Я ТОТ, КТО СТРАХУ УЧИЛСЯ

Глава 1

Боюсь ли я?

Всё, что я помню – это как родители заколачивали в моей спальне окна.

Я не знаю, зачем они так поступили.

Они оставили для меня небольшое отверстие около потолка, через которое я мог выглядывать наружу. Моя комната превратилась в холодную темницу, где ночью слышно тихое посвистывание ветра и больше ничего.

Я забирался на свой письменный стол и мог смотреть в эту небольшую дырку часами, пока не заболят ноги. Я делал так до тех пор, пока не заметил, что солнце, которое отчаянно пыталось пробраться в комнату через это отверстие, начало больно выжигать мои глаза.

Я очень долго помнил влажный запах мокрого бетона, чувствовал холод кирпича.

Я начал бояться своих родителей, родственников и того места, где я вырос. Я чувствовал себя одиноким, и именно это заставило меня развиваться самостоятельно.

Мой брат, Дэниель, всегда твердил, что мне нужно побольше общаться с людьми и выходить на улицу, но я всегда с опасением смотрел на парадную дверь. Я знал, если выйду за неё – люди попытаются меня совратить своими социальными нормами. Меня устраивало то, что я имел. Это было нечто гораздо больше, по весу значимее смысла жизни.

Всегда общительный и дружелюбный Дэниель отягощал меня. Вскоре я перестал пускать его в мою комнату.

В школе я всегда сидел за задней партой. Когда мне было скучно на уроках, я рисовал. Однажды, когда моя бдительность была усыплена, я обнаружил, что некоторые рисунки пропали. Точнее, они не пропали, а в шахматном порядке были вывешены на дверце моего школьного шкафчика в коридоре на всеобщее обозрение.

Я не понимал, почему все смеялись надо мной и почему называли меня фриком. Когда я со всеми смотрел на свои рисунки, то понял, почему. В толпе всё кажется каким-то неправильным. Но я не расстроился. Разум превозмог над обидой, и я спокойно забрал то, что изначально принадлежало мне.

Чудаковатый Тимоти Уолтер Бертон превратился в мрачного подростка с больным воображением. Это не я так думал, это они так считали. Но какое мне было до них дело, если они высмеивали то, на что были похожи?

Такими же несчастными и одинокими, отторгнутыми всем миром и самим собой.

Единственное, что отличало меня от всех остальных — мне просто нравилось то, чем я занимался.

А воображение – это всего лишь воображение, его нельзя измерить и оттого не логично называть больным. Оно либо есть, либо его нет.

Мне бросались в глаза их вафельные и до тошноты красочные загородные домики. Чисто выстриженные соседские газоны, натёртые воском сверкающие на солнце автомобили, приторные голоса. Казалось, всё смешивалось в гамму какой-то дикой природы, где я чужой и одновременно свой.

Я родился в солнечной Калифорнии, вырос в пригороде, провёл детство в таком месте, где нет ощущения истории, каких-либо страстей. Не помню, чтобы кому-нибудь нравилась музыка. И никакого проявления эмоций. Это место, где тебя принуждали или приспособиться и отказаться от части своей личности, или создать свой прочный внутренний мир, где ты мог чувствовать себя изолированным от других.

После того, как отец получил травму, он не вернулся в спорт. А мечтал, чтобы я, старший сын в семье, пошёл по его стопам. Мой отец всегда мечтал, чтобы я стал спортсменом.

Но не я.

Наверное потому, что не хотел быть похожим на отца. Однако я вступил в школьную команду по водному поло. Отец продолжил лелеять надежду о моём профессиональном спортивном будущем.

Мать была скудна на любовь, всё, что её интересовало – сувенирная лавка с котами. Иногда, глядя на этих котов, я мечтал о собаке.

