За горизонт осени

Посвящение

Мой дорогой друг!

С глубочайшей радостью обращаюсь я к Вам в этом письме, желая выразить свою безмерную благодарность за Ваш совет отправиться в это удивительное путешествие. Насколько я знаю, первоначально наш любезный и уважаемый Автор планировал отправить в это странствие нашего юного повесу, чтобы исцелить его душевные и физические раны, полученные в Консьержери, но чаша выбора склонилась в мою пользу, и я абсолютно уверен, что здесь не обошлось без Вашего любезного вмешательства.

Конечно же, я никогда не перейду грань дозволенного и не буду докучать личными вопросами, чтобы узнать, о чем же Вы все-таки говорили с нашим Создателем, хоть это и чрезвычайно интересно - мне достаточно уже того, что Ваше искреннее участие изменило мою жизнь, а это путешествие, надеюсь, сможет исцелить и мою душу.

Помимо этого, именно благодаря Вам я имел честь познакомиться с очаровательной мадмуазель Мириам, с которой мне предстоит совершить это удивительное путешествие. Ее умение чувствовать прекрасное в самом обыденном и ощущать скрытую изнанку сущего - редчайший дар, позволяющий взглянуть на мир новыми глазами. Что доведется нам увидеть, с чем встретиться в этих странствиях за горизонтом осени, я могу только гадать, но это предвкушение уже наполняет меня радостью и восторгом.

И в заключение письма, хочу выразить надежду, что однажды наши пути вновь пересекутся, и я смогу достойно отблагодарить Вас за все, что Вы для меня сделали.

С самыми добрыми пожеланиями и неизменным уважением,

Ваш преданный друг барон Айзек Голденберг.

Город голубей и предательства

Железные колеса экипажа прогрохотали по мостовой, и вверх взмыла стая голубей — белых, как воздушные облачка, серых, как крохотные грозовые тучки, двуцветных, как человеческая жизнь.

— Что это? — встрепенулась Мириам, просыпаясь от шума, и тут же отдернула шторку, подставляя лицо и невидящие глаза теплым утренним лучам солнца.

— Голуби, моя дорогая, — улыбнулся барон, провожая стаю вглядом и потирая затекшую от неудобного сна шею.

Долгий путь в чудесную страну остался позади, теперь их ожидало невероятное путешествие, где каждая остановка была ничем иным, как уникальным авторским миром. Небесный кучер натянул поводья, волшебные лошади остановились, и навстречу странникам распахнул свои объятия первый город в их списке достопримечательностей — Город голубей и предательства.

— Здесь прохладно, — зябко поежилась молодая женщина, выходя из кареты и опираясь на любезно протянутую руку барона.

— Это ветер, поднятый крыльями голубей. Именно так выглядит серый цвет — цвет ветра, осеннего неба, волчьих шкур и предательства.

— Да, я чувствую. В этом городе действительно много боли и страданий.

Мириам протянула раскрытую ладонь вперед, словно желая прикоснуться к самой сути того, что представлял собой мир, в котором они оказались.

— Вот как? А я не чувствую этого, — улыбнулся Голденберг, увлекая девушку в водоворот улиц и аллей современного города. Он с удивлением рассматривал все, на что падал взгляд — для путешественников из далекого 1814-го года все это было в диковинку, — но, присмотревшись повнимательнее, можно было увидеть самое главное: души, мечты, характеры, устремления и пороки людские остались неизменными. А значит, этот город был настоящим, живым, искренним.

— Пространство здесь будто пронизано печалью. Но и преодолением — себя, обстоятельств, трудностей, — продолжала Мириам, прислушиваясь к звукам и ощущениям, которыми делилось с ней это место.

— Здесь превосходные картины. Каждый дом украшен тонкой, невероятно изящной росписью. Какие линии, какое мастерство, — невольно обронил барон, с восхищением рассматривая иллюстрацию с плачущей девушкой у стены и надписью «Изнанка». — Простите, моя дорогая, я перебил вас.

— Очень насыщенное место, цельное, пусть и с несколько удручающей атмосферой. Как бы хотелось помочь всем этим людям!

— Но они и сами неплохо справляются, друг мой, — осторожно заметил Голденберг. — Почти все обитатели этого места имеют цельный характер и волю к жизни. Пусть души их в рубцах от предательств и измен — о, а здесь добрая половина жителей как раз те, кто хоть единожды был предан или обманут, в детстве или будучи уже взрослым, — но они нашли в себе силы встать на ноги и идти вперед. И это сопротивление тяжелой судьбе делает им честь, заставляет уважать их. Чего стоят матери из «Обещаешь?» «Тайные желания» и «Оставил след»! А женщины, которые сумели преодолеть измену любимых в «Забытом сне» и «Хижине»! Нет, дорогая Мириам, не печальтесь о них, ведь то, что не ломает, делает нас только сильнее.

— А та, другая женщина…

— Какая из них, друг мой?

— Самая первая, что встретила нас. С голубями. Она имела столько всего в избытке! — Мириам стремительно развернулась к Голденбергу, словно в отчаянном желании переписать эту историю. — Ведь все могло сложиться совершенно иначе, я верила, я почти чувствовала это…

— Если бы все сложилось иначе, в этом городе стало бы чуть больше света и чуть меньше голубей. А вы ведь любите птиц? — улыбнулся барон, ласково глядя на слепую провидицу.

— И собак, — улыбнулась ему в ответ девушка, вспоминая своего охранника-поводыря Орея.

— И собак, — кивнул Голденберг, приобняв Мириам за плечи. — Собаки не умею предавать, предают только люди. И как раз здесь перед нами разворачивается целая палитра характеров, объединенных одной идеей и стремлением, словно красной нитью. Все истории здешних обитателей неразрывно связаны с другими, и эта завершенность и лаконичность позволяют увидеть их цельными, объемными, настоящими. Пусть все эти люди не совершают героических поступков, сама их жизнь в подобных условиях — уже подвиг. Говоря откровенно, у меня просто сердце кровью обливается от того, сколько в этом городе сирот, оставленных собственными отцами еще до рождения, как в истории с обещанием…

— Отцы, предающие детей — что может быть страшнее? — обронила девушка, подставляя лицо ветру, который стал не просто промозглым, но и колким, студеным.

— Только матери, бросающие своих детей, — вздохнул барон. — К счастью, здесь таких нет. Но не печальтесь, мадмуазель, жители этого мира сильны, они справились со всем — и с жестокостью, и даже с насилием. И в память об этом месте я бы хотел завести в своем маленьком живом уголке черепаху.

— Черепаху? — удивленно изогнула бровь Мириам.

— Для меня черепаха — символ стойкости и непоколебимой целеустремленности. У нее можно поучиться мудрости и выдержке, что и делает ее таким долгожителем.

— Только не нужно инкрустировать ее панцирь драгоценностями, она этого не переживет, — улыбнулась провидица, и тут же добавила, предвосхищая вопрос барона: — Не обращайте внимания, мсье барон, это так, привиделось из будущего.

— Обязательно последую вашему совету и не буду вмешиваться в то, что создано природой, — ласково взглянул на девушку Голденберг.

Он хотел добавить, что им неплохо бы вернуться к экипажу, пока на город не обрушилась надвигающаяся ночь, но карета с волшебными скакунами оказалась прямо перед ним: оказывается, она незаметно и бесшумно следовала за ними все это время.

— Воистину удивительное путешествие, — рассмеялся барон, помогая девушке забраться в экипаж.

— А что же мы оставим этому месту на память о нас? — спросила Мириам.

— Пожалуй, то, в чем он нуждается больше всего: беззаветную любовь и верность, олицетворением чего служит этот милый «Щенок».

Ссылка на сборник: https://author.today/work/382131

Замок тумана и вереска

Утро выдалось туманным, оттого стук копыт небесных скакунов раздавался словно из-за завесы. А может, их собственное волшебство настраивало восприятие путешественников на тот лад, который был присущ месту, в которое они попали на этот раз. Карета остановилась. Рессоры мягко качнулись, но уже не убаюкивая, а пробуждая.

— Как любопытно… — первым высунулся в окошко Голденберг, осматривая зелень леса, смазанную белесоватой акварелью тумана до болотно-милиссового оттенка. Он отворил дверь экипажа, и, перепрыгнув через ступеньку, спустился на дорогу.

— Стойте! — резко воскликнула Мириам, тормозя своего спутника, любопытство которого уже готового было толкнуть его в полосу манящего тумана.

Банкир обернулся, машинально выражая вопрос взглядом, но тут же перевел его в слова, понимая, что слепая провидица не сможет его прочесть:

— Что-то не так, моя дорогая?

— Это место небезопасно, мсье барон, — протянула руку Мириам, и Голденберг тотчас подхватил ее пальцы, помогая выбраться из кареты.

— Я верю вам, моя милая мадмуазель, но не могу понять, что вас так обеспокоило. Здесь свежо и так приятно пахнет… не пойму чем…

— Это вереск, — потянула носом влажный, слегка отдающий стоячей водой раскинувшегося вокруг них болота цветочный запах.

— Действительно, вереск, — улыбнулся Голденберг, присматриваясь и различая в просвете зеленоватого тумана прямо перед каретой тяжелые кованые ворота, за которыми высился роскошный замок. Вокруг замка ковром расстилались сиреневые цветы. В противовес опалово переливающемуся зелеными оттенками туману вокруг, замок сиял, словно окруженный золотистой дымкой. — Может быть, пройдем вперед? Здесь путь свободен.

Девушка на мгновение задумалась — а может, погрузилась в особое состояние, позволяющее ей узнать то, что доступно только шестому чувству.

— Да, впереди нам ничто не угрожает, — наконец, кивнула она, и ее лицо смягчилось. — Только будьте осторожны, мсье барон, я сама проведу вас по лабиринту замка, где переплетается прошлое и будущее, потому что на чужаков, вторгшихся на эту территорию, расставлены ловушки.

— И чем же они опасны? — барон, увлекаемый хрупкой, но уверенной рукой слепой гадалки — но не прямым путем, а извилистым, — с любопытством разглядывал золотистую пыльцу, возникающую прямо перед ними, словно тропинка, и тающую за их спинами.

— Смертью, заточением, рабством, — просто ответила девушка.

