края, когда многочисленная семья их совершенно подрастет и выучится сама добывать себе корм.

Другой вид их (Merops apiaster), который несет яйца в Венфии, а иногда попадается в Германии, пролетает через Египет только во время своих странствований. Оба вида питаются тем же, чем и египетские ласточки. Зачем же не остаются они у них?

Естествоиспытатель с большим удивлением встречает в Кордофане (16–13° с. ш.) перепела, живущего в первобытных лесах Германии, который, вероятно, большую часть своего пути, 500 немецких миль, проделал бегом. Он видит, как суданские аисты в известное время соединяются и собираются в путь, между тем как наш белый аист (Ciconia alba) малыми и большими стаями — большинство перелетных птиц переходит также и за 12° с. ш. — свободно проживает там; он мог бы, как полагают, без заботы о пище прожить и в болотах Египта; затем он наблюдает, что тысячи молодых уток проводят зиму в озерах и прудах Нижнего Египта, тогда как другие сотнями в длинных вереницах, наподобие буквы V, летят вверх по Нилу, делая различные изгибы, до Рас-эль-Хартума и даже дальше от Каира и, может быть, отдыхают только разве под 4° от своего пути, равняющегося шестой части окружности земного шара[106].

Чудесная султанская курица (Porphyrio chloronotos nobis) оставляет богатые пищей рисовые поля Египта и улетает на юг в известные периоды, согласующиеся со временем перелета европейских птиц; прилетающий с Севера соловей соединяется с своим египетским представителемSylvia galactodesи из европейских переселенцев с кладущим яйца в Египте лицевым сорокопутом (хотя отдельные экземпляры обеих пород и остаются на родине) и летит с ними в тропические страны; живущего в Египте пеликана тоже заражает всеобщая страсть к странствиям, и он многочисленными стаями направляется к экватору; и все они улетают не от недостатка пищи. Чего же хотят они, чего ищут они вдалеке? Зачем странствуют они, когда могли бы спокойно жить на своей родине? Все это вопросы, на которые до сих пор объяснения перелета птиц не дали еще ответа. Но мы не будем больше заниматься необъяснимыми предметами; мне хочется перечислить моему читателю самых знакомых перелетных птиц, которых я встречал на их зимних квартирах, и рассказать ему об их жизни на чужой стороне.

Большинство орлов остается в Египте, только немногие виды, преимущественно мелкие, переселяются в более южные страны. Их можно встретить на озерах и по течению всего Нила, чаще же всего в пальмовых рощах, далеко отстоящих от деревень. Вместе с ними встречаются благородные соколы, их останавливает здесь и тесно соединяет надежда на хорошую добычу, но поодиночке можно встретить их также и в тропических лесах Восточного Судана; при их ловкости и силе в полете целые сотни миль не составляют для них ни малейшего препятствия. Все неблагородные соколы залетают дальше, чем благородные виды их. Различные виды соколов стаями от 30 до 100 штук нападают на многочисленные рои саранчи, опустошающие деревья и поля, и истребляют их как лакомое кушанье. Сарычи, ястребы и бакланы прилетают только поодиночке и всегда остаются в Египте. Коршуны распространяются по всей Северо-Восточной Африке и без шума скользят в своем полете, а камышовый лунь с громким криком перелетает вдаль через тростниковые леса, поля и степи. Болотная сова (Otus brachyotus) летит до Судана.

Наш козодой зимует в тропических лесах между 15 и 10° с. ш., ласточки перелетают через все знакомые мне страны Северо-Восточной Африки; касатка не долетает так далеко на юг. Сизоворонка и зимородок постоянно прилетают в Египет; первая даже попадается в тропических лесах. Птички певчие долетают до самой Внутренней Африки; только пеночки, малиновки, камышовые славки, мухоловки, чеканы и т. д. остаются большей частью в Египте. Трясогузки, кажется, проводят зиму повсюду в Северо-Восточной Африке, только желтая трясогузка (Motacilla sulphured) не бывает в Египте. Из дроздов прилетает туда только чудный певец лесов — черный дрозд; он живет преимущественно в садах, в апельсиновых и оливковых рощах и необыкновенно дик.

Наш милый скворец поселяется в Нижнем Египте, но, вероятно, немногие долетают туда; золото-желтый дрозд не довольствуется первобытными лесами 12° с. ш., в которые возвращался наш сорокопут, и летит дальше; между видами вороновых страсть к путешествию оказывается только у грача; он попадается в нильских долинах.

Редкие гости там зяблик, коноплянка, щегол; чаще встречаются толстобрюхие стрепятки. Наших овсянок не встречал я южнее 30° с. ш.; коньки, как бодрые путешественники, попадаются там чаще. Из лазающих птиц перелетают вертишейка и кукушка; первая долетает только до Судана, а вторая, как и ласточка, в самую глубь незнакомой страны. Пигалица и зуек остаются в Египте, стрижи летят южнее.

Наши журавли с берегов Волги летят к берегам Судана, аисты еще дальше, цапли же уживаются везде.

Из породы куликов достигают Египта только бекасы; дергачи же, пастушки и лысухи летают, плавают и бегают до 13° с. ш.

Каждую зиму появляются в Египте в одиночку лебеди и многочисленные стада белолобых казарок, уток, чаек, белых и черных крачек, из которых попадаются там почти все виды целыми стаями.

Какое отрадное чувство испытывает натуралист, живущий на юге, когда видит северных птиц, прилетающих к нему. Он встречает их как старых знакомых, потому что птицы ведь знают родимый свой дом.

Ему кажется, как будто бы они должны принести ему поклоны с его далекой дорогой родины. А как осваиваются они, какими доверчивыми становятся на чужой стороне! Орел, который дома выбирает для себя самую высокую сосну или дуб, скоро довольствуется для своего ночлега тоненькой пальмой или высоким сикомором; грачи кажутся на египетских полях так же дома, как бы у себя на родине; пеночки так же ловко скользят между колючими мимозами и густыми деревьями, как дома между изгородями боярышниковых и можжевеловых кустов. Какое дело стенной ласточке до черных жителей городов? Как у старинного немецкого монастыря или церковной башни, так вьется она и у арабских мечетей и минаретов. Чеканы громоздятся в царстве камней необозримой степи; коньки весело селятся в египетском болоте; некоторые породы жаворонков бродят по нубийским полям; водяные птицы плещутся и кувыркаются во всех каналах и притоках Нила.

Но все же это не настоящая жизнь. Птицы знают, что они на чужбине. Все время своего перелета они держатся большими стаями; многие виды линяют и все молчат, ни одна птица не поет здесь своих песен. Ни одна из перелетных птиц не устроит себе на чужбине другого очага, ни одна не совьет гнезда, ни одна не снесет яйца.

С нетерпением, как кажется, ожидают они времени возвращения домой. Веселыми становятся они, когда время это приближается. Их оживляет как бы новая жизнь. Чувство ли это любви, так сильно овладевающее ими, или радость скорого возвращения охватывает их? Я не знаю этого. Но, вероятно, они узнали, что весна на их родине близко, что пришло время возвращения; чем иначе можно было бы объяснить их необыкновенную радость?

Веселый скворец блестит своими перьями на февральском солнце Египта, вспархивает на спину буйвола и поет на ней «свою родную песенку»; жаворонок весело вьется под небесами и поет; перепел в густом пшеничном поле повторяет свое звонкое «пикпервик». Когда же солнце еще выше восходит к северу, то милое пение прекращается; певуны улетели, спеша в свое отечество. Пшеница Египта склоняет под серпом свои тяжелые колосья, но перепел не останавливается более в этих лесах стеблей, он уже давно улетел на милую родину. Тише и уединеннее становится на юге. Одна за другой улетают отсюда наши птицы; остаются одни туземные, вьют себе гнезда и несутся. Когда птенцы их подрастут, тогда все северные гости покинут их. Только через несколько месяцев снова появляются эти стаи, снова начинается перелет, беглецы прибывают снова, и мы с тоской следим за ними.

Охота в тропических лесах Голубой реки

К манящей и заветной цели

Стремится смело юный дух;

Скорбь, радость, что над ним довлели,

Забвенью преданы все вдруг.

К опасностям лесов суровым

И к жизни меж зверями он

Отныне должен быть готовым,

Как муж разумный снаряжен.

Но в шелестах ветвей склоненных

Дух леса ласково шумит,

Что страннику из кущ зеленых

Про доблесть тихо говорит.

В дали туманной исчезают

Боль, счастье, что вкусил он встарь:

Своей судьбы теперь он царь!

Он всею грудью ощущает,

Как чаша жизни веселит,

Как сердце молодо стучит,

Как тесен мир, где жил он годы,

И как бескрайна ширь Природы!

Следующие странички содержат в себе отрывки из моего дневника во время нашего путешествия в Россерес. Я постараюсь выбрать из них самое интересное; дневник мой наполнен названиями птиц, наблюдениями из жизни животных и другими заметками, из которых я уже сообщил некоторые в прежних отрывках. Теперь я по мере возможности ограничусь описанием нашей жизни и только изредка при случае брошу взгляд в прибрежный лес.

23 ноября, в обычное время отъезда, т. е. в аасср, оставили мы Хартум на хорошо снаряженном судне. Общество наше состояло из 13 человек: доктора Фирталера, моей особы, как организатора экспедиции, нашего служителя немца, Али-ара, повара, охотника Томбольдо, работников Мухаммеда и Муклэ, проводника и четырех матросов. Утром меня трясла ужасная лихорадка, тем не менее я настоял на отъезде, надеясь, что в лесах, при постоянном движении и деятельности, я могу скорее выздороветь, чем оставаясь дольше в Хартуме. Диван паши приветствовали мы развевающимся флагом и тремя выстрелами; на них нам тотчас же ответили. Затем, пользуясь благоприятным ветром, мы быстро стали подыматься вверх по течению реки.

Утро и вечер, невзирая ни на какие препятствия, мы должны были посвящать охоте. Она доставляла нам столько добычи, что все остальное время дня мы были очень заняты. Я и теперь с удовольствием вспоминаю об этом самом приятном из моих путешествий. Мы жили славной охотничьей жизнью, никакая неприятность не омрачала нашего благополучного путешествия; не было недостатка ни в добыче, ни в занятиях, ни в беседе; охотничьи забавы сменялись охотничьими приключениями. Вой гиен в нашем путешествии сделался для нас обычным звуком, рев пантеры, ворчание гиппопотама утратили для нас свой ужас, и только

Когда царь лесов уже чересчур близко приближался к нам, волосы невольно становились дыбом. Но вместо того чтобы забегать вперед, я сделаю лучше точную выписку более интересных мест из моего дневника на пользу и в назидание моим читателям.

27 ноября утром охотились мы в почти непроходимом, девственном лесу, около деревни Камлин. Некоторые арабы обратили наше внимание на след одного эсседа (льва) и рассказывали про него, что он три дня назад задрал двух ослов и частью съел их, чем так напугал обитателей некоторых хижин на правом берегу, что они, оставив все свое имущество, перебежали на другой берег.

При ближайшем исследовании узнаем мы, однако, что попали на след леопарда. Мы утешаем арабов, уверяя, что непременно нападем на этого зверя, в благодарность за что один из них вывел нас на свет Божий из совершенно непроходимых тропических лесов по различным, почти исчезнувшим тропинкам, видимым только для арабского глаза. Высокие мимозы красовались на украшенной цветами и сочной травой роскошной поляне; здесь был бы совершенный рай, если бы только это «чертово отродье», кочующая саранча, не уничтожило этот чудный лес. Нежных листьев и душистых цветов сочных могучих деревьев не видно более и следов. Ветви и сучья приобрели теперь другую одежду. Плотно прижавшись друг к другу, сидят на них одни из самых прожорливых насекомых, вечно враждующих и своими алчными хвалами оправдывающих свое арабское название; между ними нет никакого промежутка, но нет и ни одного листочка. Насекомые эти, уничтожив лиственное украшение дерева, принимаются обгладывать кору его.

Многочисленность этих роев превосходит всякое описание и представляется вашим взорам только тогда, когда начнешь трясти дерево и обратишь их в бегство. Тогда этот дикий, стремящийся на зеленые деревья рой затемняет воздух, но вместе с тем привлекает и врагов своих. Множество соколов, улетевших из Европы, чтобы совершенно спокойно пережить естественный акт линьки, имея обильную пищу, или неподвижно сидит на самых верхушках мимоз, или парит, качается и скользит в изменчивом и неутомимом полете над черно-серой тучей насекомых. Пока эти последние висят на ветвях, иглы и колючки деревьев не допускают ловких хищников спуститься между насекомыми, избранными ими в добычу; но вот они взлетают. В одно мгновение соколы спускаются на них, пробиваются через густейшую массу и схватывают ловкими когтями гадких и вредных тварей. Они обороняются, больно кусают своими острыми жалами ноги сокола. Одним ударом мощного клюва голова саранчи разбивается, и победитель спокойно принимается пожирать свою добычу. Не теряя времени, он отрывает ей крылья, ломает хрупкие лапы и съедает лакомое блюдо, держась с большим искусством в воздухе. Не более чем в две минуты опытный ловец наловил, ощипал и съел саранчу и снова торопится назад к не успокоившемуся рою, чтобы похитить кого-либо еще.

Эта кажущаяся забава красивых соколов так нам понравилась, что мы не только не мешали им нашими выстрелами, но даже помогали, беспрестанно потрясая деревья, покрытые саранчой, и тем доставляя им случай к новой ловле. Вероятно, саранча знает, какого врага имеет она в лице соколов, потому что все насекомые тотчас же разлетаются врозь, как только одна из этих птиц внезапно влетает в середину их.

Вблизи опустошенной полосы леса лежит окаймленная деревьями и штамбовыми мимозами фула. Она, усеянная болотными и водяными птицами, вьющимися растениями и водяными лилиями, представляет волшебную картину:

Что, кроме цапель, соколов и орлов, водяных лилий и покрывающих своими великолепными цветами всякое сухое место вьющихся растений, могла скрывать в своих недрах фула, осталось для меня тайной, открыть которую помешала мне моя лихорадка. Вследствие этого и охота наша не имела особенного успеха, как и ночной поход на хищных зверей.

3 декабря увидели мы первого гиппопотама. Днем он возился в реке и постоянно был окружен своими детенышами, с которыми, по-видимому, забавлялся. Далее добрались мы до более глубоких и больших следов, которые он оставил во время ночных переходов по лугам.

Теперь мы недалеко от лежащего в степи городаМуселлемие. Он находится на расстоянии одной мили от реки, ведет довольно обширную торговлю и служит центральной станцией для отправляющихся в Абиссинию купцов. Дня два спустя остановились мы в главном городке этой области — Волед-Мединэ, где в то время стояли два батальона негритянского войска. Весь городок большею частью состоит из глиняных бараков — танака, между которыми кое-где попадается еще токуль. Прежде известны были только эти последние жилища, до тех пор пока Муса-бей, временный правитель провинции Хартума, не велел вследствие часто случавшихся пожаров выжечь весь город и не принудил жителей выстраивать танаки. Этот жестокий способ предупреждения пожаров не достиг своей цели, потому что жители и теперь часто так много заготовляют соломы для корма верблюдов, что этим точно так же способствуют пожарам, как бывало и прежде.

Вечером мы получили приглашение на ужин к Саид-Гашему, первому писарю негритянского полка, и встретили у этого богача нашего хартумского знакомого военного инспектора Али-бея, который сообщил нам, что предпринимает такое же путешествие, как и мы. Хозяин задал нам большой пир.

Тишендорф в первый раз ночью услышал рев льва в лесу на противоположном берегу, а другое четвероногое животное, вероятно, гиена, вынудила его поспешно возвратиться к судну.

От Волед-Мединэ Голубой Нил поворачивает к востоку, но вскоре опять возвращается к западу и к своему первоначальному направлению с юга на север. Вследствие этого изгиба образовался полуостров, названный туземцами Джзирст-Эльфиль — Слоновый остров. Лет десять назад в пространных лесах полуострова, вероятно, часто встречались целые стада слонов; но мы приметили там только обезьян и птиц. В кустах висели замечательные летучие мыши (Megaderma frons), из которых мы убили несколько штук. Цвет животного темный, зелено-оливковый; перепонки крыльев похожи на пропитанную маслом бумагу. К одной убитой нами самке прицепился полувзрослый детеныш, который и после смерти матери не выпускал ее соска. Он уже мог летать. Я полагаю, что ночью мать и детеныш летали порознь и только днем соединялись вместе.

На одной равнине, поросшей высокой колючей и в высшей степени пахучей травой — более точного определения я, как не ботаник, дать не могу, — убил я старого самца аравийской дрофы, называемой здесь хубара (Otis arabs L.). Королевские журавли, серые и журавли-красавки попадались часто, но были очень робки.

15 декабря. Теперь мы приблизились к городу Сеннару. Из большой деревни Вади-Абах, в которой мы вчера закупили съестные припасы, мы уже видели горные хребты, поднимающиеся из равнины на несколько миль южнее старого города Фунги. Река до того извилиста, что мы могли пользоваться северным ветром только на небольшие пространства, остальное же время должны были плыть на веслах. Мы, однако, не теряли времени при этом медленном плавании. Оба берега, как бы наперерыв один перед другим, старались снабдить нас богатой добычей. Ползучие растения лесов попадаются чаще и становятся все больше и крепче; обыкновенно они щеголяли своими чудесными цветами. Почва здесь кажется необыкновенно плодородна; она черна как уголь. Несмотря на это, равнины по обоим берегам реки мало приспособлены к земледелию, они во всех направлениях перерезаны и перерыты хорами.

Наконец подъезжаем мы к плавучему острову, сплошь покрытому птицами. При первых выстрелах они тотчас же улетают в лес, расположенный на правом берегу. Я переправляюсь туда и через несколько минут нахожу узкое, не более 600 шагов в длину, болото, по которому снуют сотни болотных птиц.

Для меня было совершенно непонятно, как это одна речонка могла прокармливать такое огромное количество птиц, тем более что я заметил между ними большие стаи ненасытных и зобатых аистов или марабу, которые тоже не из самых скромных.

Среди этой пестрой толпы бросились мне в глаза две птицы, похожие на аистов, огромной величины, которые, летая, выказывали только два преобладающих цвета своих перьев: черный и белый, но, сидя, вовсе не допускали рассмотреть себя. Позже узнал я между ними великолепного седлоклювого аиста —Mycteria ephippiorhyncha.

Преследуя орлана (Haliaëtas vocifer), я однажды попал в лес мимоз, какого до сих пор никогда не видывал. Высокие великолепные деревья стояли довольно редко на обнаженной равнине и образовали, сплетаясь наверху ветвями, величественный и тенистый свод. Я был в настоящем высокоствольном лесу. Попугаи кричали на верхушках деревьев, но они умели так ловко прятаться между листьями одного цвета с их перьями, что я, в особенности в полумраке наступающего вечера, не мог рассмотреть ни одного из них. Только орлан достался мне в добычу.

Доктор Фирталер и Томбольдо также сошли на берег и преследовали марабу, которые в сообществе с «ненасытными» расселись уже по деревьям на покой. Первые выстрелы вызвали такой испуг, что все старания поймать их живьем остались безуспешными. Они пришли в такое смятение, что в течение целого вечера мы могли слышать хлопанье их крыльев. Издали долетал до нас страшный рев леопарда, непосредственно подле нашего судна высовывал из воды свою неуклюжую голову гиппопотам и ревел время от времени под самым нашим ухом. В довершение всего мы слышали к концу ночи страшный голос царя лесов.

На следующий день судно наше бросило якорь близ города Сеннара, окруженного густейшим лесом. Снова в лесу ворчал, рычал или ревел очень своеобразно леопард, подавая нам надежду, что желание наше сразиться с ним исполнится. Поэтому 17 декабря мы пристали к этому самому берегу напротив города и имели, таким образом, двойную выгоду: быть близко к месту охоты и далеко от меризы, приводившей всегда моего прилежного служителя в совершенный восторг и тем отвлекавшей его от дела. Для нас, немцев, этот бедный городишко не представлял ничего интересного, зато лес — очень много.

Сеннар, столица уничтоженного турками королевства Дар-Фунги, был, по словам Бруса, построен в XVI столетии неграми-шиллуками. В прежние времена он был средоточием власти и цивилизации Восточного Судана, теперь же превратился в незначительное местечко. Народонаселение его вместе с двумя тысячами негритянского войска состоит едва из 10 тысяч человек, между тем как во времена королей Фунги здесь насчитывалось до 25 тысяч жителей. Сеннар во всех своих частях грязнее и беднее Волед-Мединэ и на месте рынка или базара всего несколько жалких лавчонок, где можно купить только самые необходимые предметы повседневного употребления турок. Для потребностей туземцев два раза в неделю устраивается большой базар — «сук», на который стекаются жители всех окрестностей, кто пешком, кто на ослах или на верблюдах. Совершенно противоположно другим внутренним городам здесь рано прекращается веселая ночная жизнь, потому что гиены еще до полуночи посещают улицы города. Мы были приглашены на ужин к майору Аабд-эль-Керим-эффенди вместе с приехавшим сюда за несколько дней до нас Али-беем и, возвращаясь домой по главным улицам города, слышали, как выли гиены.

На большую песчаную мель, к которой мы пристали, ежедневно после полудня выплывали несколько крокодилов. Я убил одного полувзрослого; другой, громадной величины, хотя и смертельно раненный, успел скрыться в волнах реки, прежде чем мне удаюсь овладеть им или пустить ему другую пулю в мозг. Томбольдо убил в ближайшем лесу тремя зарядами дроби удава (называемого здесь ассала). Змея была 8 французских футов в длину и весила 15 фунтов. Мы велели себе сварить кусок этого мяса. Его белоснежный цвет много обещал, но оно оказалось жестким и упругим, так что мы едва могли разжевать его. Вкусом оно было похоже на куриное мясо.

Томбольдо открыл неподалеку от места нашей стоянки большую фулу, существование которой мы уже предполагали по множеству летавших здесь водяных птиц. Очень узкая, едва заметная тропинка, ведущая на высоту береговой равнины, давала нам возможность проникнуть в чащу леса. Здесь мы встретили совсем такую же жизнь птиц, какую наблюдали уже в других дождевых прудах; но исключительно привлекла наше внимание только пара седлоклювых аистов, которые с полным достоинством прохлаждались среди знакомых им обитателей болот. После долгого, утомительного преследования мне удалось подойти к одному самцу шагов на двести и послать ему смертельный выстрел. Обладание драгоценной птицей крайне обрадовало нас; мы измеряли этого исполинского аиста с живейшим выражением удивления.

Мы покинули Сеннар 22 декабря и после двухдневного путешествия приехали опять к очень большим лесам, т. е. к таким, которые на огромном пространстве не пересекались ни деревней, ни безлесными равнинами, ни ручьями расширяющейся на таггере[107] халы. В строгом смысле берега Голубого Нила непрерывно покрыты лесом. Утром 24 декабря поднялись мы по образованной дождем лощине на высокий берег и прошли через пространную равнину к необозримому лесу. Равнина была покрыта упомянутой уже нами пахучей травой, но была очень бедна птицами.

Только немецкий перепел, зимовавший здесь, взлетал иногда из-под самых наших ног. Я надеялся найти здесь дрофу и для этого направился дальше от берега.

Не замечая того, я все более и более отклонялся от предполагаемого направления и после долгого блуждания в траве высотой в рост человеческий попал на протоптанную дорогу, которая привела меня наконец к лагерю номадов. Как всегда, встретил меня при моем приближении громкий лай собак. Несколько старых женщин угомонили их и, таким образом, дали мне возможность пойти в самый лагерь.

Меня мучила жажда, и я попросил воды, но мне подали кислого молока, потому что во всей местности не нашлось ни капли воды. Только позднее показалось несколько молодых женщин, несших за спиной полные мехи с водой на широких ремнях, проходящих по лбу. Меня напоили свежей нильской водой и указали настоящую дорогу.

Через полчаса ходьбы я дошел до обильной водой халы, которую многие дикие гуси избрали местом гнезд своих и в настоящее время собрали здесь многочисленное общество.

В лесу почти на каждом кусте сидело несколько чудесных, тогда мне еще не знакомых щурок (Merops bulockii), из которых я убил более 12 штук. Стада рогатого скота номадов сделали лес удобопроходимым, и в нем, казалось, поселилось самое разнообразное сообщество животных. Вследствие этого я велел причалить наше судно, на которое я возвратился, пройдя с полмили вдоль Михераэ или по дороге, ведущей с высоты берега к руслу реки, и объявил моим сотоварищам и служителям, что мы пробудем здесь несколько дней. На крутом скалистом берегу мы открыли целую колонию замеченных нами в лесу щурок, устраивающих гнезда с более чем 80 входами в норы, имеющие форму хлебной печи, на площади 20 квадратных футов. Вот причина скученности этих миленьких птичек.

Величественный мир, открытый нам тропическими лесами, заглушал в нас до сих пор всякое стремление к цивилизованным странам и к удовольствиям общественной жизни. Сегодняшний вечер был иным. После ужина мы сварили себе пунш и при звоне стаканов попытались, насколько возможно, прогнать стремящиеся к отчизне мысли. Но это не могло вполне нам удаться. Сегодня у нас на родине справляют великий праздник — рождественский Сочельник. Как естественно, что мы мысленно присутствуем в кругу близких! Никто не зажег для нас елки, но первобытный лес захотел доставить нам праздничные удовольствия.

По другому берегу прошло целое стадо слонов на водопой, и до нас доносились их громкие приветствия. И как будто трубные звуки, звуки этих великанов были сигналом, чтобы вызвать голоса первобытных лесов к всеобщему соревнованию, так оживилось и зазвучало теперь в лесу! В тиши ночной раздалось рыканье льва, еще бывшего довольно далеко от нас; и мгновенно смолкло все живущее; затем высунул из воды свою голову гиппопотам и заворчал, как бы пытаясь состязаться со львом; по ту сторону на мели пищали несколько стрижей, в лесу хором выли совы и гиены, а через весь этот хаос голосов и звуков гармонически раздавался серебристый голосок тропических кузнечиков.

Вот какова была музыка первобытных лесов в ночь под Рождество; праздничным же подарком было для нас удовольствие именно сегодня в первый раз услышать слонов.

27 декабря. Если бы я перечислил орнитологу все виды птиц, которых мы встретили на полмили в окружности упомянутой фулы, и сообщил, что многие виды имели своими представителями сотни индивидуумов, то он, если бы и поверил мне, наверное, в высшей степени поразился бы удивительным богатством тропиков. В Европе никогда не встретишь на таком маленьком пространстве подобного собрания птиц. В дневнике моем я отметил более 70 видов птиц, встреченных нами здесь; а сколько еще ускользнуло от нашего внимания — я определить не могу. Бедность германских лесов не допускает ни малейшего сравнения с жизнью животных в тропических лесах. В Северо-Восточной Африке, где только есть деревья и вода, можно видеть одновременно многие тысячи этих веселых существ.

Но рядом с птицами замечаем мы множество змей. Вчера проползла, не более как на расстоянии полутора футов от ног нашего доктора, чрезвычайно ядовитая очковая змея и скрылась в высокой траве, прежде чем он успел послать в нее заряд дроби. Была ли то египетскаяUraeus haja, которую очень боятся жители Судана, или змея другого какого-нибудь рода, я не знаю, но знаю, что укус ее, равно как и укус египетской гайи[108], всегда смертелен. Ужи и виперы длиной от полутора до 2 футов попадаются часто, и мы невольно схватываемся за ружье, когда какая-нибудь из бесчисленных здесь ящериц зашевелится в кустах. Мы убивали каждую попадавшуюся нам змею, потому что никогда не могли распознать, ядовитая ли это випера или безвредный уж.

Сегодня утром мы убили на охоте самку антилопы величиною с козулю — вероятно, из породыAntilope madoqua, илиsaltiana, которая не принадлежит к обыкновенным явлениям, хотя доставила нам такое же удовольствие от вкусного жаркого, как обыкновенные газели.

Погода стоит теперь хорошая. Дует постоянный северный ветер, очень благоприятный для нашего путешествия. Но мы нарочно замедляем движение, чтобы возможно больше извлечь из лесов добычи. Пища наша состоит большей частью из мяса убитых животных и из привезенных нами из Хартума сухих продуктов (риса, гороха, чечевицы, бобов и т. д.). Свежие овощи попадаются очень редко. Туземцы отказывают нам обыкновенно во всех жизненных припасах, даже когда мы предлагаем им за них двойную цену. Они слишком недоверчивы и, вероятно, считают нас за турецких солдат, которые редко платят, — напротив, все, что им нужно, берут силой.

А между тем народ принуждает нас следовать этому дурному примеру. Али-ара крадет для нас баранов и кур и уже потом платит за них владельцам или же овладевает шейхом какой-нибудь деревни, приводит его к нам на судно и предписывает ему свои повеления. Чтобы «освободить драгоценного главу», бежит к нам все сельское общество, умоляет дать свободу пленнику и обещает покориться нашей воле. Затем притаскивают в изобилии баранов, кур, яиц, масло и т. п. и ужасно удивляются, когда мы за выбранное нами платим настоящую цену. По окончании дела шейх оставляет судно с бакшишем в руках и с пожеланиями всякого благополучия нашим особам вступает в кружок своих подчиненных и тихонько говорит им: «Эти люди сумасшедшие, они платят за то, что прежде похитили. Валлахи хаса ааджайб». (Ей-богу, это удивительно!)

Около полудня оставили мы наш богатый добычей лес и продолжали идти при попутном ветре. Вечером достигли деревни Терере, окрестности которой, по словам Томбольдо, должны быть богаты животными, за которыми стоит охотиться. Нубиец идет в деревню и приносит оттуда известие, что номады приблизились вчера к реке и привели за собой львов, всегда преследующих их стада. Слоны показались было, говорят жители деревни, несколько дней назад в огромном количестве на их полях и произвели бы там страшное опустошение, но благочестивый факиэ составил амулеты, прикрепил их на высоких шестах в поле, и они произвели свое действие. Слоны, которые совсем не выносят такого рода заклинаний, были до того напуганы словами святого человека, что ни один из них не посмел искать себе пищу в столь надежно защищенных полях. Томбольдо уверял меня, что это средство очень действенно.