Valhalla Memorial Park был моим убежищем, где я чувствовал себя в безопасности. Места, где обитает Смерть, всегда отпугивали обычных людей, но мне всегда было любопытно, как звучит покой. Местный кладбищенский охранник привык к моим прогулкам в неположенном для этого месте и всегда вежливо здоровался прежде, чем приступить к своим обязанностям. Мужчина, преклонных лет, следил, чтобы могилы никто не трогал, и чтобы никто не нарушал покой усопших. Помню, когда он увидел меня впервые, то спросил, с какой целью я пришёл. Я ответил, что мне нравится разговаривать с покойниками. Он, как и все остальные, принял меня за странного подростка и подозрительно покосился на меня, и тогда я вдогонку добавил:

— Им просто не с кем поговорить. Они одинокие, ведь когда о них перестаёшь вспоминать, они исчезают насовсем.

Я всегда думал о Смерти. Мне было любопытно, какого цвета загробная жизнь, какая на вкус там еда, какую музыку там слушают и что танцуют, когда её нет. Наверное, там тоже есть длинная очередь, угрюмые уборщики и люди с недовольными лицами. Интересно, дантисты там тоже такие страшные?

Самым любимым моим занятием было смотреть фильмы ужасов и фантастику. Мои родители как-то признались мне, что я начал смотреть кино о монстрах ещё до того, как начал говорить или ходить. Я поразился такой редкой откровенностью в нашей семье и промолчал в ответ.

Я никогда не боялся монстров, скорее наоборот — сочувствовал им. Я любил кино о чудищах, всегда хотел быть одним из них. Например, человеком в костюме Годзиллы. Однажды, когда я посмотрел на себя в зеркало, то понял, что практически ничем не отличаюсь от них. Такие же изгои и фрики, каким был я.

Мне это нравилось.

Театр Cornell был моим любимым местом, куда я мог пойти на три сеанса ужастиков подряд всего лишь за 50 центов. Чаще всего я смотрел фильмы ужасов категории B, например, «Кричи, Блакула, кричи» и «Доктор Джекилл и сестра Хайд».

Первым фильмом, который оказал на меня действительно серьёзное влияние был «Ясон и аргонавты». Меня поразила сцена, в которой главный герой дрался со скелетами. Это было самым невероятным, что я мог видеть в своей жизни. Мне вдруг захотелось сделать нечто подобное, то, что запомнится и поразит других также, как и меня.

Мне хотелось пробуждать в людях эмоции, которые переживал сам.

Это стало моей целью.

Я привык возвращаться в свою тёмную комнату. Темнота никогда меня не пугала, наоборот, вскоре она стала мне лучшим другом. Лежа на кровати лицом вверх я представлял, как мир перестаёт делиться на чёрное и белое, грань между ними размывается и эти два цвета начинают смешиваться, превращаясь в светло серую палитру приглушённого тёмного цвета.

И тогда из этого цвета начали появляться образы, которых я не желал забывать. Поговаривают, мысли становятся значимыми, когда высказываешь их вслух. Когда они заключены в твоей голове, они перестают существовать. Эти странные персонажи с грустными глазами и мрачными лицами тянулись ко мне, словно я был единственным, кто мог подарить им свободу. В каждом лице я узнавал своё и протягивал руку в ответ.

Много, очень много угловатых лиц с большими печальными глазами. Я любил каждого. Мне казалось, что если я не запечатлею хотя бы одного на листе бумаги, он исчезнет из моей головы, как исчезают из памяти умершие.

Невесёлые, ранимые, хрупкие. Но в каждом была жизнь.

Я часто заглядывал под кровать, чтобы познакомиться с монстром, который там живёт. Мне хотелось занять его разговором о вечном, но каждый раз, когда я отодвигал край одеяла, то видел лишь угнетающую тёмную пустоту, и я терялся.

Возможно так себя чувствовали люди, которые меня знали – растерянные от того, что не понимают и оттого несчастные, потому что глубоко внутри носят такую же зияющую пустоту.

В университете я сначала сомневался, что могу рисовать, но несколько учителей переубедили меня, сказав: «Не беспокойся. Если ты любишь рисовать — просто рисуй».

Удивительно, как несколько добрых слов могут помочь обрести уверенность в завтрашнем дне.

Я привык, что отличался от других, но меня поражало то, почему другие не отличались друг от друга.