Голденберг невольно замедлил шаг, но Мириам рассмеялась серебряным смехом и тут же успокоила его:

— Я много раз видела этот путь и обитателей замка и мира, в который ведут его подземные ходу, когда раскладывала Таро. Если соблюдать правила, нам ничего не угрожает.

— А если нет? Смерть, заточение и рабство?

— Ну, еще на нас могут устроить охоту и пожрать наши души.

— Я всецело полагаюсь на вас, мой друг, вы отлично чувствуете тот, другой мир, но, может быть, не стоит так рисковать?

— Мы не рискуем, мсье барон, — с улыбкой ответила пророчица. — Этот замок стоит на прочном фундаменте. Знали бы вы, сколько мифов и легенд изучено, сколько знаний и ценной исторической информации вплетено в состав цемента, который скрепляет эти камни! Даже здесь, в отдельных ответвлениях лабиринта, в которых спрятаны тайны тех, кто почти не показывается в самом замке, есть четкая структура. Арка каждого позволяет увидеть гораздо больше, гораздо яснее, словно мы изучаем их тайны и желания под микроскопом. Есть даже целые коридоры, объединенные одним общим куполом, что позволяет увидеть всю картину их поступков и взаимоотношений более цельной, понятной, продолженной во времени.

— Я нисколько не сомневаюсь в прочности фундамента, который скрепляет все воедино, в изящности и завершенности арок всех этих персонажей…

— Не все арки завершены, часть их покидает лабиринты, чтобы стать украшением залов и сводов замка, — перебила барона Мириам, — ведь это все один, хорошо продуманный и грамотно сконструированный мир. Лабиринты, по которым мы идем — это подсказки и объяснения загадок этого мира. Правда, некоторые моменты остались непонятными даже для меня. Например, тайна завсегдатаев кладбища из «Старой любви», которое встретило нас сразу же за завесой тумана, или почему «Безжалостная правда» оставляет вопросы о цели визита дочери к отцу.

— Как вы думаете, друг мой, может быть, стоит идти медленнее и осторожнее, чтобы случайно не попасть в расставленны ловушки? — спросил Голденберг, покусывая губы.

— Нет-нет, мсье барон, мы и так движемся довольно плавно и неспешно, увлекаемые вперед… Я чувствую, но не могу объяснить, что это…

— Может быть, золотистый песок, который возникает под нашими ногами, когда вы выбираете то или иное направление?

— О, действительно? — встрепенулась девушка. — Как в ваших часах?

— А ведь верно, — удивленно протянул Голденберг. — Это ведь те самые нити судьбы, которые сплетаются до того, как станут явными и приведут к какому-то результату.

— И выведут нас отсюда, словно нить Ариадны, когда солнце начнет клониться к Западу. Признаюсь, мне открылось многое из того, что только ощущалось, но не складывалось в цельную картину.

— Мотивы поступков? — усмехнулся барон. — Да, признаюсь, те, кто не вызывал особой симпатии ранее, сейчас, соткавшись в цельные и полнокровные фигуры, только укрепили меня в этом, в то время как другие обрели обоснования для поступков и полное право поступать так, как они поступают. Все четко, логично и на своих местах.

— Совершенно верно, мсье барон, — кивнула Мириам, ныряя в очередную арку лабиринта. — Здесь раскрываются характеры обитателей этого мира, а ведь многих из них мы больше нигде и никогда не увидим, да еще так полно, подробно, проникая в самую суть. Увы, вне контекста кое-что будет вызывать вопросы, но для тех, кто знает об этом мире хоть самую малость, герои раскроются как на ладони. «Секрет», «Сердце взаперти», «Ускользнувший взгляд», «Несбывшееся желание» — мы словно бы бежим за мечтой, но не можем ухватиться, и остается только ловить отблески чего-то манящего, которое не можем увидеть.

— Как воспоминание о том, чего мы никогда не имели, — вздохнул Голденберг, тут же вновь возвращаясь к своей обычной воодушевляюще-радостной манере речи: — Кстати, больше всего меня привело в восторг умение абстрагироваться, которое есть у создателя этого мира. Каждый завиток нашего пути имеет собственное название, но это не прямое указание на то, что или кого мы здесь встретим, с кем познакомимся, здесь есть огромный простор для фантазии. Например, наши старые друзья, которых мы встречаем в «Неслышным шагом» или совершенно новое и незнакомое лицо из «Главный валет в колоде любви». Но все же… мне несколько внушают опасения ваши слова про рабство и охоту на души.

— О, господин барон, это будет в самом конце, — ободряюще сжала его кисть Мириам. — Если мы успеем завершить наше удивительное путешествие по этим лабиринтам памяти и новых знакомств до наступления ночи, с нами не случится того, что случилось в «Тумане и пепле» или во время «Полнолуния в октябре». Тем более, что наше путешествие уже подходит к концу.

Барон и его спутница поднялись из подземного лабиринта на поверхность прямо возле крыльца замка, вновь окунаясь в сиреневый аромат с легкой примесью тлена и потустороннего мира.

— Это было невероятно атмосферное и незабываемое путешествие, моя дорогая, — воскликнул барон, радуясь садящемуся солнцу и бьющим копытами у ворот волшебным скакунам, готовым сорваться с места и умчаться ввысь, увозя их к новым мирам.

— А что вы хотите приобрести себе в коллекцию в память об этом месте?

— Пожалуй, саламандру — но не ту, которая водится в озерах и прудах, а элементаля, который и есть дух огня как первоэлемента. Имея своим союзником огонь, не страшны никакие охотники, восставшие из своих могил во славу Владыке Душ.

— Какой же вы фантазер, господин барон, — рассмеялась Мириам.

— Я знаю, — лукаво улыбнулся барон. — А в подарок этому миру я хочу оставить то, в чем так нуждался главный его герой — красивую рыжую куклу. Конечно же, она совсем не та, о которой он мечтает, но как символ "Игры без правил", думаю, очень неплоха.

Ссылка на сборник: https://author.today/work/379964

Земля отречения и преображения

Шуршит едва остывший пепел под волшебными подковами — не наступить, обожжешься. Ветер яростно вжимает в экипаж плотно подогнанную дверь — не отворить, не выйти.

Тихо вокруг, ни души. Только овцы вдали перебирают копытцами по мху, направляясь к поросшему чахлой травой холмику среди парящих гейзеров.

Экипаж останавливается посреди черной холодной пустыни.

Безусловный рефлекс любого живого существа при пробуждении — открыть глаза, и Мириам импульсивно разлепляет веки, прогоняя затянувшийся сон. И сразу же ощущает чье-то присутствие — не человеческое, не земное.

— Мсье Голденберг? — вопрошает Мириам, но в ответ — тишина, только порывистый свист ветра за окнами.

Ей бы испугаться, но слепая провидица давно перестала бояться, потому, не справившись с одной дверцей кареты, отворяет вторую и бесстрашно шагает наружу.

— Где я? — спрашивает девушка у ветра, облепившего платьем ее тонкую фигурку, не в состоянии разобраться с переполняющими ощущениями. — В очень странном месте, — через несколько долгих мгновений отвечает сама себе, чтобы обратиться непосредствено к нему, подобно древним, чувствующим связь с природой. — Тебя называют адом, но я бы сказала иначе: если бы существовали другие миры, ты имеешь полное право называться им.

И действительно, чудовищная фантасмагория предстала бы перед глазами Мириам, если бы она могла видеть. Со всех сторон ее обступил мир, пожирающий сам себя, едва успевая родится. Сотни недремлющих вулканов изрыгают на едва зазеленевшие луга лаву и пепел. Волны океана разбивают в щепы об острые скалы лодки и корабли, посмевшие приблизиться. А этот ветер, колючий от ледяной и гранитной крошки, срывает не маски — он срывает лица. Опустошает, стирает, очищает. Отрывает от Земли и собственных корней, оставляя вечные вопросы — куда и зачем? Вопросы, которые не требуют ответа у тех, кто родился здесь, но она — гостья, потому они влекут ее вперед, чтобы найти ответ.

Свобода, истинная свобода — и она же абсолютная изоляция.

Мириам осторожно идет вперед, по наитию обходя камни и кипящие, вырыващиеся из-под земли струи гейзеров, когда, наконец, чувствует, что именно здесь она узнает все. Она опускается на колени перед крошечным теплым озером и погружает в него руки, чтобы прикоснуться к этому месту, к этой другой Земле - понять, ощутить, представить.

Тайна, скрытая от глаз, открывается не глазам — сердцу. Тайна о том, как стереть лишнее, наносное. Когда остаешься один на один с суровым миром, который не дает поблажек, который не друг, но и не враг — живое существо. Подземный каменный дракон, изрыгающий водяной пар и лаву, уничтожающий почву и растительность, но в то же время оберегающий своим дыханием от ледяных ветров Севера. И когда выходишь на бой с ним, но не на смерть, а чтобы доказать то, что можешь быть равным ему, необходимо стереть все фальшивое — суету, сомнения, вчера, завтра, — и только тогда сможешь понять главное. И только после того как докажешь, что достоин, что готов принять и быть услышанным, когда на какую-то долю оторвешься от прежней Земли, он позволит увидеть самое прекрасное, что существует на свете — аврору бореалис.

— Ох, дитя мое, я обыскался вас! — слышит Мириам сквозь обретенное знание, и через несколько секунд барон поднимает ее с колен, обрывая ее невидимую связь с этим местом. — Я беспокоился, куда вы пропали — ведь тут ни деревца, ни кустика!

— Здесь не нужно прятаться, некуда, да и не от чего, — смущенно улыбается Мириам, пытаясь вернутся в привычный и знакомый мир. — Это самое безопасное место на земле.

— Самое безопасное? Я бы так не сказал, — Мириам слышит нотки недоверия и растерянности в голосе своего спутника.

— Где вы были, господин барон?

— О, тебе лучше не знать где я был.

— Вас тоже пытался стереть этот мир? — пророчица удивленно поднимает брови и ощупывает лицо барона.

— Пустыня не убивает так, как эта безнадежность! Она дает хотя бы надежду, мираж, который позволяет идти до последнего, пока не упадешь на песок бездыханно — здесь нет даже надежды. Здесь стирается вся иллюзорность, весь эскапизм. Что человек без его страстей? Если лишить человека страстей, если сделать их иллюзорными, он перестанет быть человеком. Что человек — ни одно животное не выдержит такого безмолвия и тишины! Сколько сил мне стоило не раствориться, не позволить поглотить себя.