По дороге встретили мы девять плотов, нагруженных теми тонкими жердями (рассас), которые употребляются для постройки террас танаки. Плоты эти отправились из Хартума пять месяцев назад; с большим трудом люди собирали жерди в лесах и подвергались всем лишениям и трудностям путешествия по воде и на суше для того, чтобы, возвратясь в Хартум, выручить от 15 до 30 кейериен или столько же гульденов. Такое предприятие дает в день максимум 12 крейцеров каждому участнику.

28 декабря переехали мы на противоположный берег в деревню Тахеле. Здешние жители хотят свести меня среди белого дня с одним львом, которого они очень боятся и который задрал у них несколько штук скота, а в прошлую ночь даже одного верблюда, но теперь, должно быть, лениво отдыхает в густой тени низкого кустарника. Меня обещают подвести к хищному зверю на расстояние выстрела, прежде чем он заметит охотника. Пылая страстью к охоте, сообщил я моим спутникам и служащим о своем намерении сразиться со зверем и просил их поддержать меня. Однако доктор и все служители наотрез отказались идти со мной на эту охоту. Итак, к моему великому сожалению, я должен был пропустить этот прекрасный случай, потому что было бы глупостью и безрассудной смелостью пойти в первый раз одному на охоту за львом.

На следующий день мы пришли к хижине одного факиэ, находящейся в глубине леса. Небольшие близлежащие поля составляли все его богатство. Неподалеку оттуда мы опять нашли вторую гнездящуюся колонию щурок. Подле них лежал огромный крокодил, которому я намеревался всадить пулю из ружья.

Я сделал большой обход, чтобы незаметно подобраться к нему, осторожно прополз на руках и на ногах через окружающий меня кустарник и прилег наконец на берегу, заранее радуясь его смерти из чистой жажды мести. Место, на котором он грелся на солнышке, оказалось пусто.

«Постой же ты, дьявол!» А он преспокойно плавал себе в реке, высунув голову из воды и не подозревая о своем смертельном враге. Я весь дрожал и горел желанием убить его и наслаждался тем, что чудовище попадалось мне в руки. Его серо-зеленые глаза сверкали, и я боялся, чтобы они не увидели меня, а потому не мог более терять времени. Тихонько приподнял я смертоносное орудие, быстро и метко прицелился, курок спустил — и пуля попала в цель. Волны высоко поднялись. Раненный в голову зверь забил своим страшным хвостом и заметался, как сумасшедший, на поверхности воды. Вдруг с ним сделались судороги, он открыл свою вооруженную зубами пасть, испустил страшный крик и опустился в мутные волны медленно текущего потока. Это была самая лучшая охота на крокодила из всех, на которых мне случалось бывать. Эти хищные твари попадаются здесь так часто, что нам иногда случалось за день плавания насчитывать их более 20-ти.

Мы провели всю ночь вблизи хижины факиэ, а на другое утро с восходом солнца двинулись пешком. Лес почти от самой опушки оказался непроходимым, кроме известных дорог. Дороги эти шли в лес по всем направлениям, но кончались у берега реки, откуда протоптанные тропинки спускались к самой воде. Проложены же они были слонами, что мы могли заключить по лежащим на них огромным кучам помета, такой величины, какой ни один другой зверь наложить не мог, состоящего не из одних остатков листьев, но также из сучков толщиной в палец и длиной от 3 до 4 дюймов, кусков дерева и древесных волокон. На иле речного берега мы ясно могли отличить следы слонов от следов гиппопотамов и диких буйволов. На всех деревьях в лесу видели мы опустошения, произведенные этими мощными обжорами; самих же зверей не видали (хотя по совершенно свежим следам могли заключить о недавнем их присутствии); они, вероятно, возвратились на таггеру. Некоторые же вполовину теперь одичавшие поля хлопчатника были почти совсем опустошены.

Здесь на Голубом Ниле жители слишком ленивы или беспечны, чтобы преследовать слонов, довольно часто разоряющих их поселения, и тем самым завладеть приносящей большие выгоды слоновой костью. Негры Бахр-эль-Абиада, значительно отличающиеся во многих отношениях от жителей Судана, вырывают глубокие ямы, в которые попадают слоны. Затем длинными острыми и тонкими копьями они наносят им удар в затылок, вытаскивают убитых животных из рва, съедают мясо и при помощи огня выламывают из челюстей бивни. Мы в нашем лесу легко могли бы убивать слонов, если бы были снабжены надлежащим оружием, но, к сожалению, у нас были ружья, из которых можно было стрелять только маленькими пулями.

На многих песчаных островах лежали крокодилы поразительной величины, в реке возились три гиппопотама. Они быстро ныряли с короткими промежутками и, подобно китам, с шумом выбрасывали из ноздрей попавшую туда воду. Мои большей частью метко попадавшие пули, казалось, не очень тревожили их; да я и не думаю, чтобы они хоть раз пробили их толстую кожу головы. Если пуля задевала их, то они издавали яростный рев, похожий на рев наших быков, но только гораздо громче, отплескивали от себя с явным гневом воду и ныряли несколько дольше обыкновенного.

Сегодня было очень жарко. К вечеру только стало немного прохладнее. Мы пристали к правому берегу реки и с наступлением ночи развели большой огонь, потому что на берегу лежало без всякого употребления несколько сухих толстых деревьев. Через несколько минут на высоком берегу показалась ярко освещенная пламенем гиена, которая пристально поглядела на нас и начала жалобно выть. Все общество громко расхохоталось, не подумав о том, чтобы послать гиене пулю. Эти хищные звери здесь очень обыкновенны. Каждую ночь слышим мы громкие, но вместе с тем отвратительные вокальные концерты. Стоит только одной подать голос — и тотчас завоет вся стая. Никто и не думает бояться их.

3 января 1851 г.Вчера в полдень поднялся с севера сильный ураган, принудивший нас оставаться на якоре. Только к вечеру могли мы продолжать наш путь. Вскоре после отъезда увидели мы на одном из берегов реки нескольких стервятников, сидевших на падали. Один из номадов разогнал птиц и после осмотра мертвого животного разразился громким плачем. На наши расспросы он отвечал, что сегодня утром у него пропал его любимый бык и что теперь он нашел его мертвым на берегу. Крокодил откусил голову этому двухлетнему животному. «Шуф иль малааун, я аху-ана!» («Да будет он проклят (лишен всего доброго), братья мои!») — сказал Томбольдо. Вечером мы застрелили огромную цаплю, птицу, попадающуюся только изредка и которую я описал выше.

У моего ружья сломался винт, придерживающий оба курка. Это, конечно, крайне неприятное обстоятельство. Но, по счастью, я нашел точно такой винт в нашем запасном ящике, приделал его и снова привел свое необходимое охотничье оружие в надлежащее состояние.

На другой день достигли мы местечкаКаркодина правом берегу реки. На другом берегу лежала деревня Зеро, разрушенная неграми. Самое интересное, что могло представить нам Каркоди, была ручная, бегающая на свободе жирафа. Красивое доверчивое животное тотчас прибежало к нам, как только мы пристали к берегу, ело у нас из рук хлеб и зерна кукурузы и так ласкалось к нам, как будто мы были его старые знакомые.

Мы узнали здесь, что абиссинцы, которые редко живут с турками в добром согласии, снова ворвались в турецкие владения и что майор стоявшего в Сеннаре линейного батальона Салех-эффенди получил приказание выступить против них. Жители верхней речной области совсем не так обеспечены турецкой защитой, как можно было бы предполагать. С востока им угрожают нападением абиссинцы, а с запада негры Белого Нила. Первых, обыкновенно называемых макате, очень боятся; свирепость их, должно быть, настолько же ужасна, насколько велика их храбрость[109]. Вследствие того, что они вырезают из бедер живых зверей куски мяса, чтобы съедать их сырыми или, по их мнению, сочными, их считают в некоторых странах людоедами. Говорят, что они с безумной смелостью лезут на смерть. Они подставляют свои щиты пулям и штыкам турецких солдат и выдерживают, не отступая, убийственный огонь этих орудий. Их наступательные орудия состоят обыкновенно из дубин, луков и стрел, редко из ружей большого калибра, которые они заряжают закругленными кусками железа; но все-таки они не безопасные враги турецкого правительства, так как совершают свои походы во всякое время года.

Каркоди окружено с трех сторон холмистой, поросшей отдельно стоящими деревьями, но богатой дичью халой, которая на некотором расстоянии от деревни превращается в лес. Самый же лес здесь вовсе не тот великолепный лес мимоз, а состоит почти лишь из одних небольших кустообразных деревьев, покрытых длинными стручьями, которые туземцы называют каратом и употребляют для дубления очень прочной кожи. Кустарник страшно колюч и до того густ, что делает лес столь же непроходимым, как делают непроходимыми первобытные леса ползучие растения, набак и другие кустарники. Многочисленная стая журавлей выбрала себе эту чащу для ночлега, и каждый вечер долетал до нас их ночной крик.

Однажды после обеда я спрятался в этой чаще вместе со служителем моим Муклэ и убил двух из прилетевших птиц. Но между тем наступила ночь, и мы заблудились в спутанном низком и тернистом кустарнике, так что никак не могли отыскать выхода. Иглы раздирали наше легкое платье и изранивали все тело. В короткое время мы лишились большей части нашей одежды. Муклэ был неутешен. «Прокляни, Господи, эти иглы и воздай тебе, эффенди, за то, что ты меня среди ночи, ву хихе аатухе эль махе (а она ведь враг людской), водишь по лесу», — вскричал он в отчаянии и тщетно отыскивал дорогу без шипов. Лай деревенских собак благополучно вывел нас наконец снова в открытую степь.

6 января я вторично убил огромного крокодила, но он также погиб для меня, хотя и долго пролежал на берегу без сознания.

Турецкое платье, которое мы носим здесь, до того незнакомо, что поражает даже зверей. Вчера я подошел довольно близко к стаду рогатого скота и вдруг увидел, что все быки с пригнутыми к земле головами и поднятыми кверху хвостами устремились на меня. Я встретил фыркающих животных чувствительными выстрелами дроби и благополучно прогнал их обратно.

Мы оставили Каркоди 10 января после обеда, но отъехали только на полмили вверх по реке, потому что хотели охотиться в лесу, обещающем богатую добычу, и не обманулись в наших ожиданиях; мы удачно поохотились и только на следующий день вечером отправились дальше. С наступлением ночи достигли деревни Тибебе.

В полночь разбудил нас шум. Загорелся один из токулей, и пламя распространялось с поразительной быстротой. В продолжение получаса 25 этих соломенных хижин превратились в пепел. Пламя горевших жилищ достигало высоты более 40 футов и распространяло такой сильный жар, что мы боялись за наше судно и велели оттащить его шагов на сто в сторону.

Во время пожара пронзительные крики отчаяния женщин оглашали воздух. Туземцы не имели ни малейшего понятия о возможности потушить огонь. Никто не думал о том, чтобы принести из близлежащей реки воды. Старались только перерезать огню дорогу и больше ничего не делали. Пламя охватывало все сгораемое с неимоверной быстротой и, подобно змее, взбиралось по кустарникам и тернистым заборам, которыми обыкновенно бывают обнесены хижины. Дерево горело, как сера, и огонь доносился даже до самых отдаленных хижин. Что раз было охвачено разрушающей стихией, то погибало; достаточно было пяти минут, чтобы превратить токуль в пепел до самого основания.

Большая часть населения деревни смотрела с немым отчаянием на всепожирающий пожар. Лишь немногие работали и, чтобы предохранить себя от жара, держали перед собой кожаные щиты и соломенные рогожи. Некоторые мужчины старались спрятать скот, другие разбивали глиняные сосуды с маслянистым зимзимом, потому что он давал продолжительную пищу огню, другие относили в сторону анакариб и другую домашнюю утварь. Женщины закрывали себе лицо, плакали и кричали.

На другой день, часа через полтора после отъезда, мы закончили наш путь лесом мимоз близ деревниЗумурко. Мы причалили к мишераэ, ведущему к верфи, и с удивлением вступили в величественный лес, состоящий из высокоствольных деревьев. Нас приветствовали гортанные крики сотни обезьян, смешивавшиеся с криком бесчисленного множества попугаев, которые лазали взад и вперед по зеленым верхушкам. Томбольдо нашел гнездо большой абиссинской птицы-носорога (Buceros abyssinicus) с одним почти оперившимся птенцом величиной с домашнего петуха, но никак не мог поймать осторожных родителей, которые предпочли лучше покинуть своего птенца, чем самим подвергнуться опасности.

Жители деревни Зумурко принесли нам на продажу пять только что пойманных обезьян. За каждую из них мы заплатили по пиастру и привязали их на нашем судне крепкими веревками. Там сидели они, спрятав голову под руки, с выражением глубочайшего уныния на лице и пренебрегали всякой предлагаемой им пищей.

Наши охоты всегда бывали чрезвычайно обильны. Лес населен множеством цесарок, мы стреляем этих вкусных птиц столько, сколько нам нужно для еды. Время от времени удается убить и антилопу. До сих пор мы очень довольны результатом нашего путешествия. С отъезда нашего из Хартума мы набили 800 штук тушек птиц. Виды птиц представлены обыкновенно многочисленными экземплярами. Сегодня насчитал я на очень небольшом песчаном острове 95 королевских журавлей. Журавли-красавки и серые журавли еще многочисленнее. Первые часто в полном смысле слова покрывают целые отмели и соединяются в стаи в несколько сот и даже тысяч экземпляров. При таких условиях охотиться приятно. По счастью, все мы за исключением Тишендорфа остались здоровы. Его же все еще мучает лихорадка.

Переехав 18 января очень незначительный, но тем не менее очень страшный для нашего трусливого экипажа шеллаль, мы достигли 21 января дождевого пруда, но пробыли в нем всего несколько часов, потому что наш проводник обещал нам провести нас к другому пруду, который он называл даже биркетом — озером. Мы добрались туда дня через два и нашли еще наполненную водою фулу, настолько большую, что она действительно заслуживала название биркета. Она лежала на расстоянии не более восьми минут от берега реки и служила в описываемое время убежищем нескольким гиппопотамам с их детенышами. Быть может, они и родились тут; по крайней мере мне казалось, что биркет был очень удобен для спокойного и тихого пребывания этих животных. Вокруг них лежали плодородные поля, с которых они без всякого затруднения могли добывать себе пищу.

Мы нашли здесь кроме известных уже нам птиц еще и змеиную птицу Северо-Восточной Африки (Plotus le vaillanti) в порядочном количестве, но ее легче было наблюдать, нежели убить. Прежде чем можно было в нее выстрелить, надо было по грудь погрузиться в воду, и тогда еще благодаря только счастливому случаю дробь попадала в ее тонкую змееподобную шею, которая одна торчала из воды. Несмотря на все затруднения, сопряженные с этой охотой, мы все-таки три штуки убили, многих других поранили. Раненые не дались нам в руки благодаря своему необыкновенному искусству в плавании, но и четвертая, убитая Томбольдо, также пропала.

Нубиец только что хотел было притащить к себе плавающую по воде мертвую птицу, как вдруг работающий на берегу араб закричал ему, умоляя, чтобы он «во имя милосердия Божия» поспешил на берег, потому что за ним плыл гиппопотам. Томбольдо оглядывается и видит, что яростно фыркающий зверь быстрыми прыжками приближается к нему; он уже почти на твердой почве и вот-вот настигнет его, но тут Томбольдо пустился бежать, и действительно ему посчастливилось достигнуть леса раньше, чем его страшный враг покинул биркет. Чудовище преследовало его до самого берега, и только в лесу охотник почувствовал себя в безопасности, потому что ружье его, заряженное дробью, не заслуживает даже названия оружия против такого зверя. Нет сомнения, что, попадись он только животному, приведенному в ярость выстрелами, застревавшими в его шкуре, оно растерзало бы моего славного охотника, тем более что, как известно, гиппопотам, ослепленный яростью, бросается на предмет даже совершенно безвредный с намерением уничтожить его. Таким образом, как рассказывает Рюппель, гиппопотам убил четырех быков, привязанных к колодезному колесу, совершенно непонятно за что.

«Ааус биллахи мин эль шейтан я рабби, аллах женарл эль аэссинт — ву эль раттас рах!» (Оборони меня, о Боже, от дьявола! Господь, прокляни этих гиппопотамов! — И мой славный нырок пропал!) — сердито сказал мне Томбольдо. И тут начал он неотступно просить меня послать этим малайнам, т. е. проклятым, побольше пуль в их шкуру. Неудивительно, что гиппопотамы оттого все более свирепели. При нашем прибытии они были довольно спокойны, но на другой день стало опасным спускаться в воду.

После двухдневной остановки мы поехали дальше. Служители обратили наше внимание на появляющиеся здесь эбеновые, или черные, деревья — «саджер-эль-бабанус». На Белом Ниле попадаются они несколько севернее. Те черные дерева, которые видал я, имели скорее вид кустарника, нежели дерева, и редко были выше 30 футов. Дерево бабануса не особенно замечательно, но все-таки годно к употреблению; здесь же оно сгнивает и высыхает без всякой пользы.

27 января. Около полудня прибыли мы к довольно большому лагерю арабов баггара. Они вчера только перебрались сюда с противоположного берега и расположили свои воздушные палатки под тенистыми мимозами на правом берегу реки. Вскоре после нашего прибытия несколько человек подошли к нашему судну и рассматривали разложенные на соломенной рогоже чучела птиц. Вскоре к ним присоединились еще некоторые и, между прочим, женщины, так что немного спустя около нас собралась половина всего населения палаток.

Женщины разукрасили себе ожерельями из янтаря, отдельные куски которого часто были полдюйма в диаметре, из кораллов и стеклянных бус голову, шею, руки и волосы. Некоторые же из них вплели себе в волосы толстые медные кольца или носили их продетыми в носу; но одна из этих красавиц перещеголяла их всех: она носила в волосах совершенно необыкновенный убор — от 12 до 15 медных наперстков и закидывала иногда свою голову с чисто европейской претензией нравиться, для того чтобы производить весьма жалкий и прозаический звон наперстками.

Девушки и женщины были прикрыты только платком, обнимавшим их бедра, остальное же тело было совершенно обнажено. Они все без исключения были безукоризненно хорошо сложены и выказывали зубы такой необыкновенной чистоты и правильности, что не одна европеянка позавидовала бы им. Столь же красивы, как и зубы, были черные глаза красавиц, а у молодых полная и действительно пластично сложенная грудь. Одежда невольниц и маленьких девочек состояла из короткого передничка; мальчики ходили совершенно голые.

Мне было приятно разговаривать с этими детьми природы. Точные изображения Библии воспроизводятся ими во всей их чистоте, но нимб, в котором представляется ребенку пасущий овец Иаков или черпающая воду Ревекка, к сожалению, исчез. И теперь, как прежде, можно видеть пастуха, стоящего с посохом или копьем у своего стада; и теперь, как прежде, подходит к реке девушка со старинными сохранившимися сосудами почерпнуть воды; и теперь, может быть, так же завертывается она в складки своей одежды, как и несколько тысяч лет назад, но все это может казаться библейским только издали. Если подойти поближе, вся эта патриархальная картина исчезает в тумане: жирный запах в высшей степени грязной «библейской» одежды чувствительнее для нас, чем это могло быть при чистоте нравов наших праотцев. Фантазия входит в более узкие рамки, несмотря на то что какой-нибудь старец приглашает нас в свою хижину точно такими же словами, какими некогда Авраам приглашал к себе странствующих ангелов.

Прежде всего я показал женщинам бусы. Они понравились им, но были слишком хрупки. Потом подал я им свое зеркало и был вознагражден за него нескончаемыми криками радости. Зеркало переходило из рук в руки, от женщин к мужчинам и от них опять к женщинам и, казалось, служило всем, в особенности женщинам, несказанной забавой. Я получил его обратно только тогда, когда все они по нескольку раз рассмотрели внимательно свои не слишком красивые, а скорее неправильные черты лица. Некоторые красавицы, как это ежедневно полагается, намазали себе кожу коровьим маслом, и одна из них примешала еще к нему толченого корня куркумы, что придавало ее лицу желтый, шафранный цвет. Она не переставала смотреться в зеркало и, казалось, с таким же удовольствием любовалась своим желтым цветом лица, с каким любуются некоторые из моих прекрасных соотечественниц «искусственным» цветом своих нежных щечек.

Наконец я принес естественную историю Каупа и показал им на картинках людей и зверей. Крики удовольствия раздавались каждый раз, как я развертывал перед ними изображение какого-нибудь знакомого им животного. Замечательно то, что они, никогда даже не слыхавшие о картинах, тотчас же узнавали всякий порядочный политипаж; они каждый раз умели то жестами, то подражанием голоса или описанием наружности представить мне точные признаки нарисованного животного. Больше всего понравились им изображения людей. Изображение же негра послужило предметом бесконечных острот и неудержимых насмешек.

К вечеру оставили мы этот счастливый люд и пристали после нескольких часов пути к маленькой деревушке, лежащей неподалеку от Россереса. Тут узнали мы, что знакомый наш, Али-бей, возвратился из своего путешествия в Кхассан и лежит, больной, в Россересе.

Сегодня в пути мы видели по правому берегу реки только пальмовый лес, в котором редко живут дикие звери. На другом берегу могло быть иначе, потому что вечером несколько раз раздавался голос «лютого зверя»; вероятно, он был голоден и злился на бакару, которая лишила его добычи, быков и диких коз номадов и увела их в безопасные места.

Рано утром явились двое слуг Али-бея и от имени своего господина просили нашего доктора навестить его. На случай, если бы мой товарищ захотел ехать верхом, они привели отлично оседланного жеребца. Но доктор, пользуясь попутным ветром, предпочел сделать этот визит на лодке и посетил полковника тотчас же по приезде нашем в Россерес.

Али-бей лежал в выстроенной на самом берегу рекубе, больной в лихорадке, но ему становилось уже лучше, а с помощью некоторых лекарств он скоро выздоровел.

От него мы узнали подробнее о его путешествии. Он взял с собой для прикрытия со стороны Фассокла 250 солдат из негров, но, несмотря на это, на него все-таки напали свободные негры горы Таби. По его показанию, более 2 тысяч негров напали на его отряд, и пятерых из них убили. Хотя на стороне темнокожих от 25 до 30 человек были убиты пулями солдат, но они нисколько не устрашились битвы, напротив, с полным презрением смерти бросались на штыки солдат, хватали их руками и подымали их с трумбашем над головами последних. Полученные ими раны они посыпали землей, чтобы остановить кровотечение, и, несмотря на них, продолжали драться. Наконец они все-таки не устояли против огнестрельного оружия, и Али-бей беспрепятственно достиг золотых рудников Кхассана. С каким ожесточением дрались они, можно было видеть по убитым: один унтер-офицер получил более 20 ран копьем.

На обратном пути бей взял с собой еще 50 солдат и велел отпустить каждому из них по 50 патронов. На этот раз обратное путешествие совершилось без препятствий. Место битвы было снова найдено, но не нашли на нем ни одного трупа, и это послужило лишь новым доказательством того издавна существующего, ни на чем не основанного мнения, что все свободные негры людоеды. Али-бей, человек вообще здравомыслящий, теперь сам твердо и непоколебимо поверил этому. Добряк был бесконечно рад, что ему удалось уйти целым и невредимым из этой «чертовой страны», и он уверял нас, что при нашей малочисленности привести в исполнение запланированное нами путешествие из Фассокла в Кхассан было безумием. «Советую вам, — сказал он нам на ломаном итальянском языке, — не ходить в эти от Сотворения мира проклятые Богом страны, где вы легко можете лишиться вашей шкуры; конечно, если, несмотря на все мои предостережения, вы хотите сумасшествовать, то это другое дело».

Россерес, прежняя столица королевства Фунги, лежит на правом берегу Голубого Нила на расстоянии доброй четверти часа от нее, на несколько минут южнее 12° с. ш. Со стороны реки город, в настоящее время едва заслуживающий своего названия, ограничен необозримым, почти непроницаемым пальмовым лесом, с остальных же трех сторон довольно заросшими степями. В настоящее время Россерес представляет только как бы соединение нескольких местечек, разделенных между собою полосами полей или степей и носящих отдельные названия. С тех пор как стоявшее здесь прежде войско перевели в Фассокл и Кхассан, базары опустели и торговля стала незначительна. Видны только токули, но ни одной танаки. Первые во избежание пожаров построены очень далеко друг от друга, а потому город кажется больше, чем он на самом деле. Число жителей насчитывает 2 тысячи человек. Самое положение города невыгодно. Он расположен на нескольких холмах и страдает недостатком воды. Каждый вечер встречается множество женщин и ослов — обычных переносчиков тяжестей суданцев, — тянущихся длинной вереницей к реке, чтобы достать воды, необходимой для питья. Россерес мертвен и неприветлив.

В это время жители местечка страшно боялись макатов. Они сожгли пальмовый лес, чтобы уничтожить верное убежище своего страшного врага, и выстроили себе частью на другом берегу реки, частью на островах, омываемых этим же потоком, легкие соломенные хижины, чтобы при первом появлении вражеских воинов иметь возможность убежать туда. Но они, к величайшему благополучию бедных обитателей этих стран, вовсе и не появились — напротив, опустошив несколько пограничных деревень, снова удалились; быть может, это было вызвано тем, что они услыхали о приближении целого батальона негритянского войска, который шел на них из Сеннара.

В Россересе мы пробыли до 4 февраля. Мы не могли далее продолжать путешествия на Юг, потому что река обмелела и проводник наш боялся, что при дальнейшей проволочке мы вовсе не пройдем через некоторые мелкие места.

Охота была довольно обильна, вероятно, была бы еще лучше в противоположном лесу. Но идти туда мы не смели, так как там бродили негры таби.

Каждую ночь доносился до нас оттуда рев льва; по рассказам туземцев, в нем часто бывали и слоны. О гиенах и гиппопотамах я не упоминаю более, потому что не проходило дня, чтобы мы их не видали или не слыхали. Вскоре после нашего отъезда, который, по обыкновению, последовал в аасср, увидал я двух диких буйволов (Bos caffer), которые пили у потока, но не попал в них не по причине слишком большого расстояния, а из-за темноты. Ночью попеременно с обоих берегов реки слышался рев льва. До позднего часа тихо спускались мы вниз по течению.

На следующий день пристали мы к биркету, наполненному гиппопотамами и змеиными птицами. Мы охотились там целый день и хотели с наступлением сумерек убить еще нескольких пеликанов, которые прибыли сюда после полудня в большом количестве. Я застрелил две штуки; Томбольдо же охотился на другой стороне. Обратный путь мой лежал через тернистое, снова поросшее лесом хлопковое поле. Один из сопровождавших меня нубийцев нес ружье и добычу.

Мы уже почти достигли конца берега, когда нубиец обратил мое внимание на три темных холмоподобных предмета, которых я, сколько мне помнится, днем не видал. Ночь была так темна, что я мог рассмотреть только их очертания, принял их за кучи земли и беззаботно пошел на них. Страшный рев гиппопотама показал мне мою ошибку: три вышедших из воды гиппопотама, которых мы привлекали целый день, стояли теперь едва в 50 шагах от меня.

«Хауен аалейна я рабб![110] — воскликнул в ужасе нубиец. — Беги, эффенди, спасайся, ты погибнешь, если промедлишь хоть одну минуту». И, бросив застреленных пеликанов, ружье и ягдташ, в несколько прыжков исчез в кустарнике. Что чудовища заметили нас, было очевидно. Тотчас же после первого рева стали они подвигаться на нас; нубиец был прав: бегство было нашим единственным спасением. Оружия у меня не было, потому что ружье мое нельзя было назвать оружием, а безоружный человек — не человек.

Я бросился вслед за нубийцем. Шипы кустов разрывали мне платье, расцарапывали кожу, колючие ветви хлестали меня в лицо, все тело мое болело, — ни на что не обращал я внимания! За мною мчалось разъяренное животное, оно подвигалось все ближе и ближе, страх смерти придавал мне силы, но надолго ли? В отчаянии стремился я по выбранному направлению все далее и далее, никакие препятствия для меня не существовали, я бессознательно перескакивал через страшнейшие колючие заборы. Положение мое было ужасно. Передо мной темная ночь, позади — мой страшный враг; я не знал более, где я и что со мной.

О небо! Я упал! Но упал я во что-то мягкое, я лежал в воде! Слава Богу, я попал в реку, и в нескольких шагах передо мной приветливо светился огонек с нашего судна. Быстро переплыл я узкую бухту, отделявшую меня от полуострова, к которому пристал наш корабль, вышел на берег и был спасен! На берегу футов двадцать вышиной, с которого я свалился, стояло ревущее чудовище. Дрожа всем телом и совершенно выбившись из сил, добрался я до нашего судна.

Томбольдо воротился позднее меня и, продолжая бежать без разбору, оказался еще ближе к гиппопотаму, который преследовал его так же, как и меня. Убегая от зверя, он взял то же направление, что и я, но попал при этом в еще большую опасность. Гиппопотам был от него уже в нескольких шагах, когда он вдруг зацепился одной ногой за шипы и упал. Ружье его разрядилось, не ранив его, однако преследующее его животное на минуту остолбенело, а он мгновенно вскочил и также достиг берега. Очертя голову бросился он в волны и переплыл на тот же полуостров; когда он прибыл туда, ему пришло в голову, что он едва не попал из Харибды в Сциллу: несколько часов назад в той самой бухте, которую мы оба переплыли, видел он трех громадных крокодилов.