Disney – это сказочное место, где вершатся настоящие истории. Я всей душой возжелал там работать, потому что надеялся, что, наконец, смогу обрести своё место в этом тесном мире.

Первым моим заданием там было создание анимации для мультфильма «Лис и пёс». В работу над милой историей о дружбе животных я не вписывался. Лисы, которых я пытался нарисовать для мультфильма, выглядели так, словно их переехал автомобиль. Поэтому достаточно быстро я вылетел из проекта.

Но я не привык сдаваться и отступать от собственных убеждений. Мне разрешили создать первую взрослую короткометражку: ей стал шестиминутный чёрно-белый мультфильм «Винсент».

Главный герой мультфильма Винсент Маллой живёт в двух мирах: в реальной жизни и в мире фантазий, в которых он представляет себя актёром Винсентом Прайсом. Винсент Прайс – мой кумир с самого детствах, ведь он снимался во многих моих любимых хоррорах. Большой удачей и радостью для меня было то, что Прайс согласился лично поработать над озвучкой «Винсента»!

«Винсент» был хорошо принят критиками, и я почувствовал облегчение, и удовлетворение. Всегда считая себя бездарностью, невзирая на успешную учёбу в университете, я впервые почувствовал, что меня признали.

Несмотря на то, что «Винсент» не сочетался со стилем Disney, но с учётом его успеха, боссы студии разрешили мне снять ещё один фильм.

Однажды я поверил, что чудеса случаются. Родители разрешили мне собаку. Пеппи был моим любимчиком. Тогда мне казалось, что тени начали покорно расходиться, поступаясь более тёплым оттенкам и я на миг позволил себе поверить, что так оно и было. Я больше не обращал внимание на любопытных и приторных соседей, не задумывался о том, как тошнотворно выглядят их кислотные дома и ровно выстриженные лужайки. Я обрёл друга и всё вдруг переменилось.

Если бы в мире существовала наука, которая смогла бы обмануть судьбу или же саму Смерть, я бы принялся изучать её уже тогда. Но я решил покорно склонить голову перед неизбежным, вновь задумываясь о том, как бы поступил, если бы мне выпала возможность пойти наперекор природе.

Пеппи умер от болезни, и я вновь остался один.

Поэтому, возвращаясь к своим истокам, я взялся за игровой короткометражный фильм «Франкенвини». Главный герой, — мальчик по имени Виктор, решает воскресить своего домашнего любимца — собаку Спарки, которого сбила машина.

Я решил почтить память о друге фильмом. Я помню каждого, кто приходил в мою жизнь и каждого, кто уходил. Он был единственным, кто продержался дольше всех. Поэтому он – частый персонаж в моих творениях сейчас.

Однако после тестовых показов «Франкенвини» Disney от идеи отказались: дети, якобы, сильно пугались истории о воскрешённой собаке.

Неужели родители никогда не рассказывали своим детям о том, что они тоже когда-нибудь умрут? С каких пор естественное стало безобразным?

Я понял, что, работая с большими бюджетами и серьезными студиями, приходится жертвовать независимостью и подстраиваться под чужие требования.

Я чувствовал, что теряю то, чем жил и что давало мне душевное удовлетворение, взамен этому пришёл эмоциональный стресс. Боссов студии не устраивало то, что они спонсировали проекты, которые в итоге не могли показать своей аудитории, и мне пришлось уйти.

Идеи стоят того, чтобы за них бороться. Зачем тратить свою жизнь на то, чтобы воплощать в жизнь чужие мечты?

Я никогда не подозревал, что чудаки притягивают чудаков. Теперь это прозвище мне стало лестным, ха-ха. Пол Рубенс, актёр-комик и сценарист, предложил мне совместный проект, от которого я не смог отказаться. В 1985 году он предложил мне вместе поработать над полнометражным фильмом «Большое приключение Пи-Ви». Как оказалось, он – мой фанат!

Фильм «Большое приключение Пи-Ви» рассказывает историю инфантильного парня Пи-Ви Германа, у которого однажды пропал велосипед. В течение всего фильма герой пытается найти любимую вещь.