— Надо быть честным с самим собой, тогда это чувство исчезнет. Тогда это место — черно-белое со всевозможными оттенками и градациями — не будет давить, оно расцветет всеми цветами радуги в самую темную, темную ночь.

— Откуда вы узнали это все, друг мой? — хмурится Голденберг, оглядываясь по сторонам, затем, накинув на плечи девушке теплый плащ, подбитый лисой, обнимает ее за плечи и ведет обратно к карете.

— Пока вас не было, мне позволили сроднится с этим местом, — мечтательно улыбается Мириам, полностью доверившись своему зрячему проводнику. — Это было очень цельное впечатление, когда неспешно, шаг за шагом меня погружали все глубже, чтобы я могла узнаешь все больше. Мне было приятно это новое знакомство, где каждому аспекту посвящена отдельная грань, к которой удалось прикоснуться. Мудрые создатели этого мира не торопили меня, пытаясь дать больше информации, чем можно усвоить за раз. Их задача выполнена превосходно!

— Что же это за задача? — скептически пожимает плечами Голденберг.

— Увлечь, показать, рассказать, объяснить; не обманывать, заставляя потом разочароваться, но в то же время и не пугать. Вовремя подогреть интерес и расцветить его изящными, выверенными строками стихов, задающими атмосферу. Теперь мне хочется узнать еще больше об этом мире, прикоснуться к нему через другие его грани. Найти ответы на все оставшиеся вопросы, понять изнутри через его гостей и обитателей.

— Да тут и обитателей-то раз, два и обчелся — одни лишь аборигены, потомки тех, кто прибыл сюда чуть меньше тысячи лет назад.

— Зато они могут рассказать то, что забыли все остальные, поведать, как жили, как боролись, как развивалось их государство, с какими трудностями пришлось столкнуться. Это все здесь — обширные, глубокие знания, — нужно только открыть свое сердце и разум. А ведь только так они и могли поступать в тех рамках, куда сами себя поставили, чтобы обеспечить себе свободу и независимость.

— Свобода, доведенная до аскетизма изоляцией. Пожизненное заключение на крошечной территории, омываемой океанами…

— А разве вам не хотелось бы узнать их чуть ближе, например, через строки стихов, где каждый раз встречается новый ритм, неожиданные обороты речи, которые поэтизируют достоверные факты? Факты о невыносимых условиях существования, которые им удалось преодолеть.

— Дорогая мадмуазель, я невероятно рад тому, что вы нашли общий язык с этим странным местом…

— С этой отдельной планетой на планете Земля, — вставляет Мириам.

— Пусть так. Но жить на вулкане в прямом смысле — это иногда бывает довольно опасно. Давайте-ка отряхнем пыль с наших ног…

— Пепел, — вновь добавляет Мириам с улыбкой.

— И пепел тоже, — Голденберг осторожно косится на провидицу и добавляет: — Я вижу, это место на вас очень странно действует. В вас нет ни капли фальши, я давно убедился в этом, и это место только подтвердило это — оно признало вас достойной даже без боя…

— А я бы осталась здесь жить — в краю суровой лирики жизни и нежной прозы ее зарождения.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, но пойдемте. Слишком уж самобытное место.

Волшебные лошади нетерпеливо вздрагивают и перебирают копытами, радуясь их возвращению. Экипаж трогается с места, пейзаж за окнами сплывается в непрерывное бесцветное полотно.

— А знаете, моя дорогая, я ведь тоже в некотором роде счастлив, побывав здесь, ведь именно здесь можно получить подтверждение того, что мир прекрасен в любом его проявлении, — вздохнув, говорит барон, приходя в себя и возвращаясь к привычной манере. — Прикоснуться — и уйти, оставить на пальцах этот след, чтобы навеки сохранить воспоминания.

— А чем вы пополните свою коллекцию в память об этом месте? — спрашивает Мириам, сожалея о том, что приходится покидать эту удивительную землю.

— Я не могу взять с собой тишину, которая всегда бы напоминала мне об этом месте. Но я могу забрать отсюда осколок остывшей магмы — черный матовый камень, который не отражает ничего. И сколь не закрашивай, не прячь его, он всегда будет являть миру свою истинную суть и напоминать о вечной тишине того места, которое является его родиной.

— А что вы хотите оставить этому месту в память о нас?

— Этот мир слишком самодостаточен. Не думаю, что он нуждается хоть в чем-нибудь, он и так нас запомнит навсегда. Я не знаю, что оставить ему в память о нас — он сам забирает все, что нарушает его гармонию — маски, сомнения, иллюзии.

— Может быть, то, что поможет ему увидеть самого себя? — подсказывает Мириам.

— Зеркало? — удивляется барон. — Но тут полно зеркал — озера, океаны. Этот мир сам разрешает изучить и его, и самого себя…

— Но для этого нужно заглянуть в них, ведь так?

— Верно. Но не каждый готов на это, ведь это означает стереть частичку самого себя. Проводники этого мира заботятся обо всех путешественниках от начала и до конца их странствий.

— Но мы же не можем покинуть это место просто так!

— Если что и стоит оставить здесь, то не миру — это он и сам с лихвой дарит тем, кто имеет смелость заглянуть в его зеркала, чтобы понять, — а случайно забредшему путнику: самое прекрасное, что существует на свете — северное сияние.

Ссылка на сборник: https://author.today/work/380903

Парк ностальгии и мечты

— Можно разрушить тишину, рассыпать ее вдребезги неосторожным жестом или словом, но песню, будь то соловьиная серенада в ночи, пробуждающая мир трель жаворонка или же слова человеческие, положенные на музыку в утешение или в радость, не заглушить никогда, ибо даже умолкнув, она навсегда останется в памяти и сердце.

— Вы правы, мсье барон, — Мириам с улыбкой прислушивалась к песням, которые доносились из каждого окошка, с каждой улочки, мимо которой они проезжали, и только вполуха следила за речью жизнерадостного и вновь философствующего Голденберга.

Карета остановилась у колоннады с барельефами и статуями. Газоны, простирающиеся за ней, были усыпаны бесчисленным множеством цветов. Обласканные лукавым и задорным июньским солнцем пчелы, шмели¹ и бабочки беззаботно порхали, кружились, жужжали над ирисами, ромашками, лавандой², пионами, цикорием, душицей, вьюнками под песню, в которой говорилось о лете³, которое только-только наступило и продлится до самого конца их короткой жизни.

— Моя милая мадмуазель, похоже, мы приехали, — произнес барон, пытаясь рассмотреть едва проступающие сквозь буйную зелень деревьев качели и карусели, колесо обозрения и американские горки.

— Куда же именно, дорогой барон, — улыбнулась Мириам, выбираясь из экипажа вслед за Голденбергом.

— Не могу подобрать точного слова, в нашем времени такое еще не придумали. Я мог бы сравнить это место с Булонским лесом, заполненным всяческими конструкциями для… эмм… развлечения и увеселения.

— Я не знаю Булонского леса — только Булонский полевой лагерь, где и познакомилась с нашим общим другом.

— О, я и сам несказанно рад, что судьба свела меня с мсье де Савиньи, ведь только благодаря ему мы смогли отправиться в это удивительное путешествие. Но пойдемте же, пойдемте, дорогая, мне кажется, что у ворот нас кто-то поджидает.

Придерживая ладонь слепой провидицы на своем предплечье, барон направился к колоннаде, где их действительно встречал маленький оркестр, красивая, колоритная женщина с гитарой за спиной и двое подростков в красных галстуках.

— Приветствую, приветствую! Мне поручено встретить вас! — с воодушевлением воскликнула женщина, радостно пожимая руки барону и его спутнице, в то время как подростки решительно повязывали красные галстуки на шею путешественникам, декламируя какие-то вдохновляющие четверостишия. — Создатель этого мира приготовил для вас очень много интересного!

— Это точно не какая-то ошибка? — Голденберг неуверенно покосился на Мириам, но девушка без тени сомнения увлекла его вслед за этой удивительной провожатой под сень раскидистых дубов и вязов.

— Мы нарочно будем идти медленно, чтобы вы могли хорошенько осмотреть здесь все, — продолжала женщина, а барон с удивлением разглядывал улыбающиеся лица прохожих. Музыка звучала из каждого уголка парка — яркая, светлая, задорная, — и он почувствовал, как его и самого невольно тянет присоединиться к этому беззаботному смеху, радости, веселью, которые бывают только в детстве.

— Скучаете? А ну-ка, вперед, занимайте места! — жизнерадостно воскликнула женщина-экскурсовод, запуская карусель с лошадками, жеребятами, оленями и игуанодоном⁴.

Голденберг помог Мириам взобраться на одного из трех белых коней*, сам уселся на второго. Карусель набирала обороты, музыка вовлекала в головокружительный водоворот, наслаивая картинки одна на другую, словно несуществующие воспоминания.

— А ведь все это наша жизнь, — обронила Мириам, подставляя лицо теплому, ласковому ветерку, едва касающемуся ее волос.

— Что вы сказали, моя дорогая? — переспросил Голденберг.

— Я говорю, что все аттракционы похожи на жизнь — она включаетя, разгоняется, летит вперед, вперед, но все время по кругу, год за годом, потом замедляется и, наконец, останавливается.

— Все это цирк, — с долей горькой иронии заметил барон, — с каруселью любви, качелями дружбы, тихим прудом первого предательства. Но не они похожи на жизнь — сама наша жизнь и есть такой вот парк аттракционов. Пока ты мал, стоишь и смотришь как веселяться пары на карусели любви, ждешь, пока пустят, а потом кто-то протягивает руку, и оп — ты уже на коне. Кружишься, кружишься, пока не сбросят, если совсем уж не повезет. Всего лишь один долгий день, за который нужно успеть обойти все аттракционы, испытать весь спектр эмоций и чувств. Часто оказывается, что его не хватает, чтобы, например, прокатиться на лодочке веры и надежды⁵ или покормить уточек всепрощения. Иногда, задержавшись на очередном колесе, можно потерять счет времени, забыть о том, что оно конечно; и чем меньше его отпущено, тем быстрее все будет кружится и мелькать, отсчитывая минуту за минутой, пока они не выйдут все. Впрочем, вам, мой дорогой друг, пока этого не понять.

