Власть Фемиды
Часть 1. Теория
Чем руководствовались судьи в разных странах в разные эпохи? Какие принципы лежали в основе судопроизводства? Как исполнялись судебные решения?
В истории было множество самых разных судебных систем. Поведать обо всех невозможно. Но я постараюсь рассказать хотя бы о некоторых из них. Тем более что материалов для этого больше, чем достаточно. Некоторые законы были высечены на камне — для надежности. Да и юридических трактатов до нас дошло немало — есть, что изучать.
Кто-то может сказать, что юриспруденция — это ужасно скучно, но я с этим не соглашусь. Законы позволяют судить, как работает общество и что оно из себя представляет. А поскольку все мы живем в обществе, без знания законов — в том числе и законов прошлого — нам не обойтись. В том числе и для того, чтобы понимать настоящее.
Из истории наказаний
Помните в повести Говорова «Последние Каролинги» странный приговор графа Парижского Эда в отношении вассалов-грабителей?
— Берите на руки собак.
— Каких собак?
— Ваших.
Можно было ожидать всего, вплоть до отсечения руки, но такого! Эд повторил приказ, и сперва Райнер и Симон, затем, выругавшись, барон из Мельдума и все остальные подняли на руки борзых.
И пошли вереницей вокруг площади, прижимая к груди свои мохнатые ноши, отворачивая сожженные стыдом лица.
«Вот ведь удумал, — скажете вы. — Казнить стыдом — жуткое дело. Как ему это в голову пришло?! Кстати, а что — это правда так стыдно?»
Правда, правда. Им было стыдно. А как Эд придумал… Строго говоря, он ничего не придумывал. Публичное ношение собак на самом деле было распространенным наказанием у франков и их соседей. В Восточно-франкском государстве (будущая Германия) этот обычай сохранялся еще не один век, правда, в основном уже только в городской среде. Обычно такой приговор выносился тогда, когда преступник заслуживал смерть, но по тем или иным причинам ему сохраняли жизнь. Бывало, что при бегстве виновного наказанию подвергали родственников или даже соседей.
Таким образом, в этой сцене Эд вовсе не являлся человеком, решения которого настолько непредсказуемы, что после наказания даже его верные вассалы взбунтовались. Наоборот, он предстает как разумный правитель, который знает законы и умеет ими пользоваться, который по справедливости наказал вассалов за серьезное преступление, но при этом проявил милосердие, потому что других вассалов все равно нет.
Пытки Средневековья
Наверняка вы думаете, что сейчас я буду живописать ужасы Средневековья, в подробностях рассказывать о человеческой изобретательности и жестокости и размещать страшные картинки.
Нет, что вы. Речь пойдет не о способах пыток — о них вы и так наверняка наслышаны, к тому же для Европы большинство рассказов об изощренных пытках являются поздними выдумками и обычными страшилками. Нет, речь пойдет о пытке как состязании, о пытке как Божьем суде.
Кстати, удивительное получается явление, но в раннее средневековье пытка вовсе не была обязательным атрибутом судопроизводства. Конечно, пытка могла быть частью казни. К пытке прибегали, стараясь изничтожить ненавистного врага наиболее действенным и мучительным способом. Но вот суд умел обходиться без пыток, хотя признавал ордалии (Божий суд).
Пытка, как обязательная часть правосудия, утвердилась только в конце XIII века под воздействием инквизиционного процесса. Как раз в начале тринадцатого века была создана первая Инквизиция и постепенно ее принципы были позаимствованы и светскими судами.
И все же пытка в светских судах существенно отличалась от пытки (да и всего процесса) Инквизиции и главным отличием была публичность.
Судебное разбирательство, а, значит, и пытка, обязательно проходили на глазах у зрителей. Ордонансы французских королей гласили: «Пытка проводится не тайно, но открыто и публично, согласно обычаю». И это вполне понятно, так как по восприятию людей Средневековья пытка заменила ордалии и стала новой формой Божьего суда, а Божий суд не прячется от людей. Именно в силу этого человек Средневековья так боялся инквизиционного суда, который проходил за закрытыми дверями.
В наше время публичная пытка кажется свидетельством жестокости и дурных нравов Средневековья, но в те времена она была гарантией справедливости и честности в отношении обвиняемого. Сохранились жалобы родственников обвиняемых на допущенные судьями нарушения в ходе пытки (и все они рассматривались по существу), что было бы совершенно невозможно при закрытых процессах. Известен случай, когда один из прево стал допрашивать под пыткой обвиняемых ночью и вне здания суда — и в результате сам оказался под судом.
В общем, у обвиняемого был шанс доказать свою невиновность в этом необычном публичном состязания — надо было только выдержать пытку. Конечно, это случалось редко, но все же чаще, чем можно предположить. В «Регистре Шатле» XIV века было зафиксировано семь случаев из двухсот уголовных дел, когда обвиняемые даже под пыткой не признавали вину и в результате были оправданы.
Но время шло и влияние инквизиционного процесса оказывало на светский суд все большее воздействие. Судебные процессы и пытки стали проводиться за закрытыми дверями. И напрасно было бы искать в этом признак смягчения нравов. Когда общество отказалось от публичного судебного процесса, оно полностью утратило контроль за судопроизводством. Этот контроль был восстановлен лишь тогда, когда судопроизводство вновь стало открытым.
Правосудие Высокого Средневековья французского Юга
Обычно, когда мы представляем себе Средневековье, то воображение рисует суровые картины древнего судопроизводства — пытки, виселицы и колеса на столбах чуть ли не на каждой площади и у ворот городов, жестокие судьи и невозможность добиться правосудия. Что поделать, но было время, когда историки называли Средневековье «временем отчаяния».
Однако любая наука, в том числе и история, не стоит на месте, так что со временем историки обнаружили, что картина не соответствует традиционным представлениям. Конечно, были и виселицы на въездах в города, но уже в более поздние времена. Были и колеса, но, к примеру, не на Юге Франции, а на Севере. Да и смертные казни в том же Провансе было днем с огнем не сыскать — во всяком случае, в светском судопроизводстве. А жители провансальских городов, оказывается, прекрасно знали свои права и умели отстаивать их в суде.
Не только граждане провансальских городов имели право обращаться в суд, но и приезжие, а суд обязан был рассмотреть каждое обращение по существу. В XIII-XIV веках авторитет провансальских судов был необыкновенно высок, так как судьи подбирались из знающих людей, обладающих безупречной репутацией и зарекомендовавших себя на службе городу. При этом хорошей репутацией должны были обладать не только сами судьи, но и их помощники, в том числе даже посыльные.
А какие же наказания существовали для нарушителей закона и преступников? В основном это были штрафы — иногда скромные, иногда очень большие, в зависимости от правонарушения. Встречались и конфискации имущества, которое затем продавалось с торгов — но это была редкость.
Практически всегда у штрафов была альтернатива. Практиковали заключение в карцер на неделю — к примеру, за дебош. Если человек не мог заплатить штраф по бедности, он подвергался телесным наказаниям. Воров и убийц, как правило, изгоняли из городов, а иногда сносили дом убийцы, но последнее наказание было редкостью. Изгнания назначались на 1 год, на срок консульства (в некоторых городах правители городской коммуны назывались консулами, в некоторых — подестами или ректорами), на 5 лет, навечно — последнее полагалось за самые тяжкие преступления: вооруженный разбой, убийство, посягательство на земли и свободы коммуны, за измену. Бывало преступника приговаривали к отсечению кисти руки, но, опять же, подобное наказание было редкостью — во всяком случае, в XIII веке, а вот в четырнадцатом такие приговоры участились.
Вы скажете: «Уж слишком идиллическую жизнь вы рисуете, так не бывает» и будете неправы. Жизнь в Провансе XIII-XIV веков была далека от идеала, но все же граждане Прованса старались как можно лучше обеспечить порядок в своих городах и защиту жизней, имущества и прав граждан и приезжих.
Монфокон
В любом правосудии наступает момент, когда после вынесения вердикта преступнику следует приговор.
В разные времена в разных странах он мог быть разным. Были времена, когда даже за убийство преступник мог отделаться штрафом или изгнанием. А бывало, что и за кражу крохотной булочки можно было отправиться на виселицу — при этом, начиная с возраста 11 лет.
"Ужас!" — скажете вы.
С точки зрения нашего времени — да. Но не с точки зрения человека Средневековья или Возрождения (да и Нового времени тоже). Мысль, что они живут во время отчаяния (как когда-то писали историки и литераторы), показалась бы им очень странной.
Преступников ловят? — Случается.
Судят? — О, да. И даже казнят. Что еще надо, для торжества справедливости?
Строго говоря, не так уж и много. Требуется место, где правосудие могло бы торжествовать на радость почтенным людям. Обычно такими местами были площади, рынки, перекрестки улиц, городские ворота — иными словами те места, где всегда много людей. Там в знак неотвратимости правосудия устанавливали виселицы и колеса на шестах. До нас дошло множество их изображений на планах городов и на картинках.
Проблема заключалась в пропускной способности виселиц, учитывая и то, что казненных старались оставить на виселице как можно дольше. Особенно остро проблема стояла в столице французского королевства.
Но люди всегда умели решать проблемы, даже если речь идет об изничтожении себе подобных. На северо-востоке от Парижа в местности, называемой Монфокон (что значит — Соколиная гора), в XIII веке была сооружена огромная трехъярусная виселица. Считается, что идея сооружения подобного приспособления для казни принадлежала советнику короля, финансисту, камергеру и распорядителю Лувра Ангеррану де Мариньи. Он же и руководил строительством.
Вообще-то, вряд ли. Известно, что на этом месте казнили еще до рождения Мариньи, а когда ему было восемнадцать лет, на Монфоконе был повешен (без суда, кстати) фаворит короля Филиппа III Пьер де Ла Бросс. Скорее всего, Ангеррран де Мариньи просто усовершенствовал уже существующую виселицу, но уж это он сделал с размахом.
Огромное каменное трехъярусное сооружение квадратное в своей основе способно было за раз отправить на тот свет 45 человек — это если не теснить осужденных и вешать их по одному в пролете между столбами. А ведь можно было и потесниться и вешать не одного, а двух. Конечно, такое случалось редко, но возможность-то была.
Для казней предназначались балки трех сторон квадрата, а с четвертой стороны была лестница. Хоронить казненных не предполагалась (ну разве что в виде особой милости), их тела висели, пока не истлеют, после чего их бросали в колодец в основании Монфокона.
Легенды любят рассказывать, как изобретатель стал первой жертвой своего изобретения, что, как правило, является сказкой, но Ангерран де Мариньи действительно был повешен на Монфоконе при короле Людовике Сварливом. Правда, Мариньи не был изобретателем Монфокона и был не первой его жертвой. И в конечном счете (через два года) его даже с почетом похоронили благодаря уже следующему королю — Филиппу V Длинному.
Одной из самых известных жертв Монфокона был суперинтендант финансов короля Франциска I барон де Бон-Самблансе, повешенный в 1527 году. В отличие от многих других ему парижане сочувствовали, считали невиновным, проклинали его судью и (шепотом) мать короля Луизу Савойскую, по чьему наущению барон и был казнен.
В 1572 году на Монфоконе повесили многих жертв Варфоломеевской ночи, в том числе одного из лидеров гугенотов адмирала де Колиньи. Королевский двор даже ездил на Монфокон любоваться телами — это не выдумка Дюма, а исторический факт. Правда, даже Дюма не стал упоминать, что с собой король велел взять малолетних детей Колиньи — Дюма это показалось уже слишком! А вот в XVI веке французский поэт-гуманист (!) Жан-Антуан де Баиф сочинил в честь этой поездки стихи.
Последний раз на Монфоконе казнили в 1629 году, после чего сооружение забросили, оно стало ветшать и разваливаться. Королям периодически приходило в голову, что надо бы Монфокон снести, но все руки не доходили — то они ломали Лувр, то Нельскую башню с замком, то еще какой-нибудь дворец, до виселицы ли тут! Впрочем, парижане не слишком расстраивались — развалины Монфокона казались им романтичными.
К 1760 году каменная громада основательно развалилась, но окончательно ее доломали только в 1790 году. А вот в XIX веке писатели (и первый из них Виктор Гюго) стали рассказывать французам, какой ужас еще недавно можно было наблюдать на Монфоконе. Ужасаться людям тоже понравилось, как за двести лет до этого нравилось любоваться казнями — у каждого века свои развлечения.
А в 1954 году на месте Монфокона поставили памятный знак, на котором кратко излагается история места.
От виселицы не осталось ничего. На этом месте теперь парк.
А если судебная ошибка?
На изображениях средневековых городов то и дело попадаются изображения виселиц с телами. Можно подумать, будто смертные казни осуществлялись в те времена чуть ли не каждый день.
На самом деле это не так. Долгое время смертная казнь была нечастым явлением, просто тела с виселиц, как правило, не снимали. Считалось, что, во-первых, это является грозным предупреждением будущим преступникам, а во-вторых, является дополнительным наказанием для казненных. Право быть похороненным рассматривалось как величайшая милость, которая может быть оказана преступнику. Очень редко осужденные получали эту милость. Далеко не всегда ее получали даже знатные осужденные.
Подобная практика прекрасно ложилась на представления Нового времени, что Средневековье — время отчаяния. И все же правосудие в те временами, как и в любом обществе, старалось добиться справедливости. Конечно, как и в любом обществе, в Средневековье случался неправый суд, но все же в отношении преступлений против правосудия закон не молчал. Не случайно художники так любили изображать наказание неправых судей, да и в реальности такие случаи известны.
Но одно дело искажение судопроизводства, превышение полномочий суда, и совсем другое — искреннее заблуждение. Что делать, если случилась судебная ошибка? От ошибок не застрахован никто. Человеку свойственно ошибаться, — это признавали еще древние римляне. Как быть, если выяснилось, что казнен невиновный?
Так вот, в Средневековье не отрицали, что такое вполне возможно, и для решения проблемы была предусмотрена особая церемония снятия казненного с виселицы.
Поскольку обвинение и казнь проходили публично, то и возвращение казненному и его родственникам доброго имени должно было осуществляться публично. Главную роль в этом действе играл судья, вынесший ошибочный приговор.
Сначала в сопровождении стражи и родственников казненного судья отправлялся во главе процессии к виселице, на которой висел невинно осужденный. Там судья должен был принести покаяние, попросить прощение у казненного, а потом снять труп с виселицы.
Он должен был сделать это самостоятельно, без какой-либо посторонней помощи. Сам приговорил к смерти — сам по мере возможности исправляй содеянное. А ведь тело могло находиться на виселице не день, не два, и даже не месяц. Так что снятие казненного с виселицы было немалым испытанием для судьи.
Но и это было не все — сняв тело несчастного, судья должен был для восстановления чести невинно осужденного еще и поцеловать его в губы.
Тяжко? О, да. Но невиновному и его семье было гораздо хуже, когда приговоренного вешали.
Конечно, далеко не всегда этот ритуал можно было осуществить физически. Все же труп мог находиться на виселице не месяц, не два и даже не полгода. Иногда снимать и целовать было попросту нечего, да и судья мог не отличаться крепким здоровьем. В таких случаях тело осужденного разрешалось заменить изображением в натуральную величину, с которым и проводился дальнейший ритуал.
Впрочем, снятием тела с виселицы и поцелуем дело не ограничивалось. Судья должен был лично передать тело родственникам — иногда отнести на руках в церковь или в дом родни казненного — для свершения достойного погребения. И, конечно, вновь попросить у родственников погибшего прощения.
На этом церемония завершалась. Казненный и его родные в глазах общества восстанавливали свою репутацию — это для любого общества значит очень много, а для средневекового тем более. Судья признавал свою ошибку, нес заслуженную кару, но принеся покаяние и попросив прощение у потерпевших, мог вернуться к своей судейской деятельности. Ведь ошибка — не преступление, она с каждым может случиться. Людям свойственно ошибаться.