В страшном волнении пришел он к нам. «Братья, — обратился он к матросам и другим слугам, — молитесь сегодня двумя ракаатами (собственно ракаат, множественное — „ракаа“) больше, благодарите Бога вместе со мною за мое спасение! Если с помощью Милосердного я благополучно доберусь до Хартума, то обещаю вам пожертвовать большой мешок фиников. Ла иллаха иль Аллах, Мухаммед рассуль Аллах! Рука смерти была простерта надо мною, но — эль хамду лиллахи — Аллах керим! Саллах-эль-небби я ахуана!» (Восхвалите Пророка, братья мои, — Аллах керим! Бог милосерд!)

Один из наших матросов купил себе в близлежащей деревне Секаи молодую красную мартышку (Cercopithecus pyrrhonotos), самое отвратительное создание. Ее безбородая морщинистая морда похожа на физиономию безобразной старухи.

Рев льва слышим мы теперь каждую ночь.

20 февраля. Последнее время мы очень удачно охотились по ночам на журавлей-красавок. Птицы эти, по-видимому, собираются теперь к перелету. Мы встречаем на некоторых песчаных островах такие многочисленные стаи, что почти безошибочно можно насчитать их до 6 тысяч штук. Птицы теперь в полной красе своей одежды.

Третьего дня утром дул сильный и холодный северный ветер. Мы страшно зябли, кутались в одеяла и только через несколько часов после восхода солнца решились выйти на холодный воздух. В полдень дошли мы до опустошенного саранчой леса, где застрелили много соколов, которые, как обычно, охотились за насекомыми.

Река значительно обмелела, так что в некоторых местах ее можно перейти вброд. Хотя, чтобы переплыть ее, требуется с четверть часа времени, масса вод ее все же несравнима с тем, что бывает во время харифа. Проводник наш часто жалуется на недостаток воды и уверяет, что в настоящее время Голубой Нил становится почти совсем несудоходен. Зато ночью прошли мы очень глубокое, окруженное высокими скалами место реки, которое вследствие очень тихого течения называется Биркет-эль-Фелата (Мертвое озеро). К полудню прибыли мы вСеннар.

Дня через два мы снова сходимся с судном Али-бея и отправляемся с ним вместе дальше. В продолжение дня встретили более 30 крокодилов, что могло быть отчасти потому, что при мелководье опасные враги были видны издалека. Стрелял я во многих, но убил только одного.

Вечером остановились мы в середине леса и посетили Али-бея на его судне. Чубуки дымились, полковник был очень разговорчив и весел. Как вдруг лицо его омрачилось: невдалеке послышалось рычание льва.

«Черт побери этих проклятых животных, — сказал он, — ни одной ночи нельзя провести спокойно. Я велю отойти к острову, чтобы предохранить себя от них». Едва успел он договорить, как другой лев не более как в 200 шагах отвечал первому. И вот начался страшный, дикий дуэт.

Не только шерсть пантеры, но, кажется, и волосы самого Али-бея встали дыбом.

«Господа, я сейчас прикажу переехать к острову, вы ведь, вероятно, не захотите остаться здесь?» — «Конечно нет, полковник». — «В таком случае я должен буду просить вас возвратиться на ваш корабль, потому что, право, я не настолько сумасшедший, чтобы без всякой нужды лезть в опасность». «Buona note, signori»[111].

Он действительно тотчас велел отъехать от берега и почувствовал себя в безопасности даже и на острове только тогда, когда там был разведен большой огонь. Мы остались у берега, но не скрою, что от рыканья льва и у нас временами поднимались волосы дыбом.

Рев льва можно было бы назвать выражением его силы; он единственный в своем роде, и его не превосходит голос никакого другого живого существа. У арабов есть для этого очень определенное слово: «раард» — «греметь». Описать его невозможно. Он исходит как бы из глубины груди льва, как будто хочет разорвать ее. Ужасом потрясает он слух каждого. Воющая гиена, рычащая пантера, мычащее стадо — все смолкает; горластая обезьяна карабкается на самые высокие ветви вершины дерева; газель стремительно убегает; навьюченный верблюд дрожит, не слушает более криков погонщика, сбрасывает с себя ношу и всадника и ищет спасения в бегстве. Даже человек, который так разумен, так превосходит своим разумом всякое животное, спрашивает себя: неужели же сильно возбужденная нравственная сила не преодолеет физическую?

На другое утро остановились мы неподалеку от нашего ночлега вблизи сакиэ, чтобы купить там свежих овощей. Суданец-торговец сказал нам, что они ни одной ночи не бывают гарантированы от нападения львов, которые даже иногда и днем появляются из чащи леса.

С наступлением вечера прошли мы устье Диндера, маленькой речки, текущей из абиссинских гор в Бахр-эль-Азрак, которая во время дождей превращается в большую реку; в настоящее же время она была не больше нашей Эльстер[112]. Здесь мы простились с царицей пальм дулеб, потому что далее к северу она уже больше не попадается.

Но пора уже нам и домой. Заряды наши почти все вышли. Тушки птиц уже не помещались более в наши сундуки, так что мы большими кучами навалили их на соломенную палатку. За это время мы собрали более 4 тысяч шкурок и вообще были довольны результатом нашего путешествия. Теперь в лесах становится тише. Даже и у зверей заметно приближение смертоносного сухого времени года. Листья с деревьев опадают, пернатые гости лесов возвращаются в более южные, более богатые водой страны; охота наша стала менее обильна.

25 февраля. Во время послеобеденной молитвы послал я одному из семи спящих крокодилов пулю прямо в грудь так, что она положила его на месте. Длиной был он 10 французских футов, и в нем оказалось более 30 полузрелых яиц. Мне показали только 26 из них, потому что остальные матросы тотчас же съели. Сначала они хотели съесть и всего крокодила, но одумались и порешили отвезти его на рынок в Волед-Мединэ. Поэтому сегодня уничтожен был только хвост. Матросы нашли белое нежное мясо очень вкусным; нам, европейцам, запах мускуса, который он издавал и после варки, был до того противен, что мы не могли взять в рот ни кусочка. Люди наши порядочно нажили в Волед-Мединэ продажей этого приятного для суданцев кушанья, на вырученные деньги купили себе меризы и устроили вторично обед из мяса крокодила и нескольких горшков меризы. Барабанный бой весело раздавался между прищелкиваниями и выражениями удовольствия пирующих.

В Волед-Мединэ встретили мы нашего дорогого Пеннэя. Каждый уважаемый житель города устраивал ради него какое-нибудь увеселение, на которое и мы всякий раз приглашались. Один пир следовал за другим, позже они стали превращаться всегда в вакханалии и, наконец, просто даже в оргии и скоро так опротивели нам, что мы уже 1 марта отправились дальше. Вскоре после нашего отъезда убил я еще одного журавля-красавку, но тотчас же увидел, что за ним плыл крокодил, которого мне удалось прогнать только несколькими меткими выстрелами. Птица неслась к берегу вниз по реке с отстреленной ногой. Я сделал из нее чучело, и она до сих пор находится в моей коллекции.

Мы приехали в Хартум 6 марта. Тут нашел я письмо от своих родителей. Для так называемой третьей экспедиции барона Мюллера не было ни писем, ни векселей.

Радости и страдания во время последнего пребывания в Хартуме

Немало страшных дел я видел,

Но сетовать не вправе я…

Миг счастья после всех мучений —

Как солнца луч средь облаков!

Я много грезил сновидений,

Что был бы рад увидеть вновь.

8 марта. Контарини пришел сегодня к нам с многозначительным выражением лица. «Новость, господа, интересная новость!» Долго напрасно старались мы выведать его тайну. И, только возбудив наше любопытство до последней возможности, приступил он к делу. «Сюда приехали трое англичан, настоящих, живых англичан. Поверите ли вы этому? Трое коренных англичан». И тут начал он в юмористическом тоне описывать нам лица, очки, цепочки часов, шляпы, панталоны, сюртуки, манеры и движения этих людей, затем выпил свой «аквавитэ»[113] и исчез, чтобы распространять эту важную новость далее.

Но англичане вовсе не были похожи на те карикатуры, которые нарисовал нам Контарини. Это были совершенно порядочные люди, с которыми мы провели много приятных часов. Старший из них объездил все замечательные страны, хорошо говорил по-немецки, был ботаник и вообще очень сведущий, образованный человек; двое других служили в морской службе ост-индской компании и совершали во время отпуска путешествие из Бомбея через Каир в Хартум! Попали же они сюда совершенно случайно. Они хотели объездить Верхний Египет, переезжали из одного города в другой и, наконец, прибыли в Хартум. Нечто подобное может случиться только с англичанами.

Тут оказалось, что у них не хватало денег на обратный путь. Затруднение их было велико. Я поручился за них и достал требующуюся им сумму у Николы Уливи, и только благодаря прежде полученным от меня побоям принудил я его к умеренным процентам. В короткое время мы сделались самыми лучшими друзьями. Одного только затруднения не могли мы тотчас преодолеть. Ботаник доктор Бромфильд один говорил по-немецки, молодые же люди не говорили ни на каком знакомом мне языке, кроме своего родного, так что часто разговор наш ограничивался жестами или велся через посредство общего нашего драгомана Бромфильда, что как для него, так и для нас становилось тягостно. Мало-помалу мы научились понимать друг друга и все больше сближались.

И теперь я еще с большим удовольствием думаю об этом приятном знакомстве, сделанном в глубине Африки. К сожалению, мы недолго оставались вместе. Мы обещали писать друг другу, но смерть сняла с нас это обещание. Через несколько дней после отъезда из Хартума один из англичан, мистер Лакес, пал жертвой климата Восточного Судана. Он умер в Бербер-эль-Мухэйрэфе. Доктор Бромфидьд умер еще до моего приезда в Египет в Дамаске от местной лихорадки, и только третий, мистер Пенгеллей, возвратился обратно в Индию. О нем я не слыхал ничего более. Как во сне мне представляется то время, которое я пережил в Северо-Восточной Африке; более же всего те счастливые, веселые часы, которые я провел с этими честными, хорошими людьми посреди развратных негодяев. Не будь у меня оставленной мне ими в Каире на память превосходной зрительной трубы, мне кажется, я готов был бы уверить себя, что и не знал их.

Иногда у меня просто сердце сжимается при мысли о тех роковых, обильных приключениями годах, прожитых мною в Африке. Почти все мои тамошние друзья и знакомые пали жертвой адского климата. Лишь немногие наслаждаются теперь полным здоровьем, но эти так далеко, что письма их доходят до меня как бы в виде голосов с того света. Многое из того, что я пережил, сохранилось в моей памяти, но все же этого для меня слишком мало.

18 марта выехал я вместе с англичанами из Хартума, чтобы проводить их немного. На дахабие было шесть гребцов, и мы быстро спускались вниз по течению реки. Молодые люди хотели до отъезда своего из Судана поохотиться еще на Белом Ниле, для чего мы объехали кругом Рас-эль-Хартума и поднялись вверх по течению. Здесь, на расстоянии 2 миль от Хартума, провели мы ночь и большую часть следующего дня, затем обошли и пристали к знакомой уже нам деревне Гальфайя.

20 марта. Из-за противного ветра медленно спускались мы по реке. К вечеру за горным хребтом, близ деревни Суррураб, показался корабль, идущий под австрийским флагом. Он быстро поднимался вверх по реке, но неподалеку от нас сел на большую мель. Мы тотчас же приветствовали его выстрелами и затем стали опрашивать. Немецкие слова донеслись нам в ответ; дахабие привезла к нам давно ожидаемого австрийского консула, друга нашего, доктора Константина Рейца. Его сопровождал красивый мужчина, которого мне отрекомендовали как немецкого купца из Санкт-Петербурга, некоего Бауэргорста.

После первых дружеских приветствий я спросил о бароне Мюллере. Ответ консула был неудовлетворительным, он почти подтверждал известие, давным-давно распространенное в Хартуме летучей молвой, что барон Мюллер обанкротился. Для нас доктор Рейц не получил от него денег, а только письмо, полное сожалений, жалоб и описаний пережитых им бедствий. Так рушилась последняя надежда.

Я решительно не знал, каким образом проеду я те сотни миль, которые отделяли меня от моего отечества. Если бы я даже продал все, что у меня было, исключая мои коллекции, собранные с таким трудом, то все же мне не хватило бы на проезд до Каира. Быть покинутым и обманутым внутри Африки — вот в коротких словах та участь, которую приготовил нам барон Мюллер! Не найди мы в Хартуме добрых людей, мы или умерли бы с голоду, или, по крайней мере, пали жертвой болезней Восточного Судана, которые свели в могилу многих из моих тамошних знакомых, так, например, лихорадки, от которой умер доктор Фирталер, добровольно оставшийся в Судане дольше меня[114], или дизентерии, которая свела в могилу в степной деревне Восточного Сеннаара Тока нашего славного Рейца[115]. Об образе действий барона мне нечего больше говорить; факты сами говорят за себя, и мне ничего не остается прибавить к ним.

Мы пробыли с англичанами еще до следующего утра. Расставаться было как мне, так и им очень грустно. Лакес еще несколько раз обнял меня со слезами на глазах. Я пожелал ему счастливого, веселого пути в Каир и в жизни; он отвечал на мои желания тем же. С платком в руках и влажными глазами стоял он на палубе своего судна и кланялся мне до тех пор, пока совсем не скрылся из моих глаз. Две недели спустя он был похоронен на кладбище в Бербере!

После обеда вернулись мы снова в Хартум. Я отправился к паше, чтобы возвестить ему о прибытии в Хартум австрийского консула nel Africa central[116].

22 марта. Официальный визит к паше. Консул в полной парадной форме и в сопровождении всех европейцев; Али-ара в качестве консульского проводника с окованной серебряной булавой в руках важно выступает впереди. Паша старается выказать всевозможную любезность, вежлив и приветлив донельзя.

Консул поместился на время у доктора Пеннэ; Бауэргорст живет в переднем отделении нашего просторного дома. Последний кажется истым честным немцем. Мы сблизились с ним, насколько возможно. Он привез с собой образцы разных европейских товаров, в особенности материй и мелочных товаров, и, вероятно, лучше распродаст их, чем хлопчатобумажные материи.

30 марта. Торжественное водворение знамен консула, на что приглашены все европейцы. Консул сказал им речь по-итальянски, представив в ней всю важность и значение европейского консульства, и затем пригласил их к себе в гости. Вечером пришел туда и паша с важнейшими своими чиновниками. Мы ознаменовали праздник 21 пушечным выстрелом.

Дня через два Никола Уливи устраивает в честь консула большое празднество, на котором я не присутствовал, потому что лежал в лихорадке. Контарини в точности описал мне все, что там происходило, и говорил, что обед состоял из самых роскошных и богатых блюд.

Птица-носорог, которую мы привезли с собой из нашего путешествия по Голубому Нилу, погибла на этих днях вследствие ушиба. С обезьяной, пойманной нами в том же лесу, она была в большой дружбе. Обезьяна делала с ней все, что хотела; она обращалась с птицей со свойственным обезьянам бесстыдством и дерзостью, и птица вовсе не сердилась за это, мало того, переносила от своего кичливого друга даже обиды.

Так, например, у обезьян страсть очищать от грязи всякое существо, которым им удавалось завладеть. У меня был павиан, который всякое меньшее млекопитающее животное оберегал как свое собственное дитя и всегда тщательно обчищал его. Даже люди, к которым он благоволил, должны были покоряться заботливому вычесыванию волос. Такого рода старания обезьяна приложила и к птице. Она схватывала ее за огромный клюв и одной из передних рук принималась перебирать ее перья. Птица не только не сопротивлялась, но даже помогала этому. Она сама подбегала к своей приятельнице, сгибалась в надлежащее положение, растопыривала перья и предоставляла их осмотру. Конечно, это очень интересный пример взаимопомощи животных.

Положение наше вследствие постоянных денежных затруднений становилось все тяжелее и неприятнее. Доктор Фирталер расстался со мной, потому что теперь каждый должен был заботиться только о себе. Он переехал к своему университетскому товарищу, консулу, который купил себе дом купца Роллé, подновил его и устроил в нем консульство; я остался по-прежнему в нашем жилище. Охотно распустил бы я своих слуг, но у меня не было средств выплатить жалованье, которое я задолжал им. В Хартуме же не составляет большой разницы кормить одного или шестерых нубийцев-служителей. Кроме того, я имел ту выгоду, что благодаря им мои коллекции все более и более увеличивались. Вследствие этого я работал беспрерывно, для того чтобы употреблять излишки добытого при коллекционировании на покупку провианта, или потому, что чувствовал, как благодаря работе мое положение становилось сноснее, ибо природа наделяла меня высшими наслаждениями, которые дозволяли мне до некоторой степени забывать мои личные неприятности.

Расходы, потребные для коллекции, я ставил выше всех других. Я променял серебряные цилиндрические часы на 8 фунтов пороху! Я продал платья, оружие, книги, сундуки, белье и немногие бывшие у меня украшения. Я продал все, что только мог продать. Когда мне становилось уж чересчур тяжело и если демон лихорадки покидал меня на несколько часов, я выходил с ружьем на плече на воздух, чтобы подкрепиться и приобрести силы. Тогда часто приходила мне на память охотничья песня:

а с ней вместе являлись утешение и бодрость. Хотя вокруг меня и не шумели ели, но вместо них ароматические мимозы навевали на меня благодатный мир и спокойствие; вместо дроздов пели африканские певцы, вместо дичи моей родины показывалась мне стройная антилопа.

Время охоты было для меня утешением, подкреплением и отдыхом. Я был одинок, но чувствовал это менее, чем, может быть, предполагают; у меня все-таки еще оставались друзья, и я был настолько счастлив, что приобрел себе верного добродушного друга. Это был ты, мой дорогой Бауэргорст, ты, который услаждал мне многие горькие минуты и облегчал тяжелые невзгоды. Ты был для меня новым другом, и мне не важно было, чтобы ты состарился, «как молодое вино», я скоро увидел, чем ты был для меня. Ты поддерживал, возвышал и укреплял меня нравственно и физически. Эти легкие, летучие страницы не могут служить тебе ручательством прочного воспоминания, но они должны, если только долетят до тебя, благородный человек, принести тебе мою глубокую сердечную благодарность. Ты единственный, который заставил меня забыть всех остальных живущих в Хартуме христиан. Поверь мне, если я не умел оценить то доброе, что ты делал для меня в Африке, здесь, на родине, я вполне понял все!

Но я хочу припомнить еще и других друзей моих. Вот пришел мне на память один добрый человек; он мусульманин, имя его Гуссейн-ара. Но чтобы не прерывать моего рассказа, я опишу этого человека позднее. Теперь же я назову еще одного друга. Он был нам ближе знаком, потому что был самым знатным человеком во всем Судане; я говорю о генерал-губернаторе Лятиф-паше.

Четыре месяца, в течение которых я обещал уплатить ему мой долг, уже прошли. Я сообщил паше о моих стесненных обстоятельствах и сожалел, что не мог сдержать слова. Он дал мне очень короткий ответ, заключавшийся в немногих следующих словах: «Бени ву бенак мафишь теклиеф», но эти немногие слова были исполнены великодушия. Вот их построчный перевод: «Между мной и тобой не может быть никаких затруднений». Для нас это, конечно, непонятно, или, по крайней мере, мы можем искаженно понять смысл этих слов, а потому я хочу передать их точно. Слова эти в этом случае выражали приблизительно следующее: «Халиль-эффенди, ты был в нужде, а я, благодаря Бога, мог помочь тебе. Через это ты сделался мне обязан; но я не хочу поставить тебя снова в затруднительное положение — напротив, говорю тебе, что между мной и тобой нет никаких обязательств».

Я попросил пашу, если это возможно, снабдить меня небольшим количеством пороха. «Выдать этому господину 6 тысяч военных патронов по казенной цене!» — гласил ответ, который я должен был передать смотрителю порохового магазина. Порох был, правда, плох, но зато он стоил мне всего по 5 пиастров фунт, свинцовые же пули при этом расчете обошлись мне даром; я перелил их в дробь.

Как назвать действия этого человека? Турецкими назвать я их не могу, потому что большая часть моих читателей представила бы себе что-нибудь ужасное. Христианскими? Но это выражение в сравнении с действиями христиан Хартума было бы унизительно для тех благодеяний, в которых я сам себе не мог дать отчета. Но как же может турок, неверный мусульманин, Виландов язычник, поступать по-христиански? Предоставляю моим читателям самим решить это. Итак, пусть не удивляются, что я люблю и уважаю турок. Они вынудили меня к этому; вынудили многими великодушными поступками, истинной любовью к человечеству и милосердием. Повторяю: христиане Восточного Судана, за исключением немногих, оказавшихся справедливыми и честными, оставили бы меня умирать с голоду, даже отравили бы меня и с радостью поделили между собой мое имущество, если бы только могли; они глубоко оскорбляли меня, клеветали, обманывали, обкрадывали и злословили на меня. Турки же приняли во мне участие, называли меня другом, братом, сыном и обращались со мной действительно как с другом, братом и сыном; я люблю их и уважаю; и презираю этих преступников против всего, что есть святого в нашей религии, оскверняющих самое имя моих единоверцев! Если бы я хотел лицемерить, то сказал бы, что сожалею о них, но я слишком глубоко убежден в том, что ненависть моя справедлива.

Список друзей моих еще не окончен. Я назову еще моего достойного Али-ара, моих черных служителей, которые остались мне верными, как золото, и делили со мною и радость и горе. Есть у меня еще друг, который всегда оставался для меня таковым, который был утешителем и для многих других. Он холоден и бесчувствен, а все-таки способен дать и радость и утешение. Пусть назовет его мой охотник, автор вышеупомянутой охотничьей песни:

Да, в самом деле, мне, собственно, не следовало бы жаловаться. При всей моей бедности я обладал еще многим. Надо мной светило Божье солнце, меня окружала чудесная природа, на моем дворе был у меня свой собственный мирок. Сколько удовольствия доставляли мне мои ручные ибисы, большие живые птицы. Как ласкались ко мне обезьяны, как любила меня Бахида. Правда, денег у меня не было, и часто приходилось задавать себе вопрос: «Что будем мы завтра есть?» Часто отнимала у меня силы и мужество противная перемежающаяся лихорадка, это дьявольское наваждение. И при этом какой глубокий, горький гнев питал я к большинству людей, с которыми мне приходилось входить в более близкие сношения и которые почти все клеветали и обманывали меня и почти лишили меня моей любви к человечеству; и теперь, когда я спокойно и безучастно смотрю на их хлопотливое существование, мне приходится смеяться над моими тогдашними мыслями, но и теперь еще я нахожу их понятными. Тогда часто ходил я к Бауэргорсту, чтобы выбить из головы тяжелые мысли, или для того, чтобы поболтать с ним. Иногда мы и спорили друг с другом, но мир скоро восстанавливался снова. По целым часам, бывало, играл я с Бахидой! Я очень полюбил ее, она сделалась моей лучшей приятельницей. В характере ее соединялись чистосердечие, сила, честность и добродушие. Но кто же наконец была эта Бахида? — спросит читатель. Мне бы следовало, правда, раньше рассказать это, тем более что, как мы знаем, «Бахида» — имя девушки, значащее по-персидски «счастливая». Поэтому можно бы подумать, что любовь к женщине была тогда моим утешением. Действительно, Бахида была женского рода, но не девушка; короче сказать, Бахида была молодая львица, принадлежавшая Бауэргорсту, воспитание которой он поручил мне. Он получил ее в подарок от Лятиф-паши, потому что я сказал ему, что друг мой находит очень милым это молоденькое животное. Львице было, должно быть, около полугода, когда мы получили ее. Величиной она была со среднего барсука, совершенно ручная и привыкшая к людям, так что бегала повсюду свободно. Я особенно занимался ею, и скоро мы подружились.

Она следовала за мной по пятам, как собака. Часто посещала она также и своего бывшего хозяина, которого она тотчас же узнавала, если он пешком или верхом приближался к нашему дому. Ночью нередко львица спала со мной; она была ручнее собаки и вообще вела себя очень хорошо. Только когда она стала постарше, ее приходилось иногда наказывать за резвость. Она играла с павианами, которые были у нас, но те со страхом избегали ее. Однажды съела она маленькую обезьяну, другой раз убила одним ударом лапы барана, с которым часто играла. Когда уже слишком строго наказывали ее, то она неистово наступала на нас, но очень скоро снова усмирялась и делалась по-прежнему добродушна. Мы проводили много приятных часов с этим милым животным, и я убедился, что звери могут иногда восполнять недостаток общения с людьми.

Так прожил я лето 1851 г. Много было в нем тяжелых дней, но были и хорошие. В Хартуме все шло своим обычным порядком, без событий, которые бы внесли малейшую перемену в нашу однообразную жизнь. Заметки о пережитом были всегда коротки. Но я все-таки хочу сообщить из них кое-что.

8 мая 1851 г.Получено несколько писем с родины.

9 мая. На базаре повесили одного убийцу.

17-го у нас была довольно сильная гроза; 24-го крокодил сожрал мальчика лет восьми на одной песчаной мели Голубого Нила; 1 июня поехали мы в Гальфайю и посетили там одного моего знакомого турка, Ибрагим-ара, который принял нас очень радушно. В конце июня ушел от меня мой служитель Али-ара, потому что вздумал жениться на вдове одного богатого турецкого купца и был определен пашой кавасом Нахзир-эль-Энке с содержанием 150 пиастров в месяц. Али-ара надеется удвоить эту сумму посредством многих браков по принуждению. Он уверял меня, что совершенно доволен своим домашним счастьем и благодарит своего доброго гения, который соединил его со мной и сделал его тем, что он есть. Да будет счастлива эта честная душа. К сожалению, как я недавно узнал, его упрятали в тюрьму.

В начале июля приехал сюда наш домохозяин, некий Солиман-эффенди из Кордофана, без разрешения своего начальника, уже неоднократно упоминаемого Мухаммед-ара-Ваннли, чтобы принести паше жалобу на этого последнего. Так как Мухаммед-ара ведет войну против короля такальского, то путешествие это признано дезертирством и он будет наказан 500 ударами плетью и с шэба на шее отправлен к своему бессовестному начальнику. 26 турецких солдат, пришедших прежде него также с жалобою на Мухаммед-ара, были точно так же наказаны и потом отправлены в Кхассан на работы в рудниках.

Паша редко смягчается при таких поступках; для преступников он не признает никакой пощады. Два турецких солдата, бывших в услужении Ибрагим-ара в Гальфайе, из которых один, раз уже наказанный за грабеж, обвинен в убийстве и теперь сидел в тюрьме в Гальфайе, а другой был его караульным, бежали и на украденных верблюдах направились к границе Абиссинии. Их преследовали, догнали и хотели взять под стражу, но они убили нескольких из преследовавших их солдат и сдались только тогда, когда были изранены и лишены возможности защищаться. Их возвратили обратно в Гальфайю и доложили паше о случившемся. Последний отдал приказ расстрелять обоих преступников, но прежде исполнения этого приказа один из них умер от ран, а другой был при смерти. И умершего и полуживого связали, на анакарибе вывезли за деревню и застрелили обоих пулей в грудь.

Бауэргорст покончил свои дела в Хартуме. Он увидал, что теперь ему почти нечего было делать, и порешил возвратиться в Каир, чтобы оттуда с большими капиталами произвести новый торговый оборот, который бы дал ему больший барыш. Дружба его ко мне простиралась так далеко, что он обещал взять меня со всем моим багажом с собой в Каир и заплатить за меня все дорожные издержки. Теперь дело стало за тем, даст ли мне мой главный кредитор, паша, разрешение на выезд. Вследствие этого, 3 августа мы отправились к нему: Бауэргорст — чтобы проститься с ним, а я — чтобы попросить его взять вексель на Каир.

Паша был в дурном расположении духа и сначала очень холоден. Прежде всего я перевел ему прощальные слова Бауэргорста, а затем перешел к своей просьбе.

«Господин, — сказал я ему, — я погибну, если проживу здесь еще несколько недель. Доктора говорят, что ослабевший организм не будет в состоянии выдержать новый припадок лихорадки. Я должен спешить в здоровый климат; кроме того, мне хотелось бы увидеться с моими близкими на родине, с которыми я так долго был в разлуке». — «Но кто же тебя держит здесь, Халиль-эффенди? Отправляйся спокойно к себе на родину!» — «Господин, меня удерживает единственно данное мною слово. Честный человек должен считать себя связанным им, даже если и видит перед собой неизбежную погибель. Я твой должник и радуюсь этому, потому что таким образом я узнал твое великодушие. Но я не могу сдержать моего слова здесь; я могу сделать это только в Каире. Если ты дозволишь мне уехать туда, то довершишь меру твоей милости, великодушно оказанной тобой чужестранцу». — «Eh diabolo! Что же ты обо мне думаешь, Халиль-эффенди? Поезжай спокойно! Ты должен не мне, а правительству Восточного Судана. Казначейство его даст тебе более долгий срок для уплаты твоего долга. Уплати хоть месяца через два по прибытии должную тобою правительству сумму вашему консулу в Каире, я там велю получить эти деньги. Но как хочешь ты добраться до Каира? Тебе придется совершить путешествие в несколько сот миль, откуда же ты возьмешь средства для этого?» — «Приятель мой Бауэргорст обещал снабдить меня ими до Каира». — «Хорошо, Халиль-эффенди. Но я дам тебе еще один совет. Ты молод и не можешь обладать тем знанием людей, которое я приобрел долгим опытом деловой жизни. Поверь мне, что лучший друг превращается мало-помалу во врага, когда к нему беспрестанно приходится обращаться за деньгами. Я могу предохранить тебя от этого опыта и сделаю это. Пришли ко мне завтра прошение; я прикажу выдать тебе из казначейства еще 5 тысяч пиастров. Тогда ты будешь должен правительству 10 тысяч; выплати их в Каире твоему консулу».

Сначала я не находил слов выразить ему мою благодарность. Наконец сказал: «Господин, твоя милость уничтожает меня, я никогда не забуду твоего великодушия». При этом он должен был прочесть в глазах моих, наполнившихся слезами, все, что я чувствовал. Затем он дружелюбно простился со мною[117].