— Мсье барон, а разве вы не накатались на этих качелях в юности? Разве для вас чувства имеют новизну?

— Я до сих пор на них, милое дитя, только теперь все стало гораздо сложнее. Но первый опыт, первое открытие, первая ненависть — к сожалению, она в моей жизни явилась раньше таинства первой любви, — мне не забыть никогда. А сколько раз доводилось видеть, когда кто-то взбирается и прыгает с лошадки на лошадку, не понимая, что это отнюдь не тот стремительный, головокружительный поток истинного чувства, когда движется вся карусель. Так и скачет сам, как блоха, не вникая, не догадываясь о том, что потерял. И жаждет прикоснуться, но не дано.

Карусесь, наконец, остановилась, но путешественников тут же отправили на качели с цепями, на горы с камнепадами⁶, на челнок дня солнцестояния⁷, за цыганской звездой⁸. И каждое новое впечатление сопровождалось песней, записывая ощущения на подкорку, выбивая на каменных скрижалях души⁹.

— Как только вы покините парк, — перед каждым новым аттракционом давала им напутствие мудрая проводница мира, — все хорошее и плохое останется с вами только в виде песен. Такова волшебная сила этого места.

— А ведь она права, — поделился мыслями со своей спутницей барон. — Песня сохраняет в нас воспоминания не только о прожитых впечатлениях и времени, когда это происходило, но и о ком-то конкретном — о том, кто познакомил нас с этой песней, впустил нас в ее мир, с кем она тесно связана для нас. Песня всегда позволяет оживить том, что было для нас значимым, но осталось в прошлом. Музыка соединяет если не сердца, то души, а знакомство с новой песней — это своего рода новая встреча, которая если и состоится впредь, то неизбежно окажется свиданием с памятью. Люди превратяться в голоса, голоса — в затухающие мелодии. А потом и они покинут нас. Но не печальтесь, теперь вы знаете как встретиться с ними вновь.

День клонился к вечеру, музыка становилась тише, отголосками вспыхивая то там, то тут. Посетители парка медленно растворялись в сумерках, оставаясь лишь ощущениями чего-то знакомого, но утраченного. Волшебный экипаж чудесным образом возник прямо перед путешественниками, когда вагончик американской горки качнулся в последний раз, останавливаясь.

— Я бы отдал оставшуюся половину жизни за хотя бы еще один день в этом удивительном месте, — вздохнул барон, помогая Мириам отстегнуть цепь безопасности.

— Пусть я и не испытала в своей жизни всего того, о чем вы рассказывали, мсье Голденберг, все это было для меня настолько понятно и логично, будто я видела собственными глазами. Где-то было остро и стремительно, прямо дух захватывало, где-то глубоко и насыщенно, где-то мягко и ностальгически.

— Это создавала музыка, которая окружала нас все время. Ничто в мире не способно донести чувства более достоверно и естественно, вынуждая сбросить маски, чем музыка, — покачал головой Голденберг, отгоняя фрагменты воспоминаний, приятных и не очень. — Я, конечно, люблю тайны и откровения, но сейчас чувствую неловкость, будто тайно сунул нос в чей-то дневник.

— Надеюсь, вам понравилось у нас? Возьмите билет, он универсальный, — хозяйка парка, юная душой, но бесконечно мудрая, возникла из ниоткуда у самой кареты и с радушной улыбкой протянула гостям голубую мягкую пластинку. — С ней вы можете вернуться сюда в любой момент, когда вновь почувствуете желание вспомнить и погрузиться в теплые волны ностальгии.

— В таком случае разрешите и мне преподнести вам ответный подарок, — барон нырнул в экипаж и достал оттуда картонную коробку, перевязанную лентой. — Труд не только в том, чтобы вспомнить, но и в том, чтобы передать — искренне, без щегольства, — поделиться, как со старым другом. Чтобы другой ощутил ваше и вспомнил свое. — Он открыл коробку и достал оттуда прекрасную музыкальную шкатулку в виде карусели с лошадками, а из одного из ящичков шкатулки — серебряные гитарные струны. — Дабы ваша музыка никогда не умолкала, — добавил он, протягивая хранительнице парка оба подарка.

_________________________

¹ - День 28. Песня, которая заколебала

² - День 13. Песня из 80-х, которая нравится

³ - День 1. Песня с цветом в названии

⁴ - День 2. Песня с числом в названии, День 5. Песня, которую нужно играть громко, День 22. Песня о животном, День 25. Песня, напоминающая о трудных временах

⁵ - День 3. Песня, напоминающая о лете, День 17. Песня, которую хочется петь в караоке дуэтом

⁶ - День 12. Песня из детства

⁷ - День 26. Песня, разрывающая сердце

⁸ - День 28. Песня, которая заколебала

⁹ - День 16. Классическая песня

Ссылка на сборник: https://author.today/work/382526

Остров счастья и весны

Прозрачный как слеза воздух едва не звенел кристалльной музыкой сфер, когда волшебные лошади кружили над маленьким островом, залитым апрельским солнцем, выбирая площадку, где можно приземлиться. Сложно не поверить в чудо, когда оно находится на расстоянии вытянутой руки, и к четвертой остановке барон и юная провидица уже прекрасно понимали, что сон, как и пища, им не нужны. Невероятная разность атмосферы, чехарда пейзажей и миров, изменчивость красок, ритма, психологического восприятия. Негласно решено было не удивляться, а принимать все, как есть.

— Прибой бьет о скалы и где-то радостно лает собака под чарующие звуки скрипки, — Мириам улыбнулась, подставляя лицо теплому, согревающему не только тело, но и душу солнцу. Не нужно видеть, чтобы понять, что этим миром правят Любовь и Гармония, чтобы почувствовать свою нужность кому-то, самому близкому, самому родному — или тому, кто только-только собирается им стать.

— Мир цвета солнца, цыплят и одуванчиков, — задумчиво произнес Голденберг, беря Мириам под локоть и направляясь по ровным, чистым улочкам, омытым весенними дождями и надеждой, вглубь острова, чтобы взглянуть в лица людей, которые даже в редком ненастье жизни видят только страницу, которая непременно будет перевернута, чтобы дать им новый шанс — шанс измениться, вырасти над собой, познать что-то новое.

— Цыплята такого же цвета, как и одуванчики? — спросила Мириам, пальцами вспоминая ощущения того и другого.

— Да, нежные, пушистые, точно так же с радостным удивлением познающие окружающее. И весеннее солнце такое же. Оно словно вливает в вены золотой эликсир юности, наполняет ощущением безграничной веры в себя и в будущее, подталкивает к безумствам и смывает весь груз пережитых тягот жизни и зимы.

— Вы любите весну, барон? — улыбнулась Мириам.

— И путешествия, — машинально самому себе кивнул Голденберг, с удивлением ловя ответные легкие приветственные поклоны встречных островитян. Они не улыбались бездумно, не кичились своей молодостью и уникальным положением — они словно светились изнутри, распространяя этот свет на все окружающее. Как лучи апрельского солнца, как сияющие и нежные головки золотых цветов, как ангельски-чистые птенцы, которые, повзрослев, никогда не смогут летать. — А здесь есть и весна — вечная весна, которая никогда не закончится, теплым ветром распахивая окна души навстречу морской глубокой синеве с белыми барашками прибоя, — и путешествия — это вечное стремление прикоснуться к неведомому, заплутать, рискнув и поверив, но обязательно вернуться домой, пусть и новыми путями.

— Я помню, вы рассказывали, мсье Голденберг, — ответила Мириам, присаживаясь на скамейку у «Маяка» на высоком утесе. Какое-то время они сидели молча, наслаждаясь красотой образов и слов, психологией, оправдывающей поступки, и ситуации, которые могли бы завершиться гораздо печальнее, но все обошлось. Остров наполнял их умиротворением, окрылял, на миг отодвигая проблемы в дальние уголки разума, и дарил ощущение защищенности и безопасности, как в детстве. — Здесь так спокойно и… — Мириам запнулась, подбирая точное слово, передающее это удивительное ощущение.

— Безоблачно? — подсказал барон. — Да, это все оставляет приятное впечатление. И главное — насколько все стройно и логично. Если и есть намек на боль и страдание, как, например, с «Паспортом», можно не сомневаться, что найдется тот, кто поможет и возьмет на себя ответственность. А история с девушкой, которая поселилась на этом острове и рефреном напоминает о себе уже который год, например, во время «Похода» с «Путеводителем» по «Достопримечательностям» — это же отдельный мир! И рано или поздно он вырастет, обособится, станет самостоятельным, как оперившиеся птенцы, покидающие родительские гнезда. А если здесь и есть ненависть, она непременно будет «Поношенная», обезоруженная и в чем-то даже забавная, как легкий «Перекус» — походя, на бегу, потому не вполне серьезно.

— Барон, — осторожно начала Мириам, — но ведь даже несмотря на полную гармонию всех частей этого острова, находится место и чему-то темному, даже потустороннему — тому, что можно разглядеть только в «Бинокль», а если и дойти, то непременно в «Ботинках».

— Не бывает тьмы без света, как и света без тьмы, — с легкой печалью ответил барон, глядя на то, как тихо и осторожно, одна за одной, начинают загораться звездочки на светлом еще небосклоне — робкие, словно юные девы, впервые вышедшие в свет, на свой первый бал. — И тот, кто поднимал свой «Ржавый» меч против жизни во славу чего-то надуманного и наносного однажды опустит его, чтобы впустить в свое сердце искреннее чувство. Неспешно, но неукоснительно и безошибочно — только к свету и добру. В этом есть стиль, в этом есть очарование, в этом есть своя собственная глубина и образность.

— А люди? Обладают ли они запоминающимися особенностями, чем-то, присущим только им? Вы сможете вспомнить потом их лица, их имена, рассказать о них, как о своих старых друзьях?

— Я видел их лишь раз, но запомнил навсегда — они врезаются в память пусть не остротой характера, но бесконечной добротой, которая располагает и невольно вызывает симпатию. Им хочется сопереживать, если у них вдруг случится что-нибудь нехорошее. Как с владелицей «Скрипки».