Встречают по одежке... И провожают тоже...
Очень часто любители историко-приключенческих и фэнтезийных романов возмущаются — ну, зачем автор тратит время на описание одежды героев, неужели без этого нельзя обойтись? Или уверяют, будто книгу под мужским псевдонимом писала женщина — ведь это женщины любят всевозможные наряды.
А между тем многие века одежда была важнейшим показателем статуса человека. Крестьянин не может выглядеть так, как рыцарь. Рыцарь не может выглядеть, как граф. А графу не сравниться с королем. Монах не может одеваться как мирянин. А женщина носить мужскую одежду и наоборот.
Закон определял все: ткани, их цвет, покрой одежды, длину и ширину юбок, длину обуви (когда были модны длинные носки башмаков), наличие или отсутствие вышивок, воротников и поясов, количество платьев и т.д.
Так повара должны были носить белый фартук (и не только за работой). Кузнецы — кожаный фартук и засучивать рукава рубашек. Продавцы талисманов должны были ходить в пестрых одеждах. Проституткам запрещалось носить отложные воротники, шлейфы, пояса, украшения, но они могли носить мужскую одежду (строго говоря, любая женщина, нарядившаяся в мужской наряд, могла быть принята за проститутку). Жены судей и горожан могли носить бархат только как отделку. Священники могли носить бархат только если они принцы. Военные могли носить лишь одну часть одеяния, сшитую из бархата или шелка.
Ярко-красные или ярко-малиновые одежды, иначе называемые цветом «крамуази» или «королевским цветом» могли носить только принцы и принцессы королевской крови (Ордонанс Генриха II Французского от 1550 г.). В домах графов запрещалось носить горностаевый мех с хвостами и мех черных генет (небольшое животное размером с кошку), а также роб в складку из парчи. А вот герцогам это было уже можно.
Естественно, со сменой моды менялись и запреты. Было время, когда серьги были знаком приниженного положения в обществе и предписывались исключительно евреям. А потом все стало наоборот. Но опять же — ненадолго. Вскоре серьги стали носить все — и мужчины, и женщины.
Меняли свое значения и цвета. Так желтый сначала был признаком богатства, потом дурного вкуса и почти исчез из моды, а потом вновь стал модным. Голубой долгое время был символом бедности (как выцветший синий), а когда появились новые красители и стало возможно красить ткани именно в голубые тона, то он стал любимым цветом для девочек. А вот наряжаться в розовый девочкам и девушкам считалось неприличным, ведь розовый — это ослабленный красный цвет, цвет власти, так что он больше подходил мальчикам.
Спросите, неужели никто не нарушал все эти писанные и неписанные правила?
Конечно, нарушали! Как женщины, так и мужчины. За нарушения штрафовали, отрезали незаконные шлейфы, конфисковывали неположенные драгоценности, выгоняли с балов, осуждали в церквях... Но люди все равно нарушали.
Зачем?
А затем, что встречают по одежке. Одежда создавала репутацию человека, определяла его место в обществе, на улице, в церкви и, что очень важно — в суде...
Богатая одежда рассматривалась при судебном преследовании как смягчающее вину обстоятельство, а бедная как отягчающее. Не удивительно, что преступники, прекрасно зная об этом, старались одеваться как достойные и состоятельные люди. Они были уверены, что одежда способна их защитить, если не от казни, то от пытки. И частенько были правы.
Одежда имела такое значение, что приговоренных к смерти ее лишали, оставляя либо совсем обнаженными, либо заменяя одежду рубищем.
Лишение одежды рассматривалось во многом как более серьезное наказание, чем сама казнь. Очень часто обвиняемых достаточно было раздеть, чтобы сломленные отсутствием видимых признаков своего положения в обществе, они дали признательные показания без всяких пыток.
Как связаны слезы и колдовство
Наверняка многие из вас слышали или сами произносили эту фразу: «Мужчины не плачут». Возможно, вы даже делали и более категоричные суждения: «Да что он за мужик — нюни распустил». Выдержка, несгибаемость и неумение выражать чувства — такими многие считают настоящих мужчин.
И, конечно, при чтении книг, персонажи-мужчины которых плачут, многие читатели нередко негодуют: «Да где это видано! Автор не понимает мужскую психологию. Наверняка это писала женщина. Что? На обложке мужское имя?! Так значит, это псевдоним».
А, между тем, представления, что мужчины не плачут, появились сравнительно недавно — в веке XIX. До того мужчины без стыда плакали, рыдали, и чем раньше в истории происходили события, с тем большей свободой выражали свои чувства — не просто рыдали, а бросались в отчаянии на пол или на землю, в рыданиях рвали на себе одежду и волосы и вообще решительно ни в чем себе не отказывали.
Слезы считались величайшим благом, дарованным человеку Всевышним, знаком божественной благодати. Не случайно король Франции Людовик Девятый Святой очень расстраивался, что не умеет подобно многим обильно заливаться слезами.
Ну, а раз сами слезы рассматривались как признак благодати, подумайте, как должно было рассматриваться их отсутствие.
В 1580 году во Франции вышел трактат ученого гуманиста, философа, экономиста и юриста Жана Бодена (1529/1530-1596) «Демономания колдунов».
«Господи, — скажете вы, — да какое отношение ученый и юрист может иметь к колдовству?!»
Самое прямое. Жан Боден свято верил в реальность колдовства и существование ведьм и колдунов. И даже обосновывал их существование с научной точки зрения. Он утверждал, что судья, который не верит в колдовство, сам заслуживает костра, и гордо похвалялся, что как прокурор уже провел процессы против 200 ведьм, большинство из которых отправились на костер.
«В чем же его гуманизм?» — спросите вы.
В том, что он изучал человека во всех его проявлениях, именно это и подразумевалось под термином «гуманист», а вовсе не доброта и милосердие.
Но вернемся к колдовству. Жан Боден составил список признаков того, что человек занимается колдовством и заключил соглашение с Дьяволом, и многие суды рассматривали его книгу как руководство к действию.
Один из признаков — это удача человека в нахождении кладов, при котором со счастливчиком не случилось ничего плохого — он не поранился, не сломал руку или ногу, и вообще вышел из предприятия здоров и невредим.
А вот другим верным признаком колдуна было отсутствие у человека слез. Не важно из-за чего человек не плакал — стеснялся или же был болен — тот, кто не плачет, по мнению Бодена, продал душу Дьяволу.
Между прочим, в последний год своей жизни король Людовик Тринадцатый не мог плакать, так как у него отказали слезные железы. Какое счастье для короля, что Жан Боден не дожил до этого времени. Он обязательно вспомнил бы, что отец Людовика довольно долго был еретиком и... неизвестно до чего бы он додумался.
Королю Людовику повезло, а вот жителям города Лана, где Боден был сначала прокурором, потом мэром повезло гораздо меньше. Нет, когда дело не касалось колдовства, Боден демонстрировал в суде честность и беспристрастность, но в отношении тех, кого он полагал ведьмами и колдунами, считал возможным применять любые меры для их изничтожения, в том числе и незаконные.
Ну, а современные ненавистники слез были бы отправлены им на костер в полном составе. И потому порадуемся, что ни у кого из них нет ни малейшего шанса стать попаданцем.
Почему запрещали дуэли?
«Странный вопрос, — скажете вы. — Дуэли запрещали потому, что из-за них погибало слишком много дворянской молодежи. Король не мог терпеть подобное. Дворянин имел право проливать кровь только на службе королю!»
Думаете, дело в этом? А как же тогда стычки? Это когда дворянская молодежь (и не только молодежь) выясняла отношения стенка на стенку — с применением как холодного, так и огнестрельного оружия?
Начать можно с художественной литературы (она всем известна), а потом перейти к историческим источникам. Помните в «Трех мушкетерах» ссора д'Артаньяна и гвардейца кардинала Бернажу, который оказался ее зачинщиком, вылилась в грандиозную свалку, в ходе которой мушкетеры и их союзники собирались даже поджечь дом герцога де Ла Тремуйля? Главные герои остановили это безобразие только потому, что им было пора на аудиенцию к королю, и они не хотели, чтобы эту великолепную шутку разыграли в их отсутствие.
Дико, правда? В дуэлях участвовало гораздо меньше людей, да и посторонние люди от них не страдали.
А здесь — в центре Парижа, среди бела дня военные дома короля собираются поджечь дом подданного короля... Как такое вообще могло быть?! Что еще интереснее, когда выяснилось, что зачинщиком был Бернажу, все обвинения с мушкетеров были сняты. Во-первых, Бернажу сам был виноват, во-вторых — это же не дуэль, это же стычка.
Вы скажете, что роман — это не исторический источник, и будете правы. Вот только в реальности все было еще хлеще, чем это описывал Дюма. Писатель предпочитал описывать поединки — видимо, полагая это более романтичным и красивым, хотя о стычках все же упоминает, но так, мельком... В жизни же чаще случались как раз стычки, столкновения, в которых участвовали от нескольких десятков до пары сотен вооруженных людей с каждой стороны. Как правило, они приводили к гибели многих людей, в том числе совершенно непричастных к распрям. От этих стычек столицу то и дело лихорадило, а горожане проклинали дворян на чем свет стоит. Но не стоит думать, что так развлекались только дворяне. Слуги и прочие служащие дворян, принадлежащих к враждебным лагерям, устраивали столкновения ничуть не менее опасные, чем их господа.
И что же? Да почти ничего. Если дело и доходило до наказания, то стычки наказывались намного мягче, чем дуэли, хотя погибших там бывало намного больше.
Почему же закон преследовал именно дуэли?
Вот тут и начинается самое интересное. Как вы уже понимаете, дело было не в жизнях дворян. Дело было в чести и социальном статусе дворянина.
Так уж получилось, но в XVI — первой половине XVII века границы дворянского сословия оказались размыты. Было дворянство шпаги (потомки рыцарей) и дворянство мантии (потомки чиновников, получившие дворянство от короля, и это аноблирование принимало массовый характер), были люди, которые не получив дворянских грамот, добывали дворянство шпагой. Дворянином стали считать того, кто ведет себя как дворянин, того, кто может отстоять свою честь с оружием в руках. Это представление о чести стало выстраивать в дворянской среде свои собственные ритуалы и собственное правосудие, не зависящее от королевской власти. Поэтому существовало четкое правило, что если дворянин сначала пытался решить свои проблемы в суде, то он уже не имел права в том же деле прибегать к помощи шпаги.
Именно из-за этого противопоставления дворянского правосудия правосудию королевскому закон особенно сурово преследовал дуэли, совершенные по правилам, в том числе, дуэли, при которых высылался картель (письменный вызов на поединок) и в которых за поединком наблюдали секунданты. Это происходило даже тогда, когда в ходе поединка вообще не было погибших. Даже тогда, когда после отсылки картеля так и не последовало дуэли. А уж секунданты карались гораздо строже, чем сами дуэлянты — ведь они были гарантией дворянского правосудия. Правосудия, которое не подчинялось королю, ведь «у короля нет юрисдикции над духом».
Принято уверять, будто на дуэлях дрались в основном молодые люди, но это не так. Интересна реакция высшей знати Франции на предложение Марии Медичи, которая в 1611 году собрала принцев крови, маршалов и высших чиновников короны с предложением, чтобы они дали совместную клятву отказаться от дуэлей и тем самым подали хороший пример дворянству. Задумка провалилась. Большинство собравшихся (даже чиновники) отказались принести клятву.
И все же постепенно дуэлей становилось меньше. С одной стороны, суровые наказания все же оказывали некоторое воздействие на дворян. С другой — для решения конфликтов были созданы Суды чести, в которых участвовали наиболее уважаемые дворянами лица, в том числе маршалы Франции. Но самый большой удар по дуэлям нанесли законы, которые уравнивали дворян шпаги и дворян мантии и очертили четкие границы дворянского сословия. Доказательством принадлежности к дворянству стало не поведение дворянина, а наличие дворянских грамот. Пергамент победил сталь. Честь уступила короне. Сражаться стало не из-за чего.
И все же дуэль не умерла полностью, а дожила до двадцатого века. Правда, она стала почти безопасной.
Летр де каше — письмо с печатью
– А если не сделаю? – спросил де Вард.
– Тогда случится…
– Случится то, чему вы думаете помешать, – улыбаясь, сказал де Вард. – Ваша логика приведет прямо к поединку, запрещенному королем.
– Нет, милостивый государь, – спокойно остановил его капитан, – вы заблуждаетесь.
– Так что же случится?
– То, что я пойду к королю, который относится ко мне хорошо, – я имел счастье оказать ему некоторые услуги в те времена, когда вас еще не было на свете, и еще недавно, по моей просьбе, король прислал мне подписанный, но незаполненный приказ на имя господина Безмо де Монлезена, коменданта Бастилии, – я скажу королю: «Государь, один человек низко оскорбил господина де Бражелона, задев честь его матери. Я написал имя этого человека на приказе, который ваше величество соблаговолили дать мне, и таким образом господин де Вард отсидит в Бастилии три года». – И д’Артаньян, вынув из кармана подписанный королем приказ, протянул его де Варду.
Эта сцена описана в романе Дюма "Виконт де Бражелон" (том 2, часть 3. гл. I). Д'Артаньян демонстрирует де Варду-младшему так называемое летр де каше — письмо с печатью. По этому письму, подписанному королем и скрепленному королевской печатью, человек мог угодить в заключение (не обязательно в Бастилию) без суда и следствия. Ах да, этот документ подписывал еще и королевский секретарь, но сути это не меняло. Без всякого судебного разбирательства человек мог лишиться свободы. При том что в законодательстве Франции того времени тюремное заключение как наказание вообще не предусматривалось.
"Но ведь люди-то в заключении были", — скажете вы.
Были. Но тюрьма по законам предусматривалась либо для должников, либо для тех, кто только ожидал суда. А вот такое заточение по королевскому письму относилось к личному королевскому правосудию. Самые ранние дошедшие до нашего времени летр де каше относятся к XVI веку, но упоминаются гораздо раньше. Личное королевское правосудие как оно есть.
"Но, конечно, ведь у короля столько врагов, — можете сказать вы. — Заговорщиков, которые только и мечтали развалить Францию, мятежников..."
Полноте, дорогие читатели. Количество заключенных в той же Бастилии по политическим делам известно. Когда в 1789 году Бастилия была взята штурмом, простые люди сначала попытались выбросить хранящиеся в Бастилии документы, но люди знающие (в том числе юристы) поспешили их собрать. Да, кое-что все же пропало, но собранного было более чем достаточно. Так вот — политические узники (заговорщики, мятежники, просто люди неблагонадежные и прочие в том же духе) составляли всего 4-5% от общего числа узников. Но не забудьте, к политически неблагонадежным Людовик XIV относил и писателя Гасьена де Куртиля де Сандра, автора книг "Мемуары господина д'Артаньяна..." и "Мемуары графа де Рошфора", попавшего в Бастилию за литературное творчество в результате личного королевского правосудия. Без суда.
"Всего 4-5%? Так это же хорошо, — может решить кто-то. — Разве это не означает, что власть не была жестокой?"
Нет, дорогие читатели. Это лишь означает, что нельзя оправдывать внесудебные расправы якобы государственной необходимостью, хотя бы потому что 95-96% заключенный по королевскому письму никакого отношения к государственным проблемам не имели.
Кто же это были?
Это были совершенно посторонние люди, заточение которых решало чьи-то личные проблемы. Вот как в романе Дюма. Граф де Вард оскорбил Рауля. Д'Артаньян попросил у короля летр де каше и пригрозил отправить де Варда в Бастилию. Кстати, в романе де Вард устрашился, извинился и в Бастилию не попал. А вот реальный придворный не стал бы ограничиваться угрозами и в Бастилию отправил бы врага без всяких предупреждений.
