Ветеран. Крепче бы не было в мире гвоздей...

Глава первая.Ветеран.

БАЛЛАДА О ГВОЗДЯХ (по Н. Тихонову).

Иллюстрированная обложка книги - работа художника F. X. D.

Часть первая. Гвозди бы делать из этих людей. ВЕТЕРАН.

Деревянный дом кажется просторным и при нынешнем разделении деревень на большие коттеджи новой, русской застройки и жилье остальных, прочих.

Выцветшая теперь до блеклой серости яркая голубая окраска дома и более, чем наполовину высохшая ель в палисаднике, говорят о почтенном возрасте хозяев дома, их немощах и болезнях. Разговор ведем об удаче.

…Ему везло отчаянно. Второе место в полку по красоте. Полк пикирующих бомбардировщиков ПЕ-2. В обычном разговоре «Петляковы», «Пешки».

… И, вскакивая по тревоге: в экипаже три человека. Герою очерка двадцать один год. Он – стрелок - радист. 1943 год. Великая Отечественная Война. Утро.

– Одеваться, подгонять и пристегивать. Ощущать на плечах подтягивающий вес парашютной укладки. Выкидывать из сознания страх: «А если убьют?», заменяя озорным: «Думаешь, убьют, но пусть бы лучше не меня…»

Занимать свое место в хвосте самолета. Захлопывать фонарь кабины до щелчка. Оставаясь беззащитным перед небом, ясно голубеющим сквозь прозрачный плексиглас фонаря. Вытеснять страх перед врагом азартом предстоящего дела, надежной работой товарищей в экипаже и звене, доверием к тонкой и точной ниточке радиосвязи с землей.

- Это важно, - говорит мой герой. – У бомбардировщика определен угол обстрела. Каждый стрелок видит и защищает хвост другого самолета. Бой выигрывают всем звеном.

– Он вспоминает, рассказывает, увлекается, начинает заметно волноваться. Он постоянно «летает» руками и старается объяснить для меня «гражданской» и «штатской» выполнение фигур боевого пилотажа.

Слежу и постепенно начинаю понимать собственную привязанность к геометрии плоской земли. А также то, что курс обучения полетам добавляет еще одну координату к воздуху и небу, и делает пространство подлинным и трехмерным.

Летное звено – девять машин в строю. Вслед за рассказом стараюсь представить: «Машина не вписалась в разворот и потеряла место в строю. Осталась беззащитной перед двумя вражескими истребителями. Приняли навязанный бой и сбили одного врага. Но и пилот был ранен. Машина потеряла скорость и стала падать («листом», планируя и покачиваясь, объясняет мне очерк полета «летающая» рука).

Приземлились на своей территории. Сели на брюхо самолета. «Мессершмитт» зашел сзади и расстреливает в упор. Несколько очередей прошли мимо.

Оттащил летчика метров на десять в поле, спрятал в подсолнухах. Разрезал ему рукав, перевязал руку. Четыре осколочных ранения, большая потеря крови, летчик истекал кровью и просил пить. Я росинки с травы на лист собирал и смачивал летчику губы.

Затем побежал за санитаркой и помощью. Напрямик, через поле. По дороге увидел и конфисковал пехотного ездового, вместе с телегой и лошадью.

Тот упирался сначала, доказывал, что у него есть свой приказ и свое начальство. И согласился ехать со мной только тогда, когда я направил на него дуло его собственной винтовки.

- Но через поле, - сказал ездовой, - не поеду. Оно же все заминировано.

- А как я пробежал, - удивляется мой Ветеран, Василий Федорович. – И сам не пойму. Везучий.

Такая досталась молодость: страх и азарт. Враг и небо. И до гибели рукой подать.

- О летчиках заботились, - вспоминает Василий Федорович. – Нас берегли и очень хорошо кормили. Мы были элитой.

А уж как любили нас девушки! Вот только мало на фронте было девушек.

Но летные нагрузки, особенно в начале войны, были часто запредельными. После напряженного вылета не спишь всю ночь. Бывает приземлишься, прилетишь, в горячке идешь, улыбаешься, разговариваешь, шутишь.

А ночью кошмары снятся. Просыпаешься с криком, в холодном поту.

Чтобы отвлечь людей командование организовывало танцы. Приглашались девушки, - продолжал рассказ ветеран.

– Танцуешь, прижимаешься, любишь. И напряжение отпускает...

Появилась у меня девушка. Выйдем на крыльцо, постоим , поговорим.

Фронтовая любовь перчит и горчит, остро приправленная единственной, постоянной на войне специей - порохом.

Второй приправой была опасность. Ее постоянное присутствие быстро складывало самые разные человеческие отношения.

Заместитель командира встречался с девушкой из медсанбата. Ходил к ней. Иногда, оставался ночевать.

Девушка выбирала. Однажды вечером у нее встретились двое, и произошел следующий разговор.

- Ты здесь зачем? – Спросил старший по званию у младшего.

- Я? На свидание.

- Как, на свидание? – Старший по званию выломал доску от изгороди и, стараясь попасть этой доской по заднице, убрал с места действия младшего конкурента.

Позже, на собрании, вместе с разбором полетов, разбирали и этот поступок.

Но женскую честь не задевали и не трогали.

Хотя, некоторые фронтовые связи, иногда, перерастали в семейные. И главной наградой за Победу, - вспоминает ветеран, - стала его жена. Вместе с ней он прожил долго.

Но главное дело войны – воевать. Приказ: разбомбить переправу на Днепре. Идем на бреющем полете, настолько низко, что привозим «домой», на аэродром, почки деревьев в радиаторе и колоски, если летчик пролетал над полем.