— Я бы на ее месте не выдержала столько — целых полгода! Жаль, что я не умею играть на скрипке, — Мириам провела ладонью по скамейке, собирая с дерева остатки тепла заходящего солнца. — А что касается «Горизонта», гоните плохие мысли прочь, барон: не всегда это означает конец жизни — иногда это лишь конец осени.

Барон улыбнулся, в который раз поражаясь провидческому чутью спутницы, затем помог ей подняться. Время неумолимо бежало вперед, стуча копытами и звеня колокольцами.

— Найдется в вашем уголке памяти место для маленькой птички, мсье Голденберг? — спросила Мириам, когда они уже подошли к экипажу.

— Для цыпленка? — улыбнулся Голденберг.

— Не обязательно, — задумчиво склонила голову провидица. — Это может быть какая-нибудь пичуга, которая живет только на этом острове.

— А не лучше ли ей остаться в своем родном доме, к которому она привыкла, для которого она рождена?

— Вы правы, барон. Тогда я согласна на цыпленка, — и себе улыбнулась Мириам, устраиваясь на мягких подушках кареты.

— А этому миру я оставил бы в память о нас ожерелье из самоцветов.

— Но ведь здесь и так светло и уютно, а море таит в себе столько загадок и сокровищ, что самоцветы просто затеряются среди всего этого богатства, — недоуменно нахмурила бровки девушка.

— А это не для красоты, — загадочно сощурился барон, — а для того, чтобы солнце, переливаясь на их гранях всеми цветами палитры, не давало забыть жителям острова о том, что жизнь многогранна, и не всегда боль, от которой они бегут, является злом, порой, она может принести и облегчение. А если говорить откровенно, мне очень хотелось бы, чтобы каждый хотя бы раз ступил на этот остров, прикоснулся к его тайнам, открыл его для себя хотя бы единственной первой страницей. Иногда даже такая малость может что-то перевернуть в душе и поможет поверить в собственные силы.

Ссылка на сборник: https://author.today/work/382840

Паноптикум загадок и измерений

— Эй! — взлетает голос ввысь и тут же рассекается невидимыми гранями, дробится на осколки, вторится эхом, скачет по изгибам коридоров, как горный ручей по камням, все дальше, все тише, все неузнаваемей: — Эй! Эй… эээй…

— Где мы? — едва слышно спрашивает Мириам, сжавшись и крепко держась за руку Голденберга. Она не боится смерти, не боится людей, но существо и место, куда на этот раз закинула их волшебная повозка, невольно заставляет вздрагивать от ужаса. Барон держится спокойно, ведь он ничего не видит в кромешной тьме, а чувства слепой не обмануть. Это не Зло — это нечто Иное, непознанное, неизвестное, оттого вселяющее странное ощущение потерянности.

— Я не знаю, — отвечает барон, когда последние отголоски эха растаяли вдали. — Мы вышли из кареты на новой станции — все как обычно, помните же, моя дорогая? — и неожиданно погасло солнце, и все погрузилось во мрак.

— Но… это же не конец всего? — взволнованно спрашивает девушка, прислушиваясь к своим ощущениям. — Я не чувствую опасности — здесь просто все не так.

Барон пожимает плечами и делает шаг. Он ничего не ощущает, но природное любопытство толкает его вперед — без страха, без опаски, зато с надеждой.

Шаг. Другой. Третий.

Вспыхивает свет. Он сочится отовсюду, и ниоткуда конкретно — прозрачные стены позволяют окинуть пространство взглядом на сотни метров в любую сторону, будто они стоят в открытом поле. Или пустыне, снежной бескрайней пустыне, где свет дробился бы на искорки так же, как на эхо — голос, если бы свет был естественным.

— Здгаствуйте, мои догогие! — слегка картавя, из пустоты, из ничего возникает перед ними существо — не то карлик, не то гном, не то плоский чертик из коробки¹. — Заждался я вас. Поди, год уже жду.

— А король-то… — пытается шепнуть на ухо Мириам барон, но вовремя осекается, потому как шутка, несколько, скабрезная. Да и встречающий их господин меняется в лице, увеличивается в размерах, ширится в плечах, обрастает плотью и одеждой² — стильный, дорогой, с иголочки.

— Как добрались? Не скучно ли вам было в дороге? Устали? Хотите отдохнуть? — сочным драматическим баритоном спрашивает путешественников чернокожий господин.

— Добрались хорошо, благодарю, — вежливо улыбается барон, хотя что-то в этом господине кажется несколько неправильным. Длинные ровные волосы? Большая голова? Метаморфоза, которую он только что явил перед ними? — А с кем имеем честь…

— Вы кто? — не дав Голденбергу закончить, быстро спрашивает провидица.

— Я — конечно же, землянин², такой же, как и вы, несмотря на мой цвет кожи, — как ни в чем не бывало отвечает господин, — а зовут меня…

— Кто? — удивленно переспрашивает барон.

— Землянин, — гордо отвечает чернокожий.

— Люди так не говорят, — говорит Мириам доброжелательно, но с ноткой строгости в голосе: похоже, она интуитивно разобралась в ситуации и нашла из нее выход. — Нужно говорить «я — человек», и это не имеет никакого отношения к цвету кожи.

Похоже, хозяин этого странного места обескуражен и смущен, но зла приезжим не желает, потому барон тут же перехватывает инициативу в свои руки.

— Простите, не расслышали вашего имени, — улыбается он ободряюще, и незнакомец тут же представляется:

— Меня зовут Риддабо, и я — ваш проводник по этому миру сокрытых древних знаний, невероятных головоломок и прописных забытых истин. Взгляните вокруг.

Барон оглядывается по сторонам, и теперь его взору доступна не только бескрайняя бесцветная гладь, но множество странных предметов и артефактов, разделенных прозрачными стенами. Куда ни кинь взгляд — сундуки, шкатулки, саркофаги, статуи, чертежи, модели.

— Как интересно! — невольно выдыхает он. — Ваш паноптикум напоминает мне музей Леонардо да Винчи³.

— Так и есть, в некотором роде, — с затаенной гордостью отвечает Риддабо. — Все это пространство — это один большой код, который вам нужно разгадать…

— Чтобы выйти отсюда? — быстро спрашивает Мириам.

— Нет, — слегка обескураженно отвечает Риддабо. — Чтобы подарить вашему миру… Впрочем, лучше сами посмотрите, к чему может привести вас разгадка этого кода.

Путешественники идут вдоль рядов, петляют по коридорам, осматривают один за за другим — вернее, осматривает все только барон, в красках и эмоциях описывая увиденное слепой девушке, — параллельно строя догадки, что это.

Залы огромны, величественны и стройны. Чувствуется колоссальная работа над ними. Требуется время, чтобы их обойти, но на этот раз путники никуда не торопятся, ведь перед ними распахнули порталы в иные реальности и остановили часы. Спешить некуда и незачем, ведь эти реальности дружественны и не желают им зла. Разве изредка и чуточку, если ослабить контроль и пожелать большего. Риддабо объясняет им все, что дозволено, и утаивает то, что требует утайки, где подгоняя их, стремительно увлекая за собой, где наоборот, требуя большего внимания к деталям, но ни на минуту не позволяет гостям ослабить фокус внимания.

— Скажите, а вот это что за конструкция? Откуда она, для чего используется? — периодически раздаются вопросы барона. — А это что за люди на портретах? Что они совершили, чем известны?

Истории некоторых из этих предметов и людей, а также людей-предметов⁴ оказываются настолько достоверными и захватывающими, что гости ни капли не сомневаются в том, что все рассказанное действительно происходило на самом деле, сколь невероятным и фантастичным не казалось бы. Но больше всего их, конечно, поражают размах, стройность и продуманность всего этого мира — мира, объединившего в себе и полет мысли, и глубокую проработку.

— Уф, это было здорово, — наконец, переводит дыхание барон, глядя на часы, вновь возобновившие свой бег.

— И мне приятно было с вами познакомиться, человеки, — кланяется им Риддабо.

— Люди, — поправляет его Мириам, тепло прощаясь с новым другом.

— Что бы вы хотели забрать с собой на память? — сам предлагает им хозяин, словно прочитав мысли своих гостей.

— Я бы с удовольствием взял вот эту странную коробочку, — отвечает Голденберг, вертя в руках золотистый металлический куб с шестеренками прорезями и гранями, — но что-то мне подсказывает, что это портал в Ад⁵, а мы пока к нему не готовы.

Он смеясь отдает кубик Риддабо и оглядывается по сторонам — не то прощаясь с так полюбившимся ему своей новизной и оригинальностью миром, то ли примеряясь, что из всех этих дивных конструкций лучше будет смотреться в его гостиной и вызывать больший интерес у многочисленных гостей.

— Лента Мёбиуса? — задумчиво спрашивает Мириам. — Хотя ее в нашем времени еще не изобрели…

— Ленты Мёбиуса у нас нет, — разводит руками Риддибо.

— Уроборос! — восклицает барон в озарении. — Лента Мёбиуса — это ведь змея, кусающая свой хвост. Чтобы сохранить память об этом невероятном месте, мы возьмем в свой живой уголок памяти змею. А вам, как напоминание о нас, я хочу оставить тессеракт — четырехмерный куб, который позволяет перемещаться в пространствах и измерениях. Возможно, у вас такой уже есть, — добавляет Голденберг, ловя снисходительный взгляд Риддабо, — но подобная вещь лишней в хозяйстве не бывает.

— Постойте, барон, но ведь в нашем мире его тоже еще не изобрели, — тихонько говорит ему Мириам.

— И еще долго не изобретут. А тут ему — самое место. Уверен, что в следующий раз нам продемонстрируют и его, — так же тихо отвечает девушке Голденберг.

Тут же величественный паноптикум растворяется, тает, словно в дымке болот, лунном луче и вое волков⁶, и наши путники обнаруживают себя в карете, мчащейся навстречу новой остановке и новому миру.