Почему?
Да потому что враг, узнав об опасности, тоже мог прибегнуть к такому же приему — обратиться к влиятельному покровителю (не обязательно к королю, де Вард мог обратиться к брату короля, что король — не может сделать брату подарок?) и из милости или за деньги (!) получить такое же летр де каше, после чего отправить опасного человека в заточение. Кстати, ситуации, когда два врага одновременно отправили друг друга в заточение тоже могли случиться.
Но и это не все. В романе Дюма де Вард все же совершил действия, которые в наше время рассматриваются в суде — оскорбление чести и достоинства, а вот в реальности будущий узник мог не совершать ничего такого, что мы сочли бы предосудительным. Первоначально, получивший летр де каше мог вообще никак не обосновывать свои действия. Мужья могли желать избавиться от жен, жены от мужей, родители от детей... Потом обоснование все же потребовалось, но среди них вполне законными считались "избыток молодости, безрассудство" или "неравный брак" (и это для совершеннолетних супругов).
Но — парадокс! — летр де каше также использовались, чтобы избежать правосудия, так как королевский узник был неподсуден. Знатные и богатые родственники преступников прятали их в королевских тюрьмах, чтобы спасти от эшафота.
"Но это же все равно наказание — медленно гнить в тюрьме", — решите вы.
Удивительно, но нет. Дело ведь еще в том, в каких условиях находиться в тюрьме. В XVIII веке люди, получившие для кого-то летр де каше, оплачивали заключение узника. Можно было платить гроши, чтобы узник жил впроголодь в самых худших условиях, а можно было проявлять щедрость, так что заключенный получал самые лучшие яства и одежду, имел слуг, мог гулять в оранжерее Бастилии и даже ездить верхом.
На протяжении всего XVIII века количество летр де каше возрастало, так что это даже начало тревожить королевских министров. Периодически они отмечали, что игра в карты или супружеские измены не являются основанием для заточения в тюрьму. Но... деньги — это были очень убедительные аргументы.
Как-то регулировать выдачу летр де каше было предложено незадолго до революции. Слишком поздно! 14 июля 1789 года Бастилия пала.
Удивительное дело, но и после начала революции летр де каше продолжали выдаваться 8 месяцев. Окончательно они были отменены в марте 1790 года.
Часть 2. Практика
Теория — великое дело, но есть еще и практика, и она далеко не всегда соответствует теории. Иногда это хорошо, иногда — ужасно. Бывает здравый смысл меняет законы и способствует совершенствованию правосудия. А бывает, эгоизм и алчность творят несправедливость.
Здесь будет рассказано об интересных с моей точки зрения судебных процессах. Суд — это одна из наиболее ярких картин всего общества. Суд — это столкновение характеров и идей. Когда-то в возрасте 18 лет свое первое литературное произведение я писала именно о судебном процессе. А сейчас я поделюсь с вами реальными историями судопроизводства.
Марк Манлий Капитолин, или История о гусях и правосудии
Как писали древнеримские историки, Марк Манлий Капитолин отличался мужеством, красноречием, достоинством, энергией, надежностью и красотой. Он принадлежал к патрицианскому роду, в котором уже были консулы, и с 16 лет служил Риму как воин. За свою службу Манлий получил 40 наград, в том числе 9 венков. У него было 23 раны.
В качестве полководца он достаточно успешно воевал против горного племени эквов. В 392 году до н.э. вместе с Луцием Валерием был избран консулом. После войны с эквами Валерий был удостоен триумфа, а Манлий овации. В конце своего консульства он должен был воевать против вольсков и сабинов, но разразившаяся эпидемия сделала поход невозможным, а оба консула вынуждены были досрочно сложить с себя полномочия, так как не могли по болезни выполнять обязанности.
А через два года случилось вторжение в Италию галльского племени сенонов под предводительством вождя Бренна.
Правившие в то время консулы отнеслись к вторжению достаточно легкомысленно и были за это наказаны. Галлы разгромили римское войско, и впавшие в панику римляне бежали, не на шутку удивив врагов.
Паника римлян была такова, что они бросили Рим без всякой защиты. Лишь небольшой отряд в цитадели на Капитолийском холме продолжал сопротивление. Марк Манлий как раз жил на Капитолии, так что принялся оборонять цитадель.
Осада длилась долгих 7 месяцев. Защитники цитадели голодали, но не сдавались. Правда, осаждающим тоже было несладко — продовольствия не было, добывать его приходилось в набегах на соседние селения и города. Голод и болезни вконец истощили обе стороны. И однажды галлам пришла в головы здравая мысль не ломиться в открытую на штурм Капитолия, а ночью тихо и скрытно попытаться взобраться на стены и захватить защитников спящими. Измученные люди вряд ли способны были все время бодрствовать.
Первоначально казалось, что намерения галлов увенчаются успехом. Им удалось взобраться по скале на стену — ни собаки, ни часовые ничего не услышали, продолжая спать. Но зашумели священные гуси в храме Юноны.
На шум выскочил Марк Манлий Капитолин и вступил в схватку с врагами. Первого захватчика он просто выкинул со скалы. Дальше в ход пошел меч, и уже после этого проснулись другие воины и присоединились к Манлию. Попытка захвата Капитолия провалилась.
Так что, строго говоря, Капитолий спасли не гуси, а Марк Манлий — кроме него никто не услышал гусиного гогота. И другие обитатели Капитолия это признавали, так что каждый воин (о патрициях история умалчивает) принес в знак благодарности Манлию немного зерна и вина. Это был величайший дар, который можно было сделать в условиях осады и голода.
И все же от галлов пришлось откупаться. Ситуация была патовая. Галлы сами предложили переговоры, но потребовали за уход из Рима выкуп. Консулы с этим согласились. Правда, в ходе взвешивания золота римляне обнаружили, что с гирями галлов что-то не то, и обратили их внимание на обман, тогда вождь галлов бросил на чашу весов еще и меч, присовокупив «Горе побежденным!»
Галлы ушли, а пришедший в Рим полководец Марк Фурий Камилл объявил решение консулов недействительным, принял диктаторские полномочия и отправился вдогонку за галлами. Ему даже удалось отбить часть добычи галлов, что сделало его героем.
И вот тут-то обнаружилась большая проблема. Рим был не только разграблен, но и разрушен. При этом больше всего пострадали дома плебеев. Жить было негде, есть было нечего. Некоторые плебеи, стараясь выжить, пытались переселиться в город Вейи, но Камилл запретил им это, потребовав восстановления Рима.
Консулов в Риме не было. Камилл был диктатором. Но для выбора консулов Марк Манлий Капитолин был назначен Сенатом интеррексом. Эта должность занималась по обычаю 5 дней лишь для того, чтобы провести выборы и решать возникающие по ходу дела административные проблемы. С задачей Манлий справился, но вот решить проблему обнищания плебеев было гораздо сложнее.
В результате Манлий переступил черту, которая превратила его из любимца патрициев во врага.
Он, представитель знатного рода, вступился за плебеев, что патриции сочли изменой. Сначала Манлий выступил с предложением допустить плебеев к раздаче земли в Вейях. Сенат и Камилл единодушно воспротивились этому предложению.
А потом Манлий стал свидетелем того, как одного из центурионов в цепях вели в тюрьму за долги, чтобы потом продать в долговое рабство. И Манлий взбеленился.
«Во имя чего я защищал Капитолий?! — говорил он. — Чтобы видеть, как моего земляка и боевого товарища ведут в рабство, словно он захвачен галлами?!»
Манлий заплатил долг центуриона из своих денег, но таких должников было много. Восстанавливая по требованию Камилла Рим, плебеи оказались в долгах по уши — платить надо было за все, в том числе и за кирпичи. Чтобы выкупить многих других, Манлию пришлось продать свой участок земли, доставшийся ему по жребию в Вейях. Эти действия вызвали любовь к Манлию простых людей и ненависть патрициев. Манлия называли отцом плебеев и предателем, героем и изменником. Он посмел заговорить о смягчении долгового бремени и в частности заявил, что сенаторам стоило бы использовать для восстановления Рима золото, отбитое у галлов, а не присваивать его.
Встревоженные сенаторы вызвали в Рим Камилла. Вообще-то тот воевал с вольсками, но проблема Манлия и плебеев показалась Сенату важнее войны.
Камилл взял Манлия под арест и с угрозами стал требовать, чтобы тот ответил, о каком это золоте идет речь.
Манлий отказался отвечать.
Отказ отвечать многие историки трактовали как доказательство того, что Манлий оклеветал бедных сенаторов — сенаторы воры, да вы что! Но они несколько не учитывают характер героя Капитолия. У всех Манлиев нрав был неласковый, и в этом Марк Манлий не отличался от родни. Он терпеть не мог попыток давления, так что его отказ отвечать был проявлением протеста. К тому же никто так и не предъявил ему обвинение в клевете. В тюрьму Манлия отправили без суда.
Плебеи были потрясены. Факт ареста защитника Капитолия сбивал с ног. Они демонстративно облачились в траур, не стригли волос и бород и окружили тюрьму, чтобы в случае необходимости встать на защиту того, кто защищал их. Опасаясь, что бывшего консула могут просто убить в тюрьме, они готовы были ко всему.
И сенат дрогнул. Манлия выпустили на свободу. Народ ликовал. Но эта была лишь передышка. Пока Манлий и его сторонники планировали реформы, сенат планировал, как избавиться от Манлия. Строго говоря, обвинять Манлия было не в чем. Выкуп людей из долгового рабства не является преступлением. Предложение реформ тоже. В клевете Манлия так и не обвинили, видимо, он все же говорил правду.
Но было обвинение, которое действовало на судей как красная тряпка на быка и начисто лишало способности соображать. Это было обвинение в стремлении к царской власти. Именно в этом с подачи Камилла и других патрициев и обвинили консулы Марка Манлия.
К ужасу плебеев семья отреклась от Манлия. На суд его не сопровождал никто из родни, хотя это и было в обычае римлян.
Тогда место родственников заняли плебеи, те, кого он спасал на поле битвы, спасал их имущество, давал беспроцентные займы, выкупал из долгового рабства. Более четырехсот человек пришли свидетельствовать в пользу бывшего консула. Когда началось голосование, первая же центурия признала его невиновным.
И что же? Римское правосудие в этом деле проявило себя во всей красе — голосование было остановлено, собрание было распущено, а то вдруг и другие проголосовали бы за Манлия.
Дальше Манлия судило не общее собрание, а исключительно патриции, что вообще-то было незаконно, но даже здесь, на всякий случай, голосование проводилось не на Марсовом поле, где прекрасно был виден Капитолий, а за городскими стенами, в роще, чтобы не видеть свидетельства подвига обвиняемого. Тут уж осечки не было — Манлия приговорили к смерти.
Приговор был проведен в исполнение через год.
Чего патриции ждали?
Кто же знает. Возможно, они опасались плебеев или пытались склонить Манлия изменить взгляды, а, возможно, причина была в том, что власть в очередной раз получил Камилл, но в 384 году после годового тюремного заключения бывший консул был казнен. Его дом был срыт до основания, и отныне патрициям было запрещено жить на Капитолии. На месте дома Манлия сын Камилла возвел храм Юноны Монеты — на всякий случай. А род Манлиев принял решение никогда больше не давать мальчикам имя Марк.
Считается, что Марк Манлий был сброшен с Тарпейской скалы, буквально в нескольких шагах от того места, где за шесть лет до этого совершил свой подвиг. Правда, есть и другое свидетельство, в соответствии с которым Марк Манлий по обычаю предков был засечен до смерти.
А через пару десятилетий плебеи все же будут уравнены в правах с патрициями. Наверное, часть заслуги в этом принадлежит и Манлию.
Три Манлия, или Отцы и дети по древнеримски
Марк Манлий Капитолин был не единственным Манлием, чья слава пережила два тысячелетия. Потомки его брата тоже прославились в веках, и их слава также была связана с войной и вопросами правосудия.
Луций Манлий Капитолин Империоз был родным племянником Марка Манлия Капитолина. Его отец Авл отрекся от брата и сохранил прекрасные отношения с собратьями-патрициями, занимал видные должности и командовал войсками. Луций Манлий, как и все Манлии, был человеком суровым. А еще он отличался властолюбием. Прозвище «Империоз», то есть — «всевластный», достаточно красноречиво. И он давал множество оснований для обвинений себя в стремлении к царской власти.
Судите сами. В 363 году его назначают диктатором для одной цели — провести религиозный ритуал (вбить гвоздь во время сентябрьских ид), чтобы остановить чуму. Вот что позднее писал об этом Тит Ливий:
Только для этого и был назначен Луций Манлий; однако он, точно его назначили править государством, а не исполнить определенный обряд, задумал войну с герниками и беспощадным набором возмутил все юношество. И, лишь когда все до одного народные трибуны восстали на него, он сложил диктатуру, подчиняясь то ли чужой силе, то ли своей совести. Замечательный человек, правда? Во время диктатуры он и получил свое прозвище Империоз. Прозвище перешло на сыновей.
Луция римляне не любили. А вскоре выяснилось, что он жесток не только к чужим сыновьям, но и к своему младшему сыну Титу.
Тит Манлий Капитолин Империоз, судя по всему, отличался замедленным развитием умственных способностей и проблемами с речью. На этом основании отец отослал его в сельскую местность и приставил к тяжелым работам. Раз сын не соответствует идеалу, так с глаз долой из сердца вон.
Тогда на Луция Манлия подав в суд народный трибун Марк Помпоний. Нет, он не стал обвинять его в стремлении к царской власти — хотя это обвинение просто напрашивалось. Но, возможно, в память о Марке Манлии плебей не хотел обвинить его племянника? Но вот в жестокости по отношению к собственному сыну он его обвинил:
трибун вменял ему в вину среди прочего, что своего сына, юношу, не замеченного ни в чем дурном, он оторвал от города, дома, пенатов, форума, от света и общества сверстников, обрекая его на рабский труд, чуть не на узилище и каторгу: там в повседневных лишениях отпрыск диктатора, рожденный в высшем сословии, должен усвоить, что он и точно рожден отцом Империозом. Но за какую провинность? Оказывается, юноша не речист и косноязычен. Но разве не следовало отцу, будь в нем хоть капля человечности, постараться выправить этот природный изъян, чем наказывать за него и тем делать его лишь предметнее? Даже бессловесные твари не меньше питают и опекают тех детенышей, кто уродиться хилым и слабым; а Луций Манлий, Геркулес тому свидетель, множит сыну беду бедою, угнетает нерасторопный его ум еще более, и если осталось в юноше толика природной живости, то и ее он губит деревенской жизнью, мужицким трудом, скотским содержанием. Так писал Тит Ливий. На римлян выступление народного трибуна произвело сильнейшее впечатление, но вот последствия оказались неожиданными. Тит Манлий, за которого вступился трибун, явился в Рим, но не стал поддерживать обвинение против отца. Угрожая трибуну кинжалом, он добился от него клятвы, что тот заберет обвинение против Луция Манлия Империоза. Дело было прекращено.
Римляне были в некотором смущении. С одной стороны, грозить кинжалом участнику судебного процесса не слишком красиво, да и незаконно. Зато как возвышенно вступаться за отца — вполне в стиле старых добрых нравов! В результате Тит Манлий получил свою первую муниципальную должность. А через два года он уже участвовал в войне с галлами.