Подлетаем к цели – море огня.

Деревня горит. Наших троих подбили. Нам деваться некуда. Ныряем между берегов и идем нал водой на бреющем, как в туннеле из огня.

Как остались целы – до сих пор не пойму. Самолет – весь в пробоинах, живого места нет, самолёт - ремонту не подлежит, мы – целы.

Великая Отечественная Война готовила Великую Победу и использовала нужных ей людей, как инструменты, выковывая и закаляя, сортируя для «славы» или «позора», отбирая для «подвига бесславья» и «подвига бессмертья».

Только через шестьдесят с лишним лет, чашки тех, несуществующих в Истории весов, где с одной стороны расположилась вся огромная война и Великая Победа, а на другой такая маленькая, но и драгоценная для каждого, собственная жизнь, быть может, немного уравновесились.

Ветеранов Второй Мировой так мало уже осталось. Моему собеседнику и герою очерка, Бердникову Василию Федоровичу, сейчас восемьдесят четыре года…

Глава вторая. ...Крепче бы не было в мире гвоздей...

Крепче бы не было в мире гвоздей... Ветеран - 2.

Ну, очень, грозное оружие…

Р. Желязны. И его название романа. Вместо эпиграфа.

В сберкассе, посреди очередей, они вспоминают минувшие дни и то, как государство их призывало, использовало.

Бойцы Афганистана, участники Войны Второй Мировой, ветераны Закавказья, других конфликтов, вспоминают дни минувшие, выстаивая в очередях за выплатами. Их разговоры не много громче голоса жужжащего кондиционера – вентилятора, но непрерывно работающим устройством не заглушаются.

Стоят ветераны недлинной очередью к окошку оператора банковских услуг, потом в кассу и вспоминают ...

Они скрываются в непробиваемой пулями кабине и получают. Затем из кассы уходят.

И я вспоминаю тоже ...

... Стоял в салоне рейсового автобуса, с другими пассажирами рядом, дышал тяжело, устало. Он был спокоен. Не нервничал во время пути и не поссорился ни с кем.

Он стал мне постепенно симпатичен своей терпеливой выдержкой. Внушал окружающим испуг, но не страх, спокойствием экономных и точных движений.

- В таможне всю жизнь работал, - сказал высокий мужчина лет сорока, его спутник и друг. – Сейчас на пенсии. – Ветеран стоял, от общей усталости организма слегка посапывая.

Автобус двигался вперед.

Водитель торопился, выжимая все возможности из старенького «Лиаза» и собственного мастерства. На скверно выезженных отрезках пути автобус дребезжал и ритмично подпрыгивал. Наращивая скорость, он напоминал, иногда, самолет, разгоняющийся по зубодробительно – тряской на момент взлета бетонке.

Пассажиры, разморенные ритмом движения и теплом в салоне, почти дремали...

Я пропустила момент взлета. В полной тишине автобус плыл, заваливаясь и медленно скользя, вываливаясь бортом на встречную полосу, он неуклюже разворачивался в неконтролируемом «заносе».

Я с любопытством смотрела на стремительно надвигающийся фонарный столб. Понимала: мы врежемся точно в него, и столб нападет на меня. Оцепенело, ничего не предпринимала. И не боялась ...

В полной тишине столб приближался и приближался. Но медленнее, медленнее, медленнее...

Автобус затормозился сантиметрах в двух от бордюра, затем встал. Он постоял минуты две, давая водителю время успокоить дрожащие руки и нервы, а пассажирам сначала перепугаться, затем и постепенно, прийти в себя.

Потом автобус медленно развернулся, мы плавно поехали, чуть проскальзывая по ледяным гладкостям на асфальте. На промежутке пути от Ново - овского поворота до остановки «Железнодорожный вокзал» автобус заносило еще два раза.

Я понимала:

- Есть проблема. Она не в том, что колеса автобуса обтянуты были резиной, такой же лысой, как колено, не только в том, что автобус как транспортное средство, постепенно перестает существовать, - смотрела, как, прижимаясь к надежному и грязному сапогу хозяина, рычала малоухоженная собака - дворняга на «моего ветерана».

Не реагировал. И злобность собаки, и скрытый вызов ее хозяина - человека не заметил, посторонился, сошел по ступенькам вниз.

Совместно прожитая опасность сближает сильными впечатлениями. Нечаянно сложился общий разговор.

- Мать у меня противилась, - рассказывал мужчина, - как только я «моего ветерана» в дом привел и сообщил, что он теперь с нами жить станет. И все домашние родственники в семье сначала перепугались, затем заняли позицию «против».

Но и его я оставить не смог. Он – ветеран таможни, в таможенном сыске со мной вместе долго работал. На пенсию вышел, оставить его я не смог.

- А как сейчас? Боятся или привыкли Ваши домашние? – Уточняюще спрашиваю я.

- Он очень спокойный. Соседи знают. Никто без спроса в дом не войдет. А если войдет, то без моей команды «выпустить» больше не выйдет. С ним вместе мы все спокойно живем. - Отвечал мне мужчина.

Довольно часто и мы, не замечая этого, пугаемся или боимся привычно. По той же самой привычке, которую нам навязали случаи жизни, другие обстоятельства.

Однажды вечером мой Муж пришел с работы не обычный, а чем-то странно взволнованный, хоть и старался виду не подавать. Но и доволен, даже обрадован, был тоже.

Сказал:

- На меня сегодня вечером бультерьер напал. Барсетку прокусил. Хотел за ногу цапнуть. Промазал и прокусил одну только штанину. Я стукнул его барсеткой по голове. Бультерьер очень удивился.