___________________________

¹ — «Домовой», «Милькин» (лёд)

² — «Секунда»

³ — «Секунда», «Отель для одноногих»

⁴ — «Горгулья»

⁵ — «Голос»

⁶ — «Болото Ульвенов»

Ссылка на сборник: https://author.today/work/381298

Оранжерея магии и влюбленных

Тропинка, змеясь и извиваясь, бежала вперед, плутала между рядами цветов. Пылающие алыми звездами розы и пионы, устремленные крошечными стелами в небесный купол ирисы и гладиолусы, трепетно покачивающие надменными головками нарциссы и лилии росли вперемешку с дикорастущими и невзрачными по сравнению с ними полевыми дикорастущими травами. Кое-где надо всем этим буйством гордо возвышались богатыри — чертополох и борщевик. И не случайно затесались сюда эти непрошенные гости, короли пустырей и брошенной земли: с любовью высадили их здесь, наравне с пионами и левкоями. Добро и зло, черное и белое — все перемешано было здесь, всему нашлось место. И все пространство вокруг было насквозь пропитано магией — светлой, радужно сияющей в каплях росы, и темной, влажным холодком поднимающейся от земли.

— Дорогая Мириам, похоже, мы опять попали в чьи-то владения, — произнес Голденберг, оглядывая прекрасный, дурманящий запахом разнотравья и разноцветия сад под стеклянным куполом оранжереи, — и нам не выбраться отсюда, пока мы не найдем какого-нибудь проводника.

— Здесь, наверно, невероятно красиво, такой аромат… — ответила девушка, лаская кончиками пальцев цветы, которые тянулись к ней, словно котята, требующие тепла и ласки. Конечно же, это была лишь иллюзия, но даже барон невольно поддался ей, опуская руку и касаясь цветов.

— Вы правы, здесь просто невероятно. Нигде не встречал столько магии разом — и такой разной. Да я, честно говоря, вообще магию в своей жизни не встречал, разве что в лице графа Калиостро, потому несколько… ошарашен и впечатлен.

— А мне этот сад навевает смутную тревогу. Будто мы оказались во владениях Чудовища, который ждет, когда Красавица сорвет тот самый единственный цветок, который привяжет ее к нему вечными неразрывными узами.

— Пока не вижу никакого Чудовища, — снисходительно начал барон, и тут же воспрянул, увидев приближающегося к ним господина. — А вот и наш проводник!

Приближающийся господин, откровенно говоря, выглядел внушительно: высокий рост, косая сажень в плечах, рельефно проступающие под шелковой рубахой мышцы. Но больше всего впечатляли его глаза — магнетические, притягивающие; причем, они постоянно меняли свой цвет от небесно-голубого, до шоколадно-карего, почти черного.

Остановился он в двух поворотах от них, самую чуточку не доходя до путешественников — по всей видимости, чтобы они смогли рассмотреть его неотразимую красу, — и бросая чарующие взгляды на девушку. Голденберг взял Мириам под руку и с абсолютно искренней улыбкой, прикрывавшей перманентную иронию, направился к нему. По мере приближения гостей, лицо красавца-мужчины все больше вытягивалось.

— Это милое дитя ничего не видит, потому ни на чьи чары не купится, — сказал барон, и только после представился.

— Он — Зло, он — Тьма, — нахмурилась Мириам, почувствовав истинную сущность того, кто оказался перед ними.

— Вот не надо огульно всех грести под одну гребенку, — обиделся мужчина. — Я, между прочим, зубы чищу и котиков¹ подкармливаю. И да, я — полноправный и единоличный хозяин этих земель, этого замка и этой оранжереи, — он широко взмахнул руками, и почудились за его плечами не то даконьи крылья², не то хвост демона³. — Я проведу вас по этому лабиринту цветов и магии, и с вами ничего не случится.

— Честно говоря, это было бы кстати, — заметил Голденберг, глядя на хозяина снизу вверх, — согласно маршруту, у нас впереди еще двадцать пять остановок. Очень не хотелось бы подводить тех, кто нас ждет.

— Ладно, уговорили, пусть так, — недолго думая, согласился не то дракон, не то демон. — Только за это я потребую от вас небольшую плату — танец³ с вашей очаровательной спутницей.

— Потребуете? Вы можете только попросить, да и то, если только она сама того пожелает, — серьезно ответил Голденберг, в любую секунду готовый мысленно призвать спасительную волшебную карету, которая тут же умчит их прочь, если кавалер окажется не в меру назойлив.

— К чему обязывает этот танец? — настороженно спросила Мириам, чуя подвох в словах демона.

— Ни к чему. Просто после него вы навсегда останетесь здесь, со мной.

— В качестве одного из этих цветов?

— О, нет, конечно же нет, моя дорогая, — рассыпался в объяснениях дракон. — Эти цветы — всего лишь напоминания о любви. Каждая любовь разная — пьянящая, как аромат роз, дурманящая, как лилии, горькая, как полынь, колючая, как чертополох, — но каждая из них по-своему прекрасна.

— Вы так много любили?

— Я так много влюблялся. И в меня так много влюблялись…

— Может быть, вы все же покажете нам свои владения? — осторожно вклинился в беседу Голденберг.

— Но после этого — непременно танец. Договорились? — прожег взглядом девушку маг, но она этого не увидела, хоть и почувствовала каким-то своим шестым чувством.

— Мы поговорим об этом после, — загадочно, по-ведьмовски — вся в бабушку — улыбнулась Мириам.

Перед ними тянулись ряды — ровные, стройные, один в один, любо-дорого глянуть. И не захочешь — залюбуешься, втянешься, окунешься с головой, чтобы побродить, рассмотреть хитросплетения узоров ветвей и вязи оград, понаблюдать за неловко скрывающимися за пеленой волшебства парочками. О, сколко поцелуев здесь сорвано с юных девичьих уст³, сколько взглядов поймано, сколько измен раскрыто¹1! Но за каждой изменой непременно следует новая встреча и новая влюбленность. Меняется время, меняется мир, но не меняется суть чувства, притягивающего и роднящего даже самых разных, самых непохожих. И сплетаются Свет и Тьма, ангелы и демоны, люди и чудовища — в войнах и на балах, неспешно прогуливаясь по паркам или сражаясь с несправедливостью, где динамично и страстно, где неспешно и убаюкивающе, — и надо всем этим миром простирает свои крылья магия.

— А что это за удивительный сад камней?

— Осторожно, не касайтесь их! — воскликнул дракодемон, когда Голденберг наклонился потрогать один из булыжников на клумбе. — Это ключи-порталы⁴: бросишь их под ноги — и человек тут же отправляется в другое место.

— В какое именно? — спросила Мириам, слегка ежась, и крепче сжала предплечье барона.

— В то, на которое было настроено. Тут много камней из разных миров, и не все они будут безопасны для вас, моя дорогая, — низким бархатистым голосом ответил ей хозяин, пытаясь таки выклянчить у провидицы согласие на танец.

— А для вас? — с легким недовольством от настойчивости мага спросила Мириам.

— Для меня нет преград и границ, я способен обитать в любом месте, ведь все это — мой мир, — загадочно ответил мужчина, в очередной раз поменяв цвет глаз и волос. — Я и вас способен наделить всем, что имею сам — силой, властью, богатством, магией…

— А зрением? — быстро спросила Мириам.

Голденберг на мгновение растерялся, но тут же обрадовался за нее, ведь видеть — это чудесный дар, но Мириам заговорщически сжала его руку, о чем-то предостерегая.

— Насчет зрения я не уверен, — задумался хозяин оранжереи.

— Жаль, а я почти поверила, что вы всемогущий, — улыбнулась девушка, вводя красавца-мужчину в краску. — А многие, попав в этот сад, соглашались танцевать с вами?

— Все, без исключения. Блондинки, брюнетки, даже рыжие. У каждой из них был свой характер, своя индивидуальность. Каждая что-то представляла из себя, не было ни одной серой мышки или бледной тени. Все они остались в моей памяти и моем сердце, потому что были живые, естественные, наделенные глубоким внутренним миром, и не моя вина, что я умел покорять их сердца, истосковавшиеся по любви и романтике.

Спустя долгие часы прогулка по саду, со вкусом, стилем и изяществом выстроенному, закончилась. Лошади всхрапывали и били копытами за дверью оранжереи, а дракодемон все ждал решения Мириам.

— У меня есть чудесный порошок, способный сделать вас неотразимой. У меня есть экипажи, которые передвигаются без лошадей, исключительно по велению магии. У меня есть…

— Не соблазняйте меня, дорогой господин, — твердо и непреклонно сказала Мириам. — Пусть я останусь в вашей памяти той, кто сумела противостоять вашим чарам.

— Значит, вам не понравился мой сад! — в отчаянии воскликнул маг.

— Очень понравился! — поспешила успокоить его Мириам. — Просто у меня есть цель и обязанности перед теми, кто ждет нас на нашем пути.

— Они красивее меня? — недоверчиво прищурился хозяин.

— Они ждут, — улыбнулась Мириам, — а это гораздо важнее, чем магия и красота. Но не переживайте, ваша оранжерея восхитительна, она создана с любовью и от всего сердца, потому очень скоро в нее придут новые посетители, которые не откажутся остаться с вами навсегда. А в память о нашей встрече мы с бароном оставим вам… Мсье Голденберг, — обратилась Мириам к банкиру, который что-то увлеченно рассматривал.

— Ах, да, оставить, — спохватился барон. — Думаю, в вашей оранжерее должен быть фонтан, чтобы ваши цветы, являющиеся олицетворением любви, цвели вечно. А украшать фонтан будет статуя прекрасной девушки, которую вы, маг и волшебник, по желанию сможете оживить единым взмахом руки. И когда вам станет одиноко, вы всегда сможете пригласить ее на танец. А мы — если не возражаете — заберем с собой вот это очаровательное создание, — барон опустил руку к цветку, и на его ладонь безбоязненно вспорхнула прекрасная, сияющая всеми переливами магии бабочка.

— Берите, для вас мне ничего не жалко, — вздохнул дракодемон и растворился в воздухе, томно глядя на Мириам, чего девушка, конечно же, не увидела.