Войско римлян подошло к Аниенскому мосту. На другой стороне реки было войско галлов, а на мосту стоял огромного роста воин, который смеялся над римлянами и предлагал поединок с самым лучшим воином, мол, кто победит, того войско сильнее. Римляне как-то не жаждали сражаться с крепким и рослым противником и тогда Тит Манлий вышел из строя, чтобы спросить разрешение консула на схватку (да?! в самом деле?!). Предание уверяет, будто он сказал:
Без твоего приказа, император, никогда не вышел бы я биться вне строя, даже если б рассчитывал на верную победу; но с твоего позволения я покажу вон тому чудищу, что так нагло кривляется впереди вражеских знамен, что недаром я происхожу от тех, кто сбросил галлов с Тарпейской скалы!Вот и казненным Марком Манлием похвастал.
Разрешение было получено, Тит отправился на поединок и победил. Он нанес противнику два удара в живот и в пах. После чего снял с него золотой торквес (ожерелье), благодаря чему получил прозвище Торкват, а еще был награжден золотым венком.
Тит Манлий Капитолин Империоз Торкват стал героем. Им восторгались, его восхваляли и дважды избирали диктатором, хотя до этого он никогда не был консулом. Один раз он стал диктатором для ведения войны, второй раз, чтобы провести выборы консулов.
А потом и самого его выбирали консулом. С перерывами три раза. Последнее консульство принесло ему недобрую славу.
Как раз тогда разразилась Вторая латинская война. Перед сражением вблизи Капуи консулы решили возродить старые традиции дисциплины — никаких индивидуальных поединков, только строй. Латины, мол, это не галлы, это почти тот же народ что и римляне. А еще — и я полагаю, это важное обстоятельство — консулам приснился сон, что победит та сторона, чей командир погибнет.
Кто утверждал, что римляне отличались трезвым мышлением? Людям приснился сон (или кому-то одному и он убедил в этом второго), после чего два консула — правители Рима и главнокомандующие — совершенно серьезно начинают обсуждать, как им определить, кто из них должен принести себя в жертву подземным богам и Земле?
Что, спросите, а как же командование?
Да бросьте, тут сон вещий, а вы о каких-то пустяках. В общем, консулы решили, что в жертву принесет себя тот, чьи войска первыми дрогнут в битве. При этом объявили всем о воле богов, чтобы не было никакой ошибки.
А в это время сын Тита — тоже Тит Манлий Торкват — во главе конного отряда был отправлен в разведку. И в ходе этой разведки он наткнулся на конный же отряд врагов. Тит Ливий уверяет, будто случилась перепалка, юный Тит забыл о приказе отца и состоялся поединок. Тит победил и с триумфом вернулся в римский лагерь, после чего отец обвинил его в нарушении приказа и приговорил к смерти. Тита-младшего привязали к столбу и ликтор перерубил ему горло.
Слово Титу Ливию:
Услыхав столь жестокий приказ, все замерли, словно топор занесен у каждого над собственной его головою, и молчали скорее от ужаса, чем из самообладания. Но, когда из разрубленной шеи хлынула кровь, все стоявшие дотоле, как бы потеряв дар речи, словно очнулись от чар и дали вдруг волю жалости, слезам и проклятиям. Покрыв тело юноши добытыми им доспехами, его сожгли на сооруженном за валом костре и устроили похороны с такою торжественностью, какая только возможна в войске; а «Манлиев правеж» внушал ужас не только в те времена, но и для потомков остался мрачным примером суровости.Конечно, историк потом утверждал, что все было на пользу, а как иначе — мол, дисциплина. Юный Тит нарушил приказ. За это полагается наказание.
Но в том-то и дело, что Тит Манлий его не нарушал — он не выходил из строя, он командовал отдельным конным отрядом. Из строя когда-то вышел его отец — первый Торкват. Да, Тит Ливий уверял, будто он спросил разрешение на поединок, но как вы это себе представляете? Выйти из строя можно было только вперед — на врага, а не для того, чтобы найти диктатора (где-то там, позади строя) и спрашивать у него разрешение подраться. А вот у младшего Тита могло просто не быть возможности уйти от конного врага без схватки. Ведь все ее обстоятельства — это уже литературная версия Тита Ливия, призванная оправдать консула. А достоверно известно немногое — младший Тит был в отдельном конном рейде, наткнулся на вражеский конный рейд, вышел из схватки победителем и благополучно привел отряд в римский лагерь.
Так за что казнили Тита-младшего? Ради поддержания дисциплины или чего-то другого? Или все дело было в сне? Помните? Победит тот, чей командир погибнет. Но при этом ведь не уточнялось, какой командир. И Тит-младший, и его противник оба были командирами. Тит в сражении остался жив. Погиб его противник. Возможно, консул испугался, что победа сына и гибель его противника и есть исполнение вещего сна, после чего казнил сына — таким образом погибли оба командира, то есть ситуация вернулась к началу.
А потом напарник Тита Манлия — Публий Деций Мус — таки совершил жертвоприношение. Во время сражения его войска дрогнули, тогда он подозвал жреца-понтифика, произнес в его присутствии ритуальные слова и, очертя голову, ринулся в сражение. Погиб, конечно (через годы так же принес себя в жертву его сын). Ну, а консул Тит Манлий Торкват ввел в сражении свежие войска. Римляне победили.
Скажете: «Ну, это же нормально для римлян. Казнить сына — это не является чем-то из ряда вон выходящим. Дело даже не в том, что Тит был консулом. Просто отец властен над своими детьми. Имеет право. Вон отец ссылал его в деревню, потому что считал неудачным».
Все, конечно, так. Да не совсем. Современники не оценили поступок консула. Они не считали его нормальным.
Да, он победил. Да, он получил триумф, вот только встречать его вышли только старики. Остальные сторонились его и проклинали. И так продолжалось до конца его жизни. Не смог он и завершить свое консульство. Он сложил с себя полномочия и назначил диктатора. Считалось, что по нездоровью. Но говорили, будто он объявил, что не может терпеть пороки римлян, а римляне не желают терпеть его суровость.
Через 20 лет после казни сына он ненадолго был назначен диктатором, чтобы провести муниципальные выборы. Больше о нем не известно ничего. Современники не хотели о нем вспоминать.
Вспоминать Тита Манлия Торквата стали много позже, и тогда дети писали сочинения о доблести консула, который ради дисциплины обрек на смерть сына. Не думайте, что про школьные сочинения это шутка. Действительно, писали. И темы многих сочинений вполне подпадали под понятие «шокирующий контент» и не потому, что это кому-то почудилось, а на самом деле — римское воспитание, что вы хотите...
Правда, даже римляне вспоминать о таких подвигах предпочитали издалека, когда уже давно не было опасности встретиться с героем лицом к лицу — не дай то боги.
А последующие поколения художников от Средневековья до Нового времени создавали все новые и новые полотна, восхваляя судебное убийство.
Дело Юга Обрио, дижонского буржуа и прево Парижа
Юг Обрио был человеком ясного ума и великих организаторских талантов. Его слава началась еще в родном городе Дижоне, где он сделал немалого хорошего на службе герцога Бургундского. Его способности так поразили Карла VМудрого, что он постарался переманить талантливого буржуа в Париж, ради чего пообещал ему должность прево, немалое жалованье и возможность купить отель рядом с королевским дворцом Сен-Поль. Явившись в Париж, Обрио немало сделал для улучшения жизни столицы и укрепления ее безопасности. Он восстанавливал обветшавшие стены города. За какие-то одиннадцать лет возвел новую крепость у Сент-Антуанских ворот, ставшую потом называться Бастилией — крепость предназначалась для защиты города от англичан. Перестроил замок Малое Шатле. Построил первую канализацию в Париже. Построил два моста через Сену — мост Сен-Мишель и мост Шанж. Начал мощение улиц Парижа. Реорганизовал городскую стражу, чтобы она могла более эффективно поддерживать порядок на улицах, особенно в ночные часы. Отстаивал принцип равенства всех перед законом, из-за чего вошел в конфликт с Университетом. Принято считать, что университет — это царство науки, и во многом это действительно так. Но так как Парижский университет обладал судебным иммунитетом, его студенты позволяли себе бесчинства в городе, свято уверенные в своей безнаказанности. Обрио признавал права Университета в своих стенах, но за их пределами отстаивал верховенство общих законов. Можно с полным правом сказать, что в вопросах правосудия он обогнал свое время. В результате Университет вел с ним непрекращающуюся войну.
К несчастью для Обрио, в разгар этого противоборства Карл Пятый умер. Новому королю было всего 12 лет, и он не мог как-то влиять на дела, которыми заправляли его дядья. Но Обрио продолжал свое дело по поддержанию законов. Когда в Париже из-за резкого роста налогов начались народные волнения, перешедшие в еврейский погром, Обрио принялся энергично наводить порядок. Он не только добился прекращения грабежей и убийств, но и смог вернуть владельцем разграбленное имущество. Более того, он решительно пресек попытку насильственного крещения отнятых у евреев детей и вернул их семьям.
Вот этот шаг и стал основанием для Университета в январе 1380 года обвинить Обрио в ереси. Процесс был спешным, обвинения, по общему мнению, были сфабрикованы. Но от костра бывшего прево спасло только вмешательство герцога Бургундского, младшего дяди короля, который продолжал считать Обрио своим человеком и полагал, что казнь прево была бы покушением на его герцогские права. И все же Обрио признали виновным и приговорили к пожизненному заключению на хлебе и воде и конфискации имущества. Легенда гласит, что он стал первым узником Бастилии, попав в казематы крепости, которую сам же и построил. Но на самом деле бывшего прево заключили в другую парижскую крепость — Большое Шатле, хотя и в этом была насмешка судьбы — именно в Большом Шатле Обрио вершил правосудие.
В конце 1382 года в Париже случились новые волнения. Налоговый гнет и бесчинства студентов стали настолько невыносимы для парижан, что они взялись за оружие, захватили королевские крепости Лувр, оба Шатле и Бастилию, освободили Обрио и предложили ему возвращение всех прав, имущества и власть над собой.
Обрио отказался. Он провел в тюрьме почти два года, он был уже немолод и к тому же всю жизнь уважал закон. Он предоставил парижанам самим разбираться со своими проблемами и уехал в Авиньон к папе римскому, чтобы добиться снятия с себя обвинений в ереси. При папском дворе его приняли хорошо, но добиться оправдания Обрио так и не успел. Через несколько месяцев после прибытия в Авиньон он умер.
Дело Одетты де Шамдивер, или Как бывшая королевская фаворитка спасла город
Наверное, если бы не безумие и приступы ярости короля Карла Шестого, в истории не сохранилось бы ни малейших упоминаний об Одетте. Да и кто она была? Тихая скромная девушка... Да, ее отец был королевским конюшим. Да, ее брат был дворецким короля. Но отец — и это благородный человек — просто уступил пятнадцатилетнюю дочь своему сеньору герцогу Бургундскому. Тот представил ее ко двору. Считается (впрочем, точных сведений тут нет — только слухи), что сначала Одетту сделали любовницей младшего брата короля герцога Орлеанского.
Когда король сошел с ума, Одетту приставили ухаживать за королем.
Ее мнение? Господи с вами, кто же будет спрашивать мнение скромной девушки, которой, между прочим, еще не исполнилось 16 лет, когда решалась судьба короля, а, главное, королевы?
Одетта восприняла свои обязанности с кротостью и покорностью. При этом с самого начала подразумевалось, что в обязанности девушки будет входить не только уход за королем, но и обязанность разделять с ним постель. А чтобы он не догадывался, что королева его оставила, Одетту обязали надевать на ночь рубашку королевы. Изабелла полагала, что благодаря этой предосторожности безумец не поймет, с кем проводит ночь.
Странное предположение. Карл был, конечно, безумен, но не слеп и не глуп. К тому же Одетту — единственную из всех при дворе — он узнавал даже во время жесточайших приступов. Он искренне ее полюбил. Что гораздо удивительнее, Одетта тоже привязалась к безумному королю. В первый год совместной жизни она родила королю дочь, которую назвали Маргаритой. Лаской и терпением ей удавалось успокаивать короля даже во время приступов. Временами достаточно было укоризненного взгляда, чтобы Карл успокоился.
Поскольку только Одетта могла успокаивать короля, именно она появлялась рядом с ним на всех публичных церемониях. Придворные, народ и сам король называли ее «маленькой королевой». Ей выплачивали небольшую пенсию за выполнение ее обязанностей, так что формально ее можно считать первой официальной фавориткой короля. И при этом Одетта не искала никаких богатств. Она как была бедной скромной девушкой, так ею и осталась. Хотя после рождения ею дочери королева Изабелла все же подарила Одетте два скромных имения, а то нехорошо бы получилось, если бы дочь короля жила в нищете.
Одетта провела рядом с Карлом 16 лет, а когда он умирал, рядом с ним во время болезни была только она и их общая дочь. Когда Карл умер, его вдова велела Одетте немедленно покинуть двор.
Бедняжка Одетта вместе с дочерью уехала на родину в Бургундию. Ей больше не выплачивали пенсию, так что она жила очень и очень скромно.
Надо сказать, это было очень тяжелое время для Франции. Уже которое десятилетие продолжалась Столетняя война, омраченная еще и гражданской войной. Бургундцы были на стороне англичан. Их враги арманьяки поддерживали дофина Карла. Обе стороны могли предъявить друг другу немало претензий, среди которых особо выделялись убийства и резни.
Сына Карла Безумного все называли дофином, хотя после смерти отца он уже стал королем. И все же его будущее было неясно, от его королевства остались одни ошметки, его ненавидела собственная мать, вместо него был коронован его племянник-младенец — король Англии, так что шансов на коронацию у Карла было не так уж и много. Таким образом, называя его дофином, а не королем, современники были не так уж и неправы.
И все-таки он старался вернуть наследие безумного отца. В один прекрасный день в Бургундии появился монах францисканец Этьен Шарло. Что может быть привычнее на дороге, чем монах нищенствующего ордена?
И все же Шарло был не совсем обычным монахом. Он был шпионом Карла и разведывал настроения в городах и селениях, а заодно осматривал укрепления и надежность несения караульной службы. Обычное дело в военные времена, ничего неожиданного.
Но неожиданное случилось. Когда Этьен Шарло уже покидал Бургундию, его пригласила к себе «маленькая королева» Одетта де Шамдивер. Видимо, Шарло был не так осторожен, если его деятельностью заинтересовалась даже она. Одетта, узнав, что монах уроженец Бурбоннэ и направляется к дофину, просила передать тому, что в Лионе готовится резня. Сторонники англичан собирались захватить город врасплох и вырезать там всех сторонников арманьяков, иными словами — сторонников дофина.
Монах передал предупреждение по назначению, и захват города с резней не состоялись. Вот только вновь явившись в Бургундию, Шарло был схвачен и предстал перед герцогским судом по обвинению в шпионаже.
Увы, смелость шпиона перед судом оказалась не столь велика, как хотелось бы. Слово «допрос» пугает многих и особенно слова «допрос под пыткой». Шарло решил до пытки не доводить и признался во всем, в том числе рассказал об Одетте.
Одетту с дочерью вызвали на допрос. Правда, допрашивать пусть и бывшую, но фаворитку короля, а также пусть и незаконорожденную, но все же королевскую дочь на общих основаниях было как-то нехорошо. Поэтому допрос проводил лично канцлер Бургундии Николя Ролен. Возможно, он полагал, что кроткую Одетту будет несложно запугать и склонить к признаниям, но не учел, что она 16 лет провела при королевском дворе и хотя в политику не вмешивалась, это не означало, что она не понимает, что происходит вокруг.
Одетта не стала отрицать своей встречи в монахом и даже не отрицала, что рассказала ему о готовящейся резне, но при этом заявила, что рассказала об этом в ходе исповеди и руководствовалась исключительно христианским милосердием.