Китчевые яркие декорации и главный герой, который не похож на других и ведёт себя немного странно – это то, в чём я всегда чувствовал уверенность. Напоминание о доме никогда не оставляло меня без дела. Скорее, воспоминания помогали мне держаться от этого места подальше.

Вечное солнце и ни одного тенька. После этого Лондон показался мне идеальным местом.

Основное событие, которое произошло во время съёмок «Большого приключения Пи-Ви» — это знакомство с композитором Дэнни Элфманом. Он поразил меня схожестью наших представлений об искусстве. Наверное, он стал первым человеком, с которым я почувствовал себя комфортно.

В шутку Дэнни признался, что если бы не я, то он был никогда не построил карьеру. Кто знает, может это я бы не построил карьеру, не узнай я такого талантливого композитора, как он, ха-ха!

Я никогда не отказывался от своих идей, зная, что понять аутсайдеров лучше, чем могу это я – не удастся никому. Я решил делать кино, раскрывая антагонистов, как глубоких и причинных личностей, а не как фон для героев. Мои персонажи – голос совести и трезвого мнения на существенные вещи.

Когда-то мне Смерть показалась чем-то вроде призрака, теперь она научилась разговаривать и даже смеяться.

Неожиданно для меня «Большое приключение Пи-Ви» имел успех у массовой аудитории, поэтому после его премьеры у меня появилось сразу два рабочих проекта. Первый — «Битлджус».

В «Битлджусе» два аутсайдера — сам Битлджус и Лидия. Первый — бунтарь в загробном мире, вторая — в реальной жизни. Ничто лучше не может ввести человека в заблуждение как внешний вид персонажей, поэтому, чтобы растерзать общество в клочья мне захотелось начать с паники – костюмы и грим.

Чудаковатая чёрная комедия с чудаковатыми персонажами.

Глубинное понятие простого желания показать остальным, что рамки надуманной моральности – это то же, что и границы в голове.

Бэтмен? Конечно.

Я никогда не интересовался комиксами, но когда узнал про такого персонажа, как «Бэтмен», то не раздумывая, согласился на этот проект. Он стал вторым.

Вдохновившись двумя мрачными комиксами об этом супергерое: «Бэтмен: Возвращение тёмного рыцаря» Фрэнка Миллера и «Убийственная шутка» Алана Мура, я решил внести в свой проект уже привычную мне драматичность и приглушённость ощущений.

Я принадлежу к тому несчастному поколению, для которого телевизор во многом заменил чтение, поэтому за основу образа Готэма я взял город из фильма Фритца Лэнга «Метрополис». Мне нравится использовать визуальное цитирование или отсылки к фильмам режиссёров-представителей немецкого экспрессионизма. Они как нельзя лучше показывают сущность всего существующего. То, что я больше ценю в своих героях – их наполнение и душевность.

Эстетика экспрессионизма выстроена на контрастах, преувеличенных эмоциях, сочетании разных средств выразительности (изображение, музыка, актёрская игра) для достижения ошеломляющего эффекта. Экспрессионизм — это острые углы, ломаные линии, оголённые нервы и страсти в клочья. Визуально это свет и тени, символизирующие добро и зло, которые борются за души героя и зрителя.

Игра с цветом и светом (либо чёрное и белое, либо все оттенки «вырви глаз»), жонглирование пропорциями и ракурсами, выразительный грим актёров, декорации, напоминающие старое кино. Кто-то из критиков сказал — и все, конечно же, дружно подхватили, — что я снимаю не кино, а мультфильмы с живыми актёрами.

А кому не хотелось жить в выдуманном, но идеальном для души мире?

К слову, читать я не люблю до сих пор.

Я отождествляю Бэтмена с идеей об амбивалентности человека, о том, что есть не белое-чёрное, плохое-хорошее, а серое. Мне кажется, мир становится всё более серым, границы стираются, и всё труднее распознать добро и зло. Это касается не только политики, но и всего, что происходит с нами. Поэтому Бэтмен, которому постоянно приходится сталкиваться с этими вопросами, удивительно современный герой.

