Заметки по истории Франции

Альсид д'Орбиньи, исследователь истории Земли

Эту "книгу", из которой пока не знаю еще что получится (если бы не потрясения нашего времени, тексты бы так и лежали в моем блоге на Фейсбуке), мне хочется открыть главой об Альсиде д'Орбиньи, французском ученом-палеонтологе, обстоятельства жизни которого были тесно связаны с Ла-Рошелью. Семья д'Орбиньи оставила заметный след не только в истории фундаментальной науки, но также и в обрастях "практического знания" (так, отец нашего героя был врачом-хирургом и играл заметную роль в научных обществах Нижней Шаранты вместе с Луи-Бенжаменом Флерио де Бельвю), и в политике, во всяком случае на муниципальном уровне. Но не будем нарушать очередность событий и вернемся к началу.

Альсид д'Орбиньи

Итак, Альсид-Шарль-Виктор-Мари Дессалин д'Орбиньи родился 6 сентября 1802 года в Куэроне (департамент Атлантическая Луара) и был вторым из шести детей военно-морского хирурга Шарля-Мари д'Орбиньи. Отец вышел в отставку и занялся медицинской практикой в Куэроне. Он тоже был человеком во всех отношениях примечательным: путешественником, натуралистом, корреспондентом Национального музея естественной истории, впоследствии – вице-президентом Общества естественной истории Нижней Шаранты и соорганизатором Музея естественной истории в Ла-Рошели. Но до того, как им стать, семья д'Орбиньи, конечно, сначала переехала в Нижнюю Шаранту. Было это в 1810-е годы. Они сначала жили в Энанде, затем в Ла-Рошели. Между прочим, Орбиньи-отец стал настоящим героем событий 1830-31 годов, годда на запад Франции пришла европейская эпидемия холеры: старый врац вместе со своей женой оборудовали дома лазарет и выхаживали больных, от которых отказывались в городских госпиталях, и сумел спасти кое-кого из тех, кого посчитали безнадежными. У Шарля-Мари д’Орбиньи было 4 сына, и двое стали, как отец, натуралистами. Альсид – самый известный представитель этой семьи (однако укажу в скобках, что его племянник, тоже Альсид, был в конце 19 века мэром Ла-Рошели и оставил городу в память о себе великолепный Отель Орбиньи-Бернон, где долгое время хранились коллекции музея).

Ла-Рошель. Картина Камиля Коро

Альсид и его младший брат Шарль с детства были причастны к изучению природы. Отец гулял с ними, еще детьми, вдоль морского побережья, собирал вместе с ними экспонаты для своих зоологических коллекций, раковины моллюсков (Клеман Лафай ведь еще не забыт?). Внимание натуралиста привлекали и прибрежные пески, содержащие микроскопические экзоскелеты фораминифер. Юный Альсид помогал отцу изучать эти одноклеточные существа, имеющие раковины, и впоследствии стал крупнейшим специалистом по ним. Иногда пишут, что он открыл класс фораминифер. Это верно, если делать упор на слово «класс» - он первый их всесторонне изучил и систематизировал.

Огромное участие в судьбе семьи д’Орбиньи принял уже хорошо нам знакомый Луи-Бенжамен Флерио де Бельвю. В Ла-Рошель их, похоже, привела именно дружба с Луи-Бенжаменом. Старший д’Орбиньи и Флерио уже несколько лет состояли в переписке, имели сходные научные интересы и по-человечески друг другу симпатизировали. Флерио писал своему близкому другу Александру Броньяру, тоже, как и он сам, геологу и минералогу, директору Королевского фарфорового завода в Севре: «У нас тут драгоценное приобретение: г-н д’Орбиньи в прошлом году обосновался в Энанде, в двух лье от Ла-Рошели. Он собрал там многочисленные находки и отправил господам де ла Трею (энтомологу. – И.Ш.) и Кювье (Жоржу. – И.Ш.), которые назначили его корреспондентом Музея (парижского Музея естественной истории. – И.Ш.). Я ободряю и воодушевляю, насколько могу, этого интереснейшего человека, которому естественная история в один прекрасный день будет многим обязана...»

Луи-Бенжамен Флерио де Бельвю

Их регулярные встречи и общение были частью той атмосферы, которую впитывал юный Альсид Дессалин д’Орбиньи. Впоследствии он писал, что если он владеет понятийным аппаратом науки геологии, то потому, что в юности был знаком с господином Флерио, с которым он обследовал осадочные пласты и находил там множество ископаемых останков. Он высоко ценил знания и умения своего старшего друга и был благодарен ему за помощь и протекцию. Протекция состояла в том, что именно Флерио познакомил молодого д’Орбиньи с Жоржем Кювье, аттестовал его как очень одаренного исследователя и отдельно похвалил его рисунки (действительно, Альсид д’Орбиньи был искусным иллюстратором, много его зарисовок растений, раковин и т.д. стали классическими и выставлены в парижском Музее естественной истории). Флерио попросил Кювье и дирекцию Музея сделать что-нибудь для Альсида д’Орбиньи, дать ему работу, потому что «недостаток ресурсов, которые приносит его отцу должность сельского врача, отсутствие у него средств и обремененность многочисленной семьей не позволяют Альсиду осуществить те исследования, которым он отдался бы со всем рвением и завершил бы с успехом, если бы не эти прискорбные обстоятельства». Возможно, знаменитая экспедиция Альсида д’Орбиньи в Южную Америку состоялась в том числе и благодаря тому, что в самом начале его научного пути Флерио поверил в него, поддержал, привлек к настоящему серьезному исследованию (подводного леса на острове Экс), а потом помог своими связями в парижском научном мире.

Так, не без содействия Флерио де Бельвю, Альсид д'Орбиньи уехал в Париж. Он изучал палеонтологию в Коллеж де Франс, был учеником Жоржа Кювье (кафедра анатомии животных), Этьена Жоффруа Сен-Илера (кафедра зоологии млекопитающих и птиц), Пьера Кордье (кафедра геологии) и других.

Затем по поручению Парижской Академии наук Альсид д'Орбиньи отправился в экспедицию в Южную Америку, задокументировал и описал более 9000 видов ископаемых и живых организмов, немало видов открыл сам. Он путешествовал по нескольким странам Южной Америки Бразилии, Аргентине, Парагваю, Чили, Боливии и Перу. Чарльз Дарвин начал свое путешествие на «Бигле» примерно в то же время (1831 г.), Но Дарвин прошел вдоль побережья, а д'Орбиньи углубился в материк. Таким образом, эти два ученых осуществили параллельные исследования. Они были знакомы друг с другом и поддерживали переписку.

Подробно американские приключения Альсида д'Орбиньи обязательно должны быть кем-то описаны, потому что это захватывающая история, и, в отличие от Деодата Доломье, д'Орбиньи сам оставил немало информации об этом. Стоит еще упомянуть, что ученый, помимо других исследований, изучал коренных жителей Америки, индейцев, в антропологическом, этнографическом и даже археологическом аспекте, и его исследования окончательно опровергли мифологическое представление о «патагонских гигантах», якобы когда-то населявших Америку. Это был ценный научный результат. Также в экспедиции д'Орбиньи увлекся пальмами: дал описание разных видов, сделал великолепные зарисовки, попробовал плоды и сердцевину пальм.

Почтовые марки, посвященные Альсиду д'Орбиньи и его путешествиям

По возвращении во Францию (1834 г.) д'Орбиньи представил Академии наук перечень собранных сокровищ. Это: более 250 видов млекопитающих, 800 птиц (уже не видов, а экземпляров), около 6000 насекомых, 200 рыб, 100 рептилий, 800 моллюсков, 3000 видов растений, включая более 70 видов пальм. Привезенные образцы и рисунки колоссально обогатили коллекции музея.

Д'Орбиньи защитил докторскую диссертацию по естественным наукам 24 апреля 1846 года на факультете естественных наук в Париже. Основной мемуар он посвятил аммонитам, а второй, дополнительный - белемнитам. Отсюда очевиден главный вектор его интересов – палеонтология.