11 августа. Сегодня я ходил проститься с пашой. После долгой беседы с ним я собрался уходить и, по турецкому обычаю, спросил на это позволение. «Нет, Халиль-эффенди, — отвечал паша, — подожди еще немного; сейчас узнал я, что мне предстоит дать очень интересную аудиенцию; сюда должен немедленно прибыть посланник его величества, „Великого Буйвола“, ныне всемилостивейше царствующего милостью Божиею и Пророка его, короля дарфурского, чтобы поговорить со мной о важных государственных делах». Хотя паша при перечислении почетных титулов его черного величества не скрывал лукавой улыбки и хотя мы заранее приблизительно знали, как выглядит его черное превосходительство, любопытство наше все-таки было возбуждено настолько, что мы остались.

Скоро действительно явилась в диван ожидаемая особа в сопровождении одного поселившегося в Хартуме шейха, темнокожего уроженца страны. Его превосходительство черный министр, закутанный в длинную, ярко-красную с желтым полосами ситцевую рубашку, выступил на средину комнаты с должным достоинством, бессмысленно осмотрелся, затем обернулся к паше с поклоном и три раза прикладывал руку ко рту и ко лбу, не произнося при этом ни слова.

Паша движением руки пригласил министра и его арабского спутника садиться; обоим им подали кофе, но трубок не дали. Тут шейх начал передавать просьбу его превосходительства. Сначала он позволил себе уверить пашу в чрезвычайно дружественном расположении его величества «Великого Буйвола», затем просил свободного пропуска для тетки его величества, всемилостивейшей принцессы Соакимы, которая собирается воздать священную дань посланнику Божию, благословенному и высокочтимому Пророку Мухаммеду — Аллах м’селлем ву селлем аалейу, — предприняв путешествие ко святым местам в Каабу, и совершить это опасное путешествие для своего временного и вечного спасения.

Его величество вполне уверен, что соседи его, турки, наверное, ничем не воспрепятствуют такому богоугодному делу, напротив того, всеми мерами будут способствовать ему. Причем правительство, несомненно, возьмет на себя попечение и дорожные издержки принцессы и ее свиты во все время ее путешествия через турецкие владения; потому что хотя казначейство его величества неисчерпаемо богато слоновой костью, но тем не менее было бы желательно…

Во время доклада паша несколько раз взглядывал на меня с улыбкой; он был очень весело настроен торжественностью речи министра и на итальянском языке обращал мое внимание на особенно резкое хвастовство. Затем он обратился к темнокожему и уверил его в своей готовности исполнить его просьбу, но в течение своей речи при очень извинительном, не совсем бойком объяснении на арабском языке упорно изменял epitheton ornans[118] его величества «Великого Буйвола» на не совсем лестный титул «Великого Быка», причем каждый раз мрачная тень пробегала по темному лицу министра.

Затем один из чиновников дивана получил приказание снабжать весь этот караван пилигримов жилищами и пищей за счет правительства. Им отвели очень большое здание на время их пребывания в Хартуме. Сама принцесса поселилась в гареме. Свита ее состояла из 68 человек: служителей и рабынь ее высочества, купцов и набожных богомольцев, приставших к каравану.

Весьма естественно, что мы, европейцы, пожелали видеть принцессу. Мы порешили сделать ей официальный визит с консулом во главе, для чего избрали день 14 августа. В должном порядке направились мы поутру к жилищу ее высочества, но, к сожалению, визит наш был не вовремя, потому что принцесса только что отправилась верхом посетить обитательниц гарема Лятиф-паши; она ехала на тамошней маленькой, но очень известной рабочей лошадке, с турецким седлом и в турецкой сбруе, но не так, как обыкновенно ездят женщины, а по-мужски, к чему турецко-арабское платье, которое она носила, годилось гораздо более, нежели платья наших женщин. Она была окружена, несколькими служителями, закутанными в лохмотья; один из них, вероятно обер-шталмейстер ее высочества, вел лошадь под уздцы. Справа и слева шли от шести до восьми невольниц в одежде женщин Судана, т. е. в наброшенном на них знакомом нам фердахе; в намазанных жиром волосах носили они нанизанные на шнурки круглые янтарные бусы и были босы. На голове у Соакимы был надет ярко-желтый платок, свернутый в виде чалмы; концы платка низко свешивались по обеим сторонам. Лицо же ее было тщательно закрыто покрывалом. Только немного пониже стремени виднелась пестрая, полосатая полушелковая материя, какую носят женщины египетских феллахов; вероятно, из нее делались и шаровары.

Так прошла мимо нас полной рысью эта процессия. Обманутые в наших ожиданиях, смотрели мы вслед, выражаясь по-восточному, «скрытому в облаках покрывал» явлению. Прежде всего консул излил свою досаду за эту неудачу на несчастного своего служителя Османа, потому что своею небрежностью он заставил своего хозяина промешкать несколько часов.

Зато после обеда счастье улыбнулось нам. Вход к принцессе был открыт, и, когда мы появились во дворе ее жилища, она находилась то ли в гареме, то ли в задних отделениях дома. О нас доложили; затем мы услышали внутри сильный шум и брань и терпеливо дожидались, пока упомянутый бедняк, выполнявший сегодня должность шталмейстера, в сопровождении другого не пригласил нас различными выразительными кивками войти внутрь. Консул пошел вперед, а мы за ним. Посреди просторного двора, на длинном, узком ковре сидела принцесса, поджав ноги, и при нашем появлении привстала. Его превосходительство, известный уже нам министр дивана, пригласил нас сесть, чему последовало и все пестрое общество в разнообразных позах и со странными телодвижениями.

Место для сидения было устроено уже слишком по-турецки; это был тонкий ковер, гладко положенный на землю. Для меня и для других европейцев, одетых по-турецки и знакомых с турецко-арабскими нравами и обычаями, ковер был совершенно удобен, но не таким был он для консула, одетого в узкий мундир, или для моего друга Бауэргорста в бальном фраке и узких панталонах со штрипками. После того как мы наконец уселись или скорее улеглись, ее высочество тоже снова опустилась на свое место и тотчас же повела беседу с обществом через его превосходительство шталмейстера, который был так бесстыден, что уселся скорчившись у нее за спиной и время от времени нашептывал ей на ухо слишком интимные вещи.

Министр сел перед ней на почтительном расстоянии и принимал участие в начавшемся разговоре. Беседу эту начал консул тем, что предложил принцессе через своего слугу подарки, состоявшие из благовонного мыла, конфет, одеколона и т. п. Она приняла их, по-видимому, с большим удовольствием и благодарила за них на арабском языке. Ее отборные выражения свидетельствовали о большом навыке в языке, между тем как консул тщетно старался объяснить ей в таких же отборных выражениях высокую цель его посещения и важность прямых сношений европейцев с подданными его величества «Великого Буйвола». В то время он был так не силен в местном наречии, что нам приходилось переводить его фразы, смысл которых был для нас весьма понятен, на чисто арабский язык, чтобы сделать их понятными и для принцессы.

Пока Рейц занимался дипломатией, мне удалось несколько поближе рассмотреть принцессу Соакиму. Она была закутана в большую полушелковую милайэ[119] и закрыла ею и голову и шею. Но мне все-таки удалось на одно мгновенье увидеть лицо ее; на нем очень явственно были видны следы 30 лет, прожитых под лучами солнца Центральной Африки, и было оно очень некрасиво. У кистей рук она носила цепочки из янтаря в виде браслетов; отдельные зерна были значительной величины. Она отвернулась от нас лицом, сидела повернувшись боком и, казалось, очень заботливо сохраняла турецкие нравы женщин. Притом она была очень внимательна ко всему, что происходило вокруг, и быстро и удовлетворительно отвечала на многие вопросы. Кроме того, она находила еще время отдавать приказания своей прислуге на неблагозвучном, как все эфиопские и негритянские, дарфурском наречии.

Прислужница эта была молодая и недурная собой невольница, вероятно горничная или компаньонка ее величества, которая стояла на коленях неподалеку от своей повелительницы и постоянно смотрела на нее. Она также была богато украшена янтарными ожерельями. Несколько слов принцессы, выражавшие, вероятно, приказание, принудили ее уйти во внутренние покои, откуда она уже не возвращалась более. Но строгий этикет не позволял ей выйти; она должна была уползти на четвереньках, как собака.

На заднем дворе другая невольница занималась резанием на тонкие куски сочной говядины и сушением их на солнце для того, чтобы сделать удобными для перевозки при путешествиях по степям. Третья развешивала для просушки шаровары принцессы; две девочки-подростка сидели в углу и чистили другие платья. Вся одежда их состояла лишь из двух полос грубой бумажной ткани, шириной в два с половиной дюйма. Одна из них служила поясом, а другая была прикреплена к первой; я предоставляю моему благосклонному читателю самому догадаться, как именно это было устроено.

Вот все, что мы видели в домашнем быту ее высочества. Посещение наше продолжалось недолго, так что поле наших наблюдений было очень ограничено. Через четверть часа приблизительно принцесса Соакима встала. Его превосходительство министр удостоил проводить нас до ворот и с крайней любезностью уверял нас, что посещение наше, наверное, было приятно ее высочеству. Консул тотчас же снова завел с ним дипломатические переговоры и добился того, что его превосходительство обнадежил, что его величество король дарфурский дозволит ему посетить страну. Но все же я бы не отважился на это, если бы даже у меня были и время и средства; я бы не мог положиться на слова господина министра, потому что имею основание думать, что меня постигла бы та же участь, как и всех европейцев, попадавших туда[120]. Мы расстались с уверениями во взаимном уважении.

Когда я получил от паши деньги на мое путешествие в Египет, я думал было расплатиться с некоторыми моими кредиторами, которым, впрочем, я мог уплатить и из Каира. Между ними был Гуссейн-ара, у которого, как известно, я занял 2 тысячи пиастров. До сих пор я еще мало сообщал об этом человеке. Гуссейн-ара был полковник одного арнаутского сенджеклика, но при вице-короле Абас-паше попал в немилость, потому что этот последний при жизни и царствовании деда его Мухаммеда Али хотел купить у него лошадь, подаренную ему дедом, которую Гуссейн-ара отказался продать, причем совершенно сухо сказал ему: «Эффенди, ты любишь ездить на хорошей лошади, но и я тоже люблю». Гуссейн-ара был идолом своих солдат, самый храбрый и самый отважный в каждой битве и самый лучший начальник, но он тотчас же был отставлен, как только Абас-паша стал во главе правления. Старый турок, который служил под начальством Гуссейна и очень хвалил его, сказал: «Абас-паша боится льва, потому что привык играть только с собаками». И так полковник наш сделался купцом; а так как он был из хорошего и зажиточного семейства и имел наследственное состояние, да, кроме того, мог еще в течение своей долголетней службы скопить себе кое-что, то жил на такую же широкую ногу, как и прежде, был точно так же уважаем, но не чувствовал себя по-прежнему довольным, потому, что старый воин, конечно, неохотно променял меч на аршин.

Жилище и гарем Гуссейн-ара находились в Шенди, где полковник обладал или, лучше сказать, управлял значительными поместьями, потому что, как известно, вся земля считается собственностью правительства. Но он проводил большую часть года в Хартуме и жил здесь в маленьком домике с очень немногими слугами. Я отыскал его там. Это было именно во время аассра. Гуссейн молился, а я в это время расположился на диване. Окончив свою молитву, он сел возле меня и искренне пожелал мне счастья в предстоящем путешествии. Я сказал ему, что приехал для того, чтобы уплатить долг мой, сделанный более 30 месяцев назад. Благородный турок с удивлением посмотрел на меня:

«Ты хочешь возвратить те немногие пиастры, которые ты мне должен, Халиль-эффенди? Но как же доедешь ты до Каира? Оставь у себя твои деньги и выплати мне эту безделицу из Каира; я охотно подожду еще. Или пришли мне вексель через александрийского консула с родины. Если же и там у тебя не будет денег, то и это ничего не значит; я человек богатый благодаря Всевышнему, — и при этом он поцеловал свою руку изнутри и снаружи, как это обыкновенно делают мусульмане, когда произносят „эль хамди лилляхи“, — я не так нуждаюсь в этих 2 тысячах пиастров и буду счастлив, что мог оказать тебе услугу».

И при этом самым дружелюбным образом пустил в ход все свое красноречие, чтобы уговорить меня остаться его должником еще долее. Но именно вследствие этого долг этот был для меня тягостен. Я передал деньги его дворецкому и просил отдать их его господину впоследствии. Убедившись в бесполезности своих увещеваний, полковник дружески простился со мною и обещал дать мне рекомендательное письмо к своему векилю в Шенди, потому что там только я мог получить обратно мой вексель. Я расстался в Гуссейн-ара со словами благодарности на устах и искренним уважением в сердце. Это один из самых любезных турок, которых я когда-либо знал. Родившийся и воспитанный вдали от столицы, он сохранил патриархальную простоту и честность нравов своих предков; это один из тех турок «старого закона», которых можно поставить в пример многим христианам[121].

Вместе с Бауэргорстом искали мы теперь, где бы нанять лодку. Мы хотели совершить наше путешествие водою, потому что таким образом путевые издержки несравненно меньше, чем при путешествии по степи. Правда, как я знал это по опыту, опасность при переезде через пороги была несравненно больше, чем при сухопутной езде, но молодые люди вообще не робкого десятка мало заботятся об этом.

После долгих поисков сговорились мы наконец с «накр» и наняли его до Каира за 130 талеров — три четверти стоимости всего судна. Чтобы обеспечить себя на всякий случай, я пригласил с собой нашего судохозяина в мудирию и заставил его составить и подписать контракт по всей форме. Мы хотели прицепиться к шести другим лодкам, которые с грузом аравийской камеди под руководством человека, хорошо знакомого с рекой, отправлялись в Каир, и потому, погрузив нашу поклажу и наш маленький зверинец, ждали только их отплытия, чтобы покинуть Хартум.

Дожди уже начались и обещали быть столь же обильными, как и в прошлом году. Теперь, следовательно, была настоящая пора пуститься в путь для того, чтобы в полноводие прибыть в Египет. Консул задал нам 16 августа прощальный пир. Приглашены были только мы, немцы. Вино и пунш возбуждали нашу веселость; мы пели, пили и были веселы. Неужели собрались мы все вместе в последний раз? Рейц поднял вверх свой стакан и воскликнул: «Друзья мои, чокнемся за нашу веселую встречу в будущем, хотя мы и не знаем, придется ли когда-нибудь встретиться. Я сам сомневаюсь в этом, но все же опорожним наши стаканы с этим желанием!» К сожалению, он сказал правду.

17 августа мы (Бауэргорст и я) с нашими слугами прикрылись соломенной палаткой, устроенной на палубе нашего судна. Доктор Фирталер и доктор Рейц явились с бутылками вина под мышкой, чтобы провести половину последней ночи в дружеской беседе. Когда они удалились, я тщетно пытался уснуть на своей койке. В голове моей проходили воспоминания обо всех 14 месяцах, в которые я пережил так много дурного. Воспоминание о них возбуждало во мне радостное и гордое сознание, что я преодолел все. Затем я думал также о том многом прекрасном и отрадном, что испытал, и был почти готов простить Хартуму все дурное, что перенес в стенах его. Я вступил в Хартум с богатыми надеждами, и лишь немногие из них осуществились. Почти все это время я должен был бороться с бесконечными трудностями и заботами. Но конец — всему делу венец, и потому: «Эль салам аалейк я Хартум!»[122]

Таковы были мои мысли; а между тем волны реки однообразно мелодично били о борт нашего корабля и тихо укачивали меня. Сон принес с собою поэтические грезы, с которыми я проснулся на следующее утро под душистой тенью апельсиновых деревьев в прекрасном саду Махерузета.

Путешествие по Нилу из Хартума в Каир

Шторм бушует, гнева полный,

Гребни вознося валов.

Кормчий смелый! В эти волны

Челн направить будь готов!

Утром 18 августа еще несколько других европейцев Хартума пришли к нам на судно проститься. Рейц и Фирталер хотели провожать нас до Гальфайи. С отрадным чувством отчалили мы от берега; река при своем полноводье быстро уносила наше судно вниз по течению. Часа через полтора мы были уж вблизи упомянутой деревни. На горизонте еще виднелась область Восточного Судана. Дождливое время приманило сюда несколько видов птиц, населяющих более южные страны. Розовато-красный клювач и священный ибис бегали взад и вперед по берегу; ткачик сидел вблизи своего искусно свитого гнездышка, коноплянка на стеблях дурры; на правом берегу Нила, в степи, поросшей высокой жирной травой, пестрокрылый сокол охотился за саранчой; высоко над землею парили коршуны. Гиппопотам, как бы на прощание, высунул из воды свою неуклюжую голову и оглядел своими большими глазами наше вблизи него проплывающее судно и стада, пасущиеся в степи.

Мы с Фирталером вышли на берег в удобном для остановки месте и направились через богато населенный лес к деревне Гальфайе. Наш старый приятель Ибрагим-Ара послал за оставшимися позади лошадьми, на которых они скоро и приехали. Хозяин наш рассыпался в любезностях и был необычайно предупредителен. Он устроил для нас блестящий праздник, который продолжался еще и на следующее утро. Мы хотели отправиться дальше, но Ибрагим-ара воспрепятствовал этому по-турецки. Он призвал к себе нашего провожатого и объяснил ему, что мы намереваемся отправиться в путь, но так как он не желает этого, то приказывает ему остаться здесь и отказать нам в своих услугах; в противном случае ему достанется 50 палочных ударов по пятам, если он когда-нибудь вернется в Гатьфайю.

После этого проводник наш, конечно, решительно воспротивился нашему отъезду, и, таким образом, мы были просто вынуждены принимать любезности, которыми осыпал нас наш хозяин. Он прикладывал все усилия, чтобы мы приятно провели у него время. Он предоставил в наше распоряжение превосходных лошадей, показывал нам свои поместья и конские заводы и кормил нас на убой. «Три дня, — говорил он, — я, как гостеприимный хозяин, имею право удержать у себя дорогого для меня гостя, а потому и не помышляйте уйти из моего дома ранее этого срока».

Только 20 августа согласился он на наш отъезд. Мы дружески распростились с ним и друзьями нашими, Рейцем и Фирталером, и около полудня отчалили от берега. Очень благоприятный южный ветер, который в этот день был довольно силен, быстро понес нас вниз по течению. Мы проехали на правом берегу Джебель-Вод-Аабас влево от другой, неизвестной мне горы Бахиуда и вечером бросили якорь позади могучего Рояна, вблизи уже знакомой нам деревни Эль-Эджер. Хозяин судна дал матросам барана, чтобы этим карамом — жертвой — обеспечить себе благополучное плавание. На берегу я убил виперу, занимавшуюся, вероятно, ловлей больших златок (Buprestidae) и очень искусно двигавшуюся взад и вперед между ветвями.

21 августа. С рассветом поплыли мы дальше. Вскоре очутились между горами узкой, скалистой долины Рерри. Они представили нашим взорам много красивых картин. Величественная река извивалась между крутыми, отвесными горами, которые все более и более теснились около реки и наконец сходились не более как на 250 шагов. Что же касается глубины, то спущенный здесь лот в 18 сажен не достал дна.

Сегодня также дул сильный южный ветер, и мы быстро плыли вниз по Нилу. К полудню ветер перешел в бурю, которая сильно гнала наше судно к скалам левого берега и принудила бросить якорь. Справа и слева расстилалась бесплодная пустыня. Полосатый стрепет и желтоватый степной жаворонок казались единственными представителями животной жизни.

Часа через полтора мы снова отправились в путь. Долина все расширялась, а вместе с нею расширялась и река. Она омывает многие острова, которые кажутся зелеными от разросшихся на них тропических роскошных мимоз и разноцветных вьющихся растений. Красивый орлан-белохвост сидит на густо сросшихся кустарниках, и его ослепительная белая голова отражается в волнах реки. Позднее достигли мы берега, покрытого лесом, выше деревни Госс-эль-Реджеб, к заходу солнца причалили к нескольким хижинам и водокачкам и отправились в соседний лес на охоту. Мухаммед занялся ловлей жуков; мы вспугнули стадо цесарок и многих цапель и орлов, причем несколько последних стали нашей добычей. Это снова был дикий, заросший, чисто первобытный лес Внутренней Африки.

На следующее утро, еще до полудня, достигли мы маленького городка Метэмме. Это жалкий городишко с небольшим числом жителей, которые занимаются изготовлением изящных золотых, серебряных, железных и кожаных вещей. В этот день как раз был рынок, который показался нам очень жалким. Мы велели свести себя к развалинам замка, которым в 1822 г., во время народного восстания при Мелик Ниммре, завладели нубийцы. Теперь же замок этот в развалинах. В одной очень порядочной для Судана хижине нашли мы хороший бильбиль, но тщетно искали страусовые перья, которые составляют здесь довольно значительный предмет торговли.

Шенди лежит на другом (правом) берегу Нила на полмили в сторону от Метэмме. Гуссейн-ара дал мне рекомендательные письма к своему векилю Гассан-ара. Нас встретили здесь очень радушно и взяли обещание провести ночь в доме моего друга. Вечером мы вместе с Гассан-ара проехались верхом по городу. На том месте, где стоял токуль, в котором сгорел Измаил-паша, построена мечеть. Дворец великодушного «короля леопардов» лежит в развалинах, так же как и весь город, который едва ли занимает одну треть своего прежнего пространства. Число жителей убавилось с 20 до 4 тысяч. Кроме турецких солдат, здесь живут почти исключительно арабы и совсем не видно нубийцев.

Шенди лежит под 16°37′ с. ш. и 31°12′ в. д. к востоку от Парижа.

Гассан-ара принимал нас как нельзя лучше. Почти силой хотел он заставить меня принять двух живых страусов. Но я не мог взять их из-за недостатка места. Зато я просил его дать мне рекомендательные письма к шейху Тамра, деревни, лежащей недалеко от Атбары, жители которой приготовляют очень изящные изделия для украшения или других потребностей суданцев, потому что нам хотелось обогатить наши этнографические коллекции.

Рано утром 23 августа оставили мы Шенди. Ветер и сегодня очень для нас благоприятен, он избавляет наших матросов от труда грести и необыкновенно ускоряет наше путешествие, несмотря на то что парусами служат только два связанных вместе ферадах (множественное число отфердах). В 10 часов утра проехали мы мимо Мероэ, лежащего на правом берегу Нила и известного с древних времен своими развалинами и пирамидами. Эти последние лежат слишком далеко внутри страны; но мы могли с корабля разглядеть очень хорошо развалины, удаленные от нас на полмили. Довольно высокая цепь гор на заднем плане Джебель-эль-Коли обрамляет картину. К полудню подплыли мы к большой деревнеУм-Али[124] со многими коническими гробницами шейхов. Они заключены между большими дугами Джебель-Ум-Али, составляющими продолжение горы Джебель-эль-Коли. На противоположном левом берегу лежит деревняЭль-Микниэ.

К аассру достигли мы деревниСикалэ. Здесь прежде имелась богатая фабрика индиго, теперь находящаяся в полном упадке. Она была очень доходна, потому что индиго растет в диком состоянии в степи, и нужно только собирать его.

Нил достигает здесь величественной ширины — почти в полмили. Оба берега покрыты лесом или засеяны дуррой. Течение очень сильное. Оно несет нас так быстро, что уже ко времени морхрэба мы могли пристать к деревнеЗейтабэ, чтобы переночевать там. В окрестности ее растут прекрасные мимозы, вследствие чего там и устроили верфь для обыкновенных нильских судов.

На следующий день мы было хотели выйти на берег вТамре, но по незнанию местности проплыли мимо деревни и увидали нашу ошибку только тогда, когда достигли устья Атбары. Затем мы прошли еще мимо обеих деревень, лежащих на правом берегу Нила,ТермалииСаламэ, а после полудня при хорошей погоде достигли известного уже нам Бербера, или Мухэйрэфа.

Этот маленький, ничтожный городишко лежит под 17°58′ с. ш. и 31°36′ в. д. по парижскому меридиану и имеет около 6 тысяч жителей. В последнее время он сделался местопребыванием мудира, а затем главным городом мудириэ. Но эта последняя заслуживает свое название только вследствие того, что многие номады близ Атбары обязаны вносить сюда подать. Число их доходит до 400 тысяч, причем 200 тысяч из племени бишарин, 100 тысяч из племени абабде и 100 тысяч из других племен.

Торговля Бербера незначительна, хотя большая часть товаров, идущих из Хартума и обратно, проходит через этот город. Базар в нем один из самых жалких во всей Нубии. Так как, начиная отсюда и далее, река становится уже очень обильна подводными камнями и удобна для судоходства только во время полноводия, то здесь обыкновенно нанимают верблюдов, чтобы пройти большую Нубийскую пустыню, и идут таким образом вдоль Нила вплоть до Абу-Хаммеда.

Француз Ла Фарк, которого мы посетили, рассказал нам, что недели две назад вблизи города убили большого льва-самца. Это царственное животное заставляло трепетать всю окрестность, похищало рогатый скот и овец и уходило со своей добычей в самую чащу леса. Четверо морарби с огнестрельным оружием соединились для охоты на это хищное животное с 12 нубийцами, вооруженными копьями. Жители западных стран стреляли плохо, удары копий не были смертоносны. Лев ранил двух из своих противников и страшно изуродовал их. Тогда один нубиец, собравшись с духом, пошел прямо, к счастью, уже на совершенно сытое чудовище и убил его несколькими сильными ударами набута, укрощающего даже льва. Раненые сильно страдали, но уже выздоравливали, хотя и не прибегали к врачебной помощи.

Для европейца, путешествующего по Внутренней Африке, встретить «соотечественника», поселившегося там, всегда отрадно. Мы были очень рады встретить Ла Фарка и охотно приняли его приглашение погостить у него. В доме француза провели мы очень приятно целый вечер. Было уже поздно, когда мы вернулись на наше судно.

С запада надвигалась гроза, сверкало, но гром раздавался еще издали. Мы не обратили на это никакого внимания и улеглись спать. Но едва успели заснуть, как были крайне неприятно разбужены. Сильный восточный ветер нанес тучи песку и пыли и покрыл ими все окружающие нас предметы слоем в толщину линии. Он пробился даже сквозь наши ковры и одеяла. Прошло немало времени, прежде чем мы пришли в себя. Но, наконец, несмотря на наше печальное положение, мы начали потешаться друг над другом. Затем снова заснули и снова были разбужены гораздо более неприятным ощущением. Дождь лил как из ведра. Гроза все свирепствовала вокруг нас. Молния поблизости ударяла в Нил. А какая жалкая защита была у нас против грозы! Простая палатка из соломенных циновок. Дождь скопился на ней и тем обильней вылился на наши постели; не более чем за четверть часа три ковра и моя венгерская волчья шуба, самый лучший покров, какой только у меня был, промокли насквозь. Несмотря на то что при каждом движении я стряхивал с нее целые ручьи воды, я все-таки лежал как бы в ванне.

«Бауэргорст, ты как поживаешь?» — «О Боже мой! отвратительно, скверно, я промок до костей!»

Затем долгая-долгая пауза, и каждый «промокший до костей» засыпал снова.

На следующее утро сырой, холодный западный ветер разбудил общество вымокших путешественников. Август Тишендорф стоял на ветру совсем раздетый и перерывал свой сундук, чтобы отыскать хоть полусухое платье; Бауэргорст, сбросив с себя промокшее одеяло, пытался согреться в своей мокрой шубе; я же без всяких церемоний в полнейшем неглиже бросился в ближайший дом и велел развести огонь. Тишендорф последовал за мной, а Бауэргорст отправился в дом Ла Фарка.

Это была ночь действительно адская, а утро дьявольское. На что ни взглянешь, все было мокро; что ни возьмешь надеть — также. Повар Мансур с отчаянием глядел на дрова, которые, несмотря на все его старания, не хотели гореть; а между тем мы не переставая требовали крепкого кофе; Мухаммед тщетно обшаривал все ящики, чтобы отыскать сухое белье; матросы сидели на палубе корабля молча, неподвижно, с печальными лицами. О том, в каком мы были виде, я лучше умолчу. Платье наше было похоже на платье пьяных рабочих, проведших ночь под водосточной трубой. Но мало-помалу положение наше стало сносно. Нам принесли наконец кофе и трубки. Платья высохли у разведенного в хижине огня. Сырой, холодный ветер несколько утих, на горизонте из-за туч показалось солнце и распространило на нас свои живительные лучи. Но все-таки мы не скоро могли отделаться от неприятного ощущения, испытанного нами. Нас знобило, несмотря на солнечное тепло.

В Бербере буря причинила много вреда. Между прочим, потонули три барки, нагруженные аравийской камедью.

Около полудня я опять отправился к нашему гостеприимному приятелю. Он оставил нас обедать и перед уходом представил нам свою жену. Это была одна из прелестнейших абиссинок, которых я когда-либо видал. Муж купил ее шестнадцатилетней девочкой, привел в Каир и дал ей там воспитание. Впоследствии он взял ее к себе и совершал с ней несколько путешествий, все трудности которых она переносила с величайшей стойкостью и все опасности встречала с твердостью настоящего мужчины. Однажды своим редким присутствием духа она спасла жизнь «своему господину» и собственноручно застрелила человека, который хотел напасть на него. Она любит француза, и он не имеет никаких причин раскаиваться в своем выборе. Красивый мальчик — по имени Камиль (что значит «совершенный») — плод их супружеской жизни.

Ла Фарк занимается в Бербере торговлей довольно счастливо. Своими иногда очень прибыльными торговыми операциями он составил себе довольно хорошее состояние и думает вернуться с ним впоследствии во Францию. Но сколько я слышал, он честный, прямодушный человек и составляет редкое исключение между купечеством Восточного Судана.