Я снял «Бэтмена» как дуэль двух безумцев (и Бэтмен, и Джокер изрядно не в своём уме), а «Суини Тодда, демон-парикмахер с Флитт-стрит» — так, что сочувствовать хочется Тодду и миссис Ловетт, а не их невинным жертвам. Да и в «Мрачных тенях» неясно, кто главный страдалец: «вампир поневоле» Барнабас или безответно влюблённая в него ведьма Анжелика. Вдохновение на «Мрачные тени» я взял из детства, правда не моего, а Джонни Деппа: актёр, будучи маленьким, смотрел одноимённый сериал 60-х.

К слову, «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флитт-стрит» был первый и есть пока единственный мюзикл в моей карьере. В основу фильма лёг одноимённый бродвейский мюзикл Стивена Сондхайма.

Автор бродвейской постановки сам не большой фанат экранизации мюзиклов, однако мою работу он оценил. Он похвально сказал, что даже в моменты исполнения песен необходимо чем-то развлекать зрителя на экране.

В «Мрачных тенях» есть сцена, которая описывает моё искусство как нельзя лучше: главный герой беседует о любви с компанией обкуренных хиппи, а потом, вежливо извинившись, убивает их — потому что он голодный вампир.

Параллельно с работой над «Бэтмен возвращается» я занимался фильмом «Эдвард руки-ножницы».

Это стало моим первым полнометражным проектом, который я создавал по собственному сценарию. Прорабатывать персонажа мне всегда казалось очень интересным занятием, ведь от образа зависит развитие сюжета и то, как он будет вести себя и чувствовать в определённые моменты.

Я все свои работы начинаю с рисунка. За мою карьеру у меня накопилось очень много скетчбуков. Я не привык, когда меня ограничивают в творчестве, поэтому, когда под рукой нет одного такого, то я могу легко испортить твою салфетку или стену.

Я вдохновился одним из своих любимых персонажей — чудовищем Франкенштейна из фильма 1931 года. Эдвард — странный парнишка, которого окружающим не дано понять. Несмотря на пугающую внешность, в том числе страшные руки с клинками вместо пальцев, Эдвард не монстр, не злой и не опасный. На самом деле, он ранимый и невинный человек.

Дело оставалось за малым – найти подходящего актёра. Не только для этой роли, но и для меня.

Я замкнутый, больше бубню и мямлю, нежели говорю и отчаянно жестикулирую в надежде, что меня кто-нибудь поймёт. Очень важно, когда между людьми происходит своего рода симбиоз. Джонни Депп стал единственным, кому было такое под силу.

Никогда не перестану удивляться, как люди способны находить себе подобных. Сколько лет при этом проходит? Какие у судьбы мотивы?

Джонни однажды сказал мне:

— Я люблю атмосферу, которая царит на съемочной площадке. Это словно возвращение домой.

Эдвард, который отчаянно желает прикасаться к миру — и не может этого сделать. Как и каждый из нас, боясь разрушить, при этом не понимая, что при создании мы теряем намного больше. Люди, которые живут показной идеальной жизнью, на самом деле гораздо хуже странных и мрачных отшельников.

Таков эксцентричный кондитер Вилли Вонка, живущий в своём сказочном мирке. Его перчатки символизируют нежелание контактировать с людьми.

Кстати, в экранизации повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика», я пользовался своим излюбленным приёмом – флэшбеками. Это как нельзя лучше могло продемонстрировать причину и следствие того, почему некоторые люди стали таким, какие есть сейчас.

Например, в «Чарли» при помощи флэшбека стало понятно, почему Вилли Вонка решил открыть фабрику по производству сладостей – его отец был стоматологом, который не разрешал ему есть конфеты.

Прошло совсем немного лет, и я стал востребован в кругах, которые некогда отвергали меня из-за моей чрезмерной странности. Что же, мне приходилось жертвовать некоторыми своими проектами и давать их на реализацию коллегам. Одним из них был кукольный мультфильм по «Семейке Адамс».