И начал смотреть растерянно, примеряясь, что бы со мной еще сделать. Я понял его и сказал проникновенно:

- Еще раз бросишься – руками голову оторву!

- Собачку мою убивают! – Завопила его хозяйка, вполне бы приятная в других обстоятельствах дамочка, хватая растерянную собачку за ошейник, за поводок, утаскивая его в рядом расположенный двор, откуда пес из - под ворот продолжил обиженно взлаивать.

Я тоже посмотрела на мужа внимательно. И навсегда запомнила этот день лишь потому, что испуганным или растерянным мой мужчина не был: рассматривал штанину и кожаную сумку – барсетку со следами собачьих зубов, придумывл, как лучше дырки заклеить.

Тем, что подрался с бультерьером, был скрытно рад. Об этом не говорил, но был вполне доволен.

Лишь после я поняла почему: непостижимое мужское восприятие заставляет, а хорошее воспитание запрещает, вступать в схватку на улице, начинать кулачный бой или другой конфликт. И копится незаметное напряжение, копится...

До разу, потом, накопленное,счастливо выплескивается вдруг... А организм получает желанную разрядку...

- Не виноват, Нет. Не был. Они на меня сами напали. – Вступает в вынужденную схватку воин и боец, довольный, и с выбросом адреналина в кровь.

Теперь городских собак, прогуливаемых хозяевами, обычно, без поводка и намордника, я сторонюсь. А в детстве с любой собакой старалась, дружила. Собак бойцовых крупных пород обхожу дальней стороной. Нельзя угадать, что скрыто внутри собачьей души за однотонной темнотой внимательного, настороженного взгляда, какое воспитание.

С «Ветераном» и его хозяином шла рядом, доверяла. Не только потому, что намордник у ветерана – бультерьера был застегнут правильно, а пес выглядел послушным, старым или слабым. Он был бойцом и служащим той самой системы, которая всегда призывает мужчин выполнять перед Родиной долг. В чем бы он ни заключался.

Вместе с хозяином, мужчиной лет сорока, высоким и крепким, они выглядели парой служивых или заслуженных, похожих и обстоятельных.

- Он эту дворняжку бы и в наморднике смял. – Сказал хозяин собаки. – Не понимают характер этой собаки и люди, и животные. Иногда нарываются сами, на рожон лезут. А он у меня натаскан был на таможне на поиск наркотиков.

Недавно я вечером с ним вместе иду, проходим мимо аптеки. Смотрю: выходит из дверей группа, три парня. Пес поводок вырвал, кинулся! В один момент положил на землю парня, что шел в середине. Рычит собака, слюной пенится.

Гулять я без намордника собаку никогда не вывожу. Друзья того парня, что мой пес на асфальт уложил, возмущаться начали. Я им тогда только и сказал:

- Хотите, я вас до милиции здесь задержу? Собака обучена на поиск наркотиков, укладывать зря на землю никого не станет. Ты, парень выкинь любую «дурь», которую мой пес на тебе почуял, иначе хуже будет.

Послушались они меня, пакетик выкинули. И только тогда моя собака их отпустила.

Они уходили вместе, взаимно связанной парой. Хозяин и его пес...

...Обязанность есть такая свою страну сохранять. Пожилой ветеран - бультерьер - пример такого служения...

Глава третья. Ветеран - 3. Нет у меня для Вас вакансий..

Часть третья. Ветеран – 3. Нет у меня для Вас вакансий... Начало

Блины я в тот день жарила, когда ко мне двое из милиции пришли. Приличные, молодые, и в формах новеньких.

А я уже сделала большое блюдо, почти тазик, блинов. Их встречать в старом халате вышла, известная писательница.

И мой домашний халат на них впечатление произвел. Да, я только что от плиты оторвалась, была раскрасневшаяся, растрепанная. Мои посетители отступили на шаг назад, им дальше деваться было некуда. И дверь прихожей вмешалась, привычная наша теснота, и то, что окончание объявленного месяц назад конкурса на создание лучшего милицейского гимна происходило через неделю...

- Вы через час приходите, я вам стихи отдам, - сказала я, их внимательно выслушавши. Увидели бы вы в тот момент их удивленные лица!

Идет навстречу тетка, в халате, с ножом в руках (я им блины переворачивала). И объясняется: – Я для семьи тазик блинов нажарю. И тексты для вас напишу.

И написала. Через час. И не один, два варианта. И выражения лиц моих нечаянных посетителей, я в тот момент, когда передавала тексты, Вам описать не смогу. Такой аккорд различных чувств и смена выражений!

Гимн, между прочим, получился! Стихи понравились не только мне. Устроили стихи и руководство, генерала, всю нашу милицию.

Подлинная История создания Милицейского Гимна, со слов Автора, в присутствии свидетеля... Рассказывала известная писательница М. С. И.

...Приснилась Ахматова. Великая Анна Андреевна смотрела строго, Великолепная была чуть–чуть возвышенной.

Заторопилась я, стараясь оправдаться:

- Стихи приходят ко мне сами. Я просыпаюсь утром и помню стих. Мне нужно только лишь его записать, пока еще помню.

В моем сне поэтесса не выглядела суровой, смотрела чуть надменно.

- Во мне тоже цыганская кровь течет. – Поддерживала разговор я и вспоминала о предках Ахматовой татарской, княжеской крови. – Быть может, и жизнь моя такая вокруг меня идет, что и самой мне не всегда понятная.

Недавно выступала в одной «parti». Меня пригласили. Я пришла. И серьги забыла надеть любимые. Такие длинные, авторские, с топазами. На вечере все знакомы, гуляют парами. Я даже растеряться не успела, ко мне дама подошла:

- Ах, - мне щебечет, - Вы поэтесса, та самая! – И ушками рядом со мной легонько бриллиантами блестит. Не маленькими, простыми, а крупными.