Но, баллотируясь на должность профессора, д'Орбиньи встретил враждебность со стороны научного сообщества. В конце концов он занял кафедру палеонтологии, специально созданную для него в Музее (1853). Семья д'Орбиньи поддерживала дружеские отношения с окружением Наполеона III, и создание кафедры и назначение Альсида было, конечно, отчасти следствием этой дружбы. Ученые и преподаватели, люди в основном левых и прореспубликанских взглядов, этого Альсиду не простили. Его подвергли бойкоту: отвели кабинет в самой глухой части здания, давно требующий ремонта, и фактически лишили доступа к собственным палеонтологическим коллекциям. Их отдали в ведение профессора сравнительной анатомии.

С теми же трудностями д'Орбиньи столкнулся и со стороны Академии наук (не Французской Академии, это разные учреждения). Он 8 раз попытался туда избраться (пять раз на кафедру зоологии и три – на кафедру минералогии), и все 8 раз академики его кандидатуру проваливали. Однако у него были и признания: он получил Гран-При парижского Географического общества (1834 г.) и дважды – медаль Уолстона, награду лондонского Геологического общества.

Личная жизнь его тоже не была безоблачной. В первый раз он вступил в брак с Памелой Мартиньон. Интересно, что Памела сначала родила дочь Ноэми (1830), и только через 5 лет (1835) Альсид на ней женился. Первая жена рано умерла. Овдовев в 1842 г., Альсид через два года женился во второй раз на Мари Годри, сестре будущего профессора Музея естественной истории Альбера Годри. Мари Годри была моложе его на 22 года и всего на 6 лет старше его дочери от первого брака. Во втором супружестве у Альсида были еще две дочери и сын.

В 1850-х годах здоровье Альсида д'Орбиньи ухудшилось, он страдал от малярии и болезни сердца. Он умер в собственном доме в Пьерфит-сюр-Сен, пригороде Парижа, 30 июня 1857 года.

Определение savant maudit, «проклятый ученый», поэтическое, а не научное, но с некоторым художественным преувеличением к Альсиду д'Орбиньи и его карьерным неудачам оно вполне применимо. Самое интересное, что «проклятие» коснулось и его кафедры палеонтологии в Музее естественной истории. Оба его преемника умерли рано и при странных обстоятельствах: виконт Адольф Д'Аршиак бросился в Сену во время приступа острой депрессии (1868), а Эдуар Ларте умер от приступа апоплексии (1871 г.), не успев даже произнести традиционную речь при вступлении в должность. «Проклятие» исчезло только с избранием Альбера Годри, шурина д'Орбиньи, который затем в течение тридцати лет руководил кафедрой палеонтологии.

Равнодушие или даже враждебность французской академической науки преследовали д'Орбиньи и после его смерти. Разрушили стену молчания только выставка, организованная в По (1964 г.), а затем публикация Франсуазы Легре-Зедлин «Путешествие в Альсидию» (1977 г.). Зато потом Музей естественной истории с размахом отпраздновал двухсотлетие со дня рождения Альсида д'Орбиньи (2002). Теперь в Галерее палеонтологии и сравнительной анатомии можно увидеть и экспонаты из его коллекции, и пояснения, и отсылки к его биографии.

Повторное открытие д'Орбиньи показало важность его работ, связанных сразу с несколькими естественнонаучными дисциплинами: палеонтологией, минералогией, зоологией, ботаникой, антропологией и даже археологией. Этот французский натуралист – автор таких значительных работ как «Путешествие в Южную Америку» (1835-1847 гг.), «Базовый курс палеонтологии и стратиграфической геологии» (1849-1852 гг.), «Французская палеонтология: зоологическое и геологическое описание всех ископаемых моллюсков и радиолярий Франции» (1840-1856 гг.).

Рисунок хохлатой синицы, сделанный Альсидом д'Орбиньи

Как и Ламарк, д'Орбиньи способствовал появлению такого раздела науки как палеонтология беспозвоночных. Он изучал иглокожих, кишечнополостных, моллюсков и брахиопод, сравнивая ископаемые формы с современными видами. Он был крупнейшим специалистом по живым и ископаемым фораминиферам, описал более тысячи видов этих животных, классифицировал их определенным образом. Его таксономия будет позже пересмотрена, но в микропалеонтологии, тем не менее, этот натуралист остается первопроходцем.

Д'Орбиньи развивал стратиграфическую палеонтологию. Он использовал ископаемых беспозвоночных, особенно фораминифер, в качестве биомаркеров различных геологических «этажей». Этот термин введен и определен самим д'Орбиньи (1842). Он насчитал двадцать семь таких этажей. Им, по Орбиньи, соответствуют периоды покоя, а между ними Землю сотрясают катастрофы: вулканическая активность, землетрясения, иные изменения рельефа. Как и Жорж Кювье, Орбиньи был приверженцем «теории катастроф». В 1850-е годы она уже не удовлетворяла ученых, и за эти взгляды Орбиньи также навлек на себя резкую критику. К сожалению, с водой выплеснули и ребенка – справедливо критикуя теорию катастроф, современные Орбиньи ученые не согласились признать палеонтологию самостоятельной наукой.

Зарисовки и описания фоссилизированных раковин моллюсков, найденных в окрестностях Парижа

Д'Орбиньи, как любой настоящий ученый, исследующий terra incognita, в чем-то разделял заблуждения своего времени, а в чем-то сумел подняться над ними и предвосхитить завтрашний день науки. Широта его научных интересов по-настоящему впечатляет. Изучая поверхность Земли и погружаясь в ее глубины, он написал немало оригинальных работ, которая не потеряли своей ценности. Сегодня ученые знают точно: хотя история земного шара была менее «катастрофической», чем думал Альсид д'Орбиньи, и каждая катастрофа не меняла ее рельеф до неузнаваемости, ¬– она не была ни тихой, ни спокойной. То, что Альсид д'Орбиньи так думал, тоже меняло научную парадигму и приближало к истине. Что в очередной раз доказывает, что науке нужны не только гении с их великими прорывами, но и скромные рабочие лошадки, такие, как все те известные и безвестные герои, о которых я пишу под тэгом #натуралисты.

Анри-Фредерик Амьель: творчество вместо жизни

О существовании этого писателя я узнала случайно. Искала одного немецкоязычного швейцарского писателя, задала поиск в Википедии "Писатели Швейцарии", и невод вернулся с этим именем - Анри-Фредерик Амьель (1821-1881). Представитель романдской (франкоязычной) литературы, философ, протестантский теолог, потомок французских гугенотов, которые спасались от гонений после отмены Нантского эдикта и нашли пристанище в Женеве. Конечно же, я сразу заинтересовалась. Как выяснилось потом, у нас он сегодня практически неизвестен, мне удалось обнаружить только одного человека, который серьезно и увлеченно занимается его философским наследием и пытается его популяризировать - это Роман Алтухов, исследующий духовные связи между Амьелем и Львом Толстым (а их было немало, этих связей). Между тем, Амьель - второй после Руссо известнейший "философ из Женевы". Но интрига в том, что этот почитаемый многими писатель... ничего не написал.

Если точнее, Амьель издал пару книг стихов, почти не имевших успеха, и опубликовал несколько статей. Однако классиком романдской (франкоязычной швейцарской) литературы он стал из-за своего знаменитого Journal intime - личного дневника, или, в русском литературном переводе, "Задушевных записок". Фрагменты его были опубликованы друзьями Амьеля только после смерти автора.

Все это - интереснейшая история, как с точки зрения литературы, философии, религиоведения, так и с точки зрения психоанализа. Дневник вобрал в себя личность автора, сожрал ее, как раковая опухоль, потребовал всей его жизни в обмен на литературный шедевр.