Мы оставили Бербер после полудня, не видавши тех барок, с которыми предполагали совершить вместе наше путешествие через шеллалат[125]. Одна из них принадлежала Ла Фарку и была нагружена 400 центнерами аравийской камеди. Единственный искусный, знакомый с рекой реис некий Солиман, по прозванию Эль-Махасси, находился на барке, принадлежавшей нубийскому купцу Абд-эль-Хамиду.

26 августа. Переночевав в деревне Баннкэ, сегодня ранним утром отправились мы снова в путь. Через час только догнали мы остальные барки, которые дожидались нас и при появлении нашем тотчас распустили паруса. Перед нами лежал шеллаль Акабат-эль-Хумар. При теперешнем уровне воды он не представлял действительной опасности, но все-таки следовало вести судно осторожно. В сухое же время года он едва проходим. Мы быстро и легко проплыли опасные места реки. Матросы других судов отыскали удобное место у берега вблизи одной деревни на мысе Бакер, куда мы и причалили, и отправились в деревню. Жители ее занимались в это время собиранием фиников, которые здесь особенно хороши. За несколько пара мы купили несколько сотен этих вкусных плодов.

Матросы наши отдыхали здесь от довольно утомительной дневной работы и до 4 часов пополудни пролежали в тени пальм, с аппетитом уничтожая финики. Затем мы снова пустились в путь, но только до начала шеллаля Бакера, где решено было ночевать. Вблизи от него лежит деревня того же названия. С другого берега реки, которая здесь шириной в добрую четверть часа расстояния, переплыли к нам несколько мужчин и женщин на больших, надутых воздухом кожаных мехах. Им нечего было опасаться крокодилов, потому что, как было сказано выше, эти животные любят только тихие воды, а отнюдь не стремительные водопады.

После быстрого и благоприятного плавания достигли мы на следующий день плодородного острова Моград, который лежит выше Абу-Хаммеда, куда мы прибыли 28 августа после полуторачасового плавания. Матросы, как водится, желали остановиться здесь на несколько дней, чтобы хорошенько снарядить суда для предстоящего путешествия через чрезвычайно опасные шеллалат. Так как шейх Мухаммед Али, векиль, или местный представитель шейха пустыни Гуссейна-халифа, объявил мне, что здесь можно найти верблюдов, то я и решился отправить наибольшую часть моих коллекций через Нубийскую пустыню в Короско. Один взгляд на печать эффенди-кебира, или вице-короля, на моем фирмане побудил Мухаммеда Али взять с меня за провоз моих сундуков по казенной таксе, так что мне пришлось заплатить до Короско всего по 15 пиастров за центнер.

С большим интересом слушал я рассказ шейха, и в особенности его описания внутренних областей пустыни. Он хорошо знал Нубийскую пустыню от Абу-Хаммеда до Красного моря или оттуда до самого Короско. Я узнал, что в глубине страны есть много источников, при которых обладающие многочисленными стадами номады племени аабабдэ раскинули свои палатки. Дождей, идущих во время харифа, достаточно для поддержания в низких местах хоть скудной, но все-таки удовлетворительной растительности для прокормления верблюдов, коз и овец номадов и для наполнения источников водой.

Турецкие чиновники редко или даже вовсе не проникали в эти оазисы, и поэтому обитатели их спокойно пользовались своей собственностью. Они должны были только платить умеренные подати своему шейху, упомянутому Гуссейну-халифу; я говорю «умеренные», потому что турки не знают их богатства, если я осмелюсь только употребить это выражение. Нубийская пустыня есть как бы запасной магазин для множества верблюдов, которые гибнут на пути из Короско в Абу-Хаммед. Без нее этот путь невозможно было бы поддерживать, ибо число околевающих на нем верблюдов так значительно, что из всех караванных путей турецкого государства для него требуется самое большое количество вьючных животных.

Гуссейн-халиф знает все места жительства бедуинов. Ему подчинены их маленькие шейхи. Но он остерегается, чтобы турки не познакомились с их положением ближе, чем до сих пор, потому что в таком случае доходы его значительно бы уменьшились.

30 августа. Пребывание в Абу-Хаммеде порядочно стало надоедать нам; но мы поневоле должны подчиняться распоряжениям сведущего реиса Солимана. Все, как нарочно, соединилось, чтобы привести нас в дурное расположение духа. Я уже несколько дней страдаю сильной ревматической зубной болью; хозяин Солимана с тоской ждет своего несносного брата, Бауэргорст не в духе, охота жалкая и в довершение всего холодный северный ветер свищет нам в уши. Арабы называют подобное состояние «белауи». Сегодня мы были еще больше раздосадованы. Мансур уронил в Нил две серебряные ложки — память родины; Бауэргорст вздумал купать обезьян, причем они делали отвратительнейшие гримасы; это приводит в восторг Тишендорфа, и он принимается купать и свою собственную обезьяну, но при этом так неловко выпустил из рук веревку, что прекрасный павиан тотчас пошел ко дну и не показался более на поверхности. Тут Бауэргорст, чтобы излить свою досаду, отправляется к собравшемуся здесь экипажу корабля и с хлыстом в руках понуждает их к дальнейшему путешествию. Но матросы не спускают ему этого и сами начинают драться; тут поднимается общая свалка, и я прибежал вовремя, чтобы защитить моего друга от побоев.

Едва зашло солнце, как поднялся сильный ветер, который перешел в бурю, сорвал нашу соломенную палатку и через толпу сбросил ее в Нил; разыгралась гроза, и ливень принудил нас бежать в деревню. Здесь представляется мне убежище. Вхожу в одну хижину — она пуста. Я собираюсь уже расположиться в ней с комфортом, как вдруг отворяется дверь и входит обладательница хибарки, женщина, такая старая и отвратительная, как могли быть ведьмы Макбета:

Охотно обратился бы я в бегство, но на дворе ревела буря и лились потоки дождя, так что я принужден был остаться!

Собственно говоря, мне не следовало бы надоедать читателю подобными рассказами. Я это очень хорошо чувствую, но вот мое оправдание: мне хотелось выяснить чрезвычайно выразительное слово «белауи».

31 августа. Рано поутру под прощальное пение фатхи мы оставили вместе с остальными барками Абу-Хаммед.

В четверти часа пути ниже деревни Нил делает поворот к западу и в этом направлении течет далее почти 25 миль. Мы завернули у правого берега, вошли в рукав реки и скоро миновали три стремнины шеллаля Мур, или Абу-Хаммед. Около полудня подошли к острову с развалинами старого замка Вод-Абу-Хеджен. Полюбовавшись несколькими финиковыми пальмами, растущими на узких полосах обработанной земли в верхней части Вади-Гаммара, мы достигли замка того же имени. Он расположен чрезвычайно красиво и крайне живописно. Отвесно возвышается колоссальный, блестяще-черный утес, вокруг которого дико бушуют разбивающиеся о подножие его волны; а замок как бы короной увенчивает его темную главу. Он построен из камня и глины, и при употреблении пушек легко было бы взять его, во время своей постройки он выдержал несколько нападений. Одна часть замка, вероятно, древнейшая, в развалинах; стены сложены из больших необтесанных камней. У нижнего конца скалы река образовала небольшой наносный плодородный остров, на котором несколько нубийских семейств устроили себе хижины и поля.

В здешней местности встречаются в порядочном количестве развалины подобных укреплений. Такого рода укрепленные жилища имели главною целью защитить обитателей этой бедной страны и их стада от хищнических нападений шейкие. Часто это воинственное племя распространяло свои разбойничьи набеги даже до Эль-Мухэйрэфа. Они захватывали людей, скот, зерно и другие плоды и возвращались с этой добычей на родину.

Река здесь совершенно замкнута между скалами, которые поднимаются и громоздятся по обоим берегам ее, принимая самые причудливые формы. Только кое-где встречающиеся пальмы указывают на то, что труду бедных туземцев удалось взять с бою у негостеприимной природы небольшой клочок плодородной земли. Несколько узких гряд, тянущихся вдоль берега, засеяны дуррой, но едва достаточной, чтобы прокормить одно-единственное семейство. Отсюда непосредственно приходишь в область камня. С вершин гор не видно ничего более, кроме скал и песка. Кажется, как будто Бог создал эту пустыню в минуту гнева. В хаотическом беспорядке на необозримом пространстве представляются нашим взорам раскаленные массы черных скал. В испуге обращаешь свои взоры снова к реке, так как она одна представляет нечто живое в этом царстве смерти.

После аассра мы пристали к нескольким хижинам, называемым Саламат. Чтобы не причинить ущерба удобной земле, они построены на скалах. Обитатели их невыразимо бедны. Но при всем том они обладают величайшим счастьем: они так здоровы, что болезни известны им только понаслышке. Здесь человек родится, вырастает, считает свои годы по подъему и спаду Нила и узнает, что он состарился только тогда, когда волосы его начинают седеть, спина сгибается и члены отказываются служить. А когда жизнь прожита, он умирает, сам не зная как и не чувствуя, что смерть приближается.

Сегодня мы прошли свой перегон часов за двадцать. На другое утро сильно дувший северный ветер заставил нас пристать около полудня к деревне Сур. Немногие ее хижины заняли наши матросы. На противоположном берегу реки лежит замок Кааб. Наша львица Бахида прибежала за нами в деревню и хотела похитить себе овцу. Но, к счастью, мне удалось спасти от смерти схваченную уже ею овечку. После полудня мы проехали еще небольшое пространство и пристали повыше одного шеллаля.

2 сентября. Реис Солиман созвал нас к отъезду очень рано. Мы счастливо проехали довольно быструю стремнину, несмотря на препятствовавший нам противный ветер, но затем попали в опасную шему[126], из которой мы выбрались только по прошествии часа. Сила водоворота здесь так значительна, что судно наше несколько раз кружилось на одном месте и ударялось о соседние подводные скалы.

По причине сильного ветра мы причалили. Только после аассра отправились мы далее и прошли первую стремнину страшного шеллаля Ракабат-эль-Джемель (верблюжья шея). Судно наше проносится у самого утеса. Все весла подняты. Тишендорф приготовляется броситься вплавь. Но мы счастливо минуем самые опасные места и скоро догоняем остальные суда, которые добрались уже до берега и пристали к нему.

Утесы по обоим берегам реки становятся все более дикими, местность все пустыннее и мрачнее. Мы взбираемся на возвышения нашего берега и можем несколько ближе рассмотреть скалы. Они состоят из порфира и сиенита, но очень растрескавшиеся и так поразительно нагромождены и наслоены одна на другую, что трудно постичь, какие силы должны были действовать, чтобы произвести подобные перевороты. Самая основательная из принятых гипотез, что тут действовала одна только вода, кажется слишком смелой. Оторванные глыбы скал в тысячу кубических футов и более лежат здесь на небольших четырехугольных или круглых камнях, которые при небольшом усилии нескольких человек могли бы быть сдвинуты с места. Употребив весла нашего судна вместо рычага, с помощью нескольких матросов мы были в состоянии сдвинуть с места колоссальные обломки скал. С громом катились почти совершенно круглые камни по крутым стенам и стремглав падали в реку, с необъятной силой разрушая все, что лежало на их пути. Наше занятие забавляло матросов; в короткое время более 20 человек помогали нам сбрасывать обломки скал в Нил.

3 сентября. Вскоре после нашего отплытия мы снова очутились в скалистой местности. Без помощи весел, одним течением, устремляется наше маленькое судно за вышедшими прежде нас лодками. Мы переплыли быстро низвергающуюся, бушующую и волнующуюся стремнину, первую значительного шеллаля Сабиха. Затем мы направились к северу. При самом повороте изгиба, через который нам надо было проходить, фарватер запружен подводными камнями и потому крайне опасен. Наше судно следует прямо за тем, которое ведет реис Солиман, и, подобно ему, чрезвычайно быстро и легко пробирается вдоль правого берега мимо скал. Самая же маленькая из пяти лодок, бывших с нами, не могла удержаться в фарватере и так сильно ударилась о скрытый под водой камень, что все гребцы упали на дно лодки, а одного матроса выбросило за борт, но он подплыл и схватился за конец одного из весел и тем спасся. Лодка же удивительно счастливо снова пришла в надлежащее состояние и достигла берега, где и остановилась для исправления незначительных повреждений. Эта остановка задержала нас на полтора часа. Затем все лодки снова пришли в движение, и мы ехали несколько часов вниз по течению, пока достигли нескольких хижин, куда и причалили наши усталые матросы для отдыха и чтобы запастись свежими силами для предстоящих трудностей.

Вся окрестность как вчера, так и сегодня имела дикий вид, окаймленная черными скалами. Нил с шумом катит свои волны в своем узком ложе. Течение очень сильно и бурно. На поднимающемся среди Нила скалистом острове мы увидели одно из вышеупомянутых укреплений — Тулку; смело, как орлиное гнездо, стоит оно на вершине скалы, замечательное по своему виду и положению. Перед нами самое опасное место шеллаля. Река идет зигзагом от запада к югу и затем опять к западу, образуя букву S. В первом ее изгибе стоят в воде утесы, которые Солиман обошел, держась правого берега. Мы также старались всеми силами держаться того же самого направления, но сила воды так велика, что мы были отброшены влево, и пенистые и бушующие волны, обрызгивая нас с ног до головы, быстро и легко пронесли мимо самого утеса. Идущая вслед за нами барка прошла также благополучно.

Этим опасным путем мы перерезали большую дугу и приблизились к баркам, вышедшим раньше нас. Как вдруг мы услышали справа от нас страшный треск. Гонимое бешеными волнами судно Солимана налетело на скалу. Ломая руки, беспомощно и недвижимо стоит экипаж судна на палубе. Он зовет на помощь, но никто не в состоянии оказать ее. Ни одна барка не повинуется лоцману, поток увлекает их против воли, несмотря на все усилия матросов. Произнесши «эль Хамди лиллахи» за наше собственное спасение и поручая погибающее судно покровительству Бога и Его Пророка, переплываем мы второй поворот реки и причаливаем ниже его к берегу вместе с другими мало-помалу прибывающими барками.

Пока мы собирались помочь судну, бывшему в большой опасности, оно само благополучно вышло из нее, и экипаж его работал изо всех сил, чтобы достигнуть берега. Я тотчас же заметил, что оно сидело в воде глубже обыкновенного и быстро неслось по течению. Когда же достигло берега, то оказалось, что оно более чем наполовину было наполнено водой, так что его пришлось разгрузить. Арабы работали без всякого смысла и толка и приносили гораздо более вреда, чем пользы. Мы с Бауэргорстом взяли на себя команду и спасли то, что можно было спасти. Более 50 человек работали усиленно, и нам удаюсь выгрузить аравийскую камедь, главный груз барки. Запакованные тюки были в самом жалком виде; растворившаяся масса камеди ручьями лилась из них прямо в реку. Несколько тюков еще прежде, при нагрузке, свалились в Нил. Больше всего я жалел одного бедняка, который потерпел убыток более чем на 2 тысячи пиастров. Весь же убыток был оценен в 5 тысяч пиастров.

Вера мусульман в предопределение — очень поэтическая выдумка, но, как мы сегодня убедились, она совсем не так утешительна, как бы должна была быть; человек слишком эгоистичен, чтобы мог равнодушно переносить все удары судьбы. Тот несчастный купец, который лишился, может быть, шестой части всего своего имущества, горевал и плакал о своей потере, и утешения других не очень-то помогали ему. Как всегда, так и сегодня арабская ученость нашла причину случившегося несчастья. Экипаж барки, потерпевшей крушение, сознавал себя виновным в похищении котенка у одного факиэ, и именно этот поступок вверг их в опасность. Для предотвращения новых несчастий бедное животное было брошено при нашей полуденной остановке среди пустыни и жестоко предоставлено своей судьбе. Я было хотел убить его и накормить моего коршуна, но реис наш умолял меня не делать этого. «Тогда мы непременно взяли бы на себя тот самый грех, — сказал он, — от которого другие постарались бы освободиться». Рассчитывая на случайно пролетающего орла, я уступил наконец просьбе проводника.

С другой едва не разбившейся барки заявили, что находившиеся в ней черные невольницы давно уже заслужили гнев Божий, так как они награждали весь экипаж выражениями своей любви. А так как по арабским правилам женщина очень редко, а в путешествии никогда не может принести мужчине счастье, то нашли совершенно понятным, почему судно едва не разбилось. Только карахмет лиллахи — милосердие Божие — предотвратило большее несчастье. Я воспользовался моим знанием арабского языка, чтобы сказать владетелю лодки, правда, ироническую, но тем не менее внушительную речь для предостережения от подобных дурных поступков, которую он выслушал чрезвычайно серьезно, но торжественно уверяя, что все людские речи совершенно неосновательны.

Слова мои были приняты за крайнее упорство, и, когда корабль во второй раз подвергся крушению и окончательно погиб в катаракте Вади-Хальфа, это послужило новым подтверждением обычного суеверия.

Через день пострадавшая лодка была исправлена и снова могла продолжать путь свой. Но так как дул противный ветер, то мы доехали до Бенебини, выше шеллаля Кааб-эль-Аабида. Здесь, по счастью, я мог для своего коршуна, который уже шесть дней ничего не ел, убить собаку, а для Бахиды купить козу.

5 сентября. На другое утро наступило желанное безветрие. Мы тотчас переехали шеллаль Кааб-эль-Аабид при сильном волнении, но без особенной опасности. Внизу у водопада лежат развалины одного замка, от которого шеллаль получил свое название. «Кааб-эль-Аабид» значит «четырехугольный дом» (собственно куб) невольников. Легенда повествует, что один невольник увез насильно жену своего господина, шейха племени шейкие, убежал с нею в пустыню и построил этот замок. Он вел здесь чисто разбойничью жизнь, похищал, бесчестил и убивал девушек, обитавших вокруг него, воровал у них овец и коз и был грозен всей окрестности до тех пор, пока шейкие не убили его, после чего увели с собой обратно прекрасную женщину и разрушили вторую Трою.

Пройдя совершенно незначительный шеллаль Маханэ, прибыли мы к последнему, так называемому третьему катаракту — шеллаль Эль-Тин. Как раз около этого места Нил делится на три рукава, из которых в одном совершенно нет скал. Все бывшие впереди нас барки поплыли по этому рукаву. Но наши люди действовали до того неискусно, что мы попали в средний, состоящий из целого лабиринта скал, из которого нас вывела только необыкновенная ловкость нашего старого реиса. Ранее остальных барок попали мы в совершенно свободный фарватер и приветствовали отставших ружейными выстрелами. Впоследствии узнали мы, что нас считали уже погибшими. И действительно, опасность была велика. Даже наш старый осторожный реис Ихса несколько раз воскликнул: «Я Саид, иэб эль ярахди!» (О, Саид, принеси нам радость!)

Начиная отсюда, местность с каждой минутой становилась лучше. Мы приближались к стране самых красивых жителей Нубии — шейкие (см. ч. 1). Они самого крепкого телосложения и отличаются от всех племен донголави. Прежде они господствовали в этой стране и совершенно поработили всех остальных нубийцев. До сих пор еще этих последних оскорбляют упреками, что храбрые, но слишком зазнавшиеся шейкие связывали их отцов веревками из луковых перьев и что они никогда не осмеливались разорвать свои хрупкие оковы. Они сохранили свой арабский язык и теперь еще настолько горды, что никогда не смешиваются с ненавистными им соседними берберами. Женщины их очень красивы, но далеко уступают женщинам Дар-эль-Магаса, самого красивого племени всей Нубии.

Пальмовые леса становятся роскошнее, поля дурры лучше и больше, чем ближе мы подъезжаем к Джебель-Баркалю. Деревня Баркаль считается центральным местом Дар-эль-Шейкие. Это самая плодородная полоса Нубии. К вечеру мы высадились вблизи одной знаменитой горы и у подошвы ее осматривали остатки величественного храма, превратившегося теперь в груду развалин. Вероятно, песок пустыни засыпал многие входы в залы, высеченные в скалах; мы нашли открытыми только две небольшие комнаты с колоннами. На северо-западной стороне горы стоят пирамиды, которых мы не посещали. Положение Джебель-Баркаля было астрономически определено Рюппелем и другими под 18°30′ с. ш. и 29°48′ в. д. по парижскому меридиану. Нынешний Баркаль, вероятно, древний Напата, разрушенный римлянами. На левом берегу реки лежат знакомые нам пирамиды Нури[127], постройки позднейшего времени.

7 сентября мы довольно рано приехали в Корти. Выехав из Баркаля накануне, мы провели ночь в небольшой деревушке. Во многих местах встречались нам действительно живописные развалины древних зданий. В Корти после благополучного перехода через катаракт матросы добыли бильбиля и меризы.

После аассра мы отправились дальше и ночевали на острове Ганате. Остров этот, подобно всем остальным, мимо которых мы сегодня проезжали, очень тщательно обработан и засеян дуррою, которая теперь поспевала. Чтобы прогонять с поля маленьких птичек, поедающих зерно и находящихся здесь в несметном количестве, употребляются особые пугала. По краям и в середине хлебных полей устраиваются крытые навесы фута на два выше головок дурры и соединяются веревками, на которых висят тряпки и перья. Женщины и дети взлезают на навесы и дерганьем и трясением веревок прогоняют налетающих птиц. Другие веревки привязываются к деревьям, стоящим в поле, чтобы трясти их, когда на них садятся птицы. С утра до вечера видите вы, как люди трудятся над тем, чтобы прогонять непрошеных гостей, и по этому можете судить, как значителен должен быть вред, причиняемый ими.

8 сентября. Мы отправились в путь еще до восхода солнца. По обоим берегам реки начинается пустыня, заступая место обработанной земли. Но все-таки появляется еще довольно хорошая растительность. Около 10 часов достигли мы деревни Эль-Таббэ, последней остановки перед Кордофаном. От 15 до 20 хижин разбросано по песчаной пустыне; несколько дальше почти столько же шинков.

Сегодня как раз была ярмарка; люди различных племен и оттенков кожи сновали взад и вперед, восхваляя свои товары, не имеющие, на наш взгляд, никакой ценности. Между ними была гадальщица, которая за несколько пара предсказала мне такую блестящую будущность, что я мог бы быть доволен, если бы оправдалась хотя бы десятая доля ее предсказаний. Все искусство ее заключалось в простом пунктировании. Некоторое превосходство ее умственных способностей перед другими было причиной всеобщего к ней уважения. Донголави, верящие в предсказания, смотрят ей в глаза и верят каждому ее слову.

9 сентября. Двое из наших матросов были с острова Хамура, лежащего выше Донголы-эль-Аджус, или Старой Донголы. Мы высадились здесь сегодня утром и, оставив матросов в их семействах, отправились на охоту. С помощью ребят некоторых здешних деревушек добыл я за несколько пара множество гнезд огненных зябликов. Возвращаясь домой, мы нашли в родительском доме наших матросов толпу народа. Там закололи овцу, как некогда при возвращении блудного сына, и устроили маленький пир. Даже родственники из деревни противоположного берега реки приплыли на своих надутых воздухом кожаных мехах. Арабы и нубийцы в состоянии так возвышать голос, что могут перекидываться словами с жителями противоположного берега, несмотря на ширину реки в четверть часа расстоянием. Этим способом им тотчас подали весть о приезде Мухаммеда.

Отправившись отсюда в полдень, мы принуждены были снова остановиться около Старой Донголы, чтобы дать другому матросу повидаться с жившим там его семейством. Говорят, будто бы от Старой Донголы идет подземный ход до Джебель-Баркаля. Хотя я и сомневаюсь в достоверности подобного сообщения, но все-таки допускаю возможность существования глубокой и просторной пещеры, потому что, как часто я ни бывал в Старой Донголе, постоянно слышал то же самое от различных туземцев. Так, например, рассказывают, что теленок, случайно попав в отверстие, находящееся близ стародонгольской мечети, появился снова у Джебель-Баркаля исхудалым, с притупленными рогами и ободранной и окровавленной шкурой. К сожалению, я никогда не имел случая убедиться в истинности этого происшествия.

10 сентября дул сильный противный ветер, и мы почти не могли сдвинуться с места. В полдень мы пристали к древнему замку шейха Реамэ. Вблизи этого места живет знаменитый святой Саид Али, которому, по уверениям нубийцев, не менее 220 лет и которого окружают его праправнуки. Слыша подобные рассказы от почтенных и серьезных людей, можно поверить, что Мафусаил мог прожить 969 лет.

Вечером пристали мы к высокому берегу несчастного места — Донголе.

Первый мой выход на берег был для меня самым важным и вместе с тем самым печальным. Я посетил могилу моего бедного брата. С каким чувством вступил я на ту землю, в которой мы 16 месяцев назад похоронили этого доброго человека, у меня нет сил описать. Чувство это может быть понятно только тому, кто разлучается со своим лучшим другом без всякой надежды когда-нибудь снова увидеть его на этом свете. Мое же прощание было еще печальнее, так как я прощался не с живым человеком, а с его холодной могилой. Я еще раз сильнее почувствовал всю горечь невозвратной потери; я перечувствовал все снова и ушел с кладбища с гораздо более тяжелым чувством, чем пришел.

Затем я отправился к губернатору провинции Ширим-бею и передал ему поклон и благодарность от моего отца. Он, по-видимому, был очень доволен моим посещением и просил меня передать в Каир несколько писем, которые ему хотелось, верно, доставить куда следует. Я исполнил его поручение с тем удовольствием, которое мы испытываем, когда можем отплатить этим за какую-нибудь оказанную нам услугу. Мы были чрезвычайно довольны, когда 13 сентября могли оставить город Донголу. Воспоминания прошедшего были тягостны как для меня, так и для моего верного друга Бауэргорста.

Вечером 14 сентября мы пристали к берегу на ночлег вблизи одной большой деревни Гафиера. Интересная сцена в суде задержала нас там до полудня следующего дня. В Хартуме наняли мы в услужение молодого парня Ахмеда, которому очень хотелось видеть Махерузет. Отец его, родом шейкие, пришел к нам в Донголу, чтобы не пустить своего сына уехать и взять его назад. Ахмед плакал и умолял нас не отпускать его, потому что родители его, в особенности мать, постоянно дурно обращались с ним. Мы отправили и отца и сына в диван, который и решил, что сын может идти, куда ему угодно.

Ахмед тотчас же убежал из города, чтобы снова пристать к нам, идя вниз по реке, но родные догнали его, заковали в цепи, отняли у него деньги и платье и избили. Но при помощи одного знакомого ему удалось убежать вторично; он явился к нам, прося пристанища, одновременно с преследовавшим его отцом. Теперь я вступился за мальчика, за что отец жаловался на меня дивану. На его несчастье, я узнал в хаким-эль-белленде, или местном суде, своего старого приятеля Абд-эль-Вехал-эффенди из Донголы и рассказал ему всю историю. Он также решил дело в пользу сына и дозволил ему отправиться с нами, чем тот с удовольствием и воспользовался, несмотря на сообщенное ему в предосторожность его родственниками распространенное в Судане поверье, что европейцы убивают черных для того, чтобы кровью их окрашивать свои красные тарбуши (фески).

В полдень мы отправились дальше и ночью прибыли на богатый финиками остров Бадин, жители которого очень бедны, несмотря на принадлежащие им обширные пальмовые леса. Правительство и здесь обложило каждое дерево высокой пошлиной в 50 пара, или 25 саксонских пфеннигов. Так как пошлиной обложены все деревья, как плодовые, так и неплодовые, то понятно, что жителям едва хватает на уплату этих пошлин. К тому же часто бывают неурожаи, или несчастные нубийцы вовсе не могут сбыть своих плодов; тогда на них остается недоимка и они подвергаются всевозможным притеснениям со стороны правительства. Можно еще удивляться, как они не умирают с голоду.

17 сентября. Выехав в полдень, мы скоро прошли шеллаль Ханник, первый из так называемого второго катаракта. Судно с неимоверной быстротой и осторожностью извивается между множеством утесистых островов, которые повсюду торчат из воды. На больших островах видны снова такие же замки, какие мы видели в Вади-Гаммаре. Так и по обеим оконечностям большого острова Симмита возвышаются величественные замки, из которых один на южной оконечности уже совершенно разрушен. Они свидетельствуют нам о том, что набеги шейкие доходили и сюда.

По обеим сторонам реки пустыня снова примыкает к самым берегам. Повыше только что пройденного нами шеллаля находится могила шейха Суктан-Мокэ, ниже шумящего перед нами Шабан, Джебель-Аашкан, а слева широкий Джебель-Али-Барзи. Шеллаль Шабан опасен только во время мелководья. Мы прошли его 18 сентября и к полудню достигли могилы шейха Факи-Бандера. Отсюда Нил поворачивает к востоку и описывает большую дугу, вокруг которой от Коэ мы проехали на верблюдах. Здесь нашим взорам открывается с обеих сторон вид на обширные пальмовые леса, между тем как в голубой дали встают перед нами шесть живописных горных вершин.

Сегодня мы ускорили наш путь. В полдень уже мы оставили позади Джебель-Наури и Кизбетта. Вскоре затем показалась деревня Куке, откуда Нил, хотя и ненадолго, снова направляется к северу, а с милю ниже по течению близ гор Сези и Бербер опять поворачивает к западу. Налево к пустыне видны вертикально стоящие четыре колонны одного храма, а на Джебель-Сези расположена на горе крепость, увенчивающая живописными развалинами ее вершину. Здесь нас застигает ураган и вынуждает высадиться на суше. После короткой остановки мы могли снова продолжать путь и только поздно ночью высадились при великолепной погоде близ деревни Горгат, у подошвы горы того же названия.

19 сентября. От места нашего ночлега река поворачивает к северо-западу; она заключена между утесами и медленно течет в своем довольно узком русле. Мы встали очень рано, в восьмом часу миновали деревнюКоэ[128] и часа через два у храма Соббе достигли Дар-эль-Магаса. В полдень мы вышли на берег в деревнеСоартэ, чтобы запастись финиками и мясом. Мансур купил для львов маленькую козу, но вступил с продавцом, сожалевшим о своей продаже, в спор.