Я волосы свои в то время длинные, свободно распущенными носила. Взыграло что-то внутри. Я волосы обеими руками назад отвела, свою даму ласково спрашиваю:

- Что это у Вас в ушках блестит?

- Брильянты. – отвечает моя дама.

- А у меня в ушах что? – Продолжила я. Замаялась дама, молчит, отвечает: «Дырки!»

Забыла я, что серьги забыла одеть, обиделась. И что-то возмутилось во мне, наверное, рабочее – крестьянское, духовное, воспитание. Я гордо отпустила волосы, сказала:

- Вот! Одни носят бриллианты всю жизнь, другим только дырки в ушах достаются!

– И понимая вдруг, что сказала абсолютно все, покинула вечеринку.

И лишь потом, как общий, местный анекдот нашего города мне пересказывали о самом коротком выступлении знаменитой поэтессы "NN". И каждый раз называли мне новую другую, всегда не мою фамилию.

- Ехай в Москву, - не очень прислушиваясь ко мне, сказала Великолепная Ахматова. И не опротестовывая моей попытки в моем же собственном сне с ней завязать общение и навязать ей общий поэтический разговор, от темы ни на миг не уклонилась.

- Куда? В Москву? – Заныла спрятанная глубоко и нежная поэтическая Моя Душа. – Зарплата только через неделю. И в доме, как водится, ни копья. Три месяца пахала, как каторжная, на газету и создавала ее одна, лишь только потому, что в ней редактором был старый мой знакомый – Мишка. Он меня на работу пригласил и жаловался. Что тиражи падают.

Ахматову история не много заинтересовала, а жаль. Мои истории вдруг складываются сами, без моего участия завязываются в рассказ. И заставляют смеяться любых окружающих до колик в животе и до нечаянных слез. Вот записать их я никогда не могу. И смысл, и содержание вдруг пропадают. И удивляюсь всегда: двуликий Янус – это я. И в жизни я всегда вдруг попадаю в разные, комические ситуации, которые постоянно складываются вокруг меня.

Стихи же случаются совсем другие: и страстные, и трагические. Две ипостаси личности, как две возможности существования, я вместе завязать не смогу. И существую, как бы в двух разных мирах. Быть может, Дальний Астрологический Предок Моего Рода и Многоглавый Дракон принес мне этот Дар?

- Дракон Анну Андреевну не увлекал. С великолепным московским выговором и полным презрением к общим грамматическим нормам построения русского языка, она мне сказала:

- Ехай в Москву завтра. – Затем пропала из моего сна.

Утром мне думалось: «Не обязательно вещий сон». Я все же была рассеянной, ответила на телефонный звонок:

- Она подойти к телефону сейчас не может. У нее полный рот пены. – Я сообщала ее подружке про мою собственную дочь. Не понимала, отчего на том, другом конце провода подружка изумленно охнула или фыркнула и быстро положила трубку.

А дочь моя немного погодя, отплевываясь от зубной пасты и сворачиваясь клубком от хохота, вдруг вывалилась из ванны, спросила:

- Мама, ты понимаешь, что только что сейчас рассказала? И Ольга думает теперь, что я наелась мыла, что вовсе нехорошо или лежу и дергаюсь в нечаянном эпилептическом припадке.

Внутри меня шла странная работа, которую прерывал другой телефонный звонок. И дамский голос мне сообщал, что могут они, на фирме, в свободное от основной моей работы время, меня осчастливить подработкой, используя для этого мой собственный телефон.

Не понимаю, отчего, я не могу уживаться вместе с деньгами. Они не любят около меня водиться и покидают меня быстро, в любом удобном случае.

- Мы предлагаем Вам подработать … - Не торопился телефонный голос, уверенный в необходимости меня приподнять или облагодетельствовать.

- У меня нет для Вас вакансий! – Ответила я вдруг. Чуть удивляясь собственному уверенному и барскому (боярскому?!) голосу и воспротивилась попыткам уговорить и объяснить. – Нет, я же Вам сказала, я на работу никого не беру!

И неожиданно уверенная в себе телефонная дама вдруг пискнула, извинилась, спросила разрешения, и лишь тогда повесила трубку.

Не понимая, почему всхлипывает или, смех сдерживая, давится сидящая в кресле рядом дочь и смотрит на меня непонятным, осторожно - восхищенным или почтительным, в общем, «смешанным» взглядом.

Внутри меня шла непонятная работа. И я старалась Судьбу уговорить, и продолжала собственную жизнь, обычную.

Пришла с работы и помыла голову, переоделась в белый свежеотстиранный халат.

Я не рассказывала еще, как меня взяли на работу в больницу им. Кара - Зина, с «улицы», работать патопсихологом. Да... Это отдельная история...

Вернулась с работы и вымыла голову, переоделась в белый халат, затем подпоясалась забытым в нашем доме моим братом ремнем, широким с солдатской пряжкой, и стала сушить волосы.

А «двадцать первый» наш поезд в Москву в тот день уходил в половине шестого, вечером. В пять часов вечера, ровно, я обнаружила себя, стоящей в халате с ремнем и с влажной головой перед дверью соседки. И занимала у нее на билет и дорогу в Москву деньги.

Я ехала в трамвае быстро и всю дорогу сама себе ужасалась. Зарплату выплатят лишь через неделю, а завтрашний пропуск( прогул) на работе уж подготовлен и оплачен сейчас выкупаемым в кассе билетом.

И, кстати, очереди в билетную кассу не было. На поезд я успевала легко.