Так произошло с «Кошмаром перед Рождеством». Эту историю снимал не я, а мой товарищ со времён моей работы в Disney, Генри Селик.

Помню, был один момент, когда я работал в корпорации, и ко мне в кабинет ворвались журналисты с камерой. Я перепугался до полусмерти, потому что их было так много, а я всего один! Но Генри спас меня от навязчивости репортёров, вежливо спровадив их с кабинета. Я чувствовал себя так, словно меня сейчас расстреляют. Не знаю, почему я вспомнил именно этот момент, наверное, он больше связан со смертельной опасностью, нежели воспоминание, связанное с другом.

Тем не менее, я помогал ему в реализации этого проекта, выступая продюсером и сценаристом, и поэтому я очень внимательно следил за всеми процессами.

В основу сюжета «Кошмара перед Рождеством» лёг стих, который я написал во времена каторги в Disney. На лирику тогда меня вдохновили рабочие, которые убирали хэллоуинские декорации и заменяли их на рождественские. Тогда же я впервые нарисовал Джека Скеллингтона. Мёртвый, но не лишённый души. Мне он нравился и нравится до сих пор.

Все мои фильмы почему-то всегда считались мрачными, кроме, пожалуй, «Пи-Ви». «Бэтмен» якобы был мрачным, хотя сейчас он выглядит как детский утренник. «Кошмар перед Рождеством» был сущим хоррором, но это не мешает трёхлетним малышам петь песни оттуда. Мне ни один из моих фильмов не казался по-настоящему мрачным.

В 1997 году ко мне пришла потрясающая идея. Я хотел издать книгу с собственными стихами и иллюстрациями к ним. Если на первый взгляд тебе покажется, что я слишком жестоко отношусь к детям, то ты ошибаешься. Все ошибаются под первым впечатлением.

Мальчик с гвоздями в глазах,

наряжал искусственную ёлку.

Это было довольно странно,

ведь он был незряч.

Мне нравится сама идея передачи главных мыслей через свои работы. Не все воспринимают их всерьёз, а кому всё же повезёт – находят в них лишь отвратительные вещи. Наверное, так делает каждый, кто смотрится в зеркало.

Именно поэтому у меня родилась идея экранизировать рассказ Вашингтона Ирвинга, Сонная лощина. Мне понравилась сама идея, сама суть, когда смерть охотиться за людьми, которые отобрали у неё нечто, что она хочет вернуть.

Не редко в моих фильмах снимаются актрисы со светлыми волосами. Зачастую мы надеваем на них парики. Для отвода глаз, как делают люди, когда улыбаются нам в лицо.

А ещё когда обнимают нас. Наверное, чтобы спрятаться.

Со временем, что я работал над своими творениями и познавал своё глубинное искусство, я понял, что жизнь и смерть не враги, а союзники. Однако я тоже люблю сказки, но не причёсанные детские версии, а фольклорные ужастики для взрослых, где есть весь Уголовный кодекс от инцеста до каннибализма. Во многом мои фильмы — попытка вернуть западной культуре замалчиваемую тему смерти, естественную для фольклора и пугающую для, так называемого, рационального века.

Любовь, кровь, жизнь, смерть, смех, страх сменяют друг друга, как в калейдоскопе. А мне того и надо — я хочу, чтобы мои зрители испытывали те же эмоции, что и тот одинокий парнишка в тёмном зале перед волшебным экраном. То есть, я.

Хоть какие-нибудь эмоции.

Честно признаюсь, я всегда боялся стать самодовольным. Боялся, что вдруг то, что у меня получается слишком хорошо – принесёт в мою жизнь синдром Нарцисса, который, под влиянием Голливудского экспрессионизма, будет снимать такие же отстойные фильмы.

Одна из граней непонятой и не принятой личности — крайне субъективное, вплоть до неадекватного, восприятие себя и своего творчества. Эд Вуд, «худший режиссёр всех времён», убеждён, что его фильмы войдут в историю. Художница из фильма «Большие глаза» не задумывается, что творит — китч или искусство; поначалу ей даже всё равно, что муж выдаёт её работы за свои.