Вскоре вокруг нашего судна собралась толпа народа и старалась удержать его за канат, прицепленный на крюк к берегу. Все наши старания отвязаться от них были тщетны. Толпа на берегу все увеличивалась. Большие каменья полетели в наше судно. Я показал оружие и грозил, что начну стрелять, если они не оставят нас в покое; затем прицеливаюсь и стреляю через их головы; ничто не помогает. Бросанье каменьев становится упорнее, толпа свирепеет, и новые предостережения не привели ни к чему. Наконец я решился стрелять в самую толпу. Но чтобы никого не убить, я зарядил дробью и стрелял в ноги. Действие было поразительно; берег опустел, но только на одну минуту.

Бешеный крик пронесся по всей деревне, и в несколько минут на берегу собралось более 50 человек, вооруженных топорами, крючьями, копьями, дубинами и тому подобными орудиями, которые с яростными жестами вызывали нас на бой. Так как мы боялись убить в борьбе многих из них, то и не приняли их вызова, а преспокойно поплыли дальше. Но чтобы окончательно отбить у них всякую охоту к бою, я пустил мимо них несколько пуль, что настолько образумило их, что они действительно оставили нас в покое.

Через полчаса мы увидели на правом берегу на высоте около 800 футов плоский Джебель-Дебедж; на левой стороне виден Джебель-Сай на острове того же имени, прославленном мамелюками.

Мы ночевали в деревне Коике. Над вершинами пальм возвышался высокий купол одного надгробного памятника, отличавшегося от всех прежде виденных. Памятник этот поставлен на могиле одного великого святого, брат которого Идрис живет еще здесь и также почитается святым и пользуется тем же уважением, что и покойный. Этого последнего любили в особенности за его великие благодеяния бедным и уважали за семь совершенных им путешествий в Мекку. Брат его поставил ему этот самый памятник, причем ему содействовали своими щедрыми приношениями вице-король и другие зажиточные турки. Мухаммед Али освободил его от всяких податей и много раз выражал свое благоволение. Шейх Идрис был в Мекке только один раз, а между тем нубийцы вполне убеждены, что он ежегодно совершает путешествие ко святым местам «сирран», т. е. так таинственно, что его постоянно видят в Койке, между тем как он находится в караванах пилигримов.

Я видел шейха Идриса выходящим из своего красивого домика для совершения молитвы в «Морхрэб». Все наши люди с благоговением подошли к нему, целовали его руку и просили благословения. Затем они стали в ряд с поселянами, совершали омовение и повторяли за шейхом, который в это время занимал место имама, вечернюю молитву. Старый реис наш Ихса уверял меня, что ни одно судно не проходило здесь без того, чтобы матросы и реис не испросили у шейха Идриса его благословения и позволения на дальнейший путь.

Шейх Идрис живет почти одними подаяниями турок и нубийцев. Но он не собирает никаких богатств. Все свое имущество он раздает нищим или путешественникам. И нам также прислал он несколько блюд своего ужина вместе с самым искренним благословением. Мы нисколько не смеялись над нубийцами, которые питали глубокое уважение к этому замечательному человеку, потому что и сами не отказывали ему в нем. Между прочим, он велел выстроить на левом берегу, в пустыне, на расстоянии получаса от Койке, маленький домик, в котором поселил одного невольника с женою, чтобы они давали приют и кормили путешественников. На другой день мы видели это здание гостеприимства и великодушия, достойных уважения. На далеком пространстве не видно ни одного человеческого жилья, страна пустынна и бесплодна, а тут вдруг путешественнику представляется место отдохновения, над которым царит благословение святого или, на наш взгляд, по крайней мере, достопочтенного человека. Столь благородный человек, естественно, должен возбуждать благоговение!

Бауэргорст осмотрел внутренность надгробного памятника. Он нашел очень простую могилу под кирпичным сводом, украшенную арабскими письменами. Могила окружена деревянной решеткой с куполом, поддерживаемым с четырех углов столбами с высеребренными капителями. Пол и решетка убраны шелковыми и шерстяными покрывалами. Это место упокоения высокочтимых духовных или святых Койке.

20 сентября. Утро было туманное и обещало ненастный день. Вскоре после нашего отъезда мы добрались до островаСаии потом до замка, укрепленного мамелюками и завоеванного турками. Замок этот был последним убежищем повсюду разбитого благородного войска. Надо полагать, что при взятии крепости была страшная резня; по крайней мере, рассказывают, что потоки крови убитых текли от крепости до самого Нила по утесам, стоящим на 40 футов над уровнем воды. И еще теперь указывают на широкие темные полосы по стенам замка, как на следы крови.

В полдень мы миновали незначительный шеллальАбири близлежащую высокую гору того же имени, формы которой из-за густого тумана виднелись только в неясных очертаниях. Солнце до того бледно, что его почти не видно. В 2 часа пополудни мы вошли в длинный бурный шеллаль Далэ, прошли его не более как в три четверти часа, несмотря на то что он был мили в полторы длиной. В настоящее время торчат из воды только зеленые верхушки ив, видимых при мелководье.

Ниже Далэ река совсем сжата крутыми и довольно высокими утесами и несколько заворачивает прямо к востоку. Ниже этого узкого места реки лежит опасная шемаИсбэ, повыше шеллаляАкашэ. Мы прошли то и другое чрезвычайно быстро и вышли на берег близ могилы шейхаАкашэ, на которой экипаж совершил молитву морхрэба.

На следующий день рано утром мы отправились дальше. Домик теплого источникаОкмэедва виден. Опасный шеллаль Тангур остался за нами неизвестно как и когда; в полдень мы прошли стремнину Амбуколь и в аасср приблизились к Семне с его бурным водопадом. Восемь барок причалили к берегу и приглашали нас в свое общество. Реис Ихса отвечал им: «Аллах маана» (С нами бог) — и твердой рукой направил судно в бушующие волны. При громких восклицаниях матросов: «Иа шех Акашэ, хауен аалейна!» (Помоги нам, о шейх Акашэ!) — судно стрелой пронеслось по стремнине и через несколько минут достигло берега и остановилось в спокойной и безопасной бухте.

22 сентября. Нет других слов, кроме «Эль хамди лиллахи!», для выражения радостного чувства, которое испытало все общество путешественников при виде выгружаемых перед ним различных вещей после прибытия из Хартума в жалкой лодке с плохими лоцманами и ленивыми матросами, благополучно проехавшей более 20 шеллалей и двух водопадов. То же самое испытали и мы, оставив за собою Семне. У нас была радостная уверенность достигнуть лучших стран земного шара. Так как до сих пор нам приходилось испытывать только затруднения и опасности многочисленных водоворотов в путешествиях по безлюдным странам или необработанным скалистым горам и пустыням, то мы предвкушали уже наслаждение беззаботно и спокойно проплыть вниз по одной из колоссальнейших рек и через одну из замечательнейших стран земного шара. Один только катарактВади-Хальфалежал еще между нами и безопасным, свободным от скал руслом Вади-Арраба, Вади-Кеннуса и Египтом.

Сегодня мы также выехали очень рано и проехали уже несколько шем, несколько небольших стремнин, когда показались стены замка Абкэ. Мы были, вероятно, на расстоянии какой-нибудь четверти мили от этого знакомого нам места, когда неповоротливость нашего экипажа едва не окончила трагически все наше путешествие.

Немного выше того места, на котором мы находились, Нил, разделенный скалами на три рукава, становится шириной более полумили. Реис Ихса намеревался проехать по правому рукаву, но был предостережен провожающим нас и хорошо знакомым с рекой нубийцем Мухаммедом Али, потому что в этом рукаве находился водоворот. Тогда мы направились к среднему и благополучно достигли его. Но тут Ихсу показалось, что у левого берега лучший фарватер, и он направил туда свое судно. Только усиленными стараниями гребцы преодолели поток среднего рукава и привели лодку к левому берегу. Хотя удары весел с трудом побеждали волнующуюся стихию, но не могли воспрепятствовать тому, чтобы лодку не отбросило к утесу, разделяющему оба рукава, где она с сильным треском протащилась по нескольким подводным камням.

Тут подхватывает ее сильное течение левого рукава и неудержимо несет к выдавшемуся наполовину из воды утесу, который теперь только все заметили. При виде этого ужас овладел всем экипажем. «Я рабб хауен аалейна, я сааид иэб эль фарахди, ла иллаха иль аллах, Мухаммед рассуль аллах»[129], — раздавалось из уст пораженных матросов вместе с криками отчаяния всего общества.

Лодка со страшным треском ударилась о скалу. Образовалась значительная течь. Вода ручьем полилась в судно, которое, как нам всем было известно, выстроено было из мимозового леса, тонущего в воде. Все потеряли присутствие духа и как угорелые метались взад и вперед по палубе. Матросы разделись, чтобы в случае окончательного потопления судна броситься вплавь. Тут мы оба, Бауэргорст и я, поняли, как велика опасность, и с тем вместе к нам возвратилось полное сознание и сила действовать.

Я запретил матросам под страхом смертной казни покидать судно и поклялся пустить пулю в голову первого, кто осмелится покинуть его, что я, как они очень хорошо знали, непременно бы исполнил. За себя мы не страшились, так как отлично плавали, но боялись за жизнь Тишендорфа, который вовсе не умел плавать. Вследствие этого я приказал одному из слуг надуть для него плотный кожаный мешок наподобие употребляемых нубийцами и, научив его, как следует прикрепить и что затем ему делать, предоставил его на попечение Бога и Его доброго гения. Затем я передал все свои дорожные деньги слуге Мансуру, а другому, Мухаммеду, все наши наиважнейшие бумаги в непромокаемом ящике с приказанием в случае чего спасти и то и другое.

Это было самое необходимое. На лодке все шло по-прежнему. Она все еще держалась на подводной скале, мешавшей ей погружаться. Экипаж все еще не мог опомниться. Одни старались сдвинуть ее со скалы, другие вычерпывали воду. Я схватился за руль, у которого сидел Бауэргорст, и, как он сам мне сознался, вертел его взад и вперед без всякой определенной цели.

Один только руль мог спасти нас! Мы вдвоем повернули рукоятку руля в ту сторону, с которой чувствовали более упорное сопротивление, и заметили, что передняя часть лодки тотчас же несколько поднялась. Вода с сильным напором ударила в руль и с такой силой отбросила нас назад, что Бауэргорста перебросило через борт, где он, к счастью, еще удержался. Мы снова напрягли все свои силы и счастливо преодолели неимоверно упорное противодействие руля.

Нос лодки мало-помалу начал сдвигаться со скалы, повернулся против течения, и затем после минутной остановки поток внезапно подхватил лодку и принялся бросать ее из стороны в сторону. Все это произошло так быстро, что стоявшие и работавшие на скале матросы не успели вскочить на судно и их втянуло в водоворот. Мы спасли их шестами, за которые они уцепились. Все были до того напуганы, что дали судну сделать два-три оборота, прежде чем схватились за весла. Мы приняли команду и с бичом в руках принуждали к скорейшему исполнению даваемых приказаний. Матросы работали изо всех сил. Мы же со слугами черпали воду, но не могли не заметить, что судно с каждым взмахом весел становилось тяжелее и неповоротливее. Оно погружалось все глубже; вода в трюме стояла около 2 футов вышины и наполнила почти половину его. Наконец мы добрались до левого берега реки и были спасены. Тотчас же вбили в землю большие колья и к ним толстыми веревками привязали лодку так крепко, что она не могла более погружаться в воду. Затем выгрузили тюки с товарами и ящики и принялись с большим усердием вычерпывать воду, так что мало-помалу нам удалось законопатить одну трещину за другой.

Ящики и мешки с камедью были в самом жалком виде, но при тщательном осмотре оказалось, что ущерб был все-таки не так велик, как бы мог быть. По последующим моим расчетам, я потерпел убытку от потонувших чучел до 600 талеров, реис Ихса несравненно больше. Он оставил свою родину, деревню Шеллаль под Асуаном два года назад и за все это время усиленным трудом приобрел 20 центнеров аравийской камеди, из которой теперь более половины потонуло. Он взъерошил свою седую бороду и плакал. Все утешения были напрасны; бедняк не мог примириться со своей злополучной участью.

В то время как работа наша была еще в полном разгаре, сверху приближались те восемь барок, которые мы видели вчера у Семне, и одна за другой прошли по среднему рукаву, который Ихса так неблагоразумно обошел. Мы звали их на помощь и с досадой сознавали преимущество их парусов над нашими. Они свернули их и через несколько минут были уже около нас[130].

Наших усталых матросов сменили человек двадцать с других судов. Не более как в один час законопатили все трещины и вычерпали всю воду. Тогда мы снова нагрузили лодку и спустя три часа отправились к обыкновенному месту высадки на другом берегу. Здесь мы вытащили ящики на берег, вынули все, что в них было, и, насколько возможно, просушили промокшие чучела птиц. В этих занятиях мы провели целых три дня. Вероятно, вследствие проникшей в судно воды околели мои три больших грифа, что для меня было самой чувствительной потерей.

25 сентября расстался с нами Бауэргорст, который хотел пройти большой катаракт водой. Я остался при грузе и на следующий день отправился с ним в Вади-Хальфу. Чуть свет мы уже были в седле; павианы и другие обезьяны сидели скорчившись в самых смешных позах на ящиках, которые были навьючены на верблюдов, и постоянно ссорились с этими животными, и без того всегда угрюмыми. Часа через три мы прибыли в Вади-Хальфу на верховых верблюдах; вьючные же явились позднее. О благополучном приезде Бауэргорста я узнал уже вчера. С неподдельной радостью приветствовали мы друг друга. Приятель мой рассказал мне подробности своего путешествия. Оно было весьма сходно с пережитым мною прежде, хотя и при других обстоятельствах. Судно и на этот раз чуть не подверглось крушению. У скалы с тесным проходом Куссуколя сломались два весла, и судно наскочило на скалу, причем один матрос упал в воду и непременно утонул бы, если бы Бауэргорст не бросил ему надутый воздухом кожаный мешок, чем и спас его. Последний полностью разделял мое мнение, что, кто раз по собственной охоте прошел катаракт Вади-Хальфа, уже никогда во второй раз не решится на это.

Тем более удивились мы, когда несколько дней спустя встретили нубийца, который преспокойно на простом плоте проплыл не только лежавший перед нами катаракт, но и все прочие стремнины, начиная с самой Донголы. Он находился на упомянутом мною острове Бадине и только что хотел оставить его, чтобы отправиться в Каир, когда мы прибыли туда.

Тщетно просил он нас и другие суда взять его с собой и потому, устроив себе из жердей дурры плот длиной 10 футов и шириной 5, заостренный спереди, сел на него и отдал себя на произвол потока. Стебли двух пальмовых листьев служили ему веслами в шеллалат. У катаракта Вади-Хальфы сильный водоворот увлек его утлое судно в глубину и принудил нашего нубийца до тех пор кружиться в стремнине, пока легкий плот опять не вынырнул на поверхность. Он взобрался на него снова, поймал плывший по реке тюк с товаром, привез его в Вади-Хальфу и затем по-прежнему продолжал свой дальний путь. Необходимыми съестными припасами он запасался в деревнях, к которым приставал. Подобным образом нубийцы совершают иногда путешествия более чем в сто немецких миль.

28 сентября. К полудню прибыла в Вади-Хальфу одна из тех барок, вместе с которыми мы совершили переход через катаракт, и привезла весть, что лодка, еще 3 сентября сильно пострадавшая, окончательно разбилась в катаракте Вади-Хальфы, несколько повыше шеллаля Куссуколя, или Гасколя, и потонула с грузом около 60 центнеров камеди. Экипаж же спасся с большим трудом.

Вскоре после этого прибыла вторая барка, принадлежавшая моему покровителю Лятиф-паше. Груз ее состоял из прекраснейшей пары львов, которых Лятиф-паша посылал в подарок его величеству императору австрийскому, и из 15 или 20 абиссинских невольниц. Экипаж расположился в нашем соседстве под тенью пальм. Мы увидели очень хорошеньких девушек среди невольниц, которые предназначались для дома паши и которые все вместе стоили, вероятно, более тысячи талеров. Именно вследствие этого сопровождавший их слуга из предосторожности провез их через пустыню.

К вечеру мы оставили Вади-Хальфу и отправились в деревню Ишкет, находящуюся на четырехчасовом расстоянии, где и остались ночевать, так как реис Ихса хотел навестить живущих там своих родных.

На другой день сильный, противный ветер мешал скорому плаванию, и мы провели большую часть дня близ пещерных храмов Абу-Симбел и воспользовались безветренной ночью для продолжения нашего путешествия.

30 сентября. С восходом солнца прибыли мы к знакомой уже нам крепости мамелюковИбрим. Во время необходимой остановки на несколько минут я пошел поохотиться в прекрасный пальмовый лес деревни Ибрим, но имел несчастье так напугать выстрелом одного мальчика, страдавшего судорогами, что с ним в ту же минуту сделался припадок. Спокойно и равнодушно окружили нубийцы несчастного ребенка и совершенно хладнокровно оставили его на произвол судьбы.

В 10 часов утра мы вышли на берег вДерре, илиДирре, для закупки мяса. В целой деревне не нашли мы ни одной овцы, и местный начальник, старый любезный турок из Белграда, подарил нам жирного барана. После непродолжительной остановки мы отправились далее и к полудню прибыли в Короско. Здесь мы нагрузили благополучно прибывшие мои ящики. Сверх того, к величайшему нашему удовольствию, получили письмо из Хартума от приятеля нашего Рейца.

С закатом солнца мы снова пустились в путь и всю ночь напролет плыли при лунном свете.

1 октября мы осматривали древние египетские храмы Гурда, Тахке и Джерф-Гуссейн. Все они лежат на левом берегу один возле другого, довольно незначительны, но тщательно отделаны.

2 октября. Еще до полудня достигли мы Калабшэ и посетили великолепный, но, к сожалению, почти совсем разрушенный храм. Он один из самых красивых, какие мне случалось видеть, очень обширен и украшен многими рисунками и иероглифами. Вся окрестность покрыта развалинами. По краскам скульптурных работ нельзя себе представить древность этих построек; их прежняя красота еще вполне сохранилась.

Вскоре после отъезда мы миновали тропикРака[131] при громе ружейных выстрелов и радостных криках «ура!». Мне приходилось проезжать его уже в четвертый раз. Несколько южнее Нил суживается и образует так называемые Калабшские ворота (Баб-эль-Калабшэ). Далее вниз по течению влево лежит храм Хиндаф и в миле от него шеллальТубот. Этот последний опасен только в половодье Нила, летом же становится весьма незначителен. Лежащий от него неподалеку храм того же имени представляет мало замечательного. Ему недостает как величественности и громадности форм, так и богатства скульптурных работ, которыми отличаются все египетские древности. Немногие встречающиеся здесь скульптурные работы плохо выполнены.

3 октября.Филе. Мы осматриваем развалины «острова фей» во второй раз и все-таки не в состоянии, несмотря на нашу довольно продолжительную остановку, сохранить в своей памяти всей их прелести. Общее великолепие храма до того поразительно, скульптурные и другие украшения отдельных залов до того разнообразны, что нельзя сразу создать себе общую картину.

4 октября я отправился со всей поклажей через пустыню в Асуан на верблюдах. Бауэргорст остался на судне и прошел на нем незначительный шеллаль, или так называемый первый нильский катаракт. В Асуане мы пробыли до 7 октября. О нашем путешествии по Верхнему Египту я мало имею что сообщить. Утром 8 октября мы приехали в Ком-Омбо, после полудня вДжебель-эль-Зельзели, вечером в разрушенную деревнюСилве[132], а на другой день вЭдфу. Тут поразил меня храм, на который я до сих пор мало обращал внимания. Он во всех отношениях величествен. Высокие башни еще довольно хорошо сохранились; вероятно, они служили жилищами жрецам. С передней стороны идут три ряда рельефных мужских и женских скульптурных фигур, увеличивающихся сверху книзу. Фигуры верхнего ряда, когда глядишь на них снизу, представляются в натуральную величину, а нижние колоссальны.

Пройдя через вход, украшенный, по обыкновению, крылатыми змеями, достигаешь окруженного колоннадами двора, в задней части которого видны тщательно отделанные колонны, к сожалению, почти совсем разрушенного храма. Богатый, украшенный скульптурными работами проход идет вокруг всего храма, образуя как бы задний двор.

На плоской крыше этого здания многие семейства феллахов построили свои хижины, за ним лежат целые горы мусора, которые выше самого храма. Вероятно, они образовались после постройки храма вследствие неоднократных разрушений города и до некоторой степени служат доказательством глубокой старины древнеегипетских памятников.

В пустыне другого (правого) берега открыты в новейшее время эльзасцем Неттингером посредством бурения залежи каменного угля. Египетское правительство поручило разработку их одному французу, но до сих пор оттуда еще не добыто ни куска угля.

Понижение температуры здесь, в Египте, очень чувствительно; утром и вечером бывает довольно холодно. В то время как в Нубии солнечные лучи падают на скалистые горы обоих берегов реки и, отражаясь от них, распространяют сильный жар, в наводненном Египте сильное испарение воды значительно понижает температуру. К тому же низкие хребты гор, огибающие здесь долину Нила, дают свободный вход северным ветрам. Мы зябли и часто чувствовали необходимость в шубах.

Везде, где мы останавливались, вокруг нашей лодки тотчас же собиралась толпа народа, чтобы поглядеть на живых зверей. Своей страстью к «забавам» они часто становились до того докучливы, что приходилось прогонять их с судна палками. ВЭснэ, наверное, треть всего населения была на ногах, чтобы надоедать нам своим присутствием. В одной деревне я с большим трудом спас мальчика из когтей львицы. Он подошел так близко к пальмовому дереву, к которому было привязано животное, что был схвачен Бахидой и легко мог быть растерзан ею. По счастью, она была сыта и только играла с ним, как кошка с мышью, когда я подошел и вырвал ребенка из ее лап.

11 октября. Вчера мы оставили Эснэ и ночью пристали кАрменту[133], недавно устроенному Мустафа-пашой (сыном Ибрагим-паши) сахарному заводу. Установкой машин занимались здесь два европейца, англичанин Фокс и француз Роллé. Первого мы посетили у его паровой водоподъемной машины, устроенной в очень прочном здании. Он принял нас радушно, но спокойно, холодно, француз же совершенно наоборот — с искренней радостью.

Мне никогда не приходилось видеть двух европейцев, которые бы один перед другим так отстаивали свою национальность, как эти двое. Так, например, каждый из них был настолько горд, что не хотел изучать язык другого, вследствие чего они говорили между собой по-арабски. Каждый находил в другом что-нибудь достойное порицания, и, вместо того чтобы действовать согласованно, каждый старался сделать что-нибудь наперекор другому. Приезд наш был для них праздником. Мы тотчас же были приглашены Роллé к нему пообедать и, конечно, с благодарностью приняли это приглашение, но в то же время должны были обещать и англичанину прийти к нему ужинать.

Роллé жил в довольно близких отношениях с одной итальянкой, которая после смерти его жены занималась у него хозяйством; но все-таки отношения их не могли назваться вполне семейными. Совершенно иначе было у англичанина. Его любезная жена, природная англичанка, со своими тремя милыми детками представила картину семейного довольства и счастья. Какое приятное впечатление производили их заботливость и внимание к гостям! Мы вовсе не ожидали того, что нашли, и тем более были приятно поражены всем этим. Со смехом вспоминали мы впоследствии в Каире, как поразила нас ослепительная белизна европеянки. До сих пор кожа наша казалась нам очень бела, даже итальянку мы не находили белее нас, но, когда пред нами предстала миссис Фокс, мы тотчас заметили, что с нашими загорелыми от солнца лицами походили скорее на мавров, нежели на европейцев.

Только после полуночи покинули мы эти гостеприимные дома. Утром 12 октября прибыли мы в Луксор. Мы провели здесь два дня и все время посвятили на экскурсии по разным руинам. Интересно нам было познакомиться с французским графом де Саиве, который уединился в Луксор, чтобы написать одно политическое сочинение. Недавно назначенный консульским агентом в Англию Мустафа-ара пригласил его, нас и коптского епископа из Эснэ Абухна-Михаэля к себе на ужин.

15 октября мы прибыли в Кенэ, 17-го в Джирджей, а на другой день вСиут. Здесь мы встретили немецкого кузнеца из Лайбаха, который сообщил нам о скором прибытии моего бывшего спутника, храброго дона Игнацио, или пастора Кноблехера, и описал цветущее состояние миссионерства.

После того как мы вместе с Бауэргорстом 21 октября вторично осмотрели норы крокодилов, 22-го встретили священника, плывшего вверх по реке в своей прекрасной железной дахабие «Stella matutina»[134], и были крайне довольны сделанным нам дружеским приемом, равно как и восхищались великолепным и прекрасно устроенным судном. Молодые священники, сопровождавшие доктора Кноблехера, были все немцы и, как уверял он, основательные и скромные молодые люди; они обладали всеми нравственными и физическими качествами, какие были потребны для Судана. Мы с наслаждением провели целый час у любезных и отважных проповедников христианства, затем расстались и поспешили на родину, оставляя за собой знойные южные страны. Дальнейшее путешествие наше шло быстро и счастливо.

26 октября. Первые лучи восходящего солнца осветили шпиц стройного минарета мечети Мухаммеда Али. Радостно приветствовали мы Махерузет. Вскоре после того мы прибыли вФостат[135] и рысью на бойких ослах добрались доМуски. День был воскресный. Колокола в монастыре Святой земли благовестили к заутрени. Каждый звук мелодично отдавался в душе нашей. С этим звоном вставали перед нами картины родины. Это были те же колокола, которые звонили в дни нашего детства, те же, которые возвестили нам час разлуки с родиной, а теперь встречали нас своим приветом. Месяцы, годы нужно быть вдали от всего того, что напоминает родину, чтобы понять язык их. Ясно и звучно слышалось нам:

И снова я был упоен движением и жизнью несравненного города. Я снова мог наслаждаться и мечтать в садах «Победоносцев». Мой ослабленный лихорадкой организм укрепился, и столь часто падавший дух мой восстановился. В Каире я снова ожил. Еще прежде называл я этот великолепный город моим идеалом. Я повторяю это и теперь для того, чтобы описать всю полноту моего счастья. Как близок я был к отечеству! В полтора месяца получал я ответы на письма, которые писал к своим друзьям. Как дружелюбно встречали меня честные, прямодушные соотечественники! Благодаря им я снова мирился с европейцами, с христианами.

Мой верный друг Бауэргорст поселился вместе со мной на квартире в Тарб-эль-Тиабе, «улице шакалов», узком переулке арабского квартала, близМуски. Нам нужно было сделать лишь несколько шагов, чтобы под чинарами цветущего Эзбекиэ с полным наслаждением выкурить шише[136] и выпить чашку драгоценного мокко.

Как отрадно в тенистых аллеях Эзбекиэ! Под вечер раздаются издалека заносимые вечерним ветерком тихие звуки европейской духовой музыки и арабских любовных песен. Мимо проходят гуляющие европейцы и ищущие прохлады европеянки, а иногда также и левантинцы со своими укутанными покрывалами женами. Как блестят их темные очи из-за этих покрывал; как иногда странно, вопросительно останавливаются они на чужестранце! И над всем этим синеет роскошное небо Египта, пока заходящее солнце не окрасит его пурпуром.

С приближением ночи прогуливающиеся взад и вперед дамы и кавалеры исчезают, зато духи цветов пробуждаются. Звезды блистают так роскошно на темном небосклоне, воздух так прохладен, а вместе с тем бесконечно мягок. Сидя на этих жестких пальмовых скамьях, невольно предаешься мечтам, но все мысли поглощаются созерцанием прелести ночи. Часто никого не было уже видно на гулянье, кроме нас. Мы все еще оставались, когда все другие уже разошлись. Не так ли, Бауэргорст?

В Каире мы познакомились с тремя любезными немцами, в обществе которых провели много приятных часов. То были натуралист доктор Теодор фон Гейглин из Вюртемберга, коммерсант Зауэр из Ганновера и доктор медицины Теодор Бильгарц из Зигмарингена. Гейглин услаждал вечера нашего кружка своими учеными рассказами, Зауэр болтливостью, а Бильгарц своим остроумием. Бильгарц был душой общества. Я не мог решить, что в нем более заслуживало уважения: превосходный ли характер или глубокие и основательные знания.

В первых числах ноября мы сидели у Зауэра и упивались дымом драгоценной травы джебели. Кипрское вино искрилось в хрустальных стаканах. Гейглин толковал о предполагаемом путешествии к Красному морю. «Поедемте со мною», — обратился он к нам. Подумавши и посоветовавшись между собою, мы скоро согласились. Бауэргорст и я решились сопровождать Гейглина по Красному морю, а он за это должен был поехать с нами на Синай. Мы чокнулись со словами:

«Счастливый путь!»

Путешествие из Каира на Синай

Монахи, не знающие ни Бога, ни людей, уединились в пустыни и жили там только для себя, что совсем уже не по-христиански, христианину подобает оставаться на миру, среди людей.

9 ноября. Бедуины Каменистой Аравии привели к нашему жилищу оседланных и вьючных верблюдов. Мы сели на них и впереди багажа выехали из города через Железные ворота, лежащие к северу, но затем повернули к востоку в пыльную улицу, идущую между высокими кучами мусора и изгородями колючих фиговых деревьев, обогнули северную часть города и вступили вблизиБаб-эль-Насрав пустыню по великолепной, усаженной деревьями большой дороге. Влево лежал недавно основанныйАбахсиэ, вправоДжебель-эль-Ахмар, а перед нами первая почтовая станция англо-ост-индской почтовой дороги с устроенным вблизи нее телеграфом. Друзья наши проводили нас на ослах до этого последнего места и расстались с нами лишь с наступлением ночи. Мы продолжали путь и проехали еще несколько часов ночью при лунном свете. На четвертой станции мы остановились, чтобы отдохнуть.