Мой муж зовет меня иногда - ведьмой. Не потому, что ссорится, не только в шутку. А иногда, и большей частью, за предугадывание событий, всерьез. Сказала ему недавно:

- Сегодня на работу ты не пойдешь. – Так, невзначай, и больше рассеянным вниманием не задержалась, не думала об этом. Мужчина, обычно, утром, весь погружается в сборы, собственную поспешность, некоторую суету, не обращает на меня особенного внимания, за исключением сборов, поисков носков и на завтрак. Поел, встал, ушел...

А через десять минут раздался телефонный звонок. Муж говорит. И, с изумлением на лице, из комнаты своей показывается:

- Ты ведьма? – Мне говорит. – Мне позвонили из института. Приехала делегация из Франции, студентов сняли на торжественную встречу. Занятия переносятся или откладываются.

Его отвлекает второй звонок. Мужчина разговаривает по телефону. Затем выходит из комнаты:

- Ты ведьма, - говорит мне утвердительно. И больше соглашается и утверждает, чем понимает или спрашивает.

– Мне позвонили из другого института. И там тоже отменены занятия. Студенты присутствуют на торжественной встрече. Я целый день свободен. Откуда ты узнала?

Сейчас моя внутренняя уверенность пасовала. И вместе, и следом за родными и близкими она дивилась: «Куда же ты, родная, в Москву! И с мокрой головою?...

А длинные волосы, из свернутой поспешно в узел прически сохли долго. Я трогала их, переживала. Не только за собственное будущее, встревоженное Поэтическим Сном, не столько за непросушенную голову, которая могла мне отомстить, надолго заставляя болеть.

...Помог мне желтый чемодан. Стоял со мной рядом, огромный, неуклюжий, родной. Доставшийся мне от тетки в наследство, он часто и во всех поездках бывал со мной. Внутри чемодана хранилась рукопись, некоторые нужные в дороге вещи плюс две бутылки коньяка и смена белья.

И ныла вначале, потом плакалась навзрыд печальная моя интуиция. С утра, подъезжая к Москве, я испугалась.

- Куда я приехала? Кому я здесь нужна? – Навстречу поезду, покачиваясь на стыках колес и рельс, уверенно выплывали здания Казанского вокзала.

Я подхватила своего товарища, взялась за ручку огромного желтого чемодана, с ним вместе шла по переходам, переулкам, улицам Москвы. Сначала в билетную кассу. Брала билет на вечерний поезд. Затем, и очищая от сомнений так заунывно плачущую внутри меня совесть:

«Зачем приехала! Куда?», решилась навестить Издательство.

И выбирала:

- «Современник»? Нет. Поеду в «Молодую Гвардию». Так ближе. И ветка метро от вокзала одна.

Я выбиралась из метро. Тащила желтый чемодан.

Осматривалась. Народ сновал по улицам сноровисто. И никого вокруг не замечал.

- Мы Вас так ждали, так ждали! – Остановилась рядом, подъехавшая незаметно красивая и гладкая машина. – Садитесь быстрее! Едем!

Я погрузилась в машину вместе с моим чемоданом. Красивая легковая машина была полна иностранных молодых людей. Из «наших» нас было трое: я, чемодан, шофер.

Но остальные прочие ехали в известное им будущее без вещей. Они подвинулись, убрали ноги, и мы с чемоданом смогли поместиться. Шофер косился на меня, потом отпускал комплименты:

- Как хорошо Вы по-русски разговариваете! Как научились! Вот только выговор у Вас не совсем наш, не по-московски. Слова вы напевно тянете, почти поете.

С тоской вспоминала я Свой Сон, Ахматову, ее московский выговор и фразу: «Ехай в Москву», катила в неизвестное собственное будущее.

Мы выехали за границы города, в обход Московской Кольцевой, катили в Химки. И я забеспокоилась. Со мною вместе сидели иностранцы и говорили на разных иностранных языках. Я начинала понимать – меня подобрали на улице взамен потерянной переводчицы.

Одна лишь я на выходе из метро выглядела приезжей. И чемодан меня определял. А переводчицу они не дождались, теперь же просто о ней забыли. И я приободрялась. Не останавливаясь мы ехали вновь.

И вот приехали. Все остальные вылезли из машины и разошлись в известное им будущее. Их ожидали заранее оплаченные приглашения, обеды и ужины, ночлег. Я попадала полуслучайно – полулегально на Форум Молодых Писателей, стояла в холле вместе с чемоданом, не знала куда мне идти.

Очередное приоткрытие дверей вдруг выплеснуло в холл очередную толпу. И я увидела сразу двух знакомых.

Андрюхин и Андронов заметно изменились в лице, увидев вдруг меня, нечаянно проникшую в страшную тайну Овского Областного Обкома.

Они ведь подумали, увидев здесь меня, что я, коварная и хитрая, узнала их тайну давно. А в той другой, теперь далекой Овской жизни, Андрюхин был сначала слесарем, потом начал писать стихи. И я дала первую подборку его стихов в газету, работала редактором в газете, рискнула, поставила их полностью, на весь разворот.

Мне говорили: «Ты что же делаешь. А после выхода газеты Андрюхин был найден талантливым поэтом и назван «самородком». Он пить понемногу начал, ушел в сторожа и охранял детский сад, недалеко от нашего дома, почти напротив. И, каждый вечер почти, соскучившись или уставая сторожить, звонил по телефону мне: «Ставь чайник, я сейчас приду!» Не очень интересовался при этом, есть у меня домашние дела или я от них свободна. И приходил, пил чай с вареньем. И наши поэтические беседы – посиделки затягивались, иногда, надолго за полночь.