Но мне никогда не было всё равно. Наверное, поэтому я сохранил свою идентичность.

Это как суперспособность, которая есть не у всех.

Возможно именно поэтому меня так заинтересовала экранизация книги Рэнсома Риггза «Дом странных детей» — под названием «Дом странных детей мисс Перегрин».

В детях «с особенностями», живущих в уединённом интернате под началом такой же «особенной» учительницы, я увидел не вторых «Людей Икс», а идею, что, прежде чем спасать мир, супергероям стоит разобраться с собой.

Я всегда воспринимал эти особенности не как суперспособности, а как своего рода заболевание. Эти люди не собираются спасти мир и победить всех злодеев на свете. Нет, они учатся воспринимать себя такими, какие они есть. Их адаптация к миру скорее схожа с тем, что испытывают дети с отклонениями в развитии или физическими недостатками.

Толпа никогда не любила, когда нечто отличается, она знает, что это — опасно.

Поэтому я снял «Алису в стране чудес» по-своему.

Мои фильмы работают на энергии, которая возникает, когда герой находит силы сказать: «Нет!» мнению толпы, чтобы отстоять то, что для него важно. Алиса — это героическое фэнтези о деве-воительнице, а не сюрреалистический трип воспитанной викторианской девочки.

После череды экранизаций мне захотелось создать нечто своё. Так на свет появился кукольный мультфильм «Труп невесты». Я никогда не был приверженцем компьютерной графики. Это как падать в кроличью нору: «Что, чёрт возьми, происходит?» Но в итоге ты всё равно ударяешься о землю. То же самое с технологиями. Они конечны. А всё преувеличивать — характерная черта Голливуда.

Первым фильмом, впечатлившим маленького меня, как уже говорилось, стал «Ясон и аргонавты», над которым трудился талантливейший мастер по спецэффектам своего времени — Рэй Харрихаузен. Его спецэффекты создавались с помощью покадровой анимации.

И я понял, что покадровая анимация таит энергию, которую и не описать: она делает вещи живыми.

В мультфильме я попытался полноценно раскрыть тему жизни в загробном мире. Все должны знать, что после смерти жизнь не превращается в мучения, а наоборот — расцветает новыми красками, становится интереснее.

В «Трупе невесты» использовано необычное для кукольной анимации решение: головы кукол художники-аниматоры сделали механическими, так чтобы они могли показывать разные эмоции. Это позволило немного ускорить процесс создания фильма, так как отпала необходимость часто менять головы куклам.

Хочу признаться, что горжусь тем, что в «Чарли и шоколадная фабрика» декорации каждой сцены были выстроены полностью, с обзором 360 градусов — никаких компромиссов. Шоколадная река в том же фильме не рисованная, а настоящая — хотя, конечно, не из шоколада. И белки тоже настоящие — сорок дрессированных зверьков, а не одна размноженная на компьютере.

Если в «Сонной лощине» все «натурные съёмки» делались в павильоне, а городок был отстроен, как для старых вестернов, то для «Дома странных детей мисс Перегрин» я пошёл на компромиссы, согласившись использовать цифровые спецэффекты. Но и тут есть настоящий старинный особняк, где юным актёрам было интересно собираться не только на съёмки, но и между дублями. В мире, захваченном дополненной реальностью, я стараюсь оставаться последовательным ретроградом.

Потому что магия — только то, что можно потрогать руками.

Когда смотришь некоторые фильмы Феллини, видишь, что он понимал это. Ты ощущаешь магию, наблюдаешь за огнями и декорациями; они создают всю эту обстановку. А за ними скрывается волшебство, но оно тебе неподвластно — нам не дано управлять стихиями.

Спустя время я начинаю понимать, почему родители убрали два окна в моей комнате.

Они боялись, что я сбегу.

Страхам свойственно материализовываться.

Боюсь ли я?

Нет.

Боялись ли меня?

Да, возможно. Вполне.

Страхам свойственно материализовываться.

И вот я здесь, перед вами, как открытая книга ужасов. Вы продолжите заваливать меня дурацкими вопросами или мне можно уже уйти?