Дорога, ведущая из Каира в Суэц, была построена англичанами лет десять назад вместе с упомянутыми почтовыми станциями и после довольно долгого владения ею уступлена египетскому правительству. Говоря здесь о постройке дороги, я подразумеваю скорее устройство станционных домов, нежели самую постройку дороги. Весь труд состоял лишь в том, что большие камни, лежавшие на том месте, где предполагалась дорога, были убраны и сброшены в сторону. Только теперь египетское правительство взялось за устройство настоящей большой дороги, но при этом оказалось нужным выстроить новые станционные дома, потому что дома, построенные англичанами, были деревянные и выстроены лишь на то время, пока дорога была в их исключительном пользовании. По истечении контракта, заключенного с египетским правительством на известное число лет, компания передала ему свою постройку. Тогда правительство имело удовольствие получить так называемую дорогу точно в том состоянии, в каком пустыня была до нее, усмотрело, что было ловко обмануто коварными сынами Альбиона[137], и принялось наконец за то, что могло сделать лет пятнадцать назад, — за постройку настоящей дороги и прочных почтовых станций.

Каждая станция состоит из длинного здания с двумя флигелями, соединяющимися между собою посредством довольно высокой стены. В главном здании находятся конюшни для 34 лошадей и мулов; во флигелях живут почтовые чиновники и прислуга. Два больших чугунных ящика снабжаются водой, привозимой на верблюдах из Нила, и ее должно хватать для всех необходимых потребностей на три дня. Станции эти лежат одна от другой на расстоянии около одной немецкой мили. Они под номерами, и номера считаются от Каира. Вблизи станций № 4, 8 и 12 построены гостиницы для приезжающих. Но за один вход в них платится гинея; содержание также страшно дорого.

10 ноября. Пустыня донельзя однообразна, и дорога представляет мало интересного. Нет следа даже и растительности пустынь. Все мертво. Лишь изредка представляются взору путешественника или бледно-желтый жаворонок или пугливая газель. Только у высоких гор Красного моря становится несколько лучше. Там идущие время от времени дожди вызывают к жизни кустарники, которые, однако, никогда не достигают величины дерева.

Близ станции № 8 лежит на невысокой горе пустынный замок Абаса-пашиДар-эль-Бехде, «белый дом». Это весьма незначительное здание.

Вице-король выписал этот дом, весь сделанный из дерева, из Швеции и поставил его в степи, потому что врачи уверили его, что чистый степной воздух очень здоров. Редко кто так заботился о своем здоровье, как этот вице-король. Когда он жил в Дар-эль-Бехде, то одной нильской воды для его придворного штаба употреблялось на сто талеров в день.

Смотритель станции № 4 дал нам по нашей просьбе кусок каменной соли, вырытой как раз у его дома на глубине не более 4 футов. Сделанный нами дома химический анализ показал, что она содержит 97 процентов чистого хлористого натрия, так что может считаться самой чистой солью.

Мы переночевали на станции № 11.

11 ноября. При пробуждении взорам нашим представилась зубчатая вершина Джебель-Атаки, окруженная облаками.

Сегодняшние переезды были очень велики, дорога изрыта и затруднительна. Нам было бы невыносимо скучно, если бы привлекательный вид не притягивал нас к станции № 13. Перед нами в голубой дали лежали горы Азии, вправо искрящаяся поверхность Красного моря. Дальше к Суэцу, почти против станции № 14, увидели мы около полудня небольшое укрепление. ЭтоКелаах-эль-Аджерут. Сначала оно было построено для приюта караванов пилигримов и защищалось орудиями и довольно сильным гарнизоном; в настоящее же время пушки заржавели; гарнизон, оказавшийся ненужным, значительно уменьшен. Вблизи форта находится источник горькой воды.

Отсюда до Суэца еще две немецкие мили. Дорога идет все под гору. Часа через два доезжают до последней станции. Еще дальше, на расстоянии часа от моря, находится источник, снабжающий жителей городка водой. Ее добывают из глубины посредством черпального колеса, но на вкус она также горьковата.

Прежде чем мы достигли Суэца, наступила ночь. При вступлении в городские ворота, охраняемые солдатами, начальник карантина потребовал наши паспорта. Хотя он объяснялся с нами по-арабски, но мы тотчас же увидели, что имеем дело с европейцем. Спокойный турок никогда не станет тревожить путешественников такими пустяками.

Мы остановились в гостинице одного итальянца, синьора Антонио Пакини, и нашли хорошее помещение. Волны Красного моря доходили почти до стен дома.

12 ноября. Солнце поднималось на ясном небе из-за гор Азии и посылало первые лучи свои прямо к нам в спальню. Мы взяли свои ружья на плечи и пошли бродить вдоль морского берега. Было как раз время отлива. Более чем на полмили можно было войти в море по сухой песчаной отмели. Арабские рыболовы ловили остроконечными палками морских раков, оставшихся в лужах. Мы нашли груды раковин и, набрав их, принялись есть пойманных нами живьем улиток, вкусом похожих на устриц.

Джебель-Атака, облитый ярким солнечным светом, лежал перед нами, по-видимому, не более как в четверти мили, тогда как на самом деле расстояние это было в шесть раз больше. С вершины песчаной отмели мы посылали наши пули в Азию. Часов в десять начинавшийся прилив заставил нас возвратиться домой. Морской берег так отлог, что вода во время прилива прибывает со скоростью, равняющейся скорости ходьбы человека. Поэтому мы должны были бежать от прибывающих волн.

Разница уровня воды в Красном море во время отлива и прилива составляла 6 футов. Только во время прилива суда, стоящие в некоторого рода гавани, у входа в Фараонов канал, могут выходить в открытое море. Морские суда и пароходы англо-ост-индской компании стоят на рейде в полумиле от Суэца; для сообщения с ними служит маленький пароход, который перевозит взад и вперед пассажиров и товары.

Береговые суда Красного моря, подобно нильским баркам, снабженным каютами, называются дахабие, хотя значительно отличаются от них. Они построены гораздо крепче, нежели нильские барки, и не имеют палубы, а только небольшую рубку с каютами; сидят они глубоко в воде и, несмотря на то что обыкновенно нагружены до самого борта, идут отлично на парусах.

У многих зажиточных людей в Суэце все их богатство заключается в этих дахабие. И вся торговля была бы в их руках, если бы Мухаммед Али не воспрепятствовал этому изданием благодетельного закона, по которому суда могут выходить из гавани только в том порядке, в каком они пришли. Вследствие этого некоторые суда стоят иногда по целым месяцам без всякого употребления. Только благодаря этому закону можно было несколько противодействовать своеволию левантинцев и тому влиянию, которое они легко приобретали своими деньгами, и, таким образом, дать возможность и другим жителям Красного моря участвовать в навигации.

Суэц очень небольшой городишко, в котором насчитывается не более 3 тысяч жителей. Он грязен, как все египетские города, но для иностранцев в особенности неприятен вследствие недостатка хорошей воды для питья. Вода горька, отвратительна на вкус и, даже смешанная с уксусом, улучшается ненамного. Летом пребывание в Суэце для иностранцев почти невыносимо: вода вызывает рвоту или приводит к болезни. Город лежит между 29°57′ с. ш. и 30°11′ в. д. по парижскому меридиану.

Христиан здесь мало. Они, подобно большей части наших единоверцев, живущих на Востоке, лукавы, вероломны, лицемерны и плутоваты. Первым в этом отношении стоит консульский агент Коста. Этот господин охраняет права французских, русских и австрийских подданных и в то же время ведет значительную торговлю со «Счастливой» Аравией. Мы имели случай познакомиться с несколькими европейцами, которые, конечно, представились нам лишь с самой хорошей стороны. Это были служащие в карантинном учреждении или в ост-индском пароходном обществе.

13 ноября. Сегодня мы выехали на маленькой лодке в открытое море; сперва пристали к берегу в Азии, а потом возвратились назад в Африку. На великолепнейшей горе в 5400 футов вышины, лежащей близ Джебель-Атака, мы отыскивали раковины и убили пять электрических скатов (Raja torpedo), которых арабы очень боятся. Птицы все без исключения были чрезвычайно пугливы. Между большими стаями береговых птиц узнал я кулика, сороку и фламинго. Маленькие тиркушки попадались часто, бесчисленное множество чаек и крачек окружало наши суда. Близехонько от нас стояло английское обсервационное судно. Это был двадцатичетырехпушечный паровой фрегат, охранявший английские почтовые пароходы, отправлявшиеся раз в месяц в Бомбей и раз в Калькутту. До Баб-эль-Мандеба они ходят девять дней, а до Бомбея пятнадцать.

15 ноября. Судно, готовившееся отплыть в «Счастливую» Аравию, доставило нам случай совершить большую часть нашего морского путешествия на Синай со всеми удобствами. Мы взяли место в каюте большой дахабие за 150 пиастров, или 10 прусских талеров, до Тора и сели на корабль вместе с нашей поклажей после полудня. Кроме нас мало-помалу набралось так много пассажиров, что вместе с экипажем было более 90 человек, несмотря на то что дахабие, кроме того, нагружена была до самого борта товарами. В самых разнообразных положениях и позах расположилось, скорчившись друг подле друга, все собравшееся общество. Это было как бы собрание представителей различных наций. Тут, на небольшом судне, были в сборе европейцы, турки, арабы из Йемена и Хеджаса, из Каменистой Аравии и Массауа, бедуины, египтяне, моргарби[138], нубийцы и дарфурские негры. Большая часть пассажиров ехала в Джидду.

Теперь мы рассмотрели судно несколько ближе. Оно было около 90 футов в длину и 30 футов в ширину. В низенькой и тесной каюте были маленькие запирающиеся люки и множество разных инструментов; она была грязна и пропитана отвратительным запахом. Но при всем том она была лучшим местом на всей дахабие. Некоторые пассажиры привязали к борту щиты наподобие анакарибов Восточного Судана, чтобы свободно сидеть или спать на них над водой, несмотря на то что один внезапный толчок мог бы выбросить их за борт в море. Они занимали лучшие места, остальные же лежали или сидели скорчившись как попало на тюках, причем их постоянно тревожила многочисленная судовая прислуга. При всяком повороте парусов сначала должны быть спущены реи, паруса развязаны и затем снова прикреплены. Все это идет довольно быстро, несмотря на сопряженные с этим хлопоты, но в высшей степени неприятно для находящихся на палубе. Далее, спереди, стоял наполненный землей сундук, который служил кухней. В больших глиняных сосудах содержалась необходимая вода. Лоцман сидел сзади на палубе, над каютой, и правил судном по своему собственному соображению; он, по-видимому, не был знаком с употреблением компаса.

По сигнальному выстрелу стоявшего на рейде военного парохода судно наше снялось с якоря. При крайне неприятном крике матросов — причем один перекрикивал другого или невыразимо отвратительною фистулою, или заглушал своим ревом — паруса были подняты, и дахабие быстро пошла скользить по темным волнам.

16 ноября. Мы в Красном море. Справа и слева виднеются высокие, красивые горы африканских и азиатских берегов Суэцкого залива. Они оживляют пустыню берегов. Залив очень узок, так что можно легко различить самые маленькие холмики на обоих морских берегах. Нам казалось, как будто бы мы плывем по большой реке, так близко была земля с обеих сторон. Только цвет воды нарушал иллюзию. Она великолепного ультрамаринового цвета, и южное солнце сверкает на ней всем своим блеском. Яркая синева неба отражается в темно-голубом море. Коралловые рифы представляются нашим взорам из глубины морской какими-то темными пятнами. Но они лежат глубоко, глубоко под нами, и судно, гонимое свежим северным ветром, быстро проходит через них. С наступлением ночи мы бросили якорь близ одного опасного кораллового рифа Шаб-эль-Хаза, недалеко от Рас-Абу-Селима.

17 ноября.

Дельфины окружали наше судно, а многочисленные бакланы и нырки плавали и ныряли повсюду. Утро было такое ясное, тихое, прекрасное! Солнце освещало невысокие африканские горы после своего появления из-за зубчатых вершин Джебеля Сербаля. Видны только небо и вода, горы и песок, степь и море, и все-таки везде жизнь и движение. Мы стояли на самом высоком месте каюты и озирали все вокруг. Взор наш повсюду встречал предметы, которые возбуждали наше внимание.

Около 10 часов утра мы увидали невзрачное местечкоТор. Ловко поворотив судно, мы вошли в опасный проход в гавань и, протеснившись между коралловыми рифами, тотчас бросили якорь. Перед нами стояли длинными живописными рядами горы Каменистой Аравии; несколько влево возвышались исполинские вершиныСербаля, а на самом берегу в тенистой роще виднелся греческий монастырьРаито. Он лежит к северу от Тора, близГаджар-эль-Маи, теплого источника, у которого благородный вице-король Абас порешил выстроить себе дом, чтобы купаться в источнике и укреплять свое сластолюбивое тело.

Сам Тор пуст и беден. Он состоит не более чем из 20 домов, населенных большей частью греческими семействами. Все состояние жителей заключается лишь в том, что им дает море, и больше ничего. Коралловые рифы доставляют им камень для постройки их убогих хижин; рыбу и немногие финиковые пальмы, растущие в песках пустыни, у подножия гор, — пищу и деньги для жизненных потребностей. Единственный колодезь довольно порядочной пресной воды снабжает их и проходящих пилигримов этим необходимым жизненным элементом. На те немногие пиастры, которые они выручают за воду, продавая ее пристающим в гавани судам, они покупают себе хлебное зерно. И несмотря на то что им приходится выбирать себе покровителя между соседними бедуинами и платить ему жалованье, чтобы спокойно и безопасно пользоваться тем немногим, что у них есть, они все-таки живут тихо и счастливо, довольствуясь незавидной судьбой и теми ничтожными дарами природы, которые имеются в их распоряжении. Они убеждены, что дома их построены на святой земле, и веруют в слова своего достойного священника отца Елисея, который старается убедить их в том, что они счастливы.

Недолго блуждали наши взоры по пустынному, но тем не менее привлекательному ландшафту. Небольшая лодка приблизилась к нашей дахабие, и грек, сидевший у руля, пригласил нас выйти на берег. Он привел нас в свой домишко, заботливо разостлал на полу свои ветхие ковры, принес нам начиненный миндалем финиковый и свежий пшеничный хлеб, миндаль и чистую драгоценную воду и устроил для нас самый радушный прием. С изумлением смотрели мы на его гостеприимство, и на наш вопрос, с какою целью он все это делал, он ответил, что делает по приказанию одного европейца, живущего в его доме. Он поручил ему при каждом приходящем судне разведывать, нет ли на нем европейцев, а если есть, приглашать их к себе и оказывать им самый любезный прием. Затем грек показал нам целый пакет письменных доказательств в том, что дом его уже многим известен. Перелистывая бумаги, мы увидели, что находимся на классической почве. Между подписями, оставленными здесь естествоиспытателями, мы встретили имена Рюппеля и Эренберга. Живущий здесь в настоящее время француз также занимается сбором научных коллекций. Мы жаждали познакомиться с ним.

Между тем в комнату вошел человек, с которым я хочу познакомить моих читателей, равно как и с его костюмом. Разорванная, с широкими полями шляпа, бывшая когда-то серого цвета, осеняла собою заржавленные стальные очки; рукав рубашки обвивался вокруг жилистой, загорелой от солнца шеи и служил вместо галстука; жилетка, сколько можно было судить по остаткам ее, была бархатная и, держась на двух пуговицах, не в состоянии была скрыть грязного, толстого и изорванного платка, заменявшего рубашку; нижнее белье выглядывало из множества дыр панталон и заканчивалось серыми, засунутыми в громаднейшие башмаки чулками.

На плечах вошедшего висела изорванная куртка с громадными боковыми карманами, из которых торчали носовые платки, давно уже не видавшие воды. В одной руке он держал узловатую палку, в другой трубку, которая состояла из глиняной головки, прикрепленной к куску тростника; другой же конец ее был всунут в рот, обросший бакенбардами; целые облака вонючего табачного дыма обволокли всю его фигуру какой-то таинственной мглой. С удивлением смотрели мы на этого загадочного незнакомца и приняли его за бродягу, состоявшего в услужении у француза. Но вскоре мы должны были осознать свою ошибку, когда незнакомец приблизился к нам и отрекомендовал себя именем Monsieur de Malsac, naturaliste et attaché ál’ambassade française a Rome[139]. Затем он выразил нам на французском языке свое удовольствие видеть нас и, заметив наше удивление его костюму, рассказал, что на него напала шайка разбойников и похитила все его платья. Здесь, как и всегда, платье не делает человека. Этот француз весь в лохмотьях был благороднейший и любезнейший человек, какого мы когда-либо встречали.

Немного спустя нам привели несколько верблюдов для путешествия на Синай[140]. Уже после аассра оставили мы Тор и направились к красивому Эль-Вади, до которого добрались с небольшой остановкой к 10 часам вечера. Только вследствие сильной усталости, принудившей нас к отдыху, сошли мы с седла и расположились вблизи горы под манными деревьями.

18 ноября. На рассвете погонщики верблюдов будят нас и понуждают к дальнейшему пути. Перед нами лежит горный хребет, пересеченный множеством расселин и трещин, оврагов и долин, скал и вершин самых разнообразных форм. На взгляд он кажется не более четверти мили от нас, а между тем вся пустыня Син во всю ширь лежит между нами и подошвой первого предгорья. Если я называю лежащий перед нами вади пустынею Син, то в этом я следую мнению Лепсиуса, который, вероятно, не без основания принимает Сербаль за библейский Синай[141].

Как ни господствовала величественная гора над всеми окружающими, тем не менее она казалась нам ниже, чем с моря, хотя известно, что она имеет 6 тысяч футов в вышину. Бедуины рассказывали мне о «Шейх-эль-Сербале», о «беддене», или аравийском каменном баране, и мне очень захотелось забраться на вершину этой горы, несмотря на то что я видел в зрительную трубу, насколько она высока и крута. Но я был не один и должен был подчиняться воле моих спутников, которые спешили прямым путем на гору. После трехчасовой верховой езды добрались мы до ее подошвы и повернули влево, к входу в Вади-Хебран.

В 10 часов вступили мы туда и не более чем через полчаса достигли прекрасного, осененного пальмами источника, по Лепсиусу, библейского Мараха. Здесь мы пробыли короткое время лишь для того, чтобы освежить наши члены прохладной водой, а сердце — романтическим местоположением источника, и после часового перехода расположились посреди долины под пальмами. Мы приготовили себе скромный обед и отдыхали от утомительной верховой езды. Гейглин срисовывал живописные скалы, которые мы могли видеть с места нашей стоянки. Затем отправились далее. При каждом изгибе долины нам представлялась новая панорама. Далеко вперед извивалась она, заключенная в теснине между двумя высокими, почти отвесными гранитными стенами. Каждый раз взоры наши поражались красотами меняющейся картины, но тем не менее взгляд недолго останавливался на них, как и на следах разрушений, произведенных водой, напротив, блуждал поверх пальм по скалистым утесам и терялся в тихой синеве лазурного свода.

19 ноября. От того самого места, где мы ночевали прошедшую ночь, почва становится в высшей степени каменистой. Путь для верблюдов так труден, что мы принуждены были слезть и идти пешком. Чем дальше подвигались мы, тем каменистее и ýже становился Вади-Хебран. Под конец он делился на два рукава, из которых один идет с горы. Мы взобрались на гору и через небольшую долину достигли Вади-Салафэ. Этот последний шире Вади-Хебрана и порос низким тернистым кустарником. Недалеко от входа в долину, через которую мы проходили к Вади-Сатафэ, увидели мы раскинутые арабские шатры: жилища наших бедуинов. Перед нами был задний склон Джебеля Сербаля; еще живописнее и круче, чем передний склон, украшает он гору как бы царским венцом. Целых три часа полуденного зноя провели мы в шатрах гостеприимных бедуинов и затем продолжали путь свой, заказав им добыть нам редких животных.

Поднимаясь с самого моря все выше и выше, достигли мы наконец альпийской зоны. Само собой разумеется, что я подразумеваю под этим не снежную линию, так как здесь очень редко случается, чтобы самые высокие вершины гор покрывались даже инеем; напротив, я говорю о зоне, на которой появляется альпийская растительность. Я не знаток растений и не знаю, с какими из них мы имели дело, знаю только, что таких, которые встречались нам здесь, я еще нигде не видел. Все цветы очень душисты; некоторые имеют такой сильный запах, что употребляются бедуинами как средство сохранять мясо от порчи. Между ними шныряют в одиночку зайцы и небольшие стайки двух родов куропаток. Вообще же животных видно мало, кроме принадлежащих бедуинам стад коз и верблюдов, которые взбираются по утесам или склонам гор, поедая сочные травы. Сегодня же как раз мы имели удовольствие наблюдать одного из редких обитателей утесов: грифа-ягнятника (Gypaëtos meridionalis Kays. Et Bias). Над вершиной ДжебеляУмсалафпарили пять этих смелых хищников альпийских гор. Красиво взмахивая крыльями, они постепенно спускались в долину и наконец так снизились, что я мог выстрелить в одного из них. Выстрел мой выбил у птицы только одно перо; сама же она, не заботясь об этой серьезной угрозе, спокойно продолжала свой путь.

Редко случалось мне видеть такой красивый полет, как у ягнятника; он скорее похож на полет проворного сокола, нежели на парение ленивого грифа. Гордая своей силой, эта могучая птица постоянно угрожает нападением стадам коз; она как бы с презрением взирает на копошащихся внизу людей и ищет покоя вблизи облаков в высоте вершин Джебель-Сербаля, Мухзы и Екатерины. Там он устраивает свои неприступные гнезда и оттуда производит свои хищнические набеги. Появление его наводит ужас на пастухов и матерей; ему все равно, что доставить в пищу своим птенцам — козленка или маленького ребенка.

К вечеру достигли мы каменистого ущелья Абу-Ток, между гранитными утесами Эль-Рази и Эль-Фарек, и поднялись по его разделанным дорогам до половины всего пути. Потом мы сделали привал на песчаной площадке и легли отдохнуть. Справа и слева мы были замкнуты отвесными стенами вышеупомянутых гор. Звук ружейного выстрела ударялся в эти горы и раздавался по всей окрестности. Как величественна ночь в недрах скал, среди необитаемых гор!

20 ноября. Сегодня мы снова принуждены карабкаться пешком по каменистым глыбам. Верблюды едва в состоянии следовать за нами по узкому и чрезвычайно затруднительному извилистому пути. Ночной мрак покрывал еще наше узкое ущелье, между тем как наверху виднелись первые лучи давно уже взошедшего солнца. Через час пути перед нами явились вершины Божьей горы. Вскоре затем показался и монастырь св. Екатерины[142], лежащий между нею и Хоривом (по-арабски Джебель-Харуф) и почти совсем закрытый высокими кипарисами монастырского сада. Мы дождались медленно следовавших за нами верблюдов по песчаной, поросшей душистыми травами равнине, сели на них и рысью доехали до монастыря. В 9 часов мы подъехали к монастырской страже, поставленной здесь Мухаммедом Али, и через несколько минут въехали в просторные монастырские ворота.

Монастырь этот — высокое, большое, почти квадратное здание с крепкими стенами и амбразурами, из которых выглядывали маленькие пушки. Главный вход возвышается почти на 24 фута над землею и запирается коваными железными воротами. Его достигают на подъемной машине, действующей на блоках, которые приводятся в движение рядовыми монахами-послушниками. Другие, малые, ворота ведут вниз по ровному месту также в хорошо запертый двор и оттуда в монастырь; третьи же соединяются через подземный ход с огороженным высокими стенами садом.

По прибытии нашем мы сделали несколько выстрелов. Главные ворота растворились; наверху появился монах с седой бородой и радушно приветствовал нас оттуда словами «ben venuto»[143], но при этом все-таки прежде всего осведомился, есть ли у нас рекомендательные письма. К счастью, отец Елисей из Тора снабдил нас ими. Привратник спустил крюк и попросил нас навесить на него письмо и подождать.

Через некоторое время на блоках спустили крепкий канат. Я первый ухватился за него и совершил воздушное путешествие. Благодаря тому что я еще не совсем разучился лазить, я скоро и благополучно взобрался наверх. Другие последовали за мной; Каспар, слуга Гейглина, и Мухаммед позаботились втащить наверх наш багаж. Наконец мы были в самом монастыре, нас поместили в удобную комнату третьего этажа, недавно отстроенную для приезжающих. Отсюда мы могли обозреть весь монастырь. Это был совершенный хаос многих зданий, построенных в разные столетия невежественными монархами сообразно их тогдашним потребностям, перепутанных между собой без всякой симметрии, удобства или вкуса. Одна только церковь красива. Она стоит среди монастырского двора и, по крайней мере, выстроена за один раз и вполне закончена. Более подробный осмотр всего здания мы должны были отложить на некоторое время.

Нам принесли кофе, оливок, фиников из Тора и водки. Потом один из монахов приготовил нам обед. Он был скорей чертовски, нежели монашески прост и крайне безвкусен. А между тем мы были страшно голодны и при самом входе нашем узнали, что здесь круглый год не едят мяса. Было на что надеяться! Мы нашли, что священный воздух горы не очень-то питателен, и внутренне досадовали, что не запаслись лучшей провизией. А пока мы очень комфортабельно растянулись на мягком диване и услаждали себя курением трубок. После того как мы немного отдохнули, к нам явился другой монах и заговорил с нами по-немецки. Это был грек по имени Пиетро, воспитывавшийся в Вене и посланный сюда своим отцом, зажиточным купцом, потому что в нем появились признаки умопомешательства. Уже много лет он поневоле разделял печальную участь людей, погребенных между скалами, и, казалось, чувствовал себя очень несчастным. Впоследствии он был нашим путеводителем по монастырю. Я тотчас же начал с ним прогулку по всем постройкам.

Прежде всего мы осмотрели 26 часовен, которые были устроены во всех углах монастыря без всякой надобности и по большей части украшены низкопробными иконами. Затем прошли мы вместе через столовую в нижние этажи, в которых находились прачечная, пекарня, мукомольная мельница, кухня, сараи и тому подобные помещения. Проходы шли взад и вперед через весь монастырь, так что трудно выбраться из этой путаницы конюшен, сараев, коридоров, келий и т. д. Как вдруг до моего слуха дошли странные звуки, сперва тихо, но потом все усиливаясь и наконец стали похожи на барабанный бой. Отдельные удары колокола заключили эту странную музыку, которая возвещала час вечерни. Вместо колоколов, в которые звонят здесь только по праздникам, употребляют висящую клинообразную звонкую доску из твердого дерева, по которой колотят несколькими молотками. Колебания ее издают довольно громкие звуки, которые между Синаем и Хоривом раздаются по всей тесной скалистой долине.

Церковь была отворена. Мы вошли при начале службы в средину храма, пол которого был выложен мраморными плитами, а по бокам стояло множество стульев, украшенных резьбой. К востоку она оканчивалась хорами, в куполе которых мы заметили мозаичный образ. Отдельные распятия и гробницы были богато украшены драгоценными каменьями. По стенам церкви висело много икон.

Только благочестивым и богатым русским или грекам показывают гробницу святой. Мы не удостоились видеть мощи, так как вовсе не желали заплатить за это несколько талеров, что могут делать более благочестивые люди. Нам показали подарок императора Александра значительной ценности.

Служба началась. Каждый монах взял себе стул и крестился, в то время как священник внятно и с благоговением служил обедню. Только старик игумен сидел в своем кресле, остальные же все стояли и клали поклоны почти до самого пола. Для нас богослужение это было совершенно непонятно. В заключение большинство удалилось. Мы же остались еще, чтобы рассмотреть достопримечательности церкви. Сперва нас повели в часовню, которая должна была обозначать место Неопалимой Купины, так как невежественное духовенство умеет обыкновенно всякому рассказанному в Библии происшествию определять будто бы его настоящее место. Так, например, вблизи монастыря, почти на всех выдающихся пунктах, воздвигнуты неизвестно для чего кресты. При входе в часовню мы должны были снять башмаки и идти по разостланным на полу коврам в одних чулках. Нам показали, если я не ошибаюсь, в одном стеклянном шкафу и самую Неопалимую Купину. Затем нам показывали еще украшенные бриллиантами молитвенники, ковры, образа, епископские посохи, чаши, ладанницы, кружки и другие вещи. Вблизи алтаря пономарь обратил наше внимание на каменный ящик, в котором будто бы находились останки святой Екатерины, покровительницы этого монастыря.

21 ноября. Сегодняшний день был посвящен преимущественно посещению монастырского сада. Уже издали видели мы его вчера; его привлекательная зелень среди буро-красных масс скал была так приятна для глаз, что сердце стремилось прогуляться под сенью тенистых аллей и подкрепить себя прохладной водой источника.

Мы вошли в сад через подземный ход, о котором я упомянул выше, и вышли прежде всего на дорогу, идущую посреди сада, которая вывела нас к развалинам. По рассказам нашего проводника, здание это, разрушенное землетрясением, служило в прежнее время обсерваторией. Недалеко отсюда находится небольшая часовня со склепом, в котором похоронены умершие в монастыре монахи. Но тела их сначала просто зарывают в землю и только после того, как они истлеют и превратятся в скелет, их переносят в склеп. Это совершается в промежуток от пяти до шести лет.

Все расположение сада свидетельствует о победе труда над суровой природой. И действительно, обратить гранитную скалу в плодородную землю не безделица. Сначала разбросанные обломки скал превратили в стены для террас; очищенное же от камней пространство наполнили плодородной землей, выровняли и разбили гряды. Затем провели очень длинные каналы, для того чтобы собрать текущую со скал воду и провести ее в сад. С крайней заботливостью берегут ее там, чтобы не пропала ни одна капля этой столь необходимой влаги. Ежедневно употреблялось только определенное количество ее, и только благодаря этой экономии возможно было устройство сада. Высокие кипарисы придают ему монастырский вид. Между тем подсаживаются и новые саженцы, чтобы из них вырастали деревья. Затем их срубают, распиливают на доски или столбы и употребляют в монастыре на постройку, например, часовен. Кажется, как будто бы в течение целых столетий здесь работал один и тот же садовник. Все здесь содержится по определенным, неизменным правилам. В саду разводят миндаль, фиги, виноград и разные овощи порядочного достоинства единственно для потребления монастыря. Меня в особенности заинтересовал один весьма древний фиговый кактус, на листьях которого монахи вырезали день, место своего рождения и день их вступления в монастырь. Пиетро со вздохом указал мне листок, на котором было вырезано его имя и год его прибытия на Синай.