Сейчас Андрюхин стоял, смотрел вперед вражескими глазами, прикидывал непонятное что-то. Второй в группе моих земляком был Андронов, сын Директора Дома Культуры. Подумавши, он сделал навстречу мне ОДИН ШАГ ВПЕРЕД.

- А земляки в Москве встречаются и, оставаясь знакомыми, становятся вдруг в далеком городе друзьями, - решила я, тем более мне надо где-то было переночевать.

Да, я забыла сказать, по случаю Форума в гостиницах мест не было. Гостиницы все были переполнены. Итак, решилась я и сделала навстречу Землякам и Официально Приглашенным на Форум ОДИН ШАГ ВПЕРЕД.

- Ты! Здесь! Какими судьбами? – Натурально удивлялся мне Андронов. Я только вздохнула:

- Потом расскажу! – Добавила. – Ребята, у вас ночевать есть где? Я только с поезда. Меня на машине привезли.

- Да, да, - заторопился Андронов. Именно в тот момент в его голове рождалась, потом по всему Овску в рассказах переносилась Невероятная История обо мне, как о Великой и Хитрой, Невероятно Продувной, почти что Бестии, и только немного – Бабе...

А я не рассказывала еще, что тем же летом только немного начинала выздоравливать после инфаркта, который в первый раз вцепился в меня в мои тридцать лет. То есть, и сердце колотилось, и аритмия страшная была. Я и сама немного пугалась, если к собственному сердцу прислушиваться внимательно собиралась. И тромб в ноге у меня сформировался. От этого нога почти не действовала. Но я была гордой, старалась не хромать. Я только ходила и ножку фасонисто приволакивала, особенный стиль походки у меня тогда был такой.

- Да, - отвечал мне Андронов, - нас в номер вдвоем заселили. Пойдем к нам, - приглашал он меня.

- У меня есть две бутылки коньяка. – Вспоминала я объемную уместность своего желтого чемодана.

Наш договор был совершен. До вечера мы разбегались.

Гостиничный холл наполнялся людьми. Участниками Форума и Творческого Семинара. Их было много на Форуме, различных Творческих Семинаров, и я гуляла от одного к другому, с большим своим желтым чемоданом, фасонисто прихрамывая одной ножкой, не размышляя к которому из Собраний мне пристать.

Меня привлекали все, и творчество, и психологи. И я сама вскоре примелькалась, меня стали нечаянно любить – провинциалку с огромным чемоданом и приглашали остаться и записаться, и каждый раз в новый творческий семинар.

Но точно что - то внутри меня сидящее, вело меня и привело в полуподвал, под лестницу и в небольшую комнату.

- К Вам можно? – Спросила я. И оказалась вдруг, как только потом узнала, среди семинара, который вели Самые Главные Устроители Форума для молодых писателей. Форум и Семинар, который стал особенной тайной. В провинциальном нашем городе, не разглашался. И даже для особо избранных он не был доступен или доведен до них, вполне.

Я обращалась к сидящим за столом.

- Я понимаю, конечно, что Вам всем некогда, но я приехала сегодня из провинции, вылезла с поезда, пошла в издательство, надеялась рукопись свою предложить. Меня привезли сюда на автомашине. И у меня уже есть на сегодняшний наш вечерний поезд билет купленный, он у меня на руках.

- Вы посмотрите, пожалуйста, мою рукопись. И, если она стоящая, то я останусь. А, если нет, то я домой сегодня же возвращусь...

Продолжение части следует.

Глава четвёртая. Ветеран - 3. Нет у меня для Вас вакансий. Окончание.

Часть третья. Ветеран - 3. Нет у меня для Вас вакансий... Окончание.

- Вы посмотрите, пожалуйста, мою рукопись. И, если она стоящая, то я останусь. А, если нет, то я домой сегодня же возвращусь.

Один из сидящих за столом немедленно встал и попросил у меня прочитать(!) мою рукопись. Я лишь потом узнала, что он на Форуме самый главный был. Он объявил, что удаляется в коридор.

Все окружающие меня писатели и поэты, меня немедленно возненавидели. Их тоже можно было понять. На засекреченный Форум, на избранный Семинар, ворвалась с улицы какая-то баба, достала рукопись, у Председателя потребовала внимания. А в комнате все приглашенные литераторы уже были ИЗБРАННЫМИ, своими местными Обкомами, Профсоюзами и т. д.

По поводу них звонили из местного их руководства. Представители Местной Власти спрашивали, и просили немедленно ИХ ПИСАТЕЛЕЙ в Союз Писателей принять.

Но вежливый какой был Председатель! Взял рукопись, отложил все другие дела, ушел в коридор. За два часа прочел всю мою рукопись. Вернулся, сказал:

- Достойна! – И дал мне направления и для приема в Союз Писателей, и для Издательства – печатать книгу.

Не ощущая под собою ног, особенно ту, которой прихрамывала или приволакивала, а также собственное сердце, которое то неслось, как сумасшедшее, то замедлялось, угрожая остановиться совсем( типичная аритмия), но очень счастливая, я поднималась наверх, нашла своих земляков, обоих в расстроенном состоянии.

Андрюхина в семинаре критиковали так, что Андронов теперь боялся выступать и читать собственные стихи. Я успокаивала их, как могла.

Потом уехала сдавать билеты. В то время на одно посадочное место выдавали один картонный квадратный билет и один розовый бумажный.

Я выбиралась из Химок до электрички пешком. Два раза меня чуть-чуть не изнасиловали. И только особый метод драки, мною выработанный в детстве для самозащиты меня спасал. Я сильная, такой и остаюсь, несмотря на все пережитые инфаркты и тромб в ноге. И нападения я не жду. Бросаюсь вперед, бью ногой в живот, кидаюсь дальше, кусаю за руки.