Тогда канцлер устроил ей очную ставку с Этеном Шарло, но тот оказался очень сообразительным человеком и с готовностью подтвердил версию Одетты.
Ничем закончился и допрос шестнадцатилетней Маргариты. Девушка твердила, что мать действовала во имя спасения своей души. Утратив мирские блага, ужасно было бы погубить еще и душу.
Пришлось оставить Одетту и Маргариту в покое. Конечно, бывшей королевской фаворитке можно было предъявить обвинение в измене, можно было ее даже осудить, но после ее показаний обвинения приобретали не очень красивый вид, а герцог Бургундский не желал терять лицо. Таким образом, Одетта и Маргарита вернулись домой и продолжили тихое и скромное существование.
Одетта прожила не очень долгую жизнь и умерла через два года после этого дела. Сын ее возлюбленного король Карл Седьмой признал ее дочь Маргариту своей сестрой и выдал замуж за богатого и знатного дворянина. Дальнейшая судьба Маргариты неизвестна.
Жиль де Рэ: маршал Франции Синяя Борода
Вы любите страшные сказки? Сказки о чудовищах в старинных замках, которые угрожают чистым невинным девушкам? Сказки о спасении, которое приходит в последний момент?
Наверняка, любите.
Одной из самых знаменитых страшных сказок со счастливым концом можно считать сказку о Синей Бороде. И немногие знают, что у героя этой сказки был конкретный протопит — маршал Франции Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ (Рец), граф де Бриен, соратник Жанны д'Арк.
Его достоверных портретов не существует. Самые ранние изображения относятся к XVI веку, самое знаменитое (находящееся в галерее маршалов в Версале) было написано только в XIX веке. Мы даже не знаем, почему его прозвали (уже после смерти) Синяя Борода. Возможно, у него вообще не было никакой бороды — на многих портретах той эпохи люди чисто выбриты, аж до синевы. Возможно, разгадка прозвища в этом?
Жиль де Лаваль родился в 1404 году в знатной семье Монморанси-Лавалей. В этой семье было немало прославленных маршалов и коннетаблей, и Жиль с детства знал, что его ждет слава.
Для своего времени он получил великолепное образование. Он любил книги, искусство и науки. У него было прекрасная библиотека, каждый том которой был украшен его гербом, он собирал коллекцию древностей. В одиннадцать лет Жиль осиротел, и его воспитанием занялся дед. Он был человеком попроще и книгам с науками предпочитал воинское ремесло, чему и принялся обучать внука. Воинская наука также давалась Жилю легко и уже в 14 лет он принял участие в своем первом сражении.
В 16 лет дед решил женить внука. Неизвестно, то ли дед похитил для внука невесту, то ли Жиль сам справился с этой задачей, но в результате его женой стала кузина Жиля Катрин де Туар. Ее владения как раз примыкали к владениям Монморанси-Лавалей. Между супругами не было ничего общего, кроме родившейся в браке дочери, и после нескольких лет супружества они расстались, а еще через некоторое время поделили свое имущество.
Даже без имущества жены Жиль де Рэ был одним из богатейших людей Франции. А еще он был очень энергичным человеком и решил принять участие в Столетней войне на стороне дофина Карла.
Для Карла Жиль был очень ценным приобретением. Мало того, что он был смелым воином и оказался талантливым полководцем. Мало того, что он на собственные средства содержал большой отряд. Он еще и финансировал многие расходы Карла, организовывал ему праздники и вообще придавал скромному и унылому двору дофина блеск.
Когда к Карлу явилась Жанна д'Арк, Жиль де Рэ был очарован девушкой, которую считал святой. И опять он тратил деньги, стал ее телохранителем и наставником в воинских делах, организовывал ее быт. Самый верный, самый надежный, самый храбрый.
И при этом не стоит думать, будто Жиль был добрым — в те времена подобные понятия вообще плохо доходили до людей. Да и о какой доброте можно рассуждать в применении к человеку, который воевал с 14 лет? В бою Жиль рубил, после боя, если пленник не мог заплатить выкуп — вешал. Все, как обычно.
Зато, следуя за Жанной, он сделал все, чтобы приблизить коронацию Карла в Реймсе, и даже был за это вознагражден. Он стал маршалом Франции в 25 лет — самый молодой маршал за всю историю. К его гербу (черному кресту на золотом поле) Карл добавил обрамление из королевских лилий — величайших знак доблести. А еще Жиль стал «заложником святого сосуда» — так называли самых славных и доблестных военачальников, которые доставляли на коронацию ампулу с освященным елеем для миропомазания. При этом заложники верхом въезжали в Реймский собор — удивительная и величественная картина.
И все-таки после коронации у соратников Жанны и у нее самой начались проблемы. Эти доблестные воины, окружавшие Жанну, вызывали раздражение молодого короля. Они были смелы, решительны и желали воевать до победы, а Карл с таким удовольствием прислушивался к сторонникам соглашательской политики.
Против воли короля Жанна отправилась освобождать Париж от англичан. Жиль последовал за ней. Король неожиданно отозвал его назад. Жанна потерпела поражение.
Что бы она не предпринимала, король, во имя которого она сражалась, мешал ей действовать. Ей все чаще приходилось действовать на свой страх и риск, практически против воли Карла, и вскоре она попала в плен к бургундцам. Жиль оказался чуть ли не единственным, кто пытался ее спасти.
Сначала речь зашла о банальном выкупе, но король заявил, что Жанна не является официальным лицом, так что выкуп невозможен. В результате Жанну купили англичане.
Тогда Жиль де Рэ решил попросту отбить Жанну, не спрашивая дозволения короля. Но кто сказал, что знание географии было сильной стороной рыцарей, пусть даже и образованных? Книжные знания это одно, умение найти дорогу — совсем другое.
Как было принято в те времена, Жиль нашел проводников, но они обманули его, и в Руан маршал просто не успел. Жанна была сожжена.
На Жиля это произвело очень сильное впечатление, к тому же он не мог не отдавать себе отчет в том, что король не ударил палец о палец для спасении девушки, которая обеспечила ему корону. Он стал реже появляться при дворе, неожиданно обнаружив, что его там особо и не ждут.
В 1433 году он окончательно подал в отставку и вернулся в свои владения.
После деятельной жизни при дворе и на войне Жилю было скучно. Он собирал книги, враждовал с некоторыми соседями, решил устроить в Орлеане праздник в честь Жанны и освобождения города. По его заказу была написана «Мистерия об осаде Орлеана». Он несколько лет финансировал ее представление, которое проходило 8 мая, а при первой постановке даже сыграл самого себя.
В общем Жиль старательно развлекался. Развлекаясь, он тратил немалые средства, периодически то закладывая, то выкупая некоторые владения. Ничего необычного в такой практике не было, а у маршала было достаточно возможностей каждый раз выкупать земли и замки.
В 1436 году он принимал у себя взбунтовавшегося против отца дофина Людовика (будущего Людовика Одиннадцатого). Принять участие в мятеже Жиль отказался, но все же одолжил нуждавшемуся дофину деньги. В результате на маршала обиделись и король, и дофин. Дофин за то, что Жиль не захотел присоединиться к мятежу. Король за то, что он вообще дал приют дофину. Что делать, Жиль был хорошим воином, но очень плохим политиком.
А еще маршал увлекся алхимией, особенно проблемой превращения свинца в золото. Не то, что он уж так нуждался в деньгах — просто ему было интересно. Опять же, в этих занятиях не было ничего необычного — алхимией увлекались даже короли и папы, но для Жиля это занятие стало роковым.
Он слишком сильно раздражал многих — короля, дофина, своего непосредственного сеньора герцога Бретонского, союзника англичан, между прочим. Раздражал образованностью, независимостью, а более всего — богатством.
Все началось с того, что в конце августа 1440 года епископ Нанта в своей проповеди открыто обвинил маршала в преступлениях против детей обоего пола и призвал прихожан доносить обо всем, что они знают об этих преступлениях. В проповеди не было сказано ничего конкретного, но она была построена так, что создавала впечатление доказанного преступления.
Удивительно, но Жиль де Рэ не встревожился из-за обвинений. Он только возмутился. А когда его вызвали в суд, даже не подумал бежать. Он явился на вызов, уверенный, что без труда докажет свою невиновность, не сопротивлялся, когда его взяли под стражу. А, между тем, не успел начаться суд, как по приказу герцога Бретонского начали переставляться межевые камни во владениях Жиля де Рэ. По закону, герцог не мог наследовать своим вассалам, но герцог заранее передал владения маршала своему сыну.
Против Жиля де Рэ было подготовлено 47 пунктов обвинений, в том числе человеческие жертвоприношения демону, сексуальные извращения и прочие столь же «приятные» вещи. Возмущенный маршал стал опровергать эти обвинения, и вот тут-то он понял, что слушать его никто не собирается.
В его замках брали под арест его людей, допрашивали и пытали. В зале заседания безутешные родители с рыданиями рассказывали о своих погибших детях, живописали их страдания в руках Жиля де Рэ (хотя никак не могли бы при этом присутствовать), но при этом, чаще всего, не могли назвать ни имени, ни возраста детей, ни места их крещения.
Маршал требовал предоставить ему адвоката и допустить к процессу его нотариуса, который вел бы независимый протокол судебного заседания — справедливые и законные требования — но их проигнорировали.
Тогда он решил написать письмо королю с просьбой о помощи. Карл Седьмой проигнорировал просьбу человека, который сделал его королем и которому он был должен очень большую сумму денег. Нет человека — нет долга. Все просто.
Маршал Жиль де Рэ продержался месяц — очень много для человека, не привыкшего к лишениям. А потом судьи все же нащупали его слабое место. Это была вера. Жиль де Рэ был глубоко верующим человеком. Он мог враждовать с конкретным служителем церкви, но почитал церковь как таковую. Когда ему объявили об отлучении, это оказалось сокрушающим ударом. Вне церкви он себя просто не мыслил. Ему пришлось делать признания, правда, признаться он мог только в занятиях алхимией, которые и не скрывал (да и что там было скрывать?), а остальные обвинения отвергал, как совершенно немыслимые. Он даже заявил, что готов пройти испытания каленым железом — ордалии еще никто не отменял.
Но судьи не пошли на это. Человек, святой уверенный в своей правоте, имеет шансы пройти испытания. Вместо этого к маршалу решили применить пытки. И это решение Жиля де Рэ доломало. Одно дело проявлять мужество на поле брани, даже по собственной воле взять в руки каленое железо. И совсем другое быть беспомощным на пытке.
Он не выдержал и признал все обвинения. В какой-то миг все же возмутился происходящим и вновь был подвергнут пытке. Признавая возведенные на него обвинения, Жиль даже заявил, что погубил 800 (!) детей. На что он рассчитывал, называя такое число — что обвинители поймут, что это физически невозможно? Они и так это понимали и потому скромно остановились на числе 140.
Потом руководствуясь признаниями арестованных, полученными под пытками, суд приговорил Жиля де Рэ и двух его телохранителей к сожжению. Правда, учитывая признания маршала, его предполагалось сначала повесить, а уже потом жечь. В день казни соратника Жанны Д'Арк все дети города Нанта были высечены, чтобы они на всю жизнь запомнили такое важное событие, как казнь еретика, убийцы, содомита, колдуна и богохульника. После Жиля были казнены и двое его телохранителей.
А вот дальше начались удивительные вещи. Многих слуг Жиля, давших показания против господина и фактически признавшихся в соучастии в преступлениях, после суда отпустили на все четыре стороны. На свободу был отпущен даже алхимик и некромант Франческо Прелати, который, собственно, и ставил алхимические опыты и дал красочные показания против маршала. Правда, он все равно закончил плохо — через несколько лет после казни барона де Рэ, он был повешен за воровство.
Имущество маршала перешло в собственность сына герцога Бретонского и некоторых судей — но вот это удивительным как раз не было. Король Карл Седьмой так никогда и не отдал свой долг хотя бы дочери маршала.
Зато по Франции, а потом и по всему миру пошла гулять легенда о страшной Синей Бороде, только дети в этой легенде оказались заменены загубленными женами — а что делать, похожая легенда существовала в Бретани с VI века и очень удачно наложилась на пункты обвинения против маршала Франции.
А еще были писатели, композиторы и художники, которые старательно добавляли свою лепту в черную легенду Франции. Были психологи, которые рассуждали о безумии маршала де Рэ. И лишь в 1992 году историки, юристы и судебные эксперты решили выяснить, а насколько легенда о Жиле де Рэ соответствует реальности. И они не нашли никаких доказательств его вины. Зато фактов подтасовки дела было достаточно. «Жиль де Рэ был невиновен», — объявили они.
Но что это изменило? История о чудовище в человеческом облике оказалась привлекательней истории невинного человека, который сломался под давлением и пытками. И потому экскурсоводы по-прежнему рассказывают туристам о жутких преступлениях в подвалах замка Тиффож и приводят такие подробности, что поневоле задумаешься о больном воображении авторов. Легенда живет, переселившись в игры, кино и аниме. Но маршалу Жилю де Рэ это уже давно безразлично.
Как спасли Антонио Ринальдески, флорентийца
Иногда пусть к спасению души может показаться очень странным, но для жителей Флоренции начала XVI века мир виделся не таким, как нам.
Представьте себе город, где процветают ремесла, искусства и науки, город, ставший одним из самых знаменитых центров торговли и банковского дела. Здесь наряжаются в яркие нарядные одежды, здесь веселятся и борются за власть. Впрочем, временами жители оставляют заботу о жизненных благах и вспоминают о чистоте и аскетизме. Так случилось, когда в конце XV века власть во Флоренции захватил монах Савонарола, призывавший к покаянию и провозгласивший королем Флоренции Иисуса Христа.
Савонарола закончил печально — его казнили, но некоторые из его идей остались в памяти флорентийцев. И оказали довольно необычное воздействие на одно из, казалось бы, рядовых событий 1501 года.
Все началось с того, что 11 июля 1501 года (через три года после смерти Савонаролы) флорентиец Антонио Ринальдески в пух и прах проигрался в таверне под названием «Смоковница». Он проиграл и деньги, и часть собственной одежды и в полуголом виде, пьяный, раздосадованный на проигрыш, побрел по улицам Флоренции, ругая себя и все, что видел вокруг.
Этому Антонию было не менее 30 лет, он был известен как игрок, мот и пьяница. Никто не мог сказать о нем ничего хорошего. Но в этот день он превзошел самого себя. После правления Савонаролы во Флоренции осталось немало образов святых, а также изображения Иисуса и Мадонн. Они располагались чуть ли не на каждом перекрестке. И вот, увидев одно из таких изображений Марии недалеко от входа в церковь, Антонио подобрал с мостовой конский навоз и швырнул его в Мадонну.
О чем он думал?
Возможно, он вообще ни о чем не в состоянии был думать — что взять с пьяного? Но так началось одно из самых шумных дел Флоренции.
Естественно, народ был взволнован кощунством. Сам епископ явился взглянуть на оскверненное изображение. А тут еще оказалось, что у преступления Антонио Ринальдески был свидетель — уличный мальчишка. И он подробно описал виновника кощунства. За расследование дела принялся Совет Восьми. Антонио Ринальдески искали и, наконец, нашли спящим в саду францисканского монастыря под Флоренцией.
Когда Антонио увидел стражу, он так перепугался, что попытался покончить с собой. Но у него дрогнула рука, и кинжал лишь скользнул по ребру. В результате он был арестован, доставлен во Флоренцию и заключен под стражу. Вечером 21 июля он предстал перед судом в Палаццо дель Пополо иначе именуемом Барджелло.
Ринальдески было предъявлено три обвинения: азартные игры, попытка самоубийства и кощунство. Строго говоря, азартные игры вообще не считались преступлением, хотя и не одобрялись. Попытка самоубийства и кощунство преступлениями являлись, но обычно за них наказывали штрафом или изгнанием из Флоренции даже во времена Савонаролы. К тому же для доказательства обвинения требовались два свидетеля, а не один.
Но... под окнами Палаццо дель Пополо бушевал разгневанный народ. Перепуганный Антонио Ринальдески признал все обвинения и сам умолял его казнить, лишь бы только не попасть в руки народа. Все во Флоренции помнили, как во времена Савонаролы молодые флорентийцы, сторонники монаха-проповедника, врывались во дворцы, отнимали у их обитателей игральные карты, наряды и картины, чтобы потом жечь их на «костре тщеславия». Да и владельцам частенько доставалось. Так что Совет Восьми, опасаясь, что народ может ворваться прямо на заседание, быстро приговорил Антонио к повешению, тот слезно исповедовался у монаха, получил отпущение грехов и к ночи был повешен прямо на окне дворца — его выкинули из окна с веревкой на шее.
Такой способ казни не был предусмотрен законом, но идти через толпу, чтобы осуществить правосудие по правилам, никому не хотелось, в том числе и осужденному.
Казалось бы, банальная история. Но это только кажется.
Почти сразу после казни Антонио Ринальдески во Флоренции заговорили о чуде, явленном Мадонной. Во-первых, уверяли флорентийцы, она сделала так, что навоз не запачкал ее облик, а остался на доске в виде короны. Во-вторых, именно она указала страже, где искать Ринальдески. В третьих, она спасла грешника, не дав ему совершить смертный грех самоубийства, и тем самым способствовала спасению его души. В четвертых, именно она привела его к раскаянию. В общем, чуть ли не сразу после повешения Ринальдески во Флоренции начал складывать народный культ: Мария, спасшая грешника. Естественно, Антонио Ринальдески стал частью этого культа.
Уже в начале 1502 года художник Филиппо Дочиати создал панель из девяти досок с историей Антонио Ринальдески. И если на первых досках Ринальдески действует по наущению чертей, то в дальнейшем ангелы выгоняют их прочь, берут душу Ринальдески под защиту, а после казни забирают ее с собой — в Рай.
Спросите: «Как?!»
А вот так! Раз сама Мария ради грешника сотворила несколько чудес, то какой еще конец может быть у души Антонио Ринальдески?
Церковь не была в восторге от такого толкования событий. И уж совсем ей не нравился на глазах рождающийся народный культ. Но было поздно! Церковникам оставалось лишь хоть как-то ввести этот культ в рамки. В том же 1502 году семья Риччи решила возвести часовню в память о событии и для искупления греха Антонио Ринальдески, и к 1508 году она была построена.
Судебный поединок Жарнака и Ла Шатеньере
Жили-были при французском дворе две знатные дамы. Одна была фавориткой короля Франциска I и ее звали Анна де Писслё, герцогиня д'Этамп. Другая была фавориткой его сына — будущего короля Генриха II — и ее звали Дианой де Пуатье. Фаворитки люто друг друга ненавидели.
А еще среди придворных был известен некий Ги де Шабо де Сен-Желе, более известный как барон де Жарнак (хотя в 1546 году этот титул все еще был за его отцом). Ему было 32 года, и он славился роскошью нарядов и вообще жил не по средствам.
Возможно, это мало бы кого волновало, если бы не одно обстоятельство — уже шесть лет Ги де Шабо был женат на Луизе де Писслё, сестре герцогини д'Этамп. При таких обстоятельствах роскошный образ жизни близкого родственника королевской фаворитки всех очень даже волновал. И раздражал.
Однажды, завидев Жарнака в особо роскошном наряде, дофин Генрих ядовито поинтересовался у дворянина, на какие средства тот роскошествует, ведь у него нет своего источника доходов. Возможно, принц рассчитывал, что Жарнак сошлется на милости герцогини д'Этамп, но ответ был гораздо интересней. Должно быть, у Ги де Шабо помутилось в голове, когда он давал ответ:
— Ваше высочество, — сказал он. — Вы забыли, что недавно мой отец женился на очень богатой вдове Мадлен де Пюи-Гийон. Она добра ко мне и содержит меня.
После такого двусмысленного ответа Генрих сначала остолбенел, а потом стал везде рассказывать, что Жарнак является любовником мачехи, которая его и содержит. Через некоторое время слух дошел до Жарнака, и тот пришел в ярость.
— Тот, кто это сказал, — публично объявил он, — кто бы он ни был — злой, трусливый и подлый человек!
На этот раз оскорбился наследник престола. Но так как принцы не могут драться на поединках, он обратился к своему другу Франсуа де Вивону, сеньору де Ла Шатеньере, чтобы тот стал его представителем и дрался на поединке вместо него.
Про таких как Ла Шатеньере говорят, что они просты как валенки, но поскольку во Франции валенок нет, скажем, что он был незатейлив, как медная монета. Ему было 26 лет, и хотя он вырос при дворе, он был простодушен, доверчив и был скорее простым рубакой, чем придворным.
А еще он был уверен, что принцы и короли всегда говорят правду, поэтому, безоговорочно доверяя Генриху, стал утверждать, что сам слышал, как Жарнак сказал позорную фразу, что «спит со своей мачехой».
Франциск I запретил дуэль. Так уж получилось, но он не желал терять ни Жарнака, ни Ла Шатеньере. Первый был родственником его фаворитки, и он не хотел ее расстраивать. А второй и вовсе был его крестником. Так что король приказал дворянам забыть о поединке и не лезть в «распри ревнивых женщин» (хотя, подозреваю, он мог использовать и более энергичное выражение).
Казалось бы, дело закончилось. Но в 1547 году Франциск умер, и вопрос с поединком был поднят вновь. Это была не просто дуэль, как ее изображают в кино. Это был судебный поединок в старых добрых традициях. С судьями, с герольдами, со множеством зрителей и сооруженными для королевской семьи и придворных трибунами рядом с королевским замком Сен-Жермен-ан-Лэ.
Да и враги были не похожи на те изображения, что во множестве создавались в XIX веке. В реальности Жарнак и Ла Шатеньере были облачены в доспехи, вооружены старинным оружием, да еще и прикрывались щитами.
Никто не сомневался в исходе поединка. Хотя Ла Шатеньере был моложе, он имел гораздо больший боевой опыт, да и вообще был выносливей и сильней. Но это не значит, что оба не готовились к поединку. И конечно, каждый обратился к итальянским мастерам.
Так уж получилось, что французы часто обвиняли итальянцев в трусости, т.к. те придумывали какие-то дьявольские фокусы вместо того, чтобы как встарь рубиться на мечах. Но при этом французские дворяне периодически обращались к ним за советами. И в этот раз каждый получил совет. Только очень разные.
Поединок начался предсказуемо. Франсуа де Вивон, сеньор де Ла Шатеньере вовсю теснил Жарнака, и все думали, что тут Жернаку и конец, когда неожиданно тот пригнулся и прикрыл голову щитом, после чего нанес противнику рану под коленом, перерезав ему связки. Ко всеобщему потрясению Ла Шатеньере рухнул. Он пытался продолжить поединок, пытался подняться, хотя и не смог, он даже пытался нанести удар противнику лежа, но и эта попытка оказалась неудачной.
— Ла Шатеньере! — закричал Жарнак. — Верни мне честь! Перед Богом и королем проси прощение за оскорбление, которое ты мне нанес!
А вот дальше показания свидетелей путаются. В одних рассказах о поединке утверждается, что Ла Шатеньере истекал кровью, и его унесли прочь уже умирающим. В других, что он умер на следующий день, сорвав в досаде за поражение повязку. Сходятся рассказы лишь в двух пунктах — Ла Шатеньере не мог встать, хотя и пытался, и он не сказал ни слова.
Так как Франсуа де Вивон молчал, Жарнак бросил к королю:
— Сир, я умоляю вас считать меня благородным человеком! Я передаю в ваши руки Ла Шатеньере. Берите его.
И что же? Король молчал. Он вообще медленно думал, а тут и вовсе был в растерянности. Так же растеряна была и Диана де Пуатье.
Тогда Жарнак бросился к поверженному противнику и вновь попросил его отречься от своих слов. Напрасно. Ла Шатеньере верил королю, был горд и не желал сдаваться, все еще пытаясь нанести ответный удар. Да и что он мог сказать? С точки зрения простого рубаки, Жарнак и правда жил за счет женщин, так что Франсуа не от чего было отрекаться.
Жарнак в очередной раз бросился к королю:
— Сир, я прошу вас, позвольте мне передать его вашей милости, ведь он рос в вашем доме… Сир, сочтите меня благородным человеком!
Но король так и не научился действовать в экстремальных ситуациях. Он молчал, а когда заговорил... Вот только действительно ли он заговорил? Во всех историях приводятся разные слова Генриха. Обычно королевские изречения, а тем более приговоры, запоминают хорошо, так что разнобой рассказов заставляет предположить, что все это попытки хоть как-то обелить монарха.
Жарнак вновь бросился к противнику и сказал ему удивительные слова:
— Признайся перед Создателем, и останемся друзьями!
Тщетно. Как тщетно было и обращение к королю:
— Сир, по крайней мере, во имя Господа нашего, заберите его!
Бесполезно. Тогда Жарнак обратился к Диане де Пуатье. С тем же успехом. Он метался между королем и противником, зрители начали роптать...
Как вообще заканчиваются судебные поединки?
Они могут закончиться смертью одного или обоих участников. Но пока оба были живы. Они могут закончиться признанием вины одного из участников. Но Ла Шатеньере, хотя и не мог сражаться, вины не признавал. В поединок мог вмешаться король. Но король был в ступоре. Что оставалось Жарнаку?
А с другой стороны — рассказы, что от полученных ран Ла Шатеньере истек кровью... Как это вообще могло произойти, да еще и достаточно быстро? Жарнак перерезал противнику связки — от этого не умирают. Он хотел получить признание, которое оправдало бы его, и даже предложил своему противнику дружбу. Он просил короля вмешаться. Все это как-то расходится с версией об истекающем кровью де Вивоне.
Да и что тот должен был в досаде срывать? Это заявление «Он был в горе, содрал повязки и умер» являлось просто штампом уже другого — XIX века. Вы наверняка читали множество таких историй. А вот в 1547 году кровотечения останавливали прижиганием! Хотя я вполне могу поверить, что такое варварство могло привести к смерти. Да, Амбруаз Паре уже написал своей трактат о хирургии, но понадобилось еще больше 10 лет, чтобы к нему стали прислушиваться.
Так как, скорее всего, закончился поединок Жарнака и Ла Шатеньере? А, скорее всего, пометавшись между королем и противником, и не дождавшись ответа ни от одного, ни от другого, Жарнак добил противника.
Грубо и жестоко? Да. Но это был судебный поединок. Смерть противника автоматически обеляла Жарнака. А получить оправдание другим способом он не смог.
Еще одним косвенным подтверждением такого исхода служит и неожиданные волнения среди зрителей, которые в едином порыве принялись грабить шатер Ла Шатеньере. «Горе побежденным!»
Этот поединок стал последним судебным поединком во Франции. А выражение «удар Жарнака» стало обозначать неожиданный, часто предательский удар, хотя в XVI веке ничего незаконного в действиях Жарнака не было.
На стене замка Сен-Жермен-ан-Лэ висит мемориальная доска в память об этом событии. Туристы всегда рассматривают ее с немалым интересом.
Эти героические Эгмонты
За прошедшие 450 лет имя Эгмонтов обросло таким количеством легенд, что сейчас не так-то легко докопаться до их реальной истории. Легенда начала складываться в 1568 году, когда в Брюсселе как мятежники против испанской короны были казнены графы Ламораль Эгмонт и Филипп Горн, что подтолкнуло один из этапов войны за независимость Нидерландов, иначе называемой Нидерландской революцией. Первой успешной (во всяком случае, частично) революции в истории человечества.
Как только не называли современники, а потом и историки Ламораля Эгмонта — мятежником, соглашателем, революционером, предателем... А между тем все эти слова имеют к нему очень мало отношения.
Ламораль Эгмонт принадлежал к древнему нидерландскому роду. Он состоял в родстве с Лорренами, Монморанси, принцами Оранскими, Люксембургами, Стюартами и Бурбонами... Был принцем Гаврским, губернатором Люксембурга, штатгальтером Фландрии и Артуа, кавалером ордена Золотого руна, одним из лучших испанских полководцев.
Его юность прошла при испанском дворе Карла Пятого. Когда император отрекался от престола в пользу своего сына Филиппа Второго, то, сходя с трона, он опирался на плечо молодого Эгмонта. И, кстати, просил сына позаботиться о своем любимце.
Эгмонт неизменно демонстрировал верность испанской короне на поле боя или в совете. Он прекрасно проявил себя как военачальник в сражениях при Сен-Кантене и Гравелине, и заслужено получил награды.
И при всем при том, будучи пламенным католиком, Эгмонт не одобрял введение в Нидерландах Инквизиции, полагая, что особенности жизни в Нидерландах несовместимы с этим учреждением, не говоря уж о том, что Инквизиция разоряет страну, что противоречит интересам Филиппа Второго. Он был среди тех, кто подписал прошение к наместнице Нидерландов Маргарите Пармской, от имени нидерландских дворян ездил в Филиппу Второму, прося удалить Инквизицию из страны.
Король очаровал его — он умел привлекать к себе сердца. И Эгмонт вернулся домой в святой уверенности, что Филипп разделяет его устремления. Вот только вслед Эгмонту Филипп отправил инструкции Маргарите с требованием не идти ни на какие уступки, а еще отправил в Нидерланды герцога Альбу с войсками.
Удивительное дело, но Эгмонт до последнего верил королю, полагая, что короли не могут лгать. Когда наместница Нидерландов потребовала, чтобы он и другие дворяне повторили свою присягу Филиппу, Эгмонт сделал это (а вот Вильгельм Оранский от повторной присяги уклонился). Он не верил, когда ему говорили, что король обманул его, был опечален, когда народ обвинял его в измене, и отказался бежать из страны, когда его предупреждали об опасности. И в результате герцог Альба неожиданно арестовал его и его родственника Горна и заточил в Гентском замке, где они провели в строгом заключении 9 месяцев.
Король Филипп очень обрадовался арестам, и против Эгмонта было выдвинуто 90 пунктов обвинения. 90... А ведь Эгмонт ничем не нарушил закон. Все его действия укладывались в рамки феодального права. Обращения к королю, петиции — во всех этих действиях не были ничего необычного и противозаконного. И Эгмонт продолжал верить в слово своего короля... Наивный человек. Он был прекрасным военачальником, но очень плохим политиком.
Эгмонту дали 5 дней, чтобы в письменном виде ответить на все пункты обвинения. И он это сделал, но судей совершенно не интересовали его ответы. Приговор был предрешен. Эгмонт и Горн были приговорены к смертной казни.
Приговор был приведен в исполнение в Брюсселе. Как и подобает воину и дворянину, Эгмонт встретил смерть мужественно. А после его смерти родилась легенда.
Художники, скульпторы, писатели, композиторы — к легенде приложили руку многие. Какие имена! Гете, Бетховен, Верди (одна из сцен оперы «Дон Карлос» по Шиллеру), Шарль де Костер... Да и в наше время писатели продолжают работать над легендой о Нидерландской революции.
«А дети Эгмонта? — спросите вы. — Что стало с ними?».
А они верой и правдой служили королю Испании. И внуки тоже. И правнуки. И другие потомки.
«Как такое может быть? — удивитесь вы. — Ведь казнь Эгмонта была юридическим убийством».
Все так, но король Филипп Второй умел при желании привлекать сердца. После смерти Эгмонта осталось 11 детей, старшему сыну — Филиппу — было десять лет. С двадцати лет он служил королю. Он отвергал все упреки фламандцев, что служит убийце отца. Он не принимал удивления французов. Филипп Второй сделал его штатгальтером Артуа, кавалером Ордена Золотого руна и генералом, и Филипп Эгмонт с братьями были ему верны.
В 1590 году Филипп Эгмонт командовал испанской кавалерией, когда испанские войска были отправлены на помощь герцогу Майеннскому и Святой католической Лиге против короля Франции Генриха Четвертого. Когда молодой Эгмонт входил в Париж, городские старшины, желая сделать ему приятное, стали расхваливать военные таланты его отца. Филипп в гневе оборвал их: «Не говорите о нем — он заслужил смерть, сделавшись изменником!», чем привел парижан в смущение и недоумение.
Филипп Эгмонт геройски погиб в битве при Иври, искренне веря, что сражается за своего короля. Он погиб на чужой земле, на чужой войне, так и не успев оставить наследников. Графом Эгмонтом стал его младший брат Ламораль II, так же беззаветно преданный королю Филиппу.
Все последующие Эгмонты тоже служили королям Испании. Как правило, на военном поприще, но среди них появлялись и дипломаты, и даже был один вице-король Сицилии.
А в ратуше Ауденарде хранятся сердца Эгмонта-старшего и двух его сыновей — Филиппа и Карла. И это тоже часть легенды.
Дело Франсуа де Жюссака
Франсуа де Жюссак д'Амблевиль, сеньор де Сен-Прёй родился в августе 1599 года. Корни его рода были в Ангулеме. Франсуа был вторым из шести детей Франсуа де Жюссака, барона д'Амблевиля и Изабеллы де Бурдей, племянницы придворного и писателя Брантома. Семья не отличалась богатством, так что единственное, что им оставалось — это военная служба.
Известно, что Жюссак был отчаянным дуэлянтом. Читая у Дюма, как капитан де Тревиль уверяет короля, будто гвардейцы кардинала во главе с де Жюссаком явились к монастырю Дешо, чтобы драться на дуэли, начинаешь подозревать де Тревиля в клевете, но... де Жюссак и правда дрался постоянно. И ему все сходило с рук. Правда, один раз за постоянные дуэли его понизили в чине. В другой раз — на год выслали из Парижа в родные края. Но потом все вновь возвращалось на круги своя.
С другой стороны, Франсуа де Жюссак был доблестным военным. Жюссак прекрасно проявил себя в боях против англичан на острове Рэ во время осады Ла-Рошели. Да и не удивительно. Все эти места были не так уж и далеко от его дома.
Ничуть не хуже он проявил себя в 1630-х годах. В 1636 году испанцы вторглись в Пикардию, и когда одни сдавали крепости, а другие их защищали, Жюссак наводил на испанцев ужас. Они даже называли его «Железной головой». Устрашить испанцев — это надо было постараться.
А потом французские войска вступили в Артуа, историческую область, унаследованную Габсбургами от Марии Бургундской.
Осада Арраса 1640 года была длительной и в ходе ее французские войска испытали серьезные проблемы с продовольствием. В пьесе Ростана «Сирано де Бержерак» драматург красочно описывает, как голодали гвардейцы. И не удивительно — в той осаде разобраться, кто и кого осаждает, было не так-то легко. В результате проблему с продовольствием решил Жюссак. Именно он смог организовать поставки продовольствия в армию. И не случайно за это он получил чин лагерного маршала.
Аррас был все же взят французскими войсками и, кстати, именно при Аррасе был тяжело ранен знаменитый французский поэт, драматург и писатель-фантаст Сирано де Бержерак (это было его первое и последнее сражение) и там же при Аррасе получил боевое крещение Шарль де Батц де Кастельмор д'Артаньян.
А вот Франсуа де Жюссак д'Амблевиль, сеньор де Сен-Прёй, был назначен Людовиком XIII губернатором Арраса и прилегающих земель. Ришелье подарил своему любимцу перстень и заявил, что если бы не был кардиналом де Ришелье, хотел бы быть Сен-Прёем.
Да, должность у Жюссака была ответственная, она-то его и погубила.
В 1641 году по обвинению в жестокости, превышении полномочий и финансовых нарушениях Жюссак был арестован, доставлен в Амьен (Пикардия), где и был отдан под суд.
Еще в семнадцатом веке современники спорили, был Жюссак виновен или нет. Кто только о нем не писал — в том числе и знаменитый голландский юрист Гуго Гроций (в то время посол Швеции во Франции) и французский придворный, военный и писатель Роже де Бюсси-Рабютен (через четверть века после событий).
Одни утверждали, что Жюссак не совершал ничего сверх того, чего не делали бы другие военачальники во взятых городах.
Жюссак прибегал к рукоприкладству? Было дело, но у кого этого не было?
Другие уверяли, будто он был излишне жесток к испанцам и слишком сильно поднял налоги.
Было такое с испанцами? Да, было, хотя и по ошибке. В темноте Жюссак принял сдавшихся испанцев за нападавших, тем более что вместо условленного отзывы они закричали «Слава Испании!». Но как только губернатор разобрался в происходящем, резня была прекращена.
И любовниц у Жюссака была куча. Он даже украл жену у мельника — к ее удовольствию, да и мельнику за похищение было хорошо заплачено. Но подобными проказами отличались многие. Ничего из ряда вон выходящего Жюссак не совершал. Так почему его отдали под суд?
Некоторые современники уверяли, будто Жюссак стал жертвой ненависти и зависти маршала де Ла Мельере и даже обвиняли Ришелье, якобы, ревновавшего Жюссака к одной даме. Но все вместе признавали, что Жюссак был принесен в жертву государственным интересам, чтобы новые подданные короля Франции были уверены, что находятся под той же защитой короля, что и все остальные. Не случайно королевские власти все время повторяли жителям Арраса, что «страшный тиран больше их не побеспокоит».
Да и вводя Жюссака в должность губернатора, Людовик XIII написал ему, что тот может вволю ощипывать курицу, но при этом так «чтобы она и не пикнула». Вот только курица заверещала и громко.
В результате Жюссак был признан виновным в предъявленных ему обвинениях и приговорен к смерти. В тот же день — 9 ноября 1641 года — в Амьене он взошел на недостроенный эшафот (судьи очень торопились), где палач одним ударом снес ему голову. Как писали современники, он встретил смерть с достоинством, как истинный христианин. Похоронен Жюссак был в Амьене в церкви монашеского ордена фельянтинцев. Кем? Влюбленной в него женщиной.
Но на этом история не закончилась. Во время Великой французской революции орден фельянтинцев был уничтожен. А в 1804 году в Амьене была снесена и обветшавшая церковь фельянтинцев. На ее месте были найдены останки человека, чья голова была отделена от тела и лежала не там, где ей положено, а была брошена между ног тела.
Останки были в таком хорошем состоянии — волосы убитого были каштанового цвета с рыжеватым оттенком, прядь волос была завязана узкой черной лентой, сохранились усы — что власти решили было, что столкнулись с недавним преступлением. И лишь осмотр врачей убедил следователей, что останки были намного старше, чем первоначально предполагали. Дальнейшее расследование подтвердило, что было обнаружено тело Франсуа де Жюссака д'Амблевиля де Сен-Прёя. А брошенная между ног голова, скорее всего, свидетельствовала о бесчинствах толпы, которая во времена Великой французской революции громила старую церковь. В том же 1804 году голова была передана на хранение в Музей естественной истории.
Процесс Николя Фуке
17 августа 1661 в замке Во-ле-Виконт суперинтендант финансов Николя Фуке давал празднество в честь короля Людовика XIV. На празднике присутствовал чуть ли не весь королевский двор. Роскошь праздника привела короля в ярость. Он и до празднества готовился арестовать слишком высоко вознесшегося министра, а тут готов был отдать приказ об аресте немедленно. Лишь вмешательство королевы-матери остановило его — арестовывать хозяина праздника была как-то некрасиво. "Ждите от меня известий, господин Фуке", — заявил король, покидая Во. И надо же, министра это не встревожило.
А ведь его предупреждали. Ему открыто говорили, что дело плохо. Но как и многие самовлюбленные люди он не поверил предупреждениям. "Король никогда не осмелится арестовать такого человека, как я", — уверял он.
И, конечно, почти всегда короли осмеливаются.
5 сентября 1661 года по приказу Людовика XIV лейтенант мушкетеров Шарль д'Артаньян арестовал Николя Фуке. Арест мог состояться и раньше, но д'Артаньян болел. Дождавшись, когда он выздоровеет, король отдал ему приказ.
Фуке был несказанно удивлен и за свое освобождение предложил подарить королю Бель-Иль.
Напрасно. Попытка столь откровенного подкупа только еще больше взбесила Людовика.
Арест Фуке вызвал ликование народа, мушкетерам пришлось защищать его от возбужденных людей, готовых забрасывать арестанта камнями. Сначала Фуке был заключен в Анжерском замке, затем — в Амбуазе, а потом переведен в Бастилию, где сторожить его пришлось все тому же д'Артаньяну.
Процесс над Фуке начался не сразу, длился три года и довольно быстро настроение общество изменилось — Фуке стали жалеть.
Почему?
По нескольким причинам.
Да, Фуке был виновен. Он погряз в фантастической коррупции. Он вымогал огромные взятки. И сам их давал. Возможно, он действительно запустил руку в королевскую казну. Он подкупал придворных, исповедников, судей. Он совершал довольно странные действия по укреплению Бель-Иля — укрепления которого выходили за рамки прав сеньоров. Он планировал, что губернаторы крепостей, обязанные ему, запрутся в своих крепостях и окажут неповиновение королю, что действительно можно было расценить как попытку мятежа.
Но...
Имущество Фуке было конфисковано еще до начала судебного процесса, а его жену с пятью детьми (младшему было 2 месяца) чуть было не выставили на улицу. Потребовалось вмешательство Анны Австрийской, чтобы госпожа Фуке не сталась без крыши над головой.
Создание специальной судебной палаты было абсолютно законным, что бы не утверждал Фуке, но его судьи были почти сплошь его личными врагами. Заправляли процессом два человека — ненавидящий его еще со времен Мазарини канцлер Пьер Сегье и бывший секретарь Мазарини интендант Жан-Батист Кольбер.
Процесс еще не начался, приговор Фуке вынесен не был, но уже пострадали его люди и родственники. Его старший брат Франсуа — епископ Нарбонны — был выслан из своей епархии. Другой брат Луи — граф-епископ Агда и исповедник короля — тоже был выслан. Жиль Фуке был советником Парламента, затем получил придворную должность первого оруженосца большой королевской конюшни — после ареста брата лишился должности и от него ушла жена. Базиля Фуке, известного как "аббат Фуке", все называли дурным человеком, но он возглавлял секретную полицию Мазарини — после ареста брата был сослан в Гиень.
А еще был арестован советник Фуке Пелиссон, вынесен заочный смертный приговор другому агенту Фуке Гурвилю, арестована маркиза де Плесси-Бельер...
Под давлением канцлера секретари судебной палаты не всегда точно записывали ответы обвиняемого, представляли на рассмотрение не все документы...
Продолжать можно долго. Не удивительно, что общество начало сочувствовать Фуке.
Сочувствию способствовали и поведение жены Фуке и его самого. Мари-Мадлен каждый день являлась к дверям Арсенала, где заседала судебная палата, чтобы просить за мужа. А Фуке пустил в ход все свое красноречие. В этом он явно превосходил Сегье и к тому же гораздо лучше разбирался в финансовых вопросах — смысл многих махинаций Фуке Сегье попросту не понимал и потому не мог его уличить.
Зато Сегье мог препятствовать встречам Фуке с адвокатами — что тоже вызывало сочувствие к обвиняемому. В результате длительных переговоров Фуке получил возможность общаться с защитниками, но только в присутствии д'Артаньяна — случай беспрецедентный. Правда, здесь Сегье и Кольбер так и не смогли получить то, что хотели. Д'Артаньян проявил себя в этой ситуации как человек образцовой честности. Он отказался отвечать, о чем Фуке беседовал с адвокатами, лишь гарантировал, что побег или иной заговор не обсуждался.
В общем-то, обвинения против Фуке были простыми — оскорбление королевского величия, попытка мятежа (Фуке не нашел ничего лучшего, как сохранить свои разрозненные планы военного сопротивления на Бель-Иле в случае возможной потери положения), вымогательство (документов тоже оказалось достаточно), дача взяток (письма придворных — надо думать Людовик очень удивился, узнав, как много его людей получали деньги от Фуке) и расхищения королевской казны. Судьи спрашивали, каким образом начинавший карьеру небогатый человек смог стать обладателем примерно 19 млн. ливров?
Ответы Фуке были исполнены красноречия. Так он доказывал, что вовсе не был бедным, когда начинал свою карьеру. Правда, вставал вопрос, как за два года после смерти его напарника по министерству он ухитрился чуть ли не утроить состояние. Но Фуке умело обходил этот вопрос.
Заметки о мятеже, говорил он, были просто лихорадкой, а не реальными планами. Правда, он благоразумно умолчал, что заметки эти делал на протяжении трех лет. Не находился же он в лихорадке все эти годы!
Впрочем, заметки и правда были на редкость бессвязными и нереалистичными. Гарнизон Бель-Иля даже и не подумал бунтовать после ареста Фуке, а послушно открыл ворота перед королем. Обязанные бывшему министру губернаторы сделали вид, будто его не знают, и уж тем более не стали запирать ворота своих крепостей и поднимать бунт. Придворные склонились перед новыми звездами.
Что до коррупции, так Фуке заявил, что так поступают все! Что такого-то?!
В общем, общественность сочувствовала коррупционеру, а король мечтал его повесить.
Но этого не случилось. Во многом бывшего министра спасли поэты и писатели, те самые люди, которые собирались в его имениях, обсуждали искусство, получали от него деньги и единственные из всех, кто кормился его щедротами, сохранили к нему теплые чувства.
Маркиза де Севинье описывала процесс Фуке в своих письмах и была совершенно безжалостна к его судьям. 1 декабря 1664 года она писала: "Я в отчаянии, что не мне принадлежит изречение "Превращение Пьеро [канцлера Пьера Сегье] в Тартюфа".
Поэт и баснописец Лафонтен написал в защиту Фуке "Элегию к нимфам Во" и "Оду в защиту Фуке". За это его выслали из Парижа, но стихи повторяли все.
А еще были памфлеты. Их авторов периодически арестовывали, так же как и владельцев типографий, но появлялись новые летучие листки.
В результате вместо смертного приговора Фуке был приговорен к изгнанию из Франции.
Король был возмущен и воспользовался правом на личное королевское правосудие. Изгнание было заменено на пожизненное заключение. В пьемонтской крепости Пиньороль (Италия) Фуке и провел последние 19 лет жизни.
Первоначально заключение было суровым — без права на какие-либо контакты с внешним миром, без права переписки с семьей. Но постепенно условия заключения стали меняться.
Через 10 лет после приговора король вернул жене и детям осужденного его владения и титулы. Еще через пять лет разрешил переписку, а потом и встречу с семьей. Фуке умер на руках своего сына — графа де Во. Много позже вдова его сына стала уверять, будто на самом деле Фуке был освобожден из тюрьмы королем, а другие настаивали, что будто именно он стал Железной маской — без всяких на то оснований.
Граф де Во умер бездетным. Еще один сын Фуке унаследовал от дяди епархию Агд. А самый младший — тот, которому на момент ареста отца была два месяца — стал военным.