В настоящее время в монастыре 26 монахов. Все они, за исключением одного русского, греки, родом частью из Греции, частью из Леванта. Между ними видно много старцев, довольно здоровых и бодрых. Пиетро уверял меня, что, кто жил долгое время на Синае, редко не достигал 80 лет. Причиной этого могут быть чистый альпийский воздух и строгая постная пища, которая хотя и питательна, но до того проста, что, кто раз поел ее, может составить себе понятие, какие кушанья изготовляли в раю наши праотцы Адам и Ева. Монахи только раз в день едят горячие кушанья и по данному знаку собираются для этого в столовую.

Я присутствовал на одном их обеде. После краткой молитвы, прочитанной священником перед алтарем, находящимся в столовой, монахи уселись в известном порядке за длинные столы. Обед прошел тихо и безмолвно. Первым поднялся из-за стола игумен, за ним последовал священник и три раза ударил в звонкий колокол. Тогда встали и все остальные; священник снова прочитал молитву и направился к двери, где, проходя мимо стоящего у входа игумена, так низко поклонился ему, что пальцами вытянутой руки коснулся пола. Остальные последовали его примеру и получили от игумена благословение.

Насколько гостеприимными и предупредительными показались нам монахи вначале, настолько алчными, корыстолюбивыми и грубыми оказались они впоследствии. И на Синае остались они верны своему национальному характеру. С нас потребовали огромную плату под видом скромного подаяния в пользу бедной церкви за оказанный нам радушный прием. Каждую услугу они заставляли нас дорого оплачивать и надоедали нам донельзя своею навязчивостью с разного рода услугами. Так, между прочим, объявили они нам, что взойти на Синай мы можем не иначе как в сопровождении одного из монастырских братий и за это каждый из нас должен заплатить 27 египетских пиастров; что верблюдов для обратного пути мы должны заказать через монастырского служителя и за это заплатить ему 18 пиастров «на новые башмаки» и т. п. Все это было высказано таким образом, как будто это так и должно быть и иначе быть не может. Священники были также на их стороне. К сожалению, я слишком долго путешествовал, чтобы добровольно покориться всем этим бесстыдным требованиям. Прежде всего я нашел лишним дарить «бедной» церкви небольшую сумму, 48 талеров, причем рассчитывалось на каждого в день всего по 3 талера, потому что именно в этой бедной церкви мы видели такие драгоценные каменья, из которых один мог бы обогатить всех нас троих; во-вторых, мы были уверены, что найдем дорогу на святую гору и без поповских проводов, а в-третьих, мой фирман был со мной, и я решился тронуть сердце начальника монастырской стражи, хотя бы оно было тверже скал, на которых он выстроил свою хижину. Мы спокойно сообщили им наше мнение и тем вызвали на всех лицах в высшей степени комический ужас, в особенности когда я тут же заметил, что, несмотря на все это, мы желали бы пробыть здесь еще несколько дней и пользоваться гостеприимством монастыря «Maladetti eretici», — проворчал один. «Fate come volete», — другой. Последнее действительно показалось нам разумно[144].

22 ноября. Заказы мои в Вади-Салафэ не остались без последствий. Отец знаменитого охотника Амера принес сегодня рано утром двух жиряков, даманов (Hyrax syriacus); позднее пришел сам сын и принес нам великолепного каменного барана, за которого мы заплатили ему талер. Мясо его Каспар тщательно посолил для предстоящего обратного путешествия, шкура и скелет поступили как драгоценности в мою коллекцию.

Хотя эти бараны встречаются в Каменистой Аравии нечасто, но естествоиспытатель может получить их сколько угодно, если только последует нашему примеру и поручит охоту за ними бедуинам. Они не только знают в точности все места, где водятся эти животные, но и гораздо терпеливее и сдержаннее при этой трудной охоте, нежели европейцы.

С куском хлеба в кармане, с ружьем за спиной бедуин оставляет свой шатер, странствует по горам и долинам и целые дни преследует свою цель, оставаясь иногда даже без питья. Его плохое оружие увеличивает трудность подстреливать этих пугливых животных. Он бьет только на 50 шагов, никогда не дальше, к тому же, прежде чем выстрелить, ему нужно по крайней мере две минуты, чтобы направить свой фитиль. При всем этом он все-таки достигает своей цели. Насколько же легче была бы эта охота для нас с нашими превосходными ружьями!

Сегодня после обеда юзбаши, или начальник монастырской стражи, пригласил нас на охоту за куропатками. Но дело кончилось только стрельбой из ружей в цель. Турок, к крайнему своему удивлению, со своим длинным персидским ружьем отстал от наших коротких штуцеров; он никак не мог постичь, что короткие ружья могут иногда стрелять лучше, чем длинные.

Человек этот, между прочим, влачит печальную жизнь. Все общество его составляют 50 египетских солдат, и нет никого, с кем бы он мог говорить на своем родном языке. В сущности, он гораздо более отшельник, нежели монахи в монастыре.

23 ноября. Вчера Бауэргорст взобрался на Синай и так заманчиво описал нам свою прогулку, что мы оба, Гейглин и я, решились сегодня последовать его примеру. Чтобы лучше уяснить наш короткий путь, я начну с географического описания. При этом, признаюсь откровенно, я заимствовал многие цифры из разных книг и преимущественно пользовался точными показаниями Руссегера.

Монастырь св. Екатерины лежит под 28°32′ с. ш. и 31°54′ в. д. по парижскому меридиану, на высоте 5115 парижских футов над уровнем Красного моря и отстоит от Суэца на 34 с половиной и от Каира на 56 с четвертью немецких миль. К западу от него подымаются утесы Хорива еще на 2 тысячи футов, к югу утесы Синая еще на 1982 парижских фута над долиной, так что вся высота Синая может считаться в 7097 парижских футов над уровнем моря. Джебель Екатерина, по Руссегеру, вышиной 8168 футов, а ДжебельУм-Шобер[145] еще на сто футов выше. Многие путешественники измеряли еще две горы, названия которых мне неизвестны, и определяли их высоту в 8300 парижских футов. Эти горы считаются самыми высокими в Каменистой Аравии.

Мы оставили монастырь около 9 часов утра. Дорога тотчас же становится довольно крута, и чем выше поднимаешься вверх, тем все круче и круче. Она ведет в гору зигзагами и местами чрезвычайно искусно проложена. Монахи называют ее дорогой ангелов, потому что, как говорит предание, ангелы строили эту дорогу для прохода Моисея. Но она до того плоха, что не сделала бы чести ни одному немецкому дорожному мастеру; когда мы поднялись на одну треть высоты горы, взорам нашим представилась почти совсем разрушенная и вся исписанная разными именами часовня, посвященная Святой Деве. Отсюда дорога идет крутыми ступенями далее. Пройдя два портала, выходишь на небольшую равнину, в средине которой находится бассейн с прекрасной ключевой водой, и тут достигаешь почти две трети дороги, или высоты 6200 футов над уровнем моря. Высокий кипарис одиноко стоит на краю бассейна, а недалеко от него часовня, посвященная св. Илье. Теперь перед вами последняя вершина Синая, лежащая еще на 600 футов выше. Там маленькая мечеть и христианская часовня мирно стоят одна подле другой. Они также исписаны европейскими и арабскими именами.

Вид сверху довольно красив, но, к сожалению, с юга он заслоняется более высоким Джебелем Екатериной. В ясные дни можно видеть заливы Акаба и Суэца; сегодня мы могли разглядеть только поверхность вод первого. Я нашел, что дорога не стоила нашего внимания. Гора, быть может, примечательна только своей историей, но и этот интерес ослабляется крайним невежеством монастырских священников, которые своими традициями хотят, как кажется, разделить всю гору на части. Полет фантазии задерживается повсюду расставленными крестами и другими знаками; насильно навязываемая вера мешает наблюдениям того, кто верит без постоянных напоминаний о том, во что он должен верить.

24 ноября. Рано утром в комнату нашу вошли священники в праздничной одежде и объявили нам, что сегодня уже пятый день нашего пребывания в монастыре, а так как нельзя рассчитывать на хорошее вознаграждение с нашей стороны, то двери для нас открыты. Мы приняли это приятное предложение без дальнейших объяснений. Но все-таки я чувствовал непреодолимую потребность высказать им, что они поистине самые страшные плуты, когда-либо встречавшиеся в монашеских рясах, и уверить их, что я буду предостерегать всех путешественников от их мошенничества. Они ничего не возразили, но, как рассказал мне Пиетро, единодушно сожалели о моей безграничной испорченности.

Затем я отправился к юзбаши монастырской стражи и энергичным требованием принудил его добыть нам верблюдов. Мы щедро наградили монаха, который нам прислуживал, упаковали наши вещи, еще раз побранились с привратником, который требовал с нас выходные деньги, собственноручно спустились по подъемной машине, навьючили ожидавших нас внизу верблюдов и покинули после аассра это негостеприимное место, прах которого я отряхнул с ног моих. «Аллах йенарл дьинсехум!» (Прокляни, Боже, род их!) — проворчал Мухаммед, который, будучи крайне недоволен монастырской пищей, весело пускался в путь. Ночь застигла нас в скалистом ущелье Абу-Ток, где мы снова выбрали уже знакомое нам прежде место для ночлега.

25 ноября. Мы поднялись чуть свет. Гейглин и я пошли пешком впереди верблюдов по каменистому, почти непроходимому ущелью, чтобы поохотиться. Местность, хотя и значительно поросшая низким тернистым кустарником, была все-таки бедна животными. В полдень мы добрались до Вади-Салафэ, отдохнули в шатрах знакомых нам бедуинов и затем продолжали путь наш через Вади-Рубек. Уже поздно ночью расположились мы у веселого огонька близ манных деревьев.

На другое утро после небольшого переезда мы достигли богатого лесами и водойВади-Фейрана[146], «сокровища пустыни» Каменистой Аравии. Нам показался он как бы большим садом. Невиданные дотоле птицы пели в вершинах мимоз или прятались от преследующего их охотника в кронах пальм, которые образуют здесь обширный лес. В середине его стоит довольно большая деревня, жители которой занимаются скотоводством и садоводством, то есть разводят финиковые пальмы, ходят за ними и продают их плоды. Я охотно остался бы здесь на несколько дней, но Бауэргорст хотел скорее вернуться снова в Каир и принудил нас поспешить. Мы расположились в нижнем конце долины.

27 ноября. После короткого пути приехали мы в Вади-Мекетебе, что означает «исписанная долина», названную таким образом вследствие надписей, вырезанных на скалистых стенах ее. Отсюда дорога наша ведет через Вади-Ситри в Вади-эль-Раракит — кладбище бедуинов. Это оригинальное, но чрезвычайно красивое место погребения. Высокие горы окружают его. Там в песке лежат дети пустыни, на том самом месте, где прежде стояли их веселые жилища; здесь сошлись теперь даже и те, которые при жизни враждовали и ссорились между собой. Верблюд, который носит на себе бедуина в течение его жизни, приносит сюда его труп из самых далеких стран и равнодушно шагает потом по белой каменной гробнице своего господина. Изредка только спокойствие этого священного уголка нарушается проходящим мимо караваном. Обыкновенно же здесь царствует вечная тишина смерти.

Близ кладбища бедуины обратили наше внимание на сделанный, по мнению их, очень далекий выстрел. Дед Амера застрелил здесь каменного барана на расстоянии около 120 шагов и обозначил всю линию выстрела, от одного конца до другого, большими белыми голышами. Вероятно, это был самый далекий выстрел, который когда-либо сделал бедуин. Отсюда бедуины повели нас через один вади, название которого я забыл, в страну Биркет-эль-Фараун — «озера фараонов», — изгиба морского берега у Суэцкого залива. Проехавши через пространную, скудно поросшую травой равнину Вади-Марха, мы добрались до источника горькой воды под тем же названием и там переночевали.

28 ноября. Когда караван тронулся, мы целых два часа шли около верблюдов пешком и искали раковины по берегу залива. Отсюда дорога снова идет через Вади-Таибэ в горы, которые теперь уже принадлежат не к первичной, а к песчано-каменистой формации. Совсем вблизи от нашей дороги находится источник, известный под названием «Гамам-эль-Фараун» — «купальня фараонов»[147], на который бедуины указали нам только тогда, когда он уже был далеко позади нас. В полдень мы отдыхали у песчано-каменистых гор Шебикэ, повыше долины Узеит, а позднее наслаждались с крутого склона долины великолепнейшим видом на горы, становившиеся все более и более плоскими. Вдали показалась зеркальная поверхность залива и сияла, сливаясь в синей дымке с высотами африканских порфировых гор.

По крутой тропинке, по которой верблюды могли ступать лишь с величайшей осторожностью, спустились мы пешком в Вади-Узеит, попробовали воду тамошнего соляного источника и закончили наш сегодняшний путь в близлежащем Вади-Рарандель, где расположились под дикорастущими пальмами.

Через день прибыли мы по скучнейшей дороге в Вади-Вардан. Один радушный бедуин, по соседству с которым мы остановились, узнав, что у нас вышел весь кофе, тотчас приготовил нам этот необходимый напиток, чтобы тем подкрепить нас, несмотря на то что у него самого был очень небольшой запас его. Это было чисто арабское гостеприимство, и, действительно, как небо от земли, далекое от того, какое выпало нам на долю на Синае.

30 ноября. Дорога сегодня, как и вчера, была чрезвычайно однообразна. Нам пришлось проехать пространную, бесплодную равнину, на которой в полдень мы не нашли ни малейшей тени. К вечеру издали мы увидели Суэц, а вблизи впереди нас источники Моисея, Аэун-Муса[148]. Гейглин и я переночевали здесь, а Бауэргорст уехал вперед в Суэц.

Более богатые жители Суэца развели в Аэун-Муса сады, которые орошаются источниками, воду которых собирают в искусственные бассейны и таким образом разводят и орошают обильные овощи. Высокие изгороди из тамарисковых деревьев окружают их и придают им приятный вид. Небольшие сельские домики рассеяны там и сям под деревьями. Местоположение издали кажется как бы оазисом пустыни.

Странно, что эти источники, которых насчитывают до семи, почти все появляются на вершине не очень низкого, конически заостренного песчаного холма. Предполагают, что они минеральные и целебные. Насколько это справедливо, я не знаю. Правда, я сам видал, как источники эти время от времени сильно пенились и выделяли газовые пузыри.

Хотя растительность здесь и не обильна, но мы все-таки находили вблизи источников множество следов диких зверей, среди которых видели преимущественно следы гиен и антилоп. Работавший в саду араб рассказывал нам, что почти каждую ночь являлись гиены поедать труп павшего вблизи сада верблюда. Вследствие этого Гейглин прилег вечером на песчаных холмах и после непродолжительного ожидания действительно убил одного из подкравшихся хищных зверей.

1 декабря. Из Аэуна-Муса вышли мы пешком и пошли вдоль морского берега собирать раковины. В полдень прибыли мы к карантинному домику, выстроенному против Суэца на азиатском берегу, но принуждены были ждать целых два часа, несмотря на даваемые нами в течение более получаса сигнальные выстрелы, пока начальнику карантина заблагорассудилось переправить нас по ту сторону, в Африку. Бауэргорст ожидал нас у гостиницы, стоя уже перед своим оседланным верблюдом, и вскоре затем оставил Суэц и поехал вперед в Каир. Мы же, напротив, решили остаться здесь еще на несколько дней, чтобы поохотиться за редкими птицами, которых мы видели там и сям на море. Между ними особенно привлекала нас одна порода чаек, с красивой серебристо-серой спиною, белыми шеей и головой и розовато-красным брюшком, иногда появляющаяся и в Европе.

Только 5 декабря после обеда при сильном холодном северном ветре оставили мы Суэц, чтобы возвратиться в Каир. Мы доехали до станции № 12 и на другое утро продолжали путь наш далее. Погода стояла такая же неприятная, как и третьего дня. К аассру мы проехали станцию № 8. Вице-король именно в это время проживал в своем пустынном замке.

На зубцах «белого дома» развевались красные шелковые флаги с белым полумесяцем и звездой, символами Египта, посередине. Пустыня кишела всадниками, солдатами, слугами, конюхами и лошадьми паши; втайне же они, наверное, проклинали странные прихоти своего господина.

На станции № 6 мы остались ночевать. Начальник станции зашел к нам засвидетельствовать свое почтение; мы пригласили его выпить стакан вина, и он с такой готовностью и добросовестностью поддался на наше приглашение, что в короткое время все остатки наших запасов перешли в его ненасытную утробу. Позднее присоединился к нам со многими служителями своего гарема шейх бедуинов Хейр-Аллах из племени аулад-али, живущего в пустыне в стране Неджилэ (города Нижнего Египта). Мы пригласили его войти и выпить с нами чашку кофе и выкурить трубку. Он принял приглашение и просил о взаимном посещении. При этом случае я заговорил о давно проектированном мной путешествии в оазис Сиба или Сива. Шейх Хейр-Аллах сказал мне, что он хорошо знаком с шейхом оазиса, и вызвался сам проводить меня туда. Проект мой, однако, не удался. Но если кто-нибудь из моих многоуважаемых читателей вздумал бы посетить храм Юпитера Аммонского, то я советую ему отправиться прежде всего к шейху Хейр-Аллаху и с ним совершить это путешествие, в высшей степени опасное вследствие разбойничьих набегов многих племен бедуинов.

7 декабря. Погода была целый день до того отвратительна, что мы очень обрадовались, когда после полудня показались из-за тумана минареты мечетей Каира. От души радуясь, что снова так близки к Махерузету, мы рысью подъехали к Эзбекие, так скоро, как только хотели бежать наши верблюды. Тут встретился нам араб с мулом, на которого навьючил другого, павшего, чтобы закопать его в пустыне. Он своей ношей совсем загородил нам узкую дорогу, и это побудило меня к насмешливому, но вместе с тем, как я скоро заметил, и очень глупому вопросу: «Что, друг мой, покойник твой умер как мусульманин?» Недолго думая, он ответил: «Нет, сударь, потому что покойник был христианин». Этим метким ответом он вызвал в нас веселое расположение духа, которое ничем впоследствии не нарушалось. С закатом солнца прибыл я в наше жилище, приветливо встреченный моим хозяином, слугою Мансуром, львицей Бахидой, обезьянами и другими животными.

Заключение

Все кончится добром, и будет радость,

Ведь после горечи люба нам жизни сладость.

Конец — всему делу венец.

Рассказ мой приближается к концу. Зима привязала меня к Египту; при моем расстроенном здоровье я не смел и думать вдруг подвергнуть себя дурному влиянию сурового климата нашего отечества. А приятное общество любезных моих соотечественников сокращало время.

Рано утром 9 декабря сидели мы у себя дома на «улице шакалов» за кофе. Гейглин провел у нас ночь, так что все наше веселое синайское общество было в сборе. Чубуки[149] дымились. Мы разбирали только что совершенное путешествие во всех подробностях, как вдруг служитель наш Мухаммед доложил нам, что двое каких-то незнакомцев желают переговорить с нами. Один из них был наш француз из Тора, который благодаря портному, сапожнику, белошвейке, парикмахеру и кто знает еще кому преобразился в совершенного джентльмена и вследствие этого снова был неузнаваем; другой отрекомендовался нам пастором доктором Либетрутом из Виттенберга, с просьбой сообщить ему необходимые сведения относительно предстоящего путешествия на Синай. Я упоминаю о знакомстве с этим господином потому, что с ним связано мое последнее путешествие в Египте.

После довольно продолжительной беседы пастор пригласил меня отправиться к нему в гостиницу, Hotel du Nil, чтобы там вместе отобедать. Мы вошли в довольно многолюдную гостиную, в которой сегодня были в сборе французы, итальянцы, немцы и англичане. Никто, кажется, не обратил внимания на мою особу, одетую в восточный костюм; меня, вероятно, приняли за переводчика, приглашенного каким-нибудь путешественником. Сначала говорили по-французски, затем некоторые стали беседовать по-немецки; причем я имел случай познакомиться с моими соотечественниками. Заинтересовавшись беседой двух молодых людей, из которых в одном тотчас же можно было узнать художника, я вступил с ними в разговор и узнал, что один из них был граф Шесберг из рейнских провинций Пруссии; другой Гильдебрандт, придворный художник короля прусского. Граф в сопровождении пастора побывал в Малой Азии и в Палестине, а теперь хотел проехать через Верхний Египет, чтобы поохотиться и en passant[150] осмотреть памятники. Когда мы познакомились короче, он так дружески пригласил меня на эту охоту, что я не мог отказать и, таким образом, еще раз вернулся на юг.

Вечером того же довольно замечательного для меня дня мы сошлись опять у австрийского императорского генерального консула господина фон Губера. Только сегодня познакомился я лично с достойным покровителем австрийских подданных, который всегда выказывал готовность подать руку помощи всякому немцу; его имя и его благородный характер давно уже были мне известны. Господин фон Губер оказывал мне свою помощь при всяком удобном случае, и я столько раз имел доказательства его доброты, что считаю своею священной обязанностью еще раз открыто выразить ему мою глубочайшую признательность. Несмотря на то что я был для него иностранцем, я так много пользовался покровительством Австрии, что не могу достаточно нахвалиться. Мы провели вечер чрезвычайно приятно у этого любезного хозяина.

Наш добрый пастор был отличнейший и, наверное, очень ученый человек, но для Египта, к сожалению, слишком стар. Редко встречал я такого нерешительного путешественника. Что он задумывал сегодня, наверное, передумывал завтра. Спрашивая постоянно совета у всякого, он не следовал ни одному и вследствие этого постоянно находился в каком-то трусливом колебании. Я употреблял всевозможные старания, чтобы снабдить его всем необходимым для его путешествия, и все-таки провозился с закупкой разных вещей целую неделю. 17 декабря, невзирая на наши предостережения, он выехал из Каира в чрезвычайно дождливую погоду. Провожатые верблюдов, привезшие нас обратно с Синая и известные уже нам как честные и хорошие люди, были отрекомендованы ему мной. Он, казалось, был очень доволен, что нашел верных людей, а между тем, несмотря даже на наше неодобрение, взял других и отправился с ними в путь. Через несколько дней он возвратился назад в Каир, заболевши от досады, непривычных трудов и постоянно неблагоприятной погоды. Он доехал только до Суэца и был совсем измучен своим негодяем драгоманом, мальтийцем, еще более, чем погонщиками верблюдов. Эти отвратительные люди делали среди пустыни все, что хотели, с человеком, неспособным к сопротивлению. В Каире он заболел, пролежал несколько недель в постели и своим выздоровлением был обязан единственно стараниям моего друга, отличного врача и человека доктора Бильгарца.

Это один из многих примеров тех дорожных неприятностей, которым подвергается путешественник благодаря негодной прислуге, от которой он всегда более или менее зависит. При выборе слуг нельзя не быть достаточно осторожным, и, как только они начнут забываться, всякая кротость должна быть оставлена, напротив, нужно настаивать у турецких властей, чтобы их строго наказывали. Мы обязаны делать это ради будущих путешественников.

19 декабря. Австрийский генеральный консул пригласил меня к себе, чтобы сообщить некоторые предложения барона Мюллера. Теперь, после того как я преодолел всевозможные препятствия, претерпел и избег нужду и притом прилежно и удачно коллекционировал, барон Мюллер великодушно предлагал взять на себя мои долги, сделанные вследствие нужды, взамен моих коллекций! Я с негодованием отвергнул его «миролюбивые» предложения. Мне, а не ему следовало предписывать условия.

С этих пор мне предстояла пропасть хлопот, чтобы ускорить, насколько возможно, наш отъезд и предохранить от мошенничества и надоедливости находившегося в услужении у графа драгомана путем заботливого и крайне неприятного для него надзора. К нам присоединился еще чрезвычайно практичный путешественник, некий господин Леопольд Буври из Берлина. В конце декабря я нанял хорошенькую дахабие, купил необходимые припасы и покончил все мои частные дела. Праздник Рождества Христова мы провели в обществе моих новых, очень дорогих для меня знакомых, у Зауэра. Мы очень дружно сидели все вместе, болтали, курили, пили кипрское вино, а в полночь отправились в ближайшую церковь монастыря Святой земли, где все вместе отстояли обедню. Самым скромным образом отпраздновали мы канун Рождества, совсем не так, как бы следовало, но как же могли мы провести его иначе?

Дня через два оставили мы Булак, но направились к северу, потому что близ «Barrage», или Нильской дамбы (дамба — колоссальный мост со шлюзными воротами, которые служат, чтобы запружать воду во время маловодья Нила и таким образом регулировать орошение Нижнего Египта. Она была заложена французскими и английскими инженерами при Мухаммеде Али на месте разделения рукавов Решида и Дамиаты[151], в настоящее время окончена и после постройки своей может стать наряду с пирамидами. Предполагают прорыть второй канал близ главного, прорезывающего дельту, который вел бы прямо в Александрию, а на другом берегу реки третий, который проводил бы воду к Калиеджи. Общее впечатление фасада моста, несмотря на величественность постройки, не вполне удовлетворительна, потому что в самой середине его странным образом соединены арабские минареты с готическими башнями), мы намеревались поохотиться за кабанами. С наступлением сумерек остановились мы в Баттн-эль-Бахр, чтобы не проходить ночью через шлюзные ворота; на другой день утром спустились до Сиди-Ибрагима и после нескольких дней удачной охоты возвратились обратно в Каир. Охотничья добыча пополнила ужин, на который собрался наш дружеский кружок накануне Нового года.

Вечером 1 января 1852 г. мы отправились охотиться в Верхний Египет. Охота была веселая и удачная. Граф имел полную возможность удовлетворить свою страсть к охоте; в особенности же интересовался он моими коллекциями и принимал большое участие в увеличении их. Из Бэни-Суефа мы сделали прогулку на озеро Мерис, затравили там множество кабанов, спали в шатрах бедуинов между коз и овец и после двухнедельного пребывания в оазисе Фаюме[152] продолжали наше путешествие по Нилу. В шеллале Асуана мы повернули снова к северу и пустились по течению реки, которая благополучно донесла нас 27 марта до твердой земли близ Булака.

Теперь я серьезно начал думать о возвращении на родину и усердно принялся за упаковку моих драгоценностей. Спутник мой Буври, с которым я во время путешествия очень сошелся, усердно помогал мне в этом трудном деле. В это время прусский генеральный консул барон фон Пентц предложил мне сопровождать до Триеста в качестве наблюдателя за сторожами собранного в Египте и предназначенного для Берлинского зоологического сада зверинца, на что я охотно согласился. Я присоединил к этим сторожам своих слуг, привыкших к обхождению с животными, и отплыл из Каира 26 апреля в обществе Буври и вместе со зверями, среди которых была и моя любимица Бахида. 28-го достиг я шлюзных ворот Адфэ, велел перенести весь мой груз на четыре маленькие лодки и, несмотря на то что вследствие недостатка воды в канале их приходилось тащить по мокрой тине, 30 апреля добрался до Александрии. Отсюда же я мог выехать только 22 мая из-за слишком большого скопления пассажиров на почтовом судне. Оба мои слуги, Мансур и Мухаммед, из которых первый прослужил у меня полтора, а второй почти три года, провожали меня на судно, рыдали при расставании и призывали благословение Аллаха на путь мой.

Поверхность моря была гладкая, как зеркало, и оставалась такой во все время нашего короткого, пятидневного, путешествия. На второй день нашего отъезда мы миновали Кандию[153], на третий — величественный Корфу. Последние дни мы плыли так близко около далматских берегов, что я почти целый день сидел на палубе, чтобы вполне насладиться зрелищем восхитительной панорамы. После полудня 28 мая перед нами предстал в оправе синих волн Триест. Не стану описывать те чувства, которые взволновали меня при виде первого города дорогого отечества!

С закатом солнца мы бросили якорь в гавани Адриатического моря. Так как мы прибыли в обществе двух карантинных чиновников, то в тот же день получили пропускной лист и не более часа простояли в Моло-Гранде порта.

Животных моих я сдал смотрителю зверинца, посланному мне навстречу из Берлина, и через несколько дней отправился далее. В Вене я трогательно распрощался с моей милой Бахидой и через Прагу и Дрезден поспешил на свою любимую родину. 16 июля 1852 г., после более чем пятилетней разлуки, я уже был в объятиях моих дорогих родителей, сестер и братьев. Итак, окончилось мое долгое путешествие.

Взгляд на египетскую фауну … 5

Заметки из дневника, который велся во время пребывания в Нижнем Египте … 19

Вторая поездка в Судан … 76

Четыре месяца в Судане … 141

Тропические леса и их фауна … 165

Картины из жизни животных … 215

Термит … 216

Скорпион … 219

Крокодил … 222

Священный ибис … 231

Журавли в Судане … 235

Марабу … 239

Стервятник … 243

Орел-скоморох … 250

Страус … 256

Фараонова мышь … 263

Обезьяны … 266

Перелет птиц и их жизнь на чужой стороне … 273

Охота в тропических лесах Голубой реки … 282

Радости и страдания во время последнего пребывания в Хартуме … 315

Путешествие по Нилу из Хартума в Каир … 339

Путешествие из Каира на Синай … 380

Заключение … 407

Какое-то особенное впечатление производит на путешественника, который посещает древнюю страну чудес — Египет, вид первого крокодила, лежащего на плоской отмели. Прежде всего он берет зрительную трубу, чтобы посмотреть на первобытное чудовище, но потом хватается за хорошее ружье с намерением влепить ему пулю в его панцирное тело. Но крокодил знает силу и коварство своего величайшего врага и спокойно сползает в Нил гораздо раньше…