Несостоявшийся насильник пугается и думает, что, может быть ее, то есть меня стоит оставить в покое. И, в этот момент, я разворачиваюсь и очень быстро убегаю. Обычно, меня никогда не преследуют или не догоняют.

Все эти приемы мной были отработаны еще в раннем детстве. И никогда меня не подводили. А детство у меня было тяжелым. И безотцовщиной была, под кустиком в овраге ночевала. И, кстати, семья у меня была, отец занимал видную должность. Мать тоже. Но это уже особая, довольно длинная история...

Потом ее расскажу. Я собственные истории часами могу рассказывать, сама дивлюсь, как у меня они только получаются...

Я - слушательница, что пришла к известной поэтессе за рецензией и рекомендацией, в это время понимаю, что я не просто обычный слушатель разных историй, но Соучастник их. Так, как из камня у архитектора, у скульптора или гончара из глины, вдруг появляется невиданная раньше вещь, так и моя героиня, не очень высокая, плотная, светловолосая женщина средних лет, матерая, ловкая и с очень женственной хваткой, повадкой в каждом своем совершающемся движении плетет для меня из слов, как из Материала Творения.

И создала только для меня Историю, которую я вижу, чувствую, пробую на вкус, не нахожу в ней изъянов и погружаясь в непредсказуемое Устное Творчество, мысленно прошу: «Пожалуйста! Я слушаю!

Рассказывайте мне Вашу Историю еще. Что будет дальше? И чем она закончится?!»

...Билет я сдала. - Продолжает М. С. И. На Форум вернулась вечером. Поставила землякам две бутылки коньяка. Они их выпили, со мной договорились, что спать я буду на кровати, Андронов ляжет на полу.

Устроились и выключили свет. Прошло пять минут. Андрюхин вдруг заныл:

- Я не могу. Она в нашем номере так запросто лежит. И что это за распущенность? А, если мне в туалет вдруг захочется или станет срочно надо? Я, что все это при ней делать должен? Через нее переступать? Я не могу! У меня нежная и поэтическая душа …

Не реагируем вместе с Андроновым. На своем месте каждый, тихо лежим. Андрюхин поднимается, перелезает через Андронова и лезет дальше, вместе со мной спать. Я Вам рассказывала, как страшно и умело я дерусь. Я отшвырнула его, от себя отбросила, он покатился на пол, упал, на четвереньках подошел к своей кровати, влез на нее, немедленно заснул.

С утра мне же пришлось успокаивать своих земляков, раскритикованных «убитых» своими вчерашними литературными выступлениями.

Сегодня решалась и моя судьба. Должны были прийти за рукописью, забрать ее и напечатать в издательстве. Поэтому я оставила рукопись на столе и вышла за пирожками в город. Когда вернулась – номер был закрыт. Моих земляков нигде видно не было. Я подошла к администратору гостиницы, узнала, что Овские гости в городе гуляют. И ключ запасной они с собой забрали тоже. Итак, я не могла попасть в номер, забрать свою рукопись. Мне оставалось только ждать.

Сидела в холле у входа. Ждала. К обеду ближе подошел Председатель Форума. Я честно объяснила ему всё. Он удивился, стал вместе ждать. Пришло, прошло, закончилось время обеда. Ждала. Председатель отлучался по делам, но возвращался, спрашивал. Часы показали пять часов вечера, потом шесть. Я ожидала. Форум заканчивался. Вновь подошел Председатель Форума, сказал, что может ждать вместе со мной часов до одиннадцати ночи. И постепенно вокруг меня скопилась небольшая, затем большая толпа.

Провинциалка с желтым чемоданом, была заметна на Форуме Писателей. Меня полюбили, потому, что рядом со мной всегда был заметный желтый чемодан. И, выходя с Форума, писатели рядом со мной останавливались и спрашивали: «А почему в холле сижу?»

Я добросовестно объясняла. И мне сочувствовали, жалели, мне приносили чай и пирожки. Все больше людей дожидалось рядом со мной, мечтая посмотреть в глаза моим мало порядочным землякам. Часам к одиннадцати страсти окончательно накалились.

Андрюхин вместе с Андроновым пришли в половине двенадцатого ночи. Их ждали с нетерпением все. Они растерялись, увидав солидное и возмущенное Собрание, единодушно требующее от них объяснений о том, почему они ведут себя так, и неприлично и нехорошо.

«Мои мужики» бледнели, терялись, ни оправдаться, ни объяснить они ничего не смогли...

А жизнь наша бездонна и бесконечна в своей постоянной, задавливающей душу трагичности. События случаются, как им вздумается. И невозможно ослушиваться Веления Судьбы, а также умолить ее или превзойти.

Я благодарна своей Сказительнице. Она складывает Историю широкой и свободной, размашистой амплитудой. Есть люди наделенные особым даром. И я сейчас подключена. Я вижу ее глазами и ощущаю ее боль.

Что толку, какой прок от Возмездия, если прошла стороной самая Великая в жизни Удача...

Андрюхин побледнел и засуетился, Андронов начал оправдываться.

Моя Героиня – Рассказчица меня спасла. На самом последнем, нижнем спаде трагедии и горечи, она повела Историю плавной синусоидой наверх и вперед, спасая ее одной – единственной фразой. Душа успокоилась и сердце перестает болеть. Я слушаю дальше.

Меня приняли в Союз Писателей России. И направление на издательство романа подтвердили. И Председателю Форума История моя неожиданно понравилась. И все участники меня поддержали.