Дневник заменил Амьелю все: реальных равных по уровню собеседников (хотя друзья у него были), семью, любимых женщин, успех, самореализацию, да собственно, всю прожитую жизнь. В реальной жизни он влачил унылое существование преподавателя эстетики и французской литературы в Академии, жил затворником (хотя много путешествовал, это ему заменяло настоящие события, создающие биографию), писал "на публику" с трудом (его две единственные опубликованные статьи стоили ему огромного напряжения), читал много и бессистемно. Зато в дневнике он предстает мудрым, добрым, остроумным, тонким, невероятно обаятельным человеком, оригинальным мыслителем. И вытащить эту свою ипостась на поверхность он честно старался, страдал от своей "невидимости", но это ему так и не удалось. Застенчивость была причиной, или специфический склад ума, или отсутствие мотивации трудиться и добиваться? Кто теперь это точно узнает... Он был человеком довольно обеспеченным, сыном богатого торговца, хоть и круглым сиротой. Сначала от туберкулеза умерла мать, потом покончил самоубийством отец - набил полные карманы камней и утопился в Роне. Анри-Фредерика и его двух сестер воспитали дядя и тетя. Утрата матери стала для него невосполнимой потерей, он до конца жизни страдал от одиночества и чувствовал себя отверженным. Семью он не завел, и сам признавался в дневнике, что лишился невинности только в 40-летнем возрасте, а еще через пару лет оказался с кем-то помолвлен - но помолвка была расторгнута по его инициативе, и этим весь его любовный опыт, видимо, исчерпывается (правда, порассуждать о женщинах и браке как "теоретик" он очень любил). В общем, средства у него были, а личные потребности он, как истинный кальвинист, имел скромные, - следовательно, мог себе позволить вести полусозерцательный образ жизни.

Фигура Амьеля сегодня выглядит поразительно современно. Дауншифтер? Хиккикомори из позапрошлого века? Не случайно интерес к нему оживился. Почти каждый из нас, блогеров, самовыражающихся на своих личных площадках, тоже в чем-то Амьель. Более того, XX и XXI век породили целое поколение таких "Амьелей", интеллектуальных дауншифтеров, идущих к познанию того, что они считают важным, не в мейнстриме, а собственным одиноким путем. Для рационального и деятельного XIX века Амьель был и сам ощущал себя "лишним человеком". Зато сегодня его "Дневник" читается с таким чувством, как будто и не прошло 150 лет. Многие его мысли звучат свежо, а личность автора вызывает, если не знать обстоятельств его жизни, скорее братскую симпатию, чем сострадание.

Вот фрагменты дневника Анри-Фредерика Амьеля. Регулярные записи он начал делать в 1848 году, 27-летним молодым человеком, только-только вырванным из милой его сердцу университетской среды в Германии и призванным на кафедру Академии Женевы (впоследствии университета). Со временем его самокопания становились все длиннее и подробнее - уже по объему хорошо видно, как дневник постепенно замещал собой реальную жизнь. "Избранные фрагменты", изданные в начале 1880-х и потом несколько раз переизданные (у меня издание 1908 года) - это 2 тома, 1848-1869 и 1870-1881. Второй том почти в три раза толще первого.

У меня есть французское издание, но я буду цитировать русское издание 1894 года, "фрагменты фрагментов", зато достаточно показательные. Эта судьба, этот ум просто завораживают. Я выбирала не самые яркие цитаты, но такие, которые показывают круг, который прошла внутренняя жизнь Амьеля - от отречения к отречению, от смирения к смирению через бунт, правда, только в собственных мыслях, и от драматизма восприятия жизни в молодости - к стоическому презрению к ударам судьбы.

Фигура Амьеля мне настолько интересна, что в "швейцарской" повести я сочла возможным познакомить и даже подружить Анри Амьеля и Фредерика Декарта. Пусть это авторская вольность, но мне думается, этим людям, реальному и вымышленному, было бы что друг другу сказать.

*

З мая 1849 г.

Ты никогда не ощущал в себе внутренней уверенности гения, предчувствия славы и счастья. Ты никогда не воображал себя великим, знаменитым, или хоть бы мужем, отцом, влиятельным гражданином. Это равнодушие к будущему, это полное недоверие, суть без сомнения указания. То, о чём ты мечтаешь, смутно и неопределённо; ты не должен жить, потому что ты сейчас не способен к жизни. Держи себя в порядке; оставь живых жить, сведи к одному твои мысли и сделай завещание того, что ты передумал, и того, что ты перечувствовал; это самое полезное, что ты можешь сделать.

*

30 декабря 1850 г.

Всякий бутон расцветает только раз, и у всякого цветка есть только один момент совершенной красоты, так же в саду души у каждого чувства есть как бы момент расцвета, т.е. единственный момент распустившейся прелести и царственного блеска.

Артист, художник, поэт или мыслитель, лови свои мысли и чувства в этот определённый, но беглый момент, чтобы остановить, увековечить их, так как это высшая их точка. До этого мгновения у тебя были только смутные намёки или тёмные предчувствия их; после него у тебя останутся только ослабленные воспоминания и бессильные раскаяния. Это мгновение есть мгновение идеала.

*

6 апреля 1851 г.

Я не верю сам себе, не верю счастью, потому что знаю себя. Идеал отравляет для меня неполное обладание всем несовершенным. Всё, что определяет будущее и разрушает мою внутреннюю свободу, порабощает меня вещам или заставляет быть иным, чем я хотел и должен был бы быть, всё, что умаляет моё представление о совершенном человеке, делает мне больно.

Быть зависимым для меня невыносимо, но зависеть от непоправимого, от случайного, от непредвиденного и, главное, зависеть по своей же вине, зависеть от ошибки, т. е. лишиться своей свободы, своей надежды, лишиться сна и счастья — это ад!

Всё необходимое, роковое, вообще всё невменяемое я перенесу, мне кажется, с душевным мужеством. Но ответственность убийственно отравляет всякое горе. Поступок же, по существу своему, всегда свободен. И потому я поступаю как можно меньше.

*

2 декабря 1851 г.

Кто молчит, того забывают, кто воздерживается, того ловят на слове (признавая его бессильным), кто не подвигается — пятится, кто останавливается, того перешли, перегнали, задавили; кто перестаёт расти, тот уже – уменьшается; кто перестаёт действовать, тот – отрекается от власти; состояние неподвижности есть начало конца, это опасный признак и предвестник смерти.

*

6 мая 1852 г.

Подобно горной флоре, женщины определяют с наиболее характерной точностью градацию возвышающихся друг над другом слоёв общества. Ступени цивилизации резче всего выражаются в них. Они менее резки в мужчинах. В женщинах они сменяются с правильностью явлений природы. В мужчинах они проявляют неожиданные особенности свободы. Дело в том, что мужчина своей деятельностью сам себя образует, женщину же образует судьба; мужчина своею энергиею изменяет и переделывает по-своему обстоятельства; женщина же подчиняется им и отражает их в своей кротости. Женщина — консерватор, предание, точно так же, как мужчина — прогресс.

*

6 ноября 1852 г.

Я способен на все страсти, потому что они все во мне; как усмиритель диких зверей, я держу их в клетках и на привязи, но слышу иногда их рычания. Я задушил в себе не одну зарождающуюся любовь. Почему? Потому что верным пророческим чутьём нравственного сознания я чувствовал, что она не живуча и менее продолжительна, чем моя жизнь. Я задушил её в пользу будущей, окончательной привязанности. Любовь чувственная, воображаемая и сентиментальная – я видел тщету её и отбросил, я хотел любви настоящей и глубокой... И если мне суждено остаться одиноким, я предпочитаю унести с собой свою надежду и мечту, чем связать неравным браком свою душу.

*

8 ноября 1852 г.

я присутствую при драме своей жизни, сознаю трагикомедию моей судьбы; мало того, знаю секрет этого трагикомизма, состоящего в том, что я не могу принимать серьёзно моих иллюзий, что я смотрю на себя из залы на сцену, с того света на эту жизнь

*

22 мая 1860 г.

Во мне есть какая-то тайная сдержанность, мешающая мне выказывать моё настоящее волнение, сказать то, что может нравиться, отдаться настоящей минуте, — глупая сдержанность, которую я всегда с грустью замечал в себе. Моё сердце никогда не осмеливается говорить серьёзно, стыдясь лести и боясь не найти подходящего оттенка. Я всегда шучу в настоящую минуту, и только когда она прошла, испытываю волнение. Моей непокорной природе противно признавать торжественность настоящей минуты; иронический инстинкт, происходящий от моей застенчивости, всегда заставляет меня легко относиться к тому, чем я обладаю, под предлогом чего-то другого и другого момента. Страх увлечения и недоверие к самому себе преследуют меня даже тогда, когда я растроган, и по какой-то непобедимой гордости я не могу решиться сказать какой-нибудь минуте: остановись! Реши мою судьбу!

*

18 мая 1862 г.

Вернувшись час тому назад, я пел в своей уединённой комнате всевозможные песни. Откуда взялась во мне эта весёлость? От проведённых здоровых нескольких часов после обеда в благодушном обществе и от совокупности приятных впечатлений. Я любил всех вокруг себя, и моя симпатия возвращалась на меня же в виде любви. Я всех развеселил: и наших друзей, и родителей, и детей, и гостей. Я смеялся, играл, шалил. Я вернулся к детской простоте, к наивной и первобытной радости, которая так благодетельна. Я чувствовал непреодолимое и всепобеждающее влияние доброты. Она умножает жизнь, как роса умножает цветы. Я чувствую в себе сокровища нежности и самоотвержение для времени, когда жизнь вдвоём и обязанности отца потребуют их. У меня нет никакого мирского честолюбия; семейная жизнь и жизнь умственная только одни улыбаются мне. Любить и мыслить — вот две мои неразрушимые потребности. При тонком, поворотливом, сложном и хамелеонистом уме у меня сердце ребёнка; я люблю только совершенство или шутку — две крайности.

*

29 января 1866 г.

Что составляет прелесть этого существования, такого голого и пустого на вид? Свобода. Что для меня отсутствие комфорта и всего, чего недостаёт в моём жилище? Эти вещи для меня безразличны. Я нахожу под этой крышей свет, спокойствие, убежище. Я живу с сестрой и её детьми, которых я люблю. Моя материальная жизнь обеспечена. Этого достаточно для холостяка. Притом я — человек привычки, даже более привязанный к известным мне неприятностям, чем ищущий радостей мне неизвестных. Стало быть, я свободен, и мне недурно. Значит, мне хорошо здесь, и я был бы неблагодарным, если бы стал жаловаться. Я и не делаю этого. Это скорее вздыхает моё сердце, которое желает лучшего и большего.

*

13 декабря 1866 г.

Большинство наших талантливых молодых людей смотрит на чистый и простой скептицизм как на охрану свободы мысли. Уничтожение суеверий представляется высшей славой человека. А я думаю, что это уничтожение суеверий выгодно тирании. Прислушиваясь нынче вечером к разговору некоторых образованных людей, я думал о времени Возрождения, о Птоломеях, о царствовании Людовика XV, когда весёлая анархия мысли cooтветствовала деспотизму власти, и обратно, думал об Англии, Голландии. Соединённых Штатах, где политическая свобода покупается известными предвзятыми мнениями и необходимыми предрассудками. Для того чтобы общество не распалось, нужен соединяющий его принцип, следовательно — общее верование, всеми принятые и не оспориваемые принципы, ряд практических аксиом и учреждений, которые не могут быть разрушены всяким капризом общественного мнения настоящего дня.

*

26 января 1868 г.

Благословенно детство, которое среди жёсткости земли даёт хоть немного неба. Эти восемьдесят тысяч ежедневных рождений, о которых говорит статистика, составляют как бы излияния невинности и свежести, которая борется не только против уничтожения рода, но и против человеческой испорченности и всеобщего заражения грехом. Все добрые чувства, вызываемые около колыбели и детства, составляют одну из тайн великого Провидения; уничтожьте вы эту освежающую росу, и вихрь эгоистических страстей как огнём высушит человеческое общество.

*

19 марта 1868 г.

Насмешники редко жертвуют собой. Зачем они будут это делать? Жертва серьёзна, а им перестать смеяться — это значит выйти из своей роли.

Чтобы жертвовать собою, нужно любить; чтобы любить, нужно верить в действительность того, что любишь: нужно уметь страдать, забывать себя, отдаваться, словом, быть серьёзным.

*

26 декабря 1868 г.

Если мужчина ошибается всегда более или менее относительно женщины, это значит, что он забывает, что он и она говорят не совсем одним и тем же языком, и что слова не имеют для них один и тот же вес и одно и то же значение, в особенности в вопросах чувства. Происходит ли это от стыдливости, от осторожности или от коварства; женщина не высказывает никогда всю свою мысль и даже то, что она о ней знает, есть только часть того, что заключается в этой мысли. Полная искренность ей представляется невозможною, и полное знание самой себя ей кажется запрещённым. Если она сфинкс, то только потому, что она загадка, и потому ещё, что она столь же двусмысленна и для самой себя. Ей нет никакой нужды быть коварной, она тайна. Женщина — это то, что ускользает, что не поддаётся разуму, неопределимое, нелогичное, противоречивое. С ней нужно обращаться с большою добротой и с немалым благоразумием, она, сама не зная того, может причинить величайшие бедствия. Способная на всякие жертвы и на всякие измены, «непостижимое чудовище», потому что она составляет отраду для мужчины, его отраду и его опасность.

*

1 апреля 1870 г.

Истинно любящая женщина хочет потеряться в сиянии любимого человека; она хочет, чтобы любовь её сделала мужчину более великим, более сильным, более мужественным, более деятельным. Поэтому каждый пол исполняет своё назначение: женщина как бы предназначена мужчине, а мужчина - обществу. Она отдаётся одному, он — всем. И каждый из них только тогда находит спокойствие и счастье, когда познаёт этот закон и последует ему.

*

29 июля 1871 г.

Чтобы сохранить в себе жизнь, необходимо постоянно молодеть с помощью внутреннего обновления и платонической любви. Душа должна беспрерывно совершенствоваться, испытывать себя во всех своих состояниях, звучать всеми фибрами, создавать самой себе новые интересы. Письма и эпиграммы Гёте, которые я читал сегодня, не возбуждают любви к нему. Почему? Потому что в нём мало души. Его понимание любви, религии, долга, патриотизма имеет что-то мелочное и отталкивающее. Ему недостаёт горячности, великодушия. Скрытая сухость, плохо скрываемый эгоизм проглядывают сквозь этот богатый и гибкий талант.

*

11 сентября 1873 г. Амстердам.

Мой символ веры разрушился, но я верю в добро, в нравственный порядок и спасение; религия для меня состоит в том, чтобы жить и умереть в Боге, предаваясь всецело святой воле, выражающейся в природе и судьбе.

Я верю даже в Добрую Весть, т. е. в возвращение грешника в милость Божию через веру в любовь Отца, который всё прощает.

*

22 января 1875 г.

Жажда истины не французская черта. Во всём предпочитается то, что кажется, тому, что есть, внешнее — внутреннему, фасон – материи, то, что блестит, тому, что служит, мнение людей — сознанию. Это значит, что центр тяжести француза всегда вне его, в других, в публике. Отдельные личности — нули; единицы, которые делают из них число, сообщаются им извне; эти единицы суть государь, модный писатель, любимый журнал – словом, мгновенный хозяин моды. Всё это может происходить от чрезмерной общительности, которая убивает в душе мужество сопротивления, способность исследования и личного убеждения, уничтожает стремление к идеалу.

*

12 июля 1876 г.

Горе за горем. Припадок кашля; ни хорошая погода, ни прекращение работы не улучшают состояние моего здоровья. Разрушение ускоряется. Разрушение прежде-временное, тяжёлое испытание? «После стольких несчастий что же тебе остаётся? — Я сам».

Это я и есть центральное сознание, ствол всех срезанных ветвей, основа, на которой совершались все урезывания. Скоро ничего больше не останется, кроме этого, кроме голой мысли. Смерть приводит нас к математической точке; разрушение, предшествующее ей концентрическими кругами, всё более и более тесными, приводит нас к этому последнему неразрушимому убежищу.

...Всё может быть у нас отнято; но если нам остаётся мысль, то мы держимся ещё за ось мира магическою нитью. Но мы можем потерять мысль и слово. Остаётся тогда только простое чувство: чувство присутствия Бога и смерти в Боге; это есть последний остаток преимущества человека; преимущество участия во всём, в общении с абсолютным.

*

26 июля 1876 г.

Дневник располагает к лени, он избавляет от необходимости рассматривать предметы со всех сторон, он допускает повторения, следует за всеми капризами и извилинами внутренней жизни и не ставит себе никакой цели. Этот дневник содержит в себе материал для многих томов. Какая страшная трата времени, мысли и сил. Он не будет ни для кого полезен, даже для меня он послужит скорее к тому, чтобы увернуться от жизни, чем войти в неё. Дневник заменяет поверенного, т. е. друга и жену; он заменяет деятельность, он заменяет отечество и общество. Это есть забвение страдания, отводящее средство, увёртка. Но этот фактотум, который заменяет всё, сам по себе ничего не представляет.

*

9 августа 1877 г.

Возрастающее торжество дарвинизма, т. е. материализма или грубой силы, угрожает понятию справедливости. Но придёт и её черед. Высший человеческий закон не может быть заимствован у животности. А справедливость есть право в высшей степени индивидуальной независимости, совместимое с такой же свободой для других; другими словами, это уважение к человеку, к меньшему, к слабому, к ничтожному, это гарантия человеческих совокупностей, ассоциаций, государств, национальностей, союзов непосредственных или сознательных, которые могут увеличить сумму блага и удовлетворить желанию личных существований. ... Как медицина состоит в победе над болезнью, так благо состоит в победе над слепым зверством и необузданными вожделениями человека-зверя.

*

19 января 1879 г.

Доброта произвольно ограничивает остроту ума; доброта ставит экран на слишком острые лучи проницательности; она-то именно отказывается освещать безобразие и нищету интеллектуального госпиталя. Доброта боится признать своё преимущество, она предпочитает быть смиренной и милосердной; она старается не видеть того, что режет ей глаза, т. е. несовершенства, калечества, уклонения. Её сострадание принимает вид одобрения. Она побеждает свои отвращения, чтобы ободрять и возвышать.

Доброта великодушна; она охотно рискует и, несмотря на сотню опытов, не предполагает зла. Нельзя быть в одно и то же время добрым и осторожным, нельзя служить двум господам: своему эгоизму и любви. Надо уметь быть обманутым. Это та жертва, которую должны принести ум и самолюбие совести. Кажется, Фенелон сказал: прекрасные души одни только понимают величие доброты.

*

5 января 1881 г.

Если б я имел здоровье, я был бы человеком самым свободным из тех, кого знаю, хотя немного сухости для моего сердца было бы необходимо, чтобы увеличить мою независимость.

He будем преувеличивать: моя свобода только отрицательна. Никто не имеет преимущества передо мной, но многие вещи мне менее возможны, и, если б я имел глупость желать их, границы свободы сделались бы очевидны. От этого-то я остерегаюсь желать этих вещей и вызывать их в моём уме. Я хочу только того, что я могу, и, таким образом, я не толкаюсь ни о какую стену, я уничтожаю даже загородку моего луга. Я хочу, скорее, немного меньше того, что могу, чтобы даже не касаться препятствия. Отречение есть охрана своего достоинства. Отнимем y себя всё, и ничто не будет y нас отнято. Тот, кто отдал свою жизнь, может смотреть в лицо смерти. Что же ещё может она отнять y него? Отречение от желаний и исполнение закона любви — в этом метод Будды, в этом всё искусство «освобождения»...

Моё горло мучает меня. Идёт снег. Таким образом, я завишу от природы и Бога. Но я не завишу от человеческого каприза: в этом-то и дело. Правда, мой аптекарь может сделать ошибку и отравить меня, мой банкир — привести меня к суме, так же как и землетрясение — разрушить мой дом. Полная независимость есть, стало быть, только чистая химера. Ho y меня есть независимость относительная, независимость стоика, который уходит в свою волю и запирает двери этой крепости.

«Поклянёмся, исключая Бога, не иметь господина».

Клятва древней Женевы останется моим девизом.

Новый фильм о Парижской Коммуне

В марте 2021 года, вскоре после 150-летнего юбилея Парижской Коммуны, я посмотрела документальный фильм “Les Damnés de la Commune” (“Прóклятые Коммуны"). Моя французская подруга Доминика Вейль заранее рассказала, что сняли такой фильм и покажут на Arte.fr, так что я ждала и предвкушала, а в группе COMMUNE DE PARIS - 1871 участники поделились ссылкой на трансляцию. И вот вечером я на полтора часа погрузилась в историю событий осени-зимы 1870 – весны 1871 года, рассказанную от лица Викторины Броше, парижской работницы, социалистки, коммунарки и жены коммунара.

Викторина Броше – реальное историческое лицо, автор «Воспоминаний живой умершей» (не знаю, как перевести точнее Souvenirs d'une morte vivante, в мужском роде я бы смело перевела как «Воспоминания живого мертвеца»). Ее биография есть в словаре деятелей рабочего движения Maitron.

Расскажу о главной героине основное. Викторине было 32 года во время Коммуны. Она была дочерью участника революции 1848 года, с юных лет симпатизировала радикальным республиканцам, участвовала в организации рабочих кооперативов и столовых, работала в них сама. Вместе с мужем, тоже рабочим, вступила в I Интернационал. У нее было 2 сына, и оба умерли еще маленькими детьми, один – как раз перед самой Коммуной (на этом моменте в фильме просто невозможно не заплакать).

Викторина Броше

Викторина пережила национальный позор поражения Франции во франко-прусской войне, голодала во время осады, держала скрещенные пальцы за Леона Гамбетту, который выбрался из Парижа на воздушном шаре и в короткий срок собрал в провинции новую армию, чтобы воевать с пруссаками, ненавидела капитулянтское «правительство национальной измены», которое вопреки общему желанию французов все-таки заключило перемирие, видела вступление торжествующих пруссаков в Париж, плакала от ярости, узнав о том, что Вильгельм короновался в Версале короной императора единой Германии.

Ну а потом было 18 марта, день, когда правительство решило разоружить Национальную гвардию и украсть у парижан пушки, купленные ими на собственные деньги для обороны города. На Монмартре вспыхнуло восстание, солдаты побратались с народом, была провозглашена Коммуна, прошли всеобщие прямые выборы в этот орган власти. Затем были 72 дня, когда Викторина кормила в народной столовой национальных гвардейцев и бедняков, радовалась надеждам на новую жизнь, сражалась вместе с мужем на баррикадах. Она была среди так называемых «поджигательниц» (pétroleuses), которые жгли здания, в том числе и исторические, пытаясь с помощью огневого заслона сдержать продвижение версальцев. За это позднее военный суд приговорил Викторину Броше к смертной казни. Она долго скрывалась в побежденном Париже. Ее матери показалось, что она увидела тело своей дочери среди трупов расстрелянных, и ее объявили мертвой, вот откуда такое название у мемуаров.

Потом Викторина сумела выбраться из Франции и укрылась в Швейцарии. Там она снова встретилась со своим мужем, который тоже сумел выжить. Когда она овдовела, через какое-то время вышла замуж второй раз, тоже за революционера. Своих детей у супругов не было, но они заботились об осиротевших детях коммунаров. Викторина получила профессию медицинской сестры. Ее взгляды становились все более левыми, от социализма она дрейфовала к анархизму. Викторина Броше прожила очень долгую жизнь и умерла в 1921 году в Швейцарии.

Теперь о фильме. Это, по сути, анимированный комикс, созданный на основе тысяч фотографий и гравюр того времени. Человека, который проделал эту невероятную работу, зовут Рафаэль Мейсан, и ему всего 44 года. Есть ролик на YouTube, где он рассказывает, как работал над фильмом и рисованными комиксами. Фильм озвучен голосами известных актеров: за Викторину говорит, например, Иоланда Моро, и ее голос просто фантастически подходит и персонажу, и описываемым событиям.

Кадр из фильма "ПроОклятые Коммуны"

Фильм содержит факты, хорошо известные всем специалистам по Коммуне, но рассчитан он не на специалистов, а на широкую публику, и производит сильное впечатление даже на тех, кто знает всю событийную канву. За 90 минут перед нами пройдет весь этот очень плотно спрессованный период истории Франции, Коммуна предстанет и как торжество прямой демократии, и как лаборатория, в которой были успешно воплощены все тогдашние требования, касающиеся социальной справедливости, и как галерея портретов умных, честных, отважных людей. И, конечно, «кровавая неделя» предстанет во всей своей невероятной для второй половины XIX века жестокости. По самым скромным подсчетам, за неделю было убито 15 тысяч человек. В европейской столице. В самой просвещенной стране тогдашнего мира. А сколько было потом убито уже по суду, умерло в тюрьмах, отправлено на каторгу и в изгнание?

Этот фильм уже начали упрекать в излишней слезливости, утрировании в описании кровавых событий. Критики напоминают, что сама Коммуна, пока она существовала, породила очень много радости и надежд, была таким преждевременно выросшим цветком, погибшим, но все равно прекрасным, а между тем, радостного в фильме очень мало. Упрекают и в том, что главная героиня – «какая-то» Викторина Броше, а не другие, крупные и известные деятели Коммуны. Но, на мой взгляд, в своем недлинном фильме автор сделал возможное и невозможное. Он оживил историю, приблизил ее к молодому поколению благодаря доступным им визуальным средствам, показал события Коммуны глазами обычного человека, напомнил, какой ценой покупаются свобода и прогресс. Жаль, что у нас этот фильм не переведут и не покажут – энтузиастов нет, а у тех, кто рулит культурой, другие ценности.

Фрагмент "Большого путешествия" Флерио де Бельвю

Мой друг из Ла-Рошели и наставник в том, что касается истории науки в Ла-Рошели и Приморской Шаранте, Кристиан Моро, поделился со мной расшифрованным и обработанным фрагментом путевых заметок Луи-Бенжамена Флерио де Бельвю из блокнотов, которые он (Флерио) вел во время своих научных экспедиций по Европе. Об этом знаменитом Grand Voyage Кристиан написал книгу, и она скоро выйдет во Франции.

Путевые заметки Флерио де Бельвю и его письма к матери - как почтительный и любящий сын, он писал ей постоянно - образуют удивительно плотный, детализированный и совершенно захватывающий поток чужой жизни, в которую я с удовольствием ныряю. Я тоже мысленно путешествую с 27-летним Луи-Бенжаменом (далее ЛБ), покинувшим летом 1788 года родную Ла-Рошель, чтобы наполнить практическим опытом свое фундаментальное, но все же теоретическое образование в области естественных наук и в первую очередь геологии.

Чтобы стать настоящим геологом-поисковиком, он первым делом он направляется в Италию, "самую прекрасную природную лабораторию Европы". Ненадолго заезжает из Парижа в Женеву - город, где он учился, где провел юность, где имел множество друзей, город, который он всю жизнь любил. Потом едет до Марселя, затем до Монако, а там морем плывет в Италию. В блокноте и в письмах к матери ЛБ фиксирует всевозможные природные явления, которые может наблюдать, описывает города, которые проезжает, рассказывает об интересных предприятиях, которые посещает, - заводах, шахтах, виноградниках, мельницах. Его интересует все на свете: мосты, фонтаны, сады, церкви, "кабинеты редкостей" местных натуралистов. Он описывает общества, где его принимают: общества эти не последнего разбора, потому что он ведь сын очень богатого человека и дворянин во втором поколении с полным именем Флерио де Бельвю, - но ЛБ явно тяготится светской жизнью и гораздо многословнее описывает свои встречи с натуралистами или наблюдения за природой. Деодат Доломье, знаменитый французский геолог и одновременно маркиз и мальтийский рыцарь, немного позже познакомится с ним и скажет, что "Флерио де Бельвю отличает просвещенный ум и скованная манера держаться - сказывается женевское воспитание".

Детали, дорогие сердцу историка, просто пленяют. Путь Флерио из Парижа в Женеву занимал в то время 14 дней. По приезде он первым делом пришел во французское консульство и отметился там, что потом сослужило ему хорошую службу - меньше чем через год во Франции начнется революция, и людей, оказавшихся за границей, будут считать эмигрантами, враждебными Французской республике - к Флерио это не будет относиться, он рассматривается как путешествующий ученый и спокойно вернется в 1793 году, даже в разгар якобинского террора.

Переезжая из Женевы в Марсель, он ненадолго остановится в Крезо и подробно опишет железоделательный завод, крупнейший во Франции. Бывая в свете, он отмечает, что речь образованных женщин гораздо культурнее и правильнее, чем речь образованных мужчин.

Проезжая Авиньон, Флерио захочет посмотреть еврейский квартал и с сожалением отметит, что эта часть города грязная и тесная, и ни в каком другом месте селиться жителям нельзя, - а ведь официально евреи получили во Франции полное равноправие несколько лет назад, одновременно с протестантами. Но для протестантов это означало лишь свободу отправления культа, ни в каких других правах они и раньше не были стеснены.

Наконец он прибывает в Марсель. От старого города он сначала в ужасе, но потом впечатление сглаживается, он находит знакомых, заводит друзей, проводит там 12 дней, посещает фабрику знаменитого марсельского мыла и мануфактуру, где обрабатывают кораллы.Высокопоставленные друзья в Марселе снабжают его рекомендательными письмами к разным влиятельным особам, вплоть до римского короля. Впоследствии они Флерио пригодятся. Опасности путешествия в Италии в одиночку его не пугают, и друзья подтверждают, что это удобнее, чем набирать большую компанию попутчиков. ЛБ пишет: "У меня прочная карета и хорошие пистолеты, так что надеюсь, все пройдет хорошо".

Тулон, Антиб, Ницца, Мантон, Монако. Оттуда он отплывает в Геную. Стоит уже конец декабря - начало января, идеальное время, чтобы изучать ландшафты Италии, не опасаясь жары. Флерио ждут действующие и потухшие вулканы, а также Калабрия, не так давно пострадавшая от страшного землетрясения. Интереснее всего ему в то время заниматься природой вулканической и сейсмической активности. И на своем полевом материале он потом сделает интересные выводы, которые вполне совпадают с современной точкой зрения.

...Иногда мне кажется, что Луи-Бенжамен Флерио де Бельвю со своей научной и человеческой судьбой - это царский подарок, который сделала мне Ла-Рошель напоследок.

Непростая судьба коммунара Эжена Прото

Со временем я напишу серию текстов о людях Парижской Коммуны, и первой должна стать биография этого человека. Его нелегкая судьба может многому научить. И не только умению справляться с жизненными трудностями, таких примеров в истории полным-полно. Важнее то, что он пережил позор, несправедливость, заговор молчания, однако сумел в этом испытании сохранить и достоинство, и человечность.

Его имя - Эжен-Луи-Шарль Прото / Eugène-Louis-Charles Protot (27 января 1839, Каризе – 17 февраля 1921, Париж). Он родился в Бургундии, был сыном крестьянина-виноградаря, получил высшее образование, что для человека из той среды в то время было почти равносильно чуду, и стал адвокатом (чудо в квадрате, если не в кубе). Примерно в это же время или раньше он примкнул к радикальным республиканцам, непримиримой оппозиции Второй Империи. При Коммуне 1871 года он занимал пост делегата юстиции, т.е. был министром юстиции революционного правительства Парижа и отвечал за обеспечение личных свобод граждан и законности при осуществлении юридических процедур.

В русскоязычной историографии ему не повезло - упоминают о нем очень кратко и фрагментарно. Во французской марксистской историографии дело обстоит не лучше. У историков Коммуны можно обнаружить скудную информацию, относящуюся к его деятельности до Коммуны и о работе на посту делегата юстиции. История фактически заканчивается упоминаниями об его участии в баррикадных боях в «кровавую неделю» и эмиграцией в Швейцарию, а потом – о возвращении во Францию после амнистии 1880 года. Об второй половине его жизни упоминается мало и иногда тенденциозно: «примкнул к буланжистам», «резко критиковал марксизм», «сотрудничал в реакционной прессе», и наконец – «умер в бедности и безвестности». В свое время, чтобы собрать сведения о нем для фундаментального труда «Парижская коммуна 1871 г.» под редакцией Жана Брюа, Жана Дотри и Эмиля Терсана, авторам даже пришлось обращаться за помощью к Раймону Гюйо, члену ЦК и Политбюро французской компартии, по счастливому совпадению - земляку нашего героя.

Революционер, который отошел от революции – неудобная фигура для ангажированных историков и правого, и левого фланга. Но если посмотреть на биографию Эжена Прото по возможности непредвзято, вот что можно в ней увидеть.

1. Вундеркинд и self-made man

Деревня Каризе в Бургундии - родина Эжена Прото (взято с сайта муниципалитета)

Итак, он родился в Бургундии, в коммуне Каризе, в семье бедного крестьянина. Дед его был наполеоновским солдатом. Эжен учился только в начальной школе, на дальнейшее обучение не было денег. Однако сам, без коллежа и лицея, без частных учителей сумел изучить латынь, греческий и другие предметы, чтобы сдать экзамен на бакалавра. Фантастика, правда? Сам он в старости рассказывал друзьям, что латынь учил по молитвеннику, с которым ходил в церковь, а книги читал параллельно с обычной крестьянской работой, в основном когда приходилось пасти коров и телят.

Очевидно, что не только упорство, способности у него тоже были выдающиеся. Соученики по Высшей Правовой школе вспоминали о нем как о блестящем студенте, чье скромное происхождение тут же забывалось, стоило ему только открыть рот. Экзамен на бакалавра он каким-то образом сдал экстерном, и родители дали ему денег на оплату учебы в Париже. Немного странно, что потратиться на коллеж они не сочли нужным, а тут вдруг решили, что пора разбить копилку. Может быть, свою роль сыграло то, что в Париже у матери Эжена были родственники, мелкие лавочники. У них Эжен снимал комнату, а на жизнь зарабатывал частными уроками и разной случайной работой. Упорство и талант увенчались успехом – он защитил диссертацию лиценциата права и стал адвокатом.

2. Бланкист

Тем не менее, наш герой, получив очень буржуазную профессию, не стремился стать буржуа, выгодно жениться (хотя мог бы) и сделать блестящую карьеру. Еще совсем юным он влился в кружок молодых революционеров-бланкистов, то есть сторонников радикального революционера и теоретика заговоров Огюста Бланки, и стал участвовать в их акциях, иногда мирных, иногда не очень. Профессиональная деятельность тоже напоминала жизнь на вулкане. Молодой адвокат Эжен Прото защищал осужденных по политическим мотивам. В то время, так же, как и сейчас, адвокаты политических заключенных рисковали свободой не меньше, чем их подзащитные. За то, что он взялся защищать Межи, рабочего, который убил полицейского, вломившегося к нему для ареста раньше установленного по закону часа, он сам попал в тюрьму. Но история с его арестом получила громкую огласку, появился даже рисунок в популярной газете Le Monde illustré. Вступилась коллегия адвокатов, и его отпустили.

Кстати, Прото добился оправдания Межи.

Так история с арестом нашего героя из-за того, что он взял на себя защиту убийцы полицейского попала в газету. Произвол властей и возмущение арестом адвоката настолько всколыхнули общество, что в газете "Иллюстрированный мир" появились рисунок и статья. Цензура была уже несколько лет как отменена, и вообще Третья империя довольно быстрыми темпами либерализовалась

3. Коммунар

При Коммуне наступает его звездный час. Он командует батальоном Национальной гвардии, приказывает мэриям после 18 марта сложить полномочия до всеобщих прямых выборов, избирается в совет Коммуны от 11-го округа, входит в состав комиссии юстиции и возглавляет ее. Пытается проводить демократические реформы судопроизводства (выборность судей, бесплатность актов гражданского состояния для всех, свободу защиты), лично следит за законностью всех арестов, инспектирует состояние тюрем и домов для умалишенных, защищает права заключенных. Ликвидирует все узаконенные ранее «вознаграждения» судейским чиновникам и переводит приставов, нотариусов и регистраторов на твердый оклад.

Дружеский шарж времен Коммуны

Эжен Прото является также автором двух самых радикальных инициатив Коммуны – «Декрета о заложниках» и «Положения об обвинительных жюри», но формулирует эти законодательные акты в ответ на предложение некоторых своих товарищей «не играть в законность, а открыть тюрьмы для народа и дать ему возможность вершить правосудие». Инициатива заключалась в том, чтобы арестовать видных представителей духовенства, включая архиепископа, и крупных буржуа, оставшихся в Париже, и отвечать на казнь каждого пленного коммунара казнью тройного числа заложников. У Мишель Оден есть очень интересный анализ, почему декрет о заложниках был бессмыслен и даже вреден, но я не буду углубляться в эту историю, слишком много придется объяснять. Скажу только, что без него, очень возможно, стало бы еще хуже. Декрет о заложниках был приведен в исполнение только 27 мая, в предпоследний день Коммуны. В ответ на массовые убийства версальцами и коммунаров, и мирных жителей уже почти побежденная Коммуна отважилась-таки расстрелять 47 человек, в том числе архиепископа Дарбуа. Эжен Прото, автор законодательного акта, был как раз против приведения его в исполнение, распорядились другие, более горячие головы. Но это уже другая история.

Статья Мишель Оден о том, что декрет о заложниках был ошибкой (на французском языке) https://macommunedeparis.com/2016/05/22/decret-dit-des-otages/?fbclid=IwAR0cjHwFdIdnygg07QXrlIzJmkODbPnwe1Q2qmHl7OSXitoOcA6q0nUuF8U

Правые публицисты (Максим дю Кан) потом еще ставили ему в вину, что он распорядился выпустить на свободу многих заключенных, в результате чего по улицам Парижа ходили "отпетые негодяи". Левые публицисты, наоборот, пишут, что в Париже в дни Коммуны был практически идеальный порядок, ни краж, ни грабежей.

Вандомская площадь с министерством юстиции, которое Эжен Прото возглавлял в дни Коммуны. Вильом вспоминает, как они стояли на балконе и наблюдали за сносом Вандомской колонны как символа бонапартизма "с его культом грубой силы и ложной славы". После поражения Коммуны Вандомская колонна была восстановлена

4. Изгнанник

В «кровавую неделю» Эжен Прото до последнего дня сражался на баррикадах за проигранное дело, раненый скрывался у друзей. Чудом уцелел, потому был ранен тяжело, в голову и шею. Щека была разорвана, и на лице у него до конца жизни остался глубокий шрам. К счастью, возможно, из-за этого шрама его не опознали, и он сумел перебраться в Швейцарию. Жил в Женеве и Лозанне практически в нищете, "сам стирал себе белье", как вспоминал другой эмигрант, товарищ по несчастью, деливший с ним съемную квартиру. Видимо, для образованного человека это было последней степенью падения. Вернуться во Францию было немыслимо - версальский военный суд заочно приговорил его к смертной казни.

Все изгнанники-коммунары, естественно, нуждались и даже голодали. Швейцарские власти их не преследовали и не выдавали французским властям, но смотрели настороженно. Работы было мало, она была нарасхват. Максим Вильом, журналист и старинный друг Прото, рассказывает в своих знаменитых мемуарах "Мои красные тетради", что это именно Прото, бургундец, научил всю колонию изгнанников собирать виноградных улиток и готовить их с чесноком и петрушкой, так, как готовят у него на родине. Изголодавшиеся друзья, либо парижане, либо уроженцы других регионов Франции, даже не подозревали, что "это" можно есть.

В это время Эжен Прото по-прежнему ведет революционную деятельность. Он был не один такой, с поражением смирился мало кто из коммунаров. Из спокойной Швейцарии он переехал в Италию и Бельгию. Оттуда его выдворили в наручниках и под конвоем. Он уехал в Англию, участвовал в работе эмигрантской бланкистской организации. Во Францию вернулся по амнистии 1880 года.

Баррикада на улице Рокетт в "кровавую неделю"

5. Ориенталист

Во Франции Прото попытался вернуться к прежней профессии, чтобы заработать на жизнь, но адвокаты исключили его из своего сословия - по их мнению, согласившись принять печать министра юстиции от нелегитимной власти - Коммуны - он узурпировал этот пост и предал адвокатуру. Тогда он обратился ко второй после социализма любви всей своей жизни – иностранным языкам, а именно к арабскому и персидскому. Изучать их он начал еще в молодости и уже зарабатывал их преподаванием, но теперь он параллельно с уроками сам пошел учиться в Высшую школу восточных языков. В 57-летнем возрасте он окончил ее с дипломом.

Он стал свободным профессором ориенталистики в Коллеж де Франс, историком-востоковедом и публицистом, много лет сотрудничал с Revue du monde musulman. В статье, написанной на его смерть в 1921 году, упоминается его статья «Положение христианских и мусульманских женщин в Сирии в XII веке».