___________________________

¹ — Печенье с предсказанием, Кошки не ходят строем

² — Горячий чай, тыквенный пирог и старая пластинка, Без страха на встречу судьбе, Нежный рассвет по ту сторону гор

³ — Темный карнавал в Городе-призраке, Первый поцелуй в заброшенном маяке, Демоны-пацифисты на осколках будущего

⁴ — Невыполненное обещание вернуться

Ссылка на сборник: https://author.today/work/383129

Пещера разума и волшебства

Время было не властно над путешественниками, для них промелькнуло всего ничего, в то время как Луна успела завершить свой полный цикл и вновь пошла на убыль. Свет ее — зыбкой, отполовиненной, но все так же привлекающей взгляд своей предутренней нагой прелестью — озарил вход в пещеру, таящую не то сокровища, не то загадки. Теплый свет от огонька, пляшущего внутри пещеры¹, дрожал, соперничая с холодным сиянием ночного светила, и на самой границе сплетались они в мерцающее соцветие, как два начала, два естества, слившиеся не то в любовном экстазе, не то в смертельной схватке. Это противостояние двух ночных огней притягивало взор, манило преодолеть призрачную грань и войти внутрь.

Могли ли путешественники, исследующие новое и неведомое, пройти мимо и не поддаться этому зову? Вероятно, могли бы, если бы не голос из пещеры — влекущий, манящий, переливчато-перламутровый, но с ранящими хрустальными осколками на самом его дне:

— Приди же, о возлюбленный мой, и вкуси плодов из садов моих…

— Это же из царя Соломона, — Голденберг зачаровано шагнул к пещере, и пламя огонька колыхнулось ему навстречу, разгоняя бледное внешнее сияние у входа.

— Барон, давайте не будем заходить сюда, — с тревогой в голосе попыталась удержать его Мириам — возможно, ощущая опасность своим шестым чувством, возможно, не желая оказаться в сырой, хладной пещере с низким сводом и стелющимся поверху чадом.

Невзирая на ее просьбу, а может, просто не слыша ее, очарованный зовущим из самых недр горы голосом, Голденберг вошел внутрь — и тут же пред взором его предстала девица дивной красоты с раскосыми кошачьими глазами², острыми, словно когти ягуара³, коготками и крошечными клыками⁴, выступающими из-под пурпурно-алых — словно вишни, истекающие сладким соком — губ.

— Вот и пришел ты, дорогой мой, возлюбленный, — ворковала барышня, облаченная в одну лишь полупрозрачную, искрящуюся, как рыбья чешуя⁵, ткань, скрывающую лишь перси и чресла.

— Не смотрите ей в глаза, барон, — продолжала навязчиво шептать под руку Мириам, впиваясь пальцами в предплечье Голденберга, будто его сейчас интересовали глаза прелестницы, — отвернитесь, заткните уши.

Но не ее голос поборол очарование красавицы: здравый рассудок — единственное утешение почтенного возраста, — сумел, наконец, взять бразды правления в свои твердые руки и отвел-таки взгляд барона в сторону — на стену, увитую проводами, уставленную сверхсовременными электронными приборами и баночками с зельями, увешанную пучками увядших трав и пикающими мониторами с бегущими зигзагом линиями⁶.

Почувствовав, что барон, с изумлением разглядывающий новомодные неведомые конструкции и чертежи имплантирования частей мозга в роботизированных существ³, в относительной безопасности, Мириам решила взять ситуацию под свой контроль.

— Вы кто такая? — спросила она, наступая на хозяйку пещеры, не видя ее и ориентируясь лишь на знойное дыхание и запах огня и серы. — Я — не я, если передо мной не демон!

— Да сколько уже можно! — в сердцах воскликнула хозяйка пещеры — чародейка, наполовину андроид⁶, наполовину суккуб². — Сижу здесь, никого не трогаю, занимаюсь своими делами, а тут то погадать кому-то срочно требуется…

— Я на минуточку, мне только спросить! ⁷ — тут же перебил ее богатырский голос снаружи, перекрикивая многоголосый хор во мгновение ока возникшей толпящейся очереди, которой всего минуту назад не было.

-… то в мозги мои влезть, чтоб проверить, как я сплю и какие сны вижу⁶…

Сверкающий серебристыми боковыми панелями прибор в углу пещеры ожил, выбрасывая наружу — словно гигантская змея-переросток свой длинный язык-жало — тонкую перфорированную ленту.

-… то убить, а потом надеяться, что расплата не настигнет⁸.

— Позвольте, но ведь вы сами нас звали, — возразила Мириам.

— А разве не вас обещали прислать, чтобы рассказать всем о наших мирах? — выглянул из-за жужжащего аппарата разъяренный маленький черный человечек с рожками и хвостом⁹. — Разве не вы обязались пролететь, подобно метеору, надо всеми вселенными, которые находятся за гранью вашего убогого мирка, чтобы показать все величие и многообразие созданий и творений? Разве не…

— Место! Тебе слова не давали! — строго цыкнула на чертика чародейка, указывая пальцем на дальний темный угол, где лежал, лениво умывая мордочку лапой, толстый черный кот.

— Слушаюсь, госпожа, — понуро уселся рядом с котом маленький лохматый человечек, хвостом выстукивая по полу мотивчик популярной песенки.

— Но он абсолютно прав: не вас ли мы ждали, причем уже довольно долго? — продолжила речь своего стажера демоница.

— Вы абсолютно правы, пани, — вклинился в беседу Голденберг, наконец, почувствовав твердую почву под ногами. — Мы действительно те, кого отправили познакомиться со всеми. Но не наша вина, что ждать вам пришлось так долго.

— Все так говорят, особенно вон тот, с мечом, которому только спросить⁷, — раздалось ворчание из угла, в то время как хозяйка мира, умная и красивая в одном флаконе — потому что не совсем из плоти и крови, — обворожительно улыбнулась гостям, жестом приглашая располагаться в ее скромном обиталище. Впрочем, оно только на вид казалось маленьким, а на самом деле простиралось сквозь грань вообразимого — за звезды и в параллельные измерения.

— Ну-с, у вас имеются вопросы ко мне или же вы предпочтете сами прогуляться и все увидеть своими глазами? — воркующе спросила чародейка, кошечкой сворачиваясь в словно из воздуха возникшем кресле. — Учтите, для прогулки вам достаточно всего лишь закрыть глаза.

— А будет ли тогда эта прогулка настоящей? — недоверчиво спросил Голденберг, скосив глаза на Мириам, которая до сих пор была настороже.

— Она будет такой же настоящей, как все, что вы видите, слышите и осязаете. Нужно только поверить в это.

— А давайте сделаем так: барон закроет глаза, а я буду задавать вопросы, ведь я все равно не смогу ничего увидеть, — предложила альтернативный вариант провидица.

— Что ж, не могу отказаться от вашего щедрого предложения, — прищурила глаза чародейка, соблазнительно потягиваясь, но барон, к ее досаде, уже успел закрыть глаза.

— Расскажите о вашем мире, чем он примечателен? — по-деловому спросила суккуба Мириам.

— О, дорогое дитя, я и сам могу рассказать вам о нем, — ответил вместо чародейки барон. — Этот мир прекрасен и поэтичен, в нем уживаются как удивительные создания с изнанки вселенной…

— Адские бестии? — уточнила Мириам.

-… так и совершенные творения человеческого разума, — продолжал барон свою мысль.

— Механические создания, которые только похожи на человека? — закончила за него Мириам, пытаясь уложить это все в своей голове.

— Настолько похожи, что отличить их может разве только чудо! — восторженно добавил Голденберг.

— Не только, — промурлыкала чародейка. — И тех, и других может распознать один аппарат — детище воистину инфернального ученого⁶. Только я бы не рекомендовала лезть в чужую голову без приглашения, это может быть чревато.

— А что насчет структуры этого мира? — задала новый вопрос Мириам.

— Я бы выделил некую цикличность, не сразу бросающуюся в глаза, — заметил барон, вновь предвосхищая ответ чародейки. — Если на ступени одного дня чувствуется динамика и напряжение, словно аккорд, требующий разрешения, вторая неизменно будет более мягкая, плавная и повествовательная. За каждым спадом — подьем, за каждой слепящей вспышкой — отдых для глаз и убаюкивающая тень. Особенно это заметно вначале, но чем дальше, тем горки становятся выше, тем плотнее закручивается спираль, объединяя разрозненные детали в одно целое, в финале ставя перед всеми нами самый главный вопрос.

— Какой именно вопрос? — развернулась к Голденбергу Мириам.

— Где грань между всеми нами? ⁶ — барон сделал мхатовскую паузу, чтобы усилить эффект от сказанного. — Он гораздо объемнее и шире, чем кажется на первый вгляд, потому как понять другого можно только через призму себя самого. И насколько ты сам убежден в своей правоте, насколько для себя допускаешь право на ошибку, насколько ты сам — человек, лишь настолько сможешь увидеть сходное в инаковом. Сложный вопрос, скорее, более философский, чем риторический, подразумевающий трактовки и разночтения, чем не имеющий ответа, либо допускающий один единственный.

— А что же с людьми этого мира — похожи они на нас? подвластны ли тем же страстям и сомнениям, что и мы? естественны ли, достоверны ли их взаимоотошения и поступки?

— Из тех, кого мне довелось встретить, ни один не вызвал сомнений в своей истинности. Их характеры знакомы, их поступки и решения осознанны и подчинены логике. Они вполне реальны, как и этот мир так же реален, как и наш с вами, моя дорогая Мириам.

— Что бы вы еще хотели узнать обо мне или обо всем, что вам довелось увидеть, — вкрадчиво спросила очаровательная демоница, вновь показывая в улыбке свои маленькие и острые клыки, готовые впиться в шею любого, кто ей не понравится⁴.

— Только одно: когда мы сможем познакомиться еще с каким-нибудь из ваших творений? — ответил ей улыбкой Голденберг. — Ни за что не поверю, что этот прекрасный, певучий и мелодичный в своем звучании мир — единственное, что вы можете показать нам.

Не меняя позы и улыбки чародейка начала таять, словно растворяясь в эфире, и вместе с ней стал таять и ее прекрасный мир. Последним, что исчезло, была ее улыбка — настолько же опасная, насколько притягательная, — и путешественники вновь остались одни на самом краю мироздания, так и не получив ответа на свой вопрос.

— Невозможно задать вопрос, не предвосхищая в сознании своем ответа на него, но ответ этот может быть у каждого свой, разница в одном лишь восприятии, — обронила Мириам, и голос ее так же растаял во вневременном внепространстве. — Идемте, барон, — взяла она Голденберга под руку. — И не печальтесь, мы обязательно вернемся сюда, если нас пригласят.