На следующее утро Членом Союза Писателей, я старалась уехать домой. Билетов в кассе не было, сплошная очередь. Народ осаждал перроны, толпился у касс, брал штурмом поезда.

А я пошла и купила на все оставшиеся у меня деньги две коробки конфет и две бутылки коньяка. Затем вернулась и скромно встала рядом с нашим «фирменным» поездом.

Не вспомню, в какое время на меня упал взгляд дежурной проводницы вагона. Потом мы встретились взглядами еще.

- Иди сюда. – Она мне сказала. – Ты нравишься мне. Я возьму тебя с собой.

Я начала проталкиваться через толпу людей. И местный Овский бард вдруг узнал меня и вцепился в мое плечо:

- Возьми меня с собой. Я тоже с Форума еду. Ты можешь сказать, что я приглашенный иностранный гость.

- Конечно, я возьму тебя, - отвечала на ходу и очень задумчиво я, - и, конечно, я скажу, что ты иностранец и приглашенный из Овска иностранный гость. Потому, что к иностранным мужикам наши проводницы испытывают абсолютное уважение.

Только ты, милый, кивай и помалкивай всю дорогу, потому что твои «ча» - «ща» и местный выговор «чавой –то» скрыть абсолютно невозможно.

И сквозь густую чащу человеческой очереди, почти что заросли рук и ног, животов и бедер, мы пробрались на подножку вагона, затем в поезд сели.

- А у меня коньяк с собой есть! – Я объявила проводнице.

- И очень хорошо! – Отвечала она. – Я помещу вас в мое собственное купе, тебя и твоего брата.

Быть может потому, что эпопея моя героическая и лишь местами драматическая, сейчас благополучно и триумфально заканчивалась. Меня приняли в Союз писателей! Я неожиданно, удачно, под коньячок и отправление поезда стала рассказывать проводнице свою историю.

На некоторой ее середине она легла на стол от хохота. Старался вмешаться местный бард. Мой «названный» брат горел желаниями рассказывать свои впечатления, с непередаваемым местным выговором «ча» - «ща».

Объединенными совместными усилиями, с угрозой высадки и вместе с проводницей, мы барда загнали на третью полку, высоко. Там разрешили оставаться.

Меня окончательно занесло. Я говорила вам о своей способности рассказывать истории часами, переходя последовательно от одной истории к другой. Сегодня была МОЯ НОЧЬ.

От хохота проводница всхлипывала. Она ИКАЛА. ПРЕНЕБРЕГЛА СЛУЖЕБНЫМИ ОБЯЗАННОСТЯМИ, забыла разнести чай, открыть второй туалет в вагоне.

Купе рядом, наполненное мужиками, сначала на общий хохот сердилось, потом возмутилось, а дальше наш общий хохот им понравился, стали слушалось. Они и сами начали ржать.

Мои истории понравились им настолько, что через несколько часов, собираясь подменить вторую смену машинистов ( в купе рядом ехали подменные машинисты поезда), прислали парламентера умолять меня, чтобы я на время отсутствия прекратила свои рассказы. Они опасались, что мои истории закончатся, им не достанется ничего.

Толпа пассажиров стояла в очереди в единственный туалет, вся мимо нашего купе. Сначала возмущались, затем прислушались и стали смеяться тоже.

Меня окончательно занесло. Истории стали сыпаться, как из рога изобилия. Пришла вторая смена машинистов и подключилась к общему хохоту.

Я и не знала, что смех так сплачивает людей. Я не старалась. Все изнутри само откуда-то шло.

Посередине ночи пришел Начальник Поезда. С ним важное паровозное начальство. Меня слушать! Смеялись тоже. И сделали мне официальное предложение:

- Ты сколько на своей работе получаешь? – Спросил начальник поезда, отсмеявшись, удивился. – И только-то всего?! Переходи к нам. Не пожалеешь. Мы двести двадцать, как зарплату машиниста станем тебе платить, плюс премию, чтобы ты нам истории рассказывала.

Ребята мои, машинисты, спать на ходу не будут, пока поезд ведут.

Особенная ночь, НОЧЬ МОЕГО РАССКАЗА продолжалась. Я стала замечать первые следы МОЕГО ТРИУМФА! ОНИ ОБО-СЫВАЛИСЬ!

Я говорила вам уже, что проводница, с начала отправления поезда лежала на столе от хохота и выполнять обязанности не могла. Второй туалет оставался всю дорогу закрытым. И пассажиры, мечтавшие отлить, толпились рядом с нашим купе, стояли в очереди в единственный туалет вагона.

Они слушали мои истории и хохотали. Не в состоянии удержаться, проливали...

Я выходила из вагона утром. И видела, «мои пассажиры», все обо-сатые подходили ко мне. Я видела характерные пятна на ширинках брюк, джинсов, штанов, гордилась ими.

Обо-сатые, они были все равны! Чиновник с дорогим, недостижимым и модным тогда очень, дипломатом сравнялся с простым работягой и одинаково не удержался, пустил струю, обхохотавшись над историей, рассказываемой мной!

И как они меня благодарили! За ночь единственную, полную хохота и моих историй.

Приподнимаюсь от стола, смотрю на рассказчицу, небрежно и метко швыряющую передо мной, единственной своей слушательницей, драгоценности собственных непередаваемо занятных историй. И, вытирая слезы от смеха с глаз, вдруг понимаю – присутствую при рождении Нового Жанра, того, о котором мы нынче, избалованные Масс Медиа, приемниками, передатчиками, телевидением, знать ничего не знаем, не ведаем, не помним.

Вначале ведь было Живое Слово, оно творило, и СЛОВО было Бог.

Рассказывала мне свою историю М. С. И.