6. Шовинист

На эволюцию взглядов Прото повлияло знакомство с марксизмом и со взглядами лидеров германского рабочего движения. Он решительно не одобрял переноса этого учения на французскую почву, называл французских марксистов Геда и Лафарга «новыми олигархами» и «догматиками». Он разоблачал Бебеля и Либкнехта, доказывал с цитатами, что после поражения Франции они только и мечтали, как бы содрать с Франции контрибуцию побольше (это было действительно так, но немецкие социалисты предлагали увеличить контрибуцию вместо аннексии Эльзаса и Лотарингии).

Эжен Прото придерживался мнения, что у французского рабочего социалистического движения – свой, французский путь, свои богатейшие традиции, свои условия, непохожие на германские. К тому же для него, участника франко-прусской войны, Германия навсегда оставалась внешнеполитическим врагом. Его биограф Рене Дейрас писал о взаимоотношениях старых французских социалистов с марксистами следующее:

"После исчезновения коммунаров, состоящих из бланкистов и прудонистов, началась экспансия марксизма. Французский социализм был уничтожен до того, как он смог набраться опыта.Энгельс имел полное право сказать (наверняка потирая при этом руки): «Коммуна была могилой старого французского социализма. Но в то же время она была колыбелью международного коммунизма, нового для Франции»

Маркс ничем в этом смысле не пренебрегал. Он даже выдал двух своих старших дочерей за коммунаров, Шарля Лонге и Поля Лафарга, думая о том, чтобы стать правопреемником жертвы, принесенной коммунарами, и одновременно законным образом завладеть этой славной страницей социализма. Какой-нибудь Ротшильд не сделал бы лучше, выдав свою дочь за представителя финансового траста. Бизнесменом можно оставаться в самых разных областях.Таким образом, Франция не смогла развить свой собственный социализм, который соответствовал ее национальному духу.

Маркс, не из-за немецкого патриотизма, а из-за влияния, которое он хотел оказать на немецких социалистов, присоединившихся к его учению, старался со всем присущим ему темпераментом, не гнушаясь и хамством, отвратить коммунаров от их приверженности французскому социализму, который был ему глубоко враждебен.

- Вот в каком вы положении, - говорил Энгельс тем неосторожным, которые только что сбились с пути и забрели в это логово пруссаков. - Это французский капитализм вас до этого довел! Вам остается только одно: оставить свои идеи о Родине и патриотизме и присоединиться к нам, чтобы идти против мировой буржуазии".

Коммунары слушали и смотрели недоверчиво. Легко понять, что эти люди, будучи одновременно патриотами и социалистами, не привыкли к высмеиванию своей Родины и были возмущены высказываниями этих двух иностранцев.Это объясняет скромный успех марксистских вечеринок в Лондоне для беженцев-коммунаров. Они приходили туда один раз и больше не возвращались. Уже через час своим инстинктом французских революционеров они понимали, что в гостях у Маркса они находятся в доме врага.

Известна борьба Прото с празднованием 1 мая. Он опубликовал несколько воззваний, в которых доказывал, что это вредный праздник, навязанный немцами, и призывал французских рабочих игнорировать его. Статья в «L’Humanité» 2011 года, посвященная его памяти, так и называется: «Эжен Прото, адвокат-революционер, который не любил 1 мая».

7. Социалист

Тем не менее, всю свою долгую жизнь (он умер в 82 года и был последним оставшимся в живых членом правительства Коммуны) Эжен Прото оставался верен памяти Коммуны и своему революционному прошлому. Попытки вернуться в политику оказались для него неудачными, он участвовал в муниципальных выборах, но проиграл. По свидетельству его близкого друга Максима Вильома, Прото никогда не принимал участия в коллективных шествиях к Стене коммунаров на кладбище Пер-Лашез, считал, что буржуазия присвоила себе память о Коммуне и ввела ее в моду, и участвовать в этом ежегодном "балагане" - предательство. Он ходил почтить память товарищей всегда один, отношения поддерживал с очень немногими старыми друзьями.

Зато во второй половине жизни у него появилось много новых друзей и новых интересов. Например, архитектура. Он придумал проект недорогого жилья, 4-этажного дома с интересно спланированными квартирами, причем каждая квартира обладала собственной лестницей как «защитой от пожара и нежелательного соседства» (к старости он, очевидно, стал мизантропом), и отправил свой проект на рассмотрение в муниципалитет. Его друг-архитектор, сделавший по его просьбе макет, назвал этот проект "Протодом".

Все свое время, не занятое уроками, он проводил в Национальной библиотеке. По словам очевидцев, не уходил даже пообедать - в час обеда доставал бутерброд, съедал, мыл руки и возвращался за книги. Те, кто его знал в те годы, вспоминают, что он был до глубокой старости очень любознательным и открытым всему новому, отличался великолепным, хоть и немного сардоническим чувством юмора, всегда был готов помочь тем, кому повезло еще меньше. Хотя и его жизнь была далека от благополучия: по словам все того же Вильома, он «умер таким же бедняком, как и жил».

Он умер от пневмонии в госпитале для бедных. На похороны приехали всего двое или трое его друзей. Если бы это было в Париже, а не в Бургундии, толпа была бы, конечно, гуще - как-никак, последний видный коммунар! Он эту шумиху ненавидел и заранее позаботился о том, чтобы после смерти быть от нее избавленным.

Была ли у него когда-нибудь семья, я не знаю. До Коммуны - точно нет, а вот потом? Никто из биографов ничего об этом не пишет, ни "да", ни "нет".

Он гордился своим крестьянским происхождением и всю жизнь владел унаследованным от родителей клочком земли в Бургундии. Там жили его братья и сестры, они сохранили для него эту землю, пока он был в изгнании. Дважды в год он уезжал туда на посевную и на уборку урожая. Там, в родной деревне, он и похоронен. В настоящее время его могила, расположенная на территории частного владения, может быть разрушена. Общество друзей Парижской Коммуны одно время било тревогу, призывая спасти некрополь.

8. Историческая память

Как ни парадоксально, с приближением, а теперь и наступлением 150-летнего юбилея Коммуны чаще вспоминать о нем не стали. Я нашла только три крупные публикации.

«Этот сын крестьянина, избранный в Коммуну, был архитектором новой юридической системы, основанной на демократии, равенстве и бесплатности правосудия для всех» – пишет А. Сараваки в «L’Humanité», август 2011.

В 2015 г. французский портал Terre et peuple опубликовал давнюю брошюру Рене Дейраса с провокационным названием «Коммунар Эжен Прото – предшественник фашизма». Позиция Дейраса, высказанная в 1963 году, заключалась в том, что фашизм как идею дискредитировали в Италии и Германии, а на самом деле, мол, в национальном социализме нет ничего плохого. Дейрас (я его цитировала выше) пишет о том, что рабочее движение оказалось обмануто Марксом, однако среди социалистов были и такие люди, которые не позволили себя обмануть, сохранили независимость и ясность мышления, и Эжен Прото был одним из них. Ничего фашистского в его взглядах, разумеется, нет и никогда не было, Дейрас и сам признает, что употребляет это слово больше ради эпатажа. Зато именно в его статье собрано большинство «неудобных» фактов биографии коммунара.

И наконец, Поль Фейц в газете «Le Comptoir» в марте 2019 г. рассказывает о предстоящей судебной реформе во Франции, направленной на упрощение, демократизацию и цифровизацию судебных и досудебных процедур, и говорит о необходимости оглянуться на наследие Коммуны. Он очень подробно рассказывает о том, что именно сделали Коммуна и конкретно комиссия юстиции, и заключает статью так: «Перед лицом чисто управленческой и предвыборной логики правительства, которая заключается в том, чтобы постоянно увеличивать численность служащих пенитенциарной сферы и тратить бюджетные деньги на строительстве тюрем, давайте вспомним, что возможен другой путь: путь социальной справедливости, неотделимый от демократической юридической процедуры, доступной для всех и уважающей людей, которым она призвана служить. И поскольку только гуманная юстиция может быть справедливой, и только народная юстиция может быть законной, давайте вспомним Эжена Прото и Коммуну».