— Что ж, жаль расставаться с этим дивным миром. И чтобы сохранить его в своем сердце навсегда, я, пожалуй, заберу с собой пучок ароматных чародейских трав, перетянутый волосом русалки — как напоминание и воспоминание о том прекрасном, с чем удалось встретиться здесь, — с легкой грустью ответил барон. — Я бы забрал этого милого шалунишку-чертика, но, боюсь, своей хозяйке он больше нужен — чтобы отгонять реальных козлов⁹.

— А давайте в память о себе оставим что-то светлое и теплое, способное разогнать тьму и согреть сердца.

— Единорога? — усмехнулся барон, тут же вздохнув: — Увы, их не существует. Пусть это будет волшебный светильник, который подарит счастье всякому, кто прикоснется к нему, будь то человек или создание, лишь похожее на человека.

____________________________

¹ — Соло во тьме

² — Рисовать словами, Кофе в полочь

³ — Я научу тебя одной уловке

⁴ — По остриям стальных ножей

⁵ — Тихое место, Ветер у озера, На волосок от…

⁶ — Тот, кто спрятался во снах, Защита от откровений, Сможешь ли ты прочесть?..

⁷ — Громкий стук в дверь

⁸ — Секреты старого фонаря, Последний рейс в этот мир, Шесть дурных привычек

⁹ — Бери, что дают, Невидимые нити дружбы и предательства

Ссылка на сборник: https://author.today/work/383287

Дорогой судеб и житейской мудрости

— Дорога бежала вперед.

Нет, не так.

Дорога бежит вперед.

Тоже не то.

Льется время, струится под ногами путь, который мы проходим от рождения до смерти; мельтеша на краю сетчатки, меняются города и страны; клетки отмирают и регенерируют вновь, и ты уже не тот, кем был еще неделю, месяц, год назад. А если пролетели годы, можно ли с уверенностью сказать, что ты — это ты прежний? И, стоя у последнего чертога, можешь ли утверждать, что ты — тот маленький человечек, который однажды вступил в этот мир, чтобы увидеть его, побыть с ним крохотную частичку времени, несоизмеримую по размеру с вечностью, но представляющую лично для тебя целую вереницу событий, взлетов и падений, триумфов и поражений? Кто будет идти рядом с тобой по этой жизни, подставит надежное плечо в трудную минуту, подарит надежду, сделает все возможное, чтобы сгладить утрату, бережно принимет в руки при рождении и коснется прохладной ладонью иссохшей горячечной кожи перед неминуемой смертью?

— Дорогая Мириам, вы так поэтично описали врачей, что я и сам почти поверил в то, что «доктор — лучший друг человека», — произнес Голденберг, с легкой полуулыбкой взирая на свою спутницу.

— Господин барон, откуда такой цинизм? — удивилась девушка.

— Простите, милая, мое стариковское брюзжание, это личное. Имел честь… знать… одного из представителей этой касты, чтобы испортить себе мнение о них в целом.

— Один — против тысяч, спасающих других, ежеминутно отнимающих у смерти ее кровавую дань, жертвующих собой, чтобы продлить чужую жизнь или облегчить чужие страдания хотя бы на мгновение?

— Вы абсолютно правы, и если бы не мой личный печальный опыт, я был бы того же мнения о них. Наш общий друг, мсье де Савиньи, не даст соврать, в большинстве своем доктора действительно заслуживают благодарности и наивысших похвал за свое служение человечеству. Но позвольте, почему вы вдруг заговорили о них?

— Потому что мы едем к доктору, — торжественно объявила слепая провидица.

— К доктору? Вы больны, моя дорогая? — обеспокоенно спросил Голденберг.

— Да нет же, барон, — рассмеялась молодая женщина. — Просто это его мир, он здесь живет.

— Доктор? — приподнял брови Голденберг, выглядывая в окошко экипажа. — Что же тогда он так далеко забрался — мы едем к нему уже целую вечность. Или он убегает от нас, а мы догоняем?

— Нет, просто он любит путешествия. Он хотел поделиться с нами, показать всю их прелесть — сменяющиеся пейзажи, пролетающие мимо города и их достопримечательности¹, людей, таких похожих и таких разных.

— Я тоже люблю путешествия, дорогая, половина моей жизни прошла в пути, но мы с вами уже так долго колесим по странам и континентам…

Мириам загадочно улыбнулась, и тут же их экипаж остановился. Барон с большим удовольствием выбрался наружу и осмотрелся по сторонам, потягиваясь и разминая окаменевшие от долгого сидения плечи. Над его головой низко летел самолет², между деревьев перелеска мелькала и тут же исчезала группка туристов³, а над ближайшим орешником слышался медовый пчелиный рокот⁴. По асфальтированному шоссе — то вперед, то назад — проносились машины.

— А где живет наш доктор, что это за место? — Голденберг обернулся к экипажу и подал руку стоящей на ступеньке Мириам.

— Это далекая, обширная страна на востоке. С суровым климатом и загадочными людьми. Да мы ведь уже были здесь, когда катались на аттракционах и слушали музыку. А сейчас познакомимся с ней немножко поближе — с ней и ее обитателями.

И в тот же миг, словно по волшебству, перед ними остановилась машина. За рулем сидел мужчина с мудрыми, усталыми глазами, повидавшими много чужого горя.

— Ну, здорово! Садитесь, что ли, — кивнул он за спину, приглашая гостей занимать места в салоне авто. — Прокачу с ветерком.

Из окон этой машины дорога приобрела совсем другой вид, словно теперь путешественники смотрели на нее сквозь призму влюбленных в нее глаз человека, сидящего за рулем. Доктор — а это был именно он — рассказывал истории из своей практики, читал свои стихи, вновь рассказывал, вновь читал. Истории не только о людях, но и о вещах — одушевленных, имеющих собственные мысли, страхи и желания. Удивительный мир представал перед глазами под аккомпанемент журчащего мотора, разбивающегося о стекла ветра и мелодичного голоса навигатора⁵.

Голденберг сначала порывался спросить, куда же они едут, но потом отбросил эту мысль. Зачем знать конечный пункт назначения — у всех он один, — если все самое интересное — и самое опасное — может произойти прямо здесь, на дороге? Аварии, автомобильные катастрофы, слишком обеспокоенные чем-то своим, оттого неловкие пешеходы⁴… Свидетелем множества историй можно оказаться просто глядя на то, как проносятся — то вперед, то назад — перед глазами машины.

В первый путь — к рождению.

В последний путь — к смерти.

На всех парах, с сиреной и мигалкой — к спасению.

Под чужие колеса, сминая железные бока, оставляя на дороге опасный, готовый во мгновение вспыхнуть маслянистый след и кровь, кровь из содранных ран, переломанных конечностей — к гибели⁶.

Дорога, этот неизменный спутник докторов — в снег и зной, под яростными струями дождя и под проливным светом далеких ночных звезд…

— Не бойтесь, не остановят, меня здесь все ГАИшники знают⁴, — вырвал барона из раздумий голос человека за рулем, только что совершившего стремительный рывок, чтобы не быть протараненным перевернувшейся и грозно надвигающейся на них, словно верхушка айсберга, фурой⁷. Испугаться возможной катастрофы путешественники не успели: взирая на суету мира со свойственным всем врачам философским фатализмом, хозяин уверенно вел машину, безмятежно летя вперед по дороге жизни — и читал им свои добрые, светлые, с юмором и доброй толикой житейской мудрости стихи.

Наконец, это невероятное путешествие по дорогам воспоминаний осталось позади. Голденберг и Мириам попрощались с хозяином, и теперь можно было разложить по полочкам все, что они увидели.

— Знаете, дорогая мадмуазель, давненько я не испытывал так много разнообразных впечатлений за одну поездку.

— Да, барон, картины сменялись очень быстро — проза смерти, поэзия жизни. Впрочем, о смерти как раз ничего и не было, ведь если рядом доктор, она уже не воспринимается с ужасом. Лишь один из этапов жизни, который, рано или поздно, придется пройти всем нам.

— Да, милая Мириам, у меня тоже после общения с ним осталось невероятно жизнеутверждающее… ммм… ощущение.

— Вы правы, мсье Голденберг. Какая-то общая непередаваемая атмосфера того, что все идет так, как должно. По большей части, мы увидели все только с одного ракурса, глазами того, кто спасает, но все же нашлось место и для тех, кто обычно остается вне поля зрения.

— Вы имеете ввиду собаку, которая приносила еду своему хозяину⁸?

— Собаку, мышонка — маленькое горячее сердце одинокого пугала⁹, ботинок, который получил право на второе рождение¹⁰. А знаете, барон, я сейчас поняла что хотел нам рассказать этот человек? То, что мир, нас окружающий, гораздо умнее и многограннее, чем мы привыкли замечать.

— ... в суете растрачивая драгоценные дни своей жизни, хотя могли бы посвятить их чему-то более значимому, — подхватил ее мысль Голденберг.

— Да, как этот человек.

— Мое милое дитя, давайте оставим врачебную философию на откуп тем, кто будет знакомиться с нашими путевыми заметками, а нам пора отправляться в путь — теперь уже наш с вами, по другим мирам и вселенным.

— А подарок? — улыбнулась провидица.

— Подарок… — барон задумался ненадолго, пощипывая переносицу. — Что можно подарить человеку, у которого в руках, если можно так сказать, ключи от человеческой жизни и смерти?

— А давайте связку ключей ему и подарим — как символ тех мест, где он побывал, тех дорог по которым прошел, тех человеческих жизней, которые спас. Ведь может так случиться, что один из этих ключей на связке окажется ключом от Рая.

— А ведь вы правы, мой милый друг, полностью одобряю ваш выбор. Себе же, в память об этом мире, я взял бы глобус, как идею вечного пути. Сколько его не вращай, он всегда приведет тебя в то место, где ты сделал свои первый шаги — в родной дом.

_________________________________

¹ - Ориентир

² - Джамбо

³ - Поход

⁴ - Поношенный

⁵ - Навигатор

⁶ - Журнал, Хребет

⁷ - Водить машину

⁸ - На отшибе

⁹ - Пугало

¹⁰ - Ботинок

Ссылка на сборник: https://author.today/work/381176