Дело шевалье де Ла Барра, или Как алчность, политические склоки и фанатизм погубили 20-летнего парня
В начале ХХ века в Париже на Монмартре в непосредственной близости от собора Сакр-Кер был установлен памятник шевалье де Ла Барру, казненному в 1766 году в возрасте 20 лет. Памятник простоял недолго — в 1941 году его убрали и переплавили нацисты. Новый памятник было решено установить лишь в 2001 году. Он гораздо скромнее, да и установлен не на открытом месте, а в тени деревьев, но все на том же Монмартре: Гора Мучеников — символично. Да и находящаяся рядом улица носит имя казненного.
Так кем был шевалье де Ла Барр и что он совершил?
Официально молодой человек был обвинен в богохульстве, но это официально, а вот на практике история оказалась гораздо более мерзкой, чем можно было бы представить. Принято говорить, что суд и казнь шевалье де Ла Барра — это яркий пример фанатизма, но это не совсем так. Гораздо большее значение здесь играли алчность и политические амбиции.
Хотя памятник де Ла Барру стоит в Париже, само событие случилось в Пикардии, в городе Абвиле. В один далеко не прекрасный день августа 1765 года там случилось неслыханное — кто-то повредил установленное в городе распятие. Для успокоения умов в Абвиль приехал епископ Амьена, который босым с веревкой на шее обошел распятие, молясь и каясь за случившееся, затем вторично освятил его, после чего отлучил от церкви неизвестных богохульников.
Епископ полагал, что своими действиями успокоит умы, но ошибся. Город бурлил, а городские власти принялись усиленно искать виновников случившегося.
И нашли... Ну, как нашли — хотя следователи опросили более 100 свидетелей, никаких данных о преступлении и лицах его свершивших установлено не было. Зато горожане упоминали нескольких юношей в возрасте от 14 до 19 лет, которые принадлежали к высшему обществу, пели вольнодумные песенки, а однажды — во время проливного дождя — не сняли шляпы и не встали на колени, повстречавшись с религиозной процессией. Вот этих-то молодых людей и было решено выставить виновниками осквернения распятия.
Спросите: «Но как же так?! Нет, понятно, «висяк» не слишком приятная ситуация, но между песенками, неснятой шляпой и осквернением распятия все же большая разница. Так же нельзя!»
Да уж, нельзя, но власти со старанием приступили к розыску «виновников». Правда, трое из них успели бежать — в том числе сын бывшего мэра и сын судьи — так что арестованы были двое: четырнадцатилетний шевалье де Муазнель и девятнадцатилетний шевалье Франсуа-Жан Лефевр де Ла Барр. Что характерно, у обоих было железное алиби, они никак не могли совершить преступление, в котором их обвиняли, но алиби помогло лишь четырнадцатилетнему подростку, его все же оправдали, хотя и назначили крупный штраф за неснятую шляпу. А вот шевалье де Ла Барру алиби не помогло.
Почему?
Есть две версии этого — романтичная и практичная. Но обе касались тетушки шевалье — Фейдо де Бру — настоятельницы Вилланкурского аббатства.
Романтичная версия гласила, что в немолодую настоятельницу влюбился один из судебных следователей, а она — как особа благочестивая — его отвергла, после чего чиновник принялся ей всячески вредить, а когда за тетушку вступился шевалье де Ла Барр, решил отыграться на нем. Маленький город, страсти накаляются до предела...
Вторая версия видится более реалистичной. Дело в том, что в монастыре Фейдо де Бру находилась пансионерка-сирота, опекуном которой был судья по уголовным делам Дюваль де Суакур. Сирота была очень богата, и судья намеревался заполучить это богатство, женив подопечную на своем сыне. Вот только когда сирота подросла, она решительно воспротивилась желанию опекуна выдать ее замуж, точнее, ей не понравился сделанный им выбор. И надо же было так случиться, что настоятельница монастыря заступилась за девушку и добилась документа, который освобождал ту от власти Дюваля де Суакура.
Судя по всему, представить, что кто-то бескорыстно поможет сироте, Дюваль де Суакур не мог, поэтому решил, что настоятельница хлопочет за своего племянника, после чего постарался избавиться от конкурента. Вот из-за чего шевалье де Ла Барру не помогло алиби! Деньги, все дело было в деньгах...
Дюваль де Суакур велел провести в доме де Ла Барра обыск, и в спальне юноши были найдены пять книг Вольтера и Гельвеция. Судья пришел в восторг, тем более, что книга Гельвеция «О разуме», к примеру, была осуждена папой и парижским парламентом — из этого можно было сделать прекрасное дело.
В результате, несмотря на заступничество родных де Ла Барра и участие в деле опытных юристов двадцатилетний юноша был приговорен к пытке, вырыванию языка, отсечению правой руки, обезглавливанию, а потом сожжению тела, после чего прах должен был быть развеян по ветру. Такой же приговор заочно был вынесен и одному из бежавших товарищей шевалье. Судьи даже забыли, с чего началось дело, никто уже не пытался найти тех, кто осквернил распятие, зачем искать? Ведь у них был молодой человек, который читал энциклопедистов и не снял шляпу.
Узнав о приговоре, все юристы назвали его чудовищным. Вольтер поспешил бежать из Франции, ведь если за чтение его книг собирались казнить двадцатилетнего мальчишку, что бы сделали с ним? А вот Гельвеций ничего не опасался. Он жил в своем имении в богатстве и уюте, и не считал, что ему может что-то угрожать.
Родные шевалье пытались оспорить приговор, но парижский парламент его утвердил.
Почему? Неужели они не видели всю абсурдность приговора?
Дело в том, что их меньше всего волновал шевалье де Ла Барр, у них были другие заботы.
За три года до этого из Франции были изгнаны иезуиты. Парижский парламент обвинил их в безнравственности. Это решение не вызывало восторга у простого народа, так что осуждением шевалье де Ла Барра члены парламента (высшего судебного органа Франции) хотели доказать всем, что они более благочестивы, чем все иезуиты вместе взятые.
Вторая причина заключалась в том, что они хотели показать всем, что светский суд выше церковного.
Спросите, а причем тут церковь? Ведь приговор молодому человеку вынес светский суд.
Да, вот только вы напрасно думаете, что за де Ла Барра заступались только родные, в его защиту выступили и многие... епископы, в том числе тот самый епископ Амьена! Ну, в самом деле, казнить 20-летнего юношу за песенки, которые он то ли пел, то ли не пел, неснятую шляпу и книги, которые тогда читали решительно все? Это же абсурд! Так что, желая показать епископам, что они парламенту не указ, парламент утвердил приговор.
Третья причина заключалась в том, что члены парламента, среди которых было немало сторонников янсенистов (вероучения внутри католической церкви), действительно ненавидели всех философов.
Но как же молодой человек, которому исполнилось всего двадцать лет?
А он их не интересовал.
Таким образом, в город Абвиль, где своего палача не было, вызвали палача из Парижа. Это был палач из знаменитой династии Сансонов, который приехал с четырьмя помощниками. Он очень переживал из-за этого дела, потому что, как и все, полагал приговор абсурдным. Но его обязанности никто не отменял.
Палач отмечал спокойствие и мужество юного осужденного и нервозность судьи. Он даже заподозрил, что в судье все же проснулась совесть, но так это или нет, судья ничего не сделал, чтобы исправить содеянное.
Позднее Вольтер утверждал, будто последними словами шевалье перед казнью были: «Никогда бы не подумал, что благородного человека можно предать смерти за такую малость». Но Вольтера там не было. А палач утверждал иное. По его рассказу Франсуа-Жан Лефевр де Ла Барр отказался принести покаяние, в котором должен был признать возведенные на него обвинения. Он заявил, что это ложь, и он не станет клеветать на самого себя. А потом он отказался встать на колени, чтобы ему отсекли голову (урезание языка было проведено символически). Смерть он встретил стоя. Тело его было сожжено вместе с книгой Вольтера «Философский словарь».
Как вы помните, в доме шевалье нашли 5 книг Вольтера и книгу Гельвеция, но в приговоре упоминалась лишь одна книга, которая и была сожжена. Видимо, остальные книги судьи были не прочь прочесть сами.
Эта история произвела огромное впечатление, как на современников, так и на потомков. Приговор де Ла Барру был отменен во время Великой французской революции. А уже в следующем веке эта история была упомянута Диккенсом в «Повести о двух городах».
Три губернатора и Верховный суд штата Джорджия
Любители детективов обычно полагают, будто в суде решаются исключительно уголовные дела, благополучно забывая о гражданских делах. И обычно совсем не вспоминают, что суд может рассматривать и проблему выборов. Как это случилось в штате Джорджия в 1946-1947 годах.
Джорджия — это Юг США, а чем был Юг в 1940-х годах?
Это было закрытое общество, где многие из тех свобод, о которых так любят говорить в США, попросту не существовали. Двухпартийной системы там тоже не было — она была разгромлена еще в 1908 году. Юридически. Тогда местное законодательное собрание лишило права голоса почти всех чернокожих граждан. После этого существование республиканской партии в штате стало бессмысленным. Т.е. формально она существовала, но на выборах республиканцы свои кандидатуры не выставляли — голосовать за них все равно было некому. Поэтому вопрос "кто будет губернатором" решался на первичных выборах в демократической партии — кто победил, тот и губернатор.
В 1946 году за пост губернатора в демократической партии официально сражались бывший губернатор штата Юджин Толмедж (до этого избирался губернатором трижды) и Джеймс Кармайкл (дважды избирался в Палату Представителей шт. Джорджия, затем был в комиссии по выработке новой Конституции штата).
Действующий губернатор штата — Эллис Арнолл — участвовать в выборах не мог. Законодательное собрание штата продлило его полномочия с двух лет до четырех, но при этом законодательно запретило баллотироваться на губернаторский пост вторично. Вот такой сюрприз!
При этом Толмедж баллотировался в губернаторы в четвертый раз. Этот человек мог бы быть образцовым примером "звериного оскала американского капитализма" для советской пропаганды, но почему-то не был. Возможно потому, что Советскому Союзу было не до него — только что закончилась война. Но, возможно, причина была еще и в том, что не может же в одном человеке быть столько "достоинств"! Какой-то зоологический расизм, коррупция, алкоголизм, неприязнь к университетам... А еще изоляционизм (был против вступления США во Вторую Мировую войну), ненависть к Рузвельту и Новому курсу... При этом Толмедж был очень популярен в сельских округах Джорджии, в том числе и из-за всего вышеперечисленного. Правда, когда однажды фермеры попрекнули его в том, что из-за его махинаций с ценами на свинину он украл у них деньги, он ответил: "Да, я их украл! Но ведь для вас!"
И все же в 1946 году даже некоторые сторонники и члены его семьи уговаривали Толмеджа не выдвигать свою кандидатуру, а уступить место сыну — Герману Толмеджу.
Почему?
Да потому что у Юджина Толмеджа были серьезные проблемы со здоровьем — цирроз печени. Пить надо меньше! А вдруг он умрет еще до вступления в должность? Обидно было бы!
Но трижды губернатор не слушал уговоров. "Только я могу победить Джеймса Кармайкла!" — твердил он. Своего соперника он очень не любил, поскольку считал человеком уходящего губернатора Арнолла.
Избирательная кампания со стороны Толмеджа была на редкость агрессивна. И чтобы вы представляли, в каких условиях проходили выборы, надо отметить, что за пару дней до выборов произошло линчевание двух супружеских пар, при этом одна из женщин была на седьмом месяце беременности. Обстоятельства были таковы, что за расследование взялось даже ФБР — без каких-либо результатов. Люди просто отказывались давать показания — страшно. Точнее, кое-что они рассказывали, но... неофициально, так что представить эти показания в суде не представлялось возможным.
И Толмедж победил. Ну, как победил — его соперник получил больше голосов: 313 389 против 297 245 у Толмеджа. Вот только Толмедж победил в большем количестве округов, а по законам Джорджии именно победа в округах и определяет окончательную победу.
А еще в 1946 году впервые избирался вице-губернатор штата. Им стал Мелвин Томпсон, бывший учитель, школьный инспектор, затем член администрации Арнолла.
Казалось бы, все просто — есть губернатор и вице-губернатор, в чем проблема-то?
А проблема заключалась в том, что Юджин Толмедж действительно умер еще до принесения присяги. Пить надо меньше!
И встал вопрос, кто будет губернатором.
Мелвин Томпсон уверял, что раз его избрали вице-губернатором, а губернатор умер, то он и будет губернатором.
Как же! Ему ответили, что Конституция штата этого не предусматривает, так как Толмедж так и не успел принести присягу.
Тогда действующий губернатор объявил, что не станет складывать с себя губернаторские полномочия, а останется губернатором, пока не разрешится проблема.
А тут еще сторонники умершего Толмеджа сообщили, что по Конституции штата (они основательно ее проштудировали, боясь, что их кандидат умрет раньше времени) в случае смерти избранного губернатора до присяги, законодательное собрание штата избирает нового губернатора из кандидатов, которые заняли 2 и 3 место на выборах, а это Джеймс Кармайкл и — сюрприз! — Герман Толмедж, сын Юджина Толмеджа.
"Как?! — завопили Арнолл, Томпсон и Кармайкл. — А он-то здесь с какого бока?! Он же только руководил избирательной кампанией отца!"
"А с такого", — ответили советники и сообщили, что внесли его имя в бюллетени в некоторых избирательных участках, так что по закону он официально третий.
После чего Законодательное собрание штата провело на заседании выборы и выбрало губернатором Германа Толмеджа!
"Незаконно!" — кричали Арнолл и Томпсон. Кармайкл не кричал, он понял, что ловить тут нечего, и просто на все плюнул, хотя именно он получил больше всего голосов избирателей.
Три губернатора — Арнолл, Томпсон и Толмедж — пытались одновременно управлять штатом.
Без успеха, потому что госсекретарь штата Бенджамин Фортсон-мл. попросту спрятал печать штата. Найти ее не удавалось.
Арнолл отказывался покидать свой кабинет, и тогда Герман Толмедж вышвырнул его вон. Силой. Тогда Арнолл поддержал Томпсона.
Наконец, проснулся Верховный суд штата и постановил, что законодательное собрание штата не могло в данной ситуации выбрать Толмеджа, а губернатором должен быть тот, кого избирали вице-губернатором, т.е. Томпсон, но не на весь губернаторский срок, а до внеочередных выборов.
На этом спор прекратился, а Фортсон отдал печать. Он спрятал ее под подушкой в своем инвалидном кресле. Как он потом объяснял, во время всех споров и поисков он просто сидел на печати штата.
Казалось бы, справедливость восторжествовала, а Верховный суд штата в очередной раз продемонстрировала свой авторитет. Проблема в том, что Верховный суд должен был сразу растолковать положения Конституции штата, не дожидаясь, пока споры вокруг кресла губернатора скатятся в балаган. Другая проблема заключалась в том, что и люди Толмеджей, и губернатор Арнолл совершенно явно нарушили и дух, и букву закона. Арнолл отказывался освобождать свой пост, а люди Толмеджей внесли в бюллетени имя Германа Толмеджа тайно, что не соответствовало закону. И при этом никто из нарушителей не понес наказания.
Томпсон оказался хорошим губернатором, вот только на внеочередных выборах он проиграл Герману Толмеджу. И следующие выборы тоже проиграл. Толмедж был губернатором до 1955 года, а потом стал сенатором США. Он провел большую работу по обеспечению бедных школьников обедами, потому что голодный ребенок не в состоянии учиться.
Кармайкл больше не выставлял свою кандидатуру на выборах, по большей части занимаясь бизнесом в крупных корпорациях. В 1960-м году он представлял в Джорджии избирательную кампанию республиканца Никсона.
Арнолл некоторое время работал в администрации президента Трумэна, а в 1966 году вновь пытался стать губернатором Джорджии. Неудачно. Он занимался юридической практикой, которая сделала его мультимиллионером.
А Юджину Толмеджу поставлен памятник рядом с Капитолием